/ / Language: Français / Genre:adventure / Series: Сообщение Артура Гордона Пима

Ледяной сфинкс (с иллюстрациями)

Жюль Верн

В пятнадцатый том серии «Неизвестный Жюль Верн» включены новые переводы романа «Ледяной сфинкс» (1897), новеллы «Трикк-тррак» (1884) и повести «Мятежники с «Баунти» (1879).

Жюль Верн

Ледяной сфинкс

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Памяти Эдгара По.

Моим американским друзьям.

Глава I

ОСТРОВА КЕРГЕЛЕН

Несомненно, ни один человек на свете не поверит моему повествованию. И все же я предлагаю его на суд публики. Пусть она решает, верить или нет.

Прежде чем начать рассказ о невероятных и ужасающих приключениях, замечу, что трудно представить себе менее подходящее для человека место, чем острова Запустения — так их нарек в 1779 году капитан Кук[1]. Я пробыл там несколько недель и утверждаю, что они вполне заслуживают этого названия. Острова Запустения — лучше не скажешь…

На географических картах этот архипелаг, расположенный на 49°54' южной широты и 69°6' восточной долготы, именуется «Кергелен»: француз барон Кергелен[2] первым обнаружил его в южной части Индийского океана в 1772 году. Барон вообразил тогда, что открыл новый континент; но уже следующая экспедиция заставила его понять свою ошибку: это был всего лишь архипелаг. Если кого-нибудь интересует мое мнение, то название «острова Запустения» единственно подходит для этой россыпи из трехсот островов и островков, затерянных в бескрайних океанских просторах.

Но и здесь живут люди, и 2 августа 1839 года исполнилось ровно два месяца с тех пор, как благодаря моему появлению в гавани Рождества число европейцев и американцев, составляющих основное ядро здешнего населения, увеличилось на одну душу. Впрочем, я стал с нетерпением ждать случая покинуть эти края, как только закончил свои геологические и минералогические изыскания.

Гавань Рождества расположена на самом крупном острове архипелага, площадью в четыре тысячи пятьсот квадратных километров. Это довольно удобный порт, где можно стать на якорь в нескольких саженях от берега. Обогнув с севера мыс Франсуа со Столовой горой высотой тысяча двести футов, отыщите глазами базальтовую гряду, в которой природа проделала широкую арку. Сквозь нее вы увидите тесную бухту, защищенную многочисленными островками от свирепых ветров. Это и есть гавань Рождества. Ваш корабль может направиться прямо туда, забирая чуть вправо. На стоянке довольно одного якоря, что оставляет судну свободу для разворота и прочих маневров — пока бухту не затянет льдами.

На Кергеленах множество фиордов. Берега изрезаны, словно истрепанные края юбки нищенки. Прибрежные воды усыпаны островками. Вулканическая почва представляет собой кварц с вкраплениями голубоватого камня. Летом камни покрываются зеленым мхом, серыми лишайниками и неприхотливыми камнеломками. Единственный здешний кустарник, напоминающий по вкусу горькую капусту, не встретишь ни в одной стране мира.

Здесь в превеликом множестве водятся королевские и иных пород пингвины, которые расхаживают, выпятив желтые и белые грудки, откинув глупые головки и размахивая крыльями, словно монахи, вереницей шествующие вдоль могильных плит.

Добавлю, что на Кергеленах нашли прибежище тюлени, нерпы и морские слоны, охота на которых поставляла товар для оживленной торговли, отчего на архипелаг часто заплывали корабли.

В один прекрасный день, когда я прогуливался в порту, меня нагнал хозяин гостиницы, где я остановился.

— Если не ошибаюсь, вы полагаете, что несколько задержались, мистер Джорлинг?

Это был высокий полный американец, обосновавшийся здесь двадцать лет назад и владевший единственной гостиницей в порту.

— Вообще-то да, мистер Аткинс, — отвечал я, — не в обиду вам будь сказано.

— Ну что вы, — отозвался славный малый. — Как вы догадываетесь, я привык к таким ответам, как скалы мыса Франсуа привыкли к океанским волнам.

— И отражаете их подобно этим скалам…

— Вот именно! Когда вы только высадились в гавани Рождества и остановились в гостинице «Зеленый баклан», я подумал: «Через две недели, если не раньше, моему постояльцу наскучит здесь и он пожалеет, что приплыл на Кергелены…».

— Нет, почтенный Аткинс, я никогда не жалею о содеянном.

— Хорошая привычка.

— На ваших островах я обнаружил немало любопытного. Я бродил по холмистым плато, обходил торфяники с жесткими мхами. Я раздобыл интересные образцы минералов и горных пород. Я участвовал в охоте на нерпу и тюленя, видел птичьи базары, где мирно соседствуют пингвины и альбатросы. Вы потчевали меня жарким из буревестника. Наконец, я встретил в «Зеленом баклане» великолепный прием, за который не устаю благодарить вас… Но минуло уже два месяца с того дня, когда я высадился в гавани Рождества…

— …Вам не терпится оказаться снова в вашей, то есть нашей, стране, мистер Джорлинг, — подхватил мой собеседник, — снова увидеть Коннектикут и Хартфорд, нашу столицу…

— Без всякого сомнения, почтенный Аткинс. Вот уж три года я скитаюсь по свету… Пришло время остановиться, пустить корни…

— Когда появляются корни, — подхватил американец, подмигнув, — то недолго и ветки отрастить!

— Совершенно справедливо, мистер Аткинс. Однако семьи у меня нет, и, вероятно, на мне закончится наш род. В сорок лет мне уже вряд ли вздумается отращивать ветки, как это сделали вы, мой дорогой хозяин, ибо вы — настоящее дерево, да еще какое…

— Дуб — даже, если хотите, каменный дуб.

— Вы правильно поступили, подчинившись природе. Раз природа снабдила нас ногами, чтобы ходить…

— То она не забыла и про место, нужное, чтобы сидеть! — с громким хохотом закончил Фенимор Аткинс. — Потому я удобно уселся в гавани Рождества. Матушка Бетси подарила мне двенадцать ребятишек, а они, в свою очередь, порадуют меня внуками, которые станут ластиться ко мне, как котята…

— И вы никогда не вернетесь на родину?

— Что бы я там делал, мистер Джорлинг? Нищенствовал? А здесь, на островах Запустения, я ни разу не ощутил пустоты, я добился достатка для себя и своего семейства.

— Несомненно, почтенный Аткинс. Мне остается только поздравить вас. И все же может так случиться, что в один прекрасный день у вас возникнет желание…

— Пустить корни в иной почве? Куда там, мистер Джорлинг! Я же говорю, что вы имеете дело с дубом. Попробуйте-ка пересадить дуб, наполовину вросший в гранит Кергеленов!

Приятно было слушать этого достойного американца, который явно прижился на архипелаге и приобрел отменную закалку благодаря здешнему суровому климату. Его семейство напоминало жизнерадостных пингвинов — радушная матушка и крепыши сыновья, пышущие здоровьем и не имеющие ни малейшего понятия об ангине или несварении желудка. Дела у них шли на славу. В «Зеленый баклан», ломящийся от товаров, заглядывали моряки со всех судов, что бросали якорь у Кергеленов, — ведь в гавани Рождества не было другой гостиницы или таверны. Сыновья же Фенимора Аткинса могли быть и плотниками, и парусными мастерами, и рыбаками, а летом промышляли ластоногих в узких расселинах прибрежных скал. Славные парни, вполне довольные своей участью…

— А в общем, почтенный Аткинс, скажу вам: я счастлив, что побывал на Кергеленах. Я увезу отсюда приятные воспоминания. Однако в море выйду с радостью…

— Ну-ну, — ответствовал доморощенный философ, — еще немного терпения! Не торопите час расставания. Хорошие деньки непременно наступят. Недель через пять-шесть…

— Пока же, — перебил я его, — все покрыто толстым слоем снега, а солнце не в силах пробиться сквозь туман…

— Вот тебе на! Мистер Джорлинг, приглядитесь: из-под снега травка пробивается! Посмотрите внимательнее…

— Ее видно только через луну! Неужели вы станете утверждать, Аткинс, что сейчас, в августе, ваши бухты уже очистились ото льда?

— Не буду, мистер Джорлинг. Я лишь снова призову вас к терпению. Зима в этом году выдалась мягкая. Скоро на горизонте покажутся корабельные мачты. Сезон рыбной ловли не за горами.

— Да услышит вас небо, почтенный Аткинс, и да приведет оно в наш порт корабль! Шхуну «Халбрейн»!..

— Ведомую капитаном Леном Гаем! — подхватил тот. — Отличный моряк, хоть и англичанин, — ну, да толковые люди есть всюду. Он пополняет запасы в «Зеленом баклане».

— И вы полагаете, что «Халбрейн»…

— Через неделю появится на траверсе мыса Франсуа. Если этого не случится, придется признать, что капитана Лена Гая нет в живых, а шхуна «Халбрейн» сгинула на полпути между Кергеленами и мысом Доброй Надежды!..

И, сделав на прощание выразительный жест, говорящий о фантастичности подобного предположения, почтенный Фенимор Аткинс оставил меня.

Я надеялся, что прогнозы моего хозяина скоро сбудутся, — все приметы говорили об этом. Все указывало на приближение теплого времени года — теплого для этих мест. Хотя главный остров архипелага расположен на той же широте, что Париж в Европе или Квебек в Канаде, но в южном полушарии, а оно благодаря эллиптоидной орбите Земли охлаждается зимой куда сильнее, чем северное, а летом сильнее разогревается[3]. Зимой на Кергеленах бушуют страшные бури, шторма. При этом вода не слишком сильно охлаждается, оставаясь в пределах двух градусов Цельсия зимой и семи — летом, совсем как на Фолклендских островах или у мыса Горн.

Понятно, что зимой в гавань Рождества не осмеливается сунуться ни одно судно. Во времена, о которых я веду речь, паровые суда были еще редкостью. Парусники же, чтобы не оказаться затертыми льдами, искали укрытия в портах Южной Америки, у берегов Чили или в Африке — чаще всего в Кейптауне, близ мыса Доброй Надежды. Лишь несколько баркасов — одни вмерзли в лед, а другие, оказавшись на песчаном берегу, покрылись инеем до верхушек мачт — представали моему взору в гавани Рождества.

Неудивительно, что, проведя на Кергеленах два месяца, я с нетерпением ждал возможности отплыть восвояси на шхуне «Халбрейн», достоинства которой не переставал расписывать мне жизнерадостный хозяин гостиницы.

— Лучшего невозможно желать! — твердил он. — Ни один из капитанов английского флота не сравнится с моим другом Леном Гаем ни храбростью, ни мастерством. Если бы он вдобавок был поразговорчивее, ему не было бы цены!

Я решил последовать рекомендациям почтенного Аткинса. Как только «Халбрейн» бросит якорь в гавани Рождества, я договорюсь с ее капитаном. После шести-семидневной стоянки шхуна возьмет курс на остров Тристан-да-Кунья, где дожидались олова и меди, которыми был загружен ее трюм.

Я намеревался остаться на несколько недель на этом острове и вернуться в родной Коннектикут. В то же время я не забывал о случайностях, ибо всегда следует, руководствуясь советом Эдгара По[4], «учитывать непредвиденное, неожиданное, невероятное, ибо побочные, второстепенные, случайные обстоятельства часто вырастают в непреодолимые преграды, так что в своих подсчетах нам никогда нельзя забывать про Случай».

Я цитирую здесь великого американского поэта потому, что, будучи сам человеком практического склада, серьезным и не наделенным богатым воображением, восхищаюсь этим гениальным певцом странностей человеческой натуры.

Вернемся, однако, к шхуне «Халбрейн», вернее, к обстоятельствам, при которых мне предстояло покинуть гавань Рождества. В те времена на Кергелены заходило за год не менее пятисот судов. Охота на китов и ластоногих давала блестящие результаты. Достаточно сказать, что, добыв одного морского слона, можно получить тонну жира — количество, ради которого пришлось бы уничтожить тысячу пингвинов. В последние годы число кораблей, заходящих на архипелаг, сократилось до дюжины в год: неумеренное истребление морской фауны сильно уменьшило привлекательность этих мест.

Поэтому я не испытывал беспокойства относительно перспектив отплытия из бухты Рождества, даже если «Халбрейн» не окажется вовремя в нашей гавани и капитан Лен Гай не сможет пожать руку своему приятелю Аткинсу.

Каждый день я выходил на прогулку вокруг порта. Солнце пригревало все сильнее. Скалы и нагромождения застывшей лавы все решительнее освобождались от снега. На нависших над морем скалах появлялся мох цвета забродившего вина, а в море тянулись ленты водорослей. Внутри острова поднимали скромные головки злаки, подобные тем, что растут в Андах[5] и образуют флору Огненной Земли[6]. Оживал единственный здешний кустарник, о котором я уже говорил, — гигантская капуста, весьма ценимая как средство против цинги[7].

Раз-другой я выходил в море на прочном баркасе. На таком баркасе можно достичь Кейптауна, хотя подобный переход занял бы много дней. Но в мои намерения ни в коем случае не входило покидать гавань Рождества столь рискованным способом… Я питал надежды на шхуну «Халбрейн». А пока, прогуливаясь от одной бухты до другой, я продолжал изучать эти изрезанные берега, напоминающие вулканический скелет, проступающий мало-помалу сквозь белый саван зимы…

Иногда меня охватывала тоска, и я напрочь забывал мудрость хозяина гостиницы, не мечтавшего ни о чем, кроме счастливого существования в гавани Рождества. В этом мире не так уж много людей, кого жизнь сумела сделать философами. Мышцы значили для Фенимора Аткинса больше, чем нервы, ум ему заменял инстинкт — именно поэтому его шансы на обретение здесь счастья были куда предпочтительнее моих.

— Где же «Халбрейн»? — твердил я ему каждое утро.

— «Халбрейн», мистер Джорлинг? — откликался он неизменно бодрым тоном. — Разумеется, она придет сегодня же! А если не сегодня, то завтра! В конце концов наступит день, которому суждено стать кануном утра, когда в бухте Рождества затрепещет флаг капитана Лена Гая!

Я подумывал подняться на Столовую гору, дабы расширить обзор. С высоты тысяча двести футов взор простирается на 34 — 35 миль, так что оттуда шхуну можно увидеть на целые сутки раньше. Однако идея карабкаться на гору, до сих пор укутанную снегами, могла взбрести в голову только безумцу.

Меряя шагами берег, я часто вынуждал спасаться бегством ластоногих, которые с брызгами погружались в оттаявшую воду. Пингвины же, невозмутимые и тяжеловесные увальни, не думали удирать, как бы близко я ни подошел. Если бы не их глупый вид, с ними можно было бы заговорить, владей я их крикливым языком, от которого закладывает уши. Что касается черных и белых качурок, поганок, крачек и турпанов, то они тут же с шумом взлетали, стоило мне появиться в отдалении.

Раз мне довелось спугнуть альбатроса, Пингвины напутствовали его дружным гвалтом, словно он приходился им добрым другом, с которым они расставались навсегда. Эти громадные птицы могут проделывать перелеты протяженностью до двухсот лье[8], ни разу не опустившись на твердую землю для отдыха, причем с огромной скоростью. Альбатрос сидел на высокой скале на краю гавани Рождества и смотрел на прибой, пенящийся вокруг рифов. Внезапно он взмыл в воздух, издал пронзительный крик и через минуту превратился в черную точку в вышине. Еще мгновение — и он исчез в пелене тумана, затянувшего горизонт с юга.

Глава II

ШХУНА «ХАЛБРЕЙН»

Триста тонн грузоподъемности, рангоут[9], позволяющий улавливать слабейший ветерок, замечательная быстроходность, великолепные паруса: фок[10], фор-трисель[11], марсель[12] и брамсель[13] на фок-мачте, бизань[14] и топсель[15] на грот-мачте[16], штормовой фок, кливер[17] и стаксель[18] — вот какую шхуну мы поджидали, вот что представляла собой «Халбрейн»!

Команда корабля — капитан, старший помощник, боцман, кок и восемь матросов — в общей сложности включала в себя двенадцать человек, вполне достаточно, чтобы управляться со снастями. Ладно сбитая, с медными шпангоутами[19], с широкими парусами, шхуна обладала прекрасными мореходными качествами и полностью отвечала требованиям, предъявляемым к кораблям, бороздящим океан между сороковыми и шестидесятыми широтами. Одним словом, кораблестроители Биркенхеда вполне могли гордиться своим детищем.

Всеми этими сведениями меня снабдил почтенный Аткинс, сопроводив их похвалами в адрес шхуны!

Капитан выплатил три пятых стоимости «Халбрейн», которой он командовал уже лет пять. Лен Гай плавал в южных морях между Южной Америкой и Африкой, от одного острова к другому. Шхуна была торговым судном, и потому ей не требовалась большая команда. Чтобы охотиться на тюленя и нерпу, потребовался бы более многочисленный экипаж, а также гарпуны[20], остроги, леска и прочее, без чего невозможны подобные занятия. Однако нападение пиратов не застало бы экипаж «Халбрейн» врасплох: четыре камнемета, запас ядер и гранат, пороховой погреб, ружья, пистолеты, карабины, наконец, абордажные сети — все это служило гарантией безопасности судна. Кроме того, марсовые никогда не смыкали глаз: плавать по этим морям, не заботясь об охране, было бы недопустимым ротозейством.

Утром 7 августа я еще подремывал, нежась в постели, когда меня разбудил громовой голос хозяина и полновесные удары кулаком в дверь.

— Мистер Джорлинг, вы проснулись?

— Конечно, почтенный Аткинс, как же можно спать при таком шуме?! Что произошло?

— В шести милях к северо-востоку показался корабль, и он держит курс на гавань Рождества!

— Уж не «Халбрейн» ли это? — вскричал я, сбрасывая одеяло.

— Мы узнаем это через несколько часов, мистер Джорлинг. Во всяком случае, это первый корабль с начала года, так что мы просто обязаны оказать ему должный прием!

Я наскоро оделся и побежал на набережную, где присоединился к Фенимору Аткинсу. Он выбрал местечко, откуда открывался самый лучший обзор, не заслоняемый выступающими в море скалами, окаймлявшими бухту.

Погода стояла довольно ясная, последний туман рассеялся, по воде пробегали лишь невысокие барашки. Благодаря постоянным ветрам небо здесь всегда менее облачное, чем на противоположной оконечности острова.

Человек двадцать островитян — в основном рыбаки — обступили Аткинса, заслужившего славу самого знающего и авторитетного человека на архипелаге.

Ветер благоприятствовал судну. Оно неторопливо плыло с приспущенными парусами, дожидаясь, как видно, прилива.

Собравшиеся затеяли спор, и я, с трудом скрывая нетерпение, прислушивался к спорящим, не пытаясь вмешаться. Мнения разделились, каждый упрямо настаивал на своем.

К моему сожалению, большинство полагало, что перед нами вовсе не шхуна «Халбрейн». Лишь двое или трое осмеливались утверждать обратное. Среди них был и хозяин «Зеленого баклана».

— Это «Халбрейн»! — твердил он. — Где это видано, чтобы капитан Лен Гай не прибыл на Кергелены первым!.. Это он, я уверен, как если бы он уже стоял здесь, тряся меня за руку и выторговывая несколько мешков картофеля для пополнения провианта!

— Да у вас туман в глазах, мистер Аткинс! — возражал кто-то из рыбаков.

— Поменьше, чем у тебя в мозгах, — не отступал тот.

— Этот корабль вовсе не похож на английский! — напирал другой рыбак. — Смотрите, нос заострен, а какая палуба! Вылитый американец!

— Нет, англичанин! Я даже могу сказать, на каких стапелях он построен… Это стапели Биркенхеда в Ливерпуле, там и сделана «Халбрейн».

— Бросьте! — вмешался моряк постарше. — Шхуна построена в Балтиморе, на верфи «Ниппер и Стронг», и первыми водами под ее килем были воды Чесапикского залива.

— Ты бы еще сказал — воды Мерси, простофиля! — стоял на своем почтенный Аткинс. — Протри-ка лучше очки и приглядись, что за флаг развевается на гафеле!

— Англичанин! — крикнули хором встречающие.

И действительно, над мачтой взмыло красное полотнище — торговый флаг Соединенного Королевства.

Теперь не оставалось ни малейших сомнений, что к причалу гавани Рождества направляется английский корабль. Однако из этого еще не следовало, что он окажется шхуной капитана Лена Гая.

Но прошло два часа, и споры утихли: «Халбрейн» бросила якорь в четырех морских кабельтовых[21] от берега, в самой середине гавани Рождества.

Радость почтенного Аткинса излилась в приветственной речи, сопровождаемой бурными жестами. Капитан «Халбрейн» вел себя более сдержанно. Лет сорока пяти, краснолицый, такой же коренастый, как и его шхуна, с крупной головой, седеющими волосами, пылающими черными глазами, скрытыми густыми ресницами, загорелый, с поджатыми губами и превосходными зубами, украшающими мощные челюсти, с короткой рыжеватой бородой, сильными руками и твердой поступью — таким предстал передо мной капитан Лен Гай. Он казался не то что суровым, а скорее бесстрастным — человеком, не выдающим своих чувств. Именно таким он и был, по описанию более знающего субъекта, нежели славный Аткинс, как последний ни изображал из себя лучшего друга капитана. По-видимому, никто не мог бы похвастаться тесной дружбой с этим замкнутым моряком.

Субъект, которого я упомянул, был боцман с «Халбрейн» по фамилии Харлигерли, уроженец острова Уайт сорока четырех лет от роду, среднего роста, кривоногий плотный силач с шарообразной головой на бычьей шее и с такой широкой грудью, что в ней вполне поместились бы сразу две пары легких, — кстати, иногда мне казалось, что их там действительно больше, чем положено, настолько шумно сопел этот неутомимый говорун, насмешливо кося глазом и беспрерывно смеясь, отчего под его глазами собирались морщинки, а скулы находились в постоянном движении. Отметим также наличие серьги — одной! — которая болталась в мочке его левого уха. Что за контраст с командиром шхуны! И как только удавалось настолько разным людям ладить друг с другом! И все же они прекрасно ладили, причем уже пятнадцать лет, ибо именно столько времени они проплавали вместе — сперва на бриге[22] «Пауэр», потом на шхуне «Халбрейн», на борт которой взошли за шесть лет до начала этой истории.

Еще не успев оглядеться на берегу, Харлигерли уже узнал от Фенимора Аткинса, что их кораблю предстоит взять на борт меня, если не будет возражать капитан Лен Гай. Вот почему в тот же день боцман подошел ко мне, даже не удосужившись представиться. Он уже знал мое имя и обратился ко мне с такими словами:

— Приветствую вас, мистер Джорлинг!

— И я приветствую вас, дружище! — откликнулся я. — Что вам угодно?

— Предложить вам свои услуги.

— Свои услуги? Это с какой же стати?

— А с той, что вы намерены подняться на борт «Халбрейн».

— Кто вы?

— Боцман Харлигерли, каковым и числюсь в поименном списке экипажа, а также верный спутник капитана Лена Гая, к которому он охотно прислушивается, хоть и заслужил репутацию человека, не желающего слушать никого не свете.

Я решил, что будет разумным и впрямь прибегнуть к услугам этого человека, раз он спешит их мне предложить, тем более что он определенно не сомневался в степени своего влияния на капитана Лена Гая. Поэтому я ответил ему:

— Что ж, дружище, давайте поболтаем, если долг не требует от вас в данный момент присутствия на судне…

— У меня впереди еще два часа, мистер Джорлинг. Впрочем, сегодня у нас не много работенки. Да и завтра… Один товар разгрузить, другой загрузить… Все это — попросту отдых для экипажа. Так что, коли вы свободны, как и я…

И с этими словами он увлек меня в глубину порта, явно неплохо ориентируясь в этих местах.

— Разве нельзя поболтать здесь? — удивился я, пытаясь его удержать.

— К чему разговаривать стоя, мистер Джорлинг, да еще с пересохшим горлом, если можно забраться в уголок в «Зеленом баклане» и, сидя перед чайными чашками, доверху наполненными виски…

— Я не пью, боцман.

— Что ж, тогда я выпью за нас двоих. Но не подумайте, будто имеете дело с пьяницей! Нет! Не больше, чем нужно, но и не меньше!

Я последовал за моряком, которому портовые кабачки были знакомы не меньше, чем океанские волны. Пока почтенный Аткинс оставался на шхуне, выторговывая за свои товары выгодную цену, мы уселись в просторном помещении его таверны. Первыми моими словами, обращенными к боцману, были:

— Я рассчитывал, что Аткинс сведет меня с капитаном Леном Гаем, поскольку их, если я не ошибаюсь, связывает дружба…

— Подумаешь! — бросил Харлигерли. — Конечно, Фенимор Аткинс — славный малый, капитан его уважает. Но со мной он не сравнится! Так что предоставьте это дело мне, мистер Джорлинг!

— Такое ли уж это сложное дело, боцман? Разве на «Халбрейн» не найдется свободной каюты? Мне подойдет любая, даже самая тесная. Я готов заплатить…

— Отлично, мистер Джорлинг! Есть такая каюта, по соседству с рубкой, которая до сих пор пустовала, и коли вы согласны вывернуть карманы… Но вообще-то — только это между нами — потребуется больше хитрости, чем это кажется вам и моему старому приятелю Аткинсу, чтобы уговорить капитана Лена Гая взять к себе на борт пассажира. Здесь понадобится вся изворотливость, на которую только способен тот, кто выпьет сейчас за ваше здоровье, сожалея, что вы не составили ему компанию!

И Харлигерли сопроводил свое восклицание выразительным подмигиванием левым глазом при зажмуренном правом. Завершение этой цветистой фразы утонуло в виски, превосходные свойства которого боцман не преминул похвалить, что неудивительно, раз единственным источником для пополнения погребов «Зеленого баклана» был камбуз все той же «Халбрейн».

Затем хитрюга боцман вытащил из кармана короткую черную трубку, щедро набил ее и, крепко зажав коренными зубами, окутался густым дымом, подобно пароходу на полном ходу, так что его лицо совершенно исчезло в сером облаке.

— Мистер Харлигерли! — позвал я его.

— Мистер Джорлинг?..

— Почему вашему капитану может не понравиться идея взять меня на шхуну?

— А потому, что он вообще не берег на борт пассажиров и до сих пор неизменно отвергал предложения такого рода.

— Так в чем же причина, я вас спрашиваю?

— Да в том, что он не любит, когда хоть что-то сковывает его действия. Вдруг ему вздумается свернуть в сторону, на север или на юг, на закат или на восход? Неужели он должен пускаться в объяснения? Он никогда не покидает южных морей, мистер Джорлинг, а ведь мы болтаемся вместе с ним по волнам уже много лет, порхая между Австралией и Америкой, от Хобарта до Кергелен, от Тристан-да-Кунья до Фолклендов, останавливаясь лишь для того, чтобы сбыть груз, и забираясь порой в антарктические воды. Сами понимаете, что в таких условиях пассажир может превратиться в обузу. Да и найдется ли человек, которому захочется оказаться на шхуне, несущейся туда, куда влекут ее ветра?

Я уже подумывал, не пытается ли боцман выдать свою шхуну за корабль-загадку, шныряющий по морям, доверившись судьбе, и пренебрегающий заходами в порты, — что-то вроде бродячего призрака высоких широт, подчиняющегося прихоти обуреваемого фантазиями капитана. Поэтому я поспешил спустить его на бренную землю:

— Как бы то ни было, «Халбрейн» отойдет от Кергеленов через четыре-пять дней?

— Верно.

— И пойдет курсом на запад, по направлению к Тристан-да-Кунья?

— Возможно.

— Что ж, боцман, такой маршрут меня вполне устраивает. Коль скоро вы предлагаете мне свое посредничество, то возьмитесь уговорить капитана взять меня пассажиром.

— Считайте, что уже уговорил.

— Вот и чудесно, Харлигерли. Вам не придется в этом раскаиваться.

— Эх, мистер Джорлинг, — проговорил живописный моряк, тряся головой, словно он только что выбрался из воды, — мне никогда не приходится в чем-либо раскаиваться, и я хорошо знаю, что, оказав вам услугу, буду должным образом вознагражден. Теперь же, если позволите, я вас оставлю, не дожидаясь возвращения своего приятеля Аткинса, и вернусь на судно.

И, опорожнив одним глотком последнюю чашку с виски — я даже испугался, не проглотит ли он ее вместе с горячительным напитком, — Харлигерли одарил меня напоследок покровительственной улыбкой. Затем, с трудом удерживая массивное туловище на кривых ногах и извергая из топки своей чудовищной трубки ядовитый дым, он заковылял на северо-восток от «Зеленого баклана».

Оставшись сидеть, я предался противоречивым размышлениям. Кто же он такой на самом деле, этот капитан Лен Гай? Почтенный Аткинс превозносил его как непревзойденного моряка и превосходного человека. Пока ничто не позволяло мне усомниться ни в одном, ни в другом, хотя, если судить по рассказу боцмана, капитан был вдобавок и большим оригиналом. Ни разу до этого мне не приходило в голову, что осуществление моего нехитрого намерения уплыть с архипелага на «Халбрейн» может оказаться сопряженным с какими-либо трудностями, коль скоро я был готов на любую плату и на моряцкое существование. С чего бы Лену Гаю отказывать мне? Разве мыслимо допустить, что он не захочет брать на себя обязательство плыть в заранее оговоренное место, потому, что посреди океана ему вдруг взбредет на ум отклониться от маршрута?.. Уж не занимается ли он контрабандой или даже работорговлей? Вполне обоснованное предположение, хотя мой славный хозяин и ручался за «Халбрейн» и ее капитана собственной головой. Из слов Фенимора Аткинса выходило, что перед нами — честный корабль, ведомый честнейшим капитаном. Это что-то да значило, если только Аткинс не находился во власти иллюзий, ибо он знал капитана Лена Гая всего лишь постольку, поскольку видел его раз в год во время заходов на Кергелены, где все его занятия оставались всецело в рамках закона и не могли породить ни малейших подозрений.

С другой стороны, я не исключал и того, что боцман, желая придать своему посредничеству больший вес, просто попытался предстать в моих глазах незаменимым человеком, а капитан Лен Гай, напротив, будет только рад заиметь на борту такого удобного пассажира, каким я себе представлялся, готового не постоять за ценой!..

Спустя час я повстречал в порту хозяина гостиницы и поведал ему о своих сомнениях.

— Ах уж этот Харлигерли! — вскричал он. — Вечно он так! Послушать его, так капитан Лен Гай не высморкается, не спросив совета у своего боцмана. Видите ли, мистер Джорлинг, этот боцман — любопытный субъект: не злокозненный, не глупый, но по части вытягивания у простаков долларов да гиней ему просто нет равных. Горе вашему кошельку, если вы угодите ему в лапы! Лучше крепко застегните все ваши карманы, и наружные, и внутренние, и держите ухо востро!

— Благодарю за совет, Аткинс! Скажите-ка, вы уже переговорили с капитаном Леном Гаем?

— Еще нет, мистер Джорлинг. Времени у нас достаточно. «Халбрейн» едва вошла в гавань и еще не успела развернуться на якоре во время отлива…

— Пусть так, но вы понимаете, что мне хотелось бы узнать свою участь как можно быстрее…

— Немного терпения!

— Я спешу узнать, на что мне рассчитывать.

— Но вам нет нужды тревожиться, мистер Джорлинг! Все уладится само по себе. И потом разве на «Халбрейн» свет сошелся клином? В сезон путины в гавани Рождества соберется больше судов, чем рассыпано домишек вокруг «Зеленого баклана». Положитесь на меня, я обеспечу ваше отплытие!

Итак, мне пришлось довольствоваться одними словами: клятвами боцмана и уверениями почтенного Аткинса. Не доверяя их обещаниям, я решил обратиться к самому капитану Лену Гаю и поведать ему о своих чаяниях. Оставалось только встретить его.

Таковая возможность представилась мне только на следующий день. До этого я прогуливался по набережной, разглядывая шхуну и восхищаясь ее изяществом и прочностью. Последнее качество имело особую ценность в этих морях, где льды достигают порой пятидесятой широты.

Дело было во второй половине дня. Приблизившись к капитану Лену Гаю, я понял, что он с радостью уклонился бы от встречи.

Крохотное население гавани Рождества, состоявшее из рыбаков, не пополнялось годами. Лишь изредка кто-то уплывал на рыбацком судне, каких, повторюсь, в те времена бывало в этих водах немало, а кто-то сходил на берег ему на смену. Чаще же капитана поджидали на берегу одни и те же лица, и он знал, должно быть, каждого. Спустя несколько недель, когда одно судно за другим стало бы выпускать на берег свои экипажи, создавая необычное оживление, длящееся, впрочем, не дольше, чем здешний короткий теплый сезон, капитану пришлось бы задуматься, кто же стоит перед ним. Однако сейчас, в августе, пускай и необычно мягком, «Халбрейн» была здесь единственным кораблем.

По-видимому, капитан ни минуты не сомневался, что перед ним чужак. Вид его свидетельствовал либо о том, что он не собирается идти мне навстречу, либо о том, что ни Харлигерли, ни Аткинс еще не осмелились просить за меня. Выбрав второе объяснение, я должен был бы заключить, что, обходя меня за версту, он просто поступает согласно своему необщительному характеру.

Как бы то ни было, я не смог совладать с нетерпением. Если этот неприступный человек ответит мне отказом — что ж, так тому и быть. В конце концов я даже не был его соотечественником. На Кергеленах не было ни американского консула[23], ни торгового агента, кому я мог бы пожаловаться на неудачу. Мне нужно было выяснить, что меня ждет; если бы я нарвался на твердое «нет», то стал бы ждать другого, более гостеприимного судна, тем более что задержка все равно составила бы не более двух-трех недель.

В тот момент, когда я совсем уже собрался подойти к капитану, к нему присоединился его помощник. Капитан воспользовался этим, чтобы устремиться в противоположном мне направлении, сделав помощнику знак следовать за ним. Мне оставалось лишь наблюдать, как они уходят в глубь порта и исчезают там за скалой.

«Ну и черт с ним!» — пронеслось у меня в голове. У меня были все основания догадываться, что на моем пути вырастут преграды. Но пока партия была всего лишь отложена. Завтра, с утра пораньше, я поднимусь на борт «Халбрейн». Хочется этого капитану Лену Гаю или нет, но ему придется меня выслушать и дать ответ — или «нет», или «да».

К тому же Лен Гай мог прийти в «Зеленый баклан» поужинать, ибо именно там всегда обедали и ужинали моряки. После нескольких месяцев в море любому захочется сменить меню, состоящее обычно из галет и солонины. Более того, этого требует забота о здоровье, и, хотя во время стоянки экипажу подают свежую пищу, офицеры предпочитают питаться в таверне. Я не сомневался, что мой друг Аткинс должным образом подготовился к приему капитана, помощника и боцмана со шхуны.

Дожидаясь их появления, я долго не садился за стол. Однако и тут меня поджидало разочарование: ни капитан Лен Гай, ни кто-либо другой со шхуны не почтил этим вечером своим посещением «Зеленый баклан». Мне пришлось ужинать одному, как я делал это ежевечерне вот уже два месяца, ибо, как легко себе представить, клиентура почтенного Аткинса не обновлялась на протяжении всего холодного сезона.

В семь тридцать вечера, покончив с ужином, я вышел в потемки, намереваясь прогуляться вдоль домов. На набережной не было ни души. Единственными источниками света, да и то весьма тусклого, были окна гостиницы. Экипаж «Халбрейн» в полном составе удалился на ночь к себе на шхуну. На приливной волне покачивались привязанные к борту шлюпки.

Шхуна напомнила мне казарму, ибо только в казарме можно заставить служивых улечься в постели с заходом солнца. Подобные правила должны были быть весьма не по душе болтуну и выпивохе Харлигерли, с радостью посвятившему бы все время стоянки прогулке по кабачкам, будь их на острове числом поболее. Однако и он появлялся в окрестностях «Зеленого баклана» не чаще, чем капитан шхуны.

Я продежурил у шхуны до девяти часов вечера, упорно вышагивая взад-вперед. Корабль погружался во тьму. В воде бухты осталось лишь одно отражение — носового сигнального огня, раскачивающегося на штаге фок-мачты.

Я возвратился в гостиницу и нашел там Фенимора Аткинса, пыхтящего в дверях трубкой.

— Аткинс, — сказал я ему, — держу пари, что капитан Лен Гай разлюбил ваше заведение!

— Он иногда заглядывает сюда по воскресеньям, а сегодня только суббота, мистер Джорлинг.

— Вы с ним не говорили?

— Говорил… — ответил хозяин тоном, в котором слышалось смущение.

— Вы сообщили ему, что один из ваших знакомых хотел бы уплыть отсюда на «Халбрейн»?

— Сообщил.

— Каким же был его ответ?

— Не таким, какого хотелось бы вам или мне, мистер Джорлинг…

— Он отказал?

— Похоже на то. Во всяком случае, вот что он мне ответил: «Аткинс, моя шхуна не берет пассажиров. Никогда прежде не брал их на борт, не стану делать этого и впредь».

Глава III

КАПИТАН ЛЕН ГАЙ

Спал я плохо. Мне то и дело «снилось, будто я вижу сон», если воспользоваться выражением Эдгара По, — то есть я просыпался при первом же подозрении, что мне что-то снится. Проснувшись, я исполнился дурных чувств по отношению к капитану Лену Гаю. Идея покинуть Кергелены на его шхуне «Халбрейн» слишком прочно засела у меня в голове. Почтенный Аткинс добился своего, без устали восхваляя это судно, неизменно открывающее в гавани Рождества летний сезон. Я считал дни, да что там дни — часы и уже видел себя стоящим на палубе этой прекрасной шхуны, оставляющей позади постылый архипелаг и держащей курс на запад, к американскому берегу. У хозяина гостиницы не вызывала ни малейшего сомнения готовность капитана Лена Гая оказать мне услугу, ибо не враг же он собственным интересам! Трудно представить себе, чтобы торговое судно отказалось взять пассажира, если это не связано с изменением маршрута, раз пассажир сулит щедрую плату. Кто бы мог подумать!..

Теперь понятно, почему я задыхался от ярости при одной мысли об этом нелюбезном субъекте. Я чувствовал, как разливается по моему телу желчь, как напряжены мои нервы. На моем пути выросла преграда, и я, как разгоряченный конь, взвивался на дыбы…

Я провел беспокойную ночь, не в силах унять гнев, и лишь к рассвету отчасти пришел в себя. Я решил объясниться с капитаном Леном Гаем, чтобы послушать его доводы. Возможно, размышлял я, такой разговор ничего не даст, но я по крайней мере облегчу душу.

Почтенный Аткинс уже имел с капитаном беседу, приведшую к известному результату. Что касается услужливого боцмана Харлигерли, то я не знал пока, сдержал ли он обещание, ибо он больше не попадался мне на глаза. Но вряд ли он оказался более удачливым парламентером, чем владелец «Зеленого баклана».

В восемь часов утра я вышел на берег. Погода стояла прескверная — «собачья», как выражаются французы: с запада мело снегом вперемежку с дождем, а облака плыли так низко, что, казалось, вот-вот обволокут землю. Было трудно себе представить, чтобы капитан Лен Гай вздумал ступить в такое утро на берег.

На набережной и впрямь не было ни души. Несколько рыбачьих баркасов оставили гавань еще до шторма и сейчас наверняка прятались в укромных заводях, где их не могли настигнуть ни океанские валы, ни ураганный ветер. Чтобы добраться до «Халбрейн», мне потребовалась бы шлюпка, однако никакой боцман не осмелился бы взять на себя ответственность выслать ее за мной.

Помимо всего прочего, рассуждал я, на палубе своей шхуны капитан чувствует себя хозяином положения, и если я собираюсь упрямиться, не желая принимать его отказ, то лучше делать это на нейтральной территории. Лучше уж я буду высматривать его, сидя у окошка своей конуры, и как только его шлюпка устремится к берегу, выйду ему навстречу. Тогда он не сможет уклониться от объяснений!

Вернувшись в «Зеленый баклан», я занял позицию у запотевшего окна и, то и дело вытирая стекло, замер, убеждая себя, что хорошо хотя бы то, что я спрятался от порывов ветра, которому оставалось только бессильно завывать в дымоходе и ворошить пепел в очаге. Я приготовился к терпеливому ожиданию, хотя чувствовал, что нервы мои уже натянуты до предела, как удила у лошади, перебирающей копытами в предвкушении галопа.

Так прошло два часа. Прихотливые ветры Кергелен умерили свою ярость раньше, чем утихомирился я. К одиннадцати утра низкие тучи унеслись прочь и буря улеглась. Я открыл окошко.

Как раз в это мгновение на «Халбрейн» приготовились к спуску шлюпки. В шлюпку уселся матрос, взявшись за весла, а на корме устроился еще кто-то, не прикасаясь к фалрепам[24] руля. Шхуна покачивалась на волнах всего в пятидесяти саженях от берега. Шлюпка преодолела это расстояние за минуту-другую, и человек с кормы ступил на песок. Это был капитан Лен Гай.

Мне хватило нескольких секунд, чтобы выбежать на берег и предстать перед капиталом, тут же изготовившимся к отражению атаки.

— Сэр! — обратился я к нему сухим и холодным тоном — не менее холодным, чем погода, установившаяся из-за восточных ветров.

Капитан Лен Гай пристально посмотрел на меня, и в его черных глазах я увидел грусть. Голос его был тих и скорее напоминал шепот.

— Вы иностранец?

— Во всяком случае, я не житель Кергелен, — ответил я.

— Англичанин?

— Нет, американец.

Он резким движением ладони отдал мне честь. Я ответил ему таким же приветствием.

— Сэр, — продолжил я, — полагаю, что почтенный Аткинс, хозяин «Зеленого баклана», говорил с вами о моем предложении. Мне кажется, что такое предложение должно быть воспринято благосклонно, ибо вы…

— Предложение об отплытии на моей шхуне? — прервал меня капитан Лен Гай.

— Совершенно верно.

— Сожалею, сэр, но я не могу удовлетворить вашу просьбу.

— Не скажете ли, по какой причине?

— Потому что у меня нет привычки брать на борт пассажиров — это первое.

— А второе, капитан?

— Маршрут шхуны «Халбрейн» никогда не прокладывается заранее. Она выходит в море, направляясь в один порт, а оказывается совсем в другом, если я вижу в этом резон. Учтите, что я не нахожусь на службе у судовладельца. Шхуна — почти полная моя собственность, и я не подчиняюсь в плаваниях ничьим приказам.

— Выходит, вам одному и решать, брать ли меня на борт…

— Это так, но мне приходится ответить вам отказом — к моему величайшему сожалению.

— Возможно, вы примете иное решение, узнав, что для меня не имеет значения, куда следует ваша шхуна. Мне достаточно уверенности, что она куда-то да следует…

— Вот именно — «куда-то».

Мне показалось, что при этих словах капитан Лен Гай устремил взор на юг.

— Так вот, сэр, — не унимался я, — мне почти безразлично, куда вы плывете. Мне просто не терпится убраться с Кергелен, воспользовавшись первым предоставившимся случаем.

Капитан Лен Гай ничего не ответил, погрузившись в раздумья, однако я видел, что он пока не стремится спасаться от меня бегством.

— Имею ли я честь владеть вашим вниманием, сэр? — с живостью спросил я.

— О да.

— Тогда позвольте мне добавить к сказанному, что если я не ошибаюсь и если в дальнейший маршрут вашей шхуны не внесена изменений, то в ваши намерения входило уйти из гавани Рождества в направлении Тристан-да-Кунья?

— Возможно, на Тристан-да-Кунья, возможно, к мысу Доброй Надежды, возможно, на Фолкленды, возможно, еще куда-то…

— Так вот, капитан Гай, именно «еще куда-то» я и желал бы направиться! — вскричал я, не скрывая иронии, но стараясь сдержать раздражение.

С этой минуты манера капитана Лена Гая решительно переменилась. Он заговорил более резко и отрывисто. Ограничиваясь самыми точными и необходимыми словами, он дал мне понять, что настаивать дальше нет никакого смысла, что наша беседа и так слишком затянулась, что ему дорого время, что дела требуют его присутствия в конторе порта и что мы уже сказали друг другу все, что могли…

Я протянул руку, чтобы удержать его — вернее, просто схватить за рукав, — и наш разговор, так неудачно начавшийся, мог бы завершиться еще более плачевно, если бы этот странный человек не повернулся ко мне и не произнес более мягким голосом такие слова:

— Можете поверить, сэр, что мне нелегко отвергать просьбу о помощи, звучащую из уст американца. Однако я не могу поступить, иначе. Во время плавания «Халбрейн» может случиться непредвиденное, и тогда присутствие на борту пассажира, даже такого необременительного, как вы, превратится в серьезную помеху и мне придется от многого отказаться. Вот чего я стремлюсь избежать.

— Я уже говорил вам, капитан, и готов повторить еще раз, что в мои намерения входит возвратиться в Америку, в Коннектикут, но при этом мне совершенно безразлично, когда эти намерения осуществятся — через три месяца или через шесть — и каким путем мне придется для этого пройти. Пусть даже ваша шхуна окажется во льдах антарктических морей…

— Антарктических морей?! — изумленно вскричал капитан Лен Гай, насквозь пронзая меня взглядом, словно это был не взгляд, а острое копье. — Почему вы говорите об антарктических морях? — переспросил он, хватая меня за руку.

— Я мог бы с тем же успехом упомянуть и северные моря. Для меня все едино — что Северный полюс, что Южный…

Капитан Лен Гай ничего не ответил, но мне показалось, что в его глазах блеснули слезы. Потом, желая, видимо, покончить с этой темой, связанной для него с какими-то мучительными воспоминаниями, он проговорил:

— Кто же осмелится двинуться к Южному полюсу?..

— Достичь его было бы нелегким делом, — отвечал я, — да к тому же и бесполезным. Однако встречаются любители приключений, способные на подобные авантюры.

— Вот именно, авантюры… — прошептал капитан Лен Гай.

— Между прочим, Соединенные Штаты рискнули послать туда группу кораблей под командованием Чарлза Уилкса[25] — «Ванкувер», «Морскую свинью», «Фазана», «Летучую рыбу» — да еще вспомогательные суда…

— Вы говорите, Соединенные Штаты, мистер Джорлинг? Вы утверждаете, что федеральное правительство направило в южные моря целую экспедицию?..

— Это факт. В прошлом году, еще до отплытия из Америки, я узнал, что эти корабли вышли в море. С тех пор минул год, и вполне вероятно, что отважный Уилкс забрался дальше, чем другие первооткрыватели, побывавшие в тех широтах до него.

Капитан Лен Гай надолго умолк. Наконец его труднообъяснимое молчание было прервано следующими словами:

— Как бы то ни было, даже если Уилксу и удастся пересечь Южный полярный круг и преодолеть паковые льды, сомнительно, чтобы он достиг более высоких широт, чем…

— Чем его предшественники Беллинсгаузен[26], Форстер[27], Кендалл, Биско[28], Моррелл[29], Кемп[30], Баллени[31]? — подхватил я.

— Чем… — вымолвил было капитан.

— Вы родом из Коннектикута, сэр? — неожиданно спросил он.

— Из Коннектикута.

— А точнее?

— Из Хартфорда.

— Вам знаком остров Нантакет?

— Я бывал там несколько раз.

— И вы, должно быть, знаете, — продолжал капитан Лен Гай, глядя мне прямо в глаза, — что именно гам родился герой вашего писателя Эдгара По, Артур Гордон Пим?

— Действительно, — отвечал я, — я припоминаю… Сперва действие романа происходит на острове Нантакет.

— Вы сказали «романа»? Вы воспользовались именно этим словом?

— Безусловно, капитан…

— Да… Вы говорите так же, как и все остальные… Но прошу меня извинить, сэр, я не могу больше задерживаться. Сожалею, искренне сожалею, что не смогу оказать вам услугу. Не воображайте, что, поразмыслив, я изменю отношение к вашему предложению. Да и ждать вам осталось всего несколько дней! Скоро начнется сезон… В гавани Рождества бросят якорь торговые и китобойные суда, и вы легко сядете на одно из них, будучи уверенным, что оно доставит вас именно туда, куда следует. Сожалею, сэр, весьма сожалею. Позвольте откланяться!

С этими словами капитан Лен Гай ретировался, завершив нашу встречу не совсем так, как я опасался… то есть я хочу сказать, что ее завершение было скорее любезным, нежели отчужденным.

Поскольку нельзя и есть нельзя, сколько ни упрямься, я расстался с надеждой выйти в море на борту шхуны «Халбрейн», затаив обиду на ее несговорчивого капитана. И все же признаюсь, что с того дня мне не давало покоя любопытство. Я чувствовал, что в душе этого моряка скрывается какая-то тайна. Неожиданный оборот, который принял наш разговор, столь внезапно прозвучавшее имя Артура Пима, вопросы насчет острова Нантакет, впечатление, произведенное на него новостью об экспедиции в южные моря под водительством Уилкса, утверждение, что американский мореплаватель не продвинется дальше на юг, чем… Кого же собирался назвать капитан Лен Гай? Все это давало богатую пищу для размышлений моему беспокойному уму.

В тот же день Аткинс поинтересовался, проявил ли капитан Лен Гай сговорчивость и добился ли я его согласия занять одну из кают на борту шхуны. Я был вынужден сознаться, что в переговорах с капитаном мне сопутствовало не больше удачи, чем хозяину гостиницы. Аткинс был этим весьма удивлен. Он не понимал причин отказа. В чем подоплека подобного упрямства? Он не узнавал старого знакомого. Отчего такая перемена? Более того — и это уже прямо касалось его, — вопреки традиции, сложившейся во время былых стоянок, ни команда «Халбрейн», ни офицеры шхуны на этот раз не наведывались в «Зеленый баклан». Казалось, экипаж подчиняется какому-то приказу. Раза два-три за неделю в таверне объявился боцман, но этим дело и ограничилось. Неудивительно, что почтенный Аткинс был весьма огорчен подобным оборотом дел.

Что касается Харлигерли, неосторожно похваставшегося своим влиянием на капитана, то я понял, что он не хочет продолжать со мной отношения, раз из этого все равно ничего не выходит. Не могу утверждать, что он не пытался преодолеть упрямство своего капитана, однако было ясно: капитан оставался непоколебим, как скала.

На протяжении последующих трех дней — 10, 11 и 12 августа — на шхуне кипели работы по ремонту и пополнению запасов. Матросы то и дело появлялись на палубе, карабкались по снастям, меняли такелаж[32], укрепляли ванты[33] и бакштаги[34], провисшие во время последнего перехода, покрывали свежей краской релинги[35], полинявшие от морской соли, крепили на реях новые паруса и чинили старые, которые еще могли сгодиться при благоприятной погоде, и конопатили трещины на боковой обшивке и на палубе.

Все эти работы протекали с редкой слаженностью, совершенно без криков и ссор, которые обычно вспыхивают среди матросов, пока их судно стоит на якоре. Экипаж «Халбрейн», судя по всему, беспрекословно подчинялся командам, соблюдал строжайшую дисциплину и не любил громких разговоров. Видимо, исключение составлял один боцман — он показался мне смешливым добряком, не чурающимся шуток и болтовни. Но, вероятно, язык развязывался у него только на твердой земле.

На берегу прослышали, что 15 августа шхуна выходит в море. Накануне этого дня мне и в голову не могло прийти, что капитан Лен Гай отменит категоричное решение. Да я и не мечтал об этом. Я смирился с неудачей и не собирался никого в ней винить. Я бы не позволил Аткинсу вторично просить за меня. Когда мне доводилось сталкиваться с капитаном Леном Гаем на набережной, мы делали вид, что не знаем друг друга и видимся впервые. Он шел своей дорогой, я — своей. Должен, однако, отметить, что раза два замечал в нем какое-то колебание… Мне казалось даже, что он хотел ко мне обратиться, побуждаемый какими-то таинственными соображениями. Однако он так и не сделал этого, а я не из тех, кто склонен бесконечно выяснять отношения. Вдобавок — я узнал об этом в тот же день — Фенимор Аткинс пренебрег моим запретом и вновь просил за меня капитана, впрочем, ничего не добившись. Дело было, как говорится, закрыто. Однако боцман придерживался на этот счет иного мнения. В разговорах с хозяином «Зеленого баклана» он утверждал, что об окончательном проигрыше говорить рано.

— Вполне возможно, — твердил он, — что капитан еще не произнес последнего слова.

Однако полагаться на утверждения этого краснобая было бы не меньшей ошибкой, чем вводить в уравнение заведомо неверную величину, так что я относился к предстоящему отплытию шхуны с полнейшим безразличием. Я хотел дождаться появления на горизонте других кораблей.

— Пройдет неделя-другая, — успокаивал меня хозяин гостиницы, — и вы будете так счастливы, как никогда не были бы, возьми вас капитан Лен Гай к себе на борт. Вас ждет ни с чем не сравнимая радость…

— Несомненно, Аткинс, только не забывайте, что большинство судов, приходящих на Кергелены для ловли рыбы, остаются в этих водах на пять-шесть месяцев, так что мне придется долго дожидаться, прежде чем я выйду на одном из них в открытое море.

— Большинство, но не все, мистер Джорлинг, не все. Некоторые заходят в гавань Рождества на денек-другой, не более. Случай не заставит себя ждать, и вам не придется раскаиваться, вспоминая упущенный вместе с «Халбрейн» шанс…

Не знаю, пришлось бы мне раскаиваться или нет, но ясно одно: мне было предначертано свыше покинуть Кергелены в роли пассажира шхуны, благодаря чему я пережил куда более невероятные приключения, чем все то, что было описано в истории мореплавания.

Вечером 14 августа, примерно в семь тридцать, когда на остров опустилась ночь, я отужинал и вышел прогуляться по северной оконечности бухты. Погода стояла сухая, в небе мерцали звезды, щеки пощипывал холод. Прогулка обещала быть короткой. И действительно, уже через полчаса я счел за благо отправиться в обратный путь, на огонек «Зеленого баклана». Но в это мгновение мне повстречался человек. Увидев меня, он, немного поколебавшись, остановился.

Было уже совсем темно, поэтому мне было нелегко разглядеть его лицо. Однако негромкий голос, переходящий в шепот, не оставлял никаких сомнений: передо мной стоял капитан Лен Гай.

— Мистер Джорлинг, — обратился он ко мне, — завтра «Халбрейн» поднимает паруса. Завтра утром, с приливом…

— К чему мне это знать, — отвечал я, — раз вы отказали мне?..

— Я поразмыслил и переменил решение. Если вы не передумали, вы можете подняться на борт завтра в семь утра.

— Честное слово, капитан, я уже не чаял, что вы ляжете на другой галс[36]!

— Повторяю, я передумал. Кроме того, «Халбрейн» направится прямиком на Тристан-да-Кунья, а это вам как раз на руку, верно?

— Как нельзя лучше, капитан! Завтра в семь утра я буду у вас на борту.

— Для вас приготовлена каюта.

— Что касается платы, то…

— Поговорим об этом позже, — отвечал капитан Лен Гай. — Вы останетесь довольны. Значит, до завтра.

— До завтра.

Я протянул этому непостижимому человеку руку, чтобы скрепить нашу договоренность рукопожатием, однако он, видимо, не разглядел моего жеста в кромешной тьме, потому что, не приняв руки, быстрым шагом удалился к своей шлюпке. Несколько взмахов весел — и я остался в темноте один.

Я был несказанно удивлен. Не меньшим было удивление почтенного Аткинса, которого я посвятил в дело, лишь только переступил порог «Зеленого баклана».

— Вот видите, — проговорил он, — выходит, старая лиса Харлигерли был прав! А все-таки этот его чертов капитан ведет себя как невоспитанная и капризная девица! Не передумал бы он еще раз, уже перед самым отплытием!

Я отнесся к этой гипотезе как к совершенно невероятной, тем более что действия капитана не указывали, на мой взгляд, ни на капризность, ни на склонность предаваться фантазиям. Если капитан Лен Гай пересмотрел свое решение, то потому, видимо, что усматривал какой-то интерес в том, чтобы заполучить меня на борт в качестве пассажира. Может быть, этой перемене я был обязан своим словам о Коннектикуте и острове Нантакет. Будущее покажет, почему это вызвало у него такой интерес…

Я быстро собрался. Я никогда не обременяю себя неподъемным багажом и могу объехать мир, довольствуясь дорожной сумкой и небольшим чемоданчиком. Больше всего места заняла меховая одежда, необходимая в высоких широтах…

Утром 15 августа, не дожидаясь восхода солнца, я простился со славным Аткинсом, моим внимательным и чутким соотечественником, нашедшим счастье на затерянных в океане островах Запустения. Достойнейший малый расчувствовался, услыхав слова благодарности. Однако он ни на секунду не забывал, что мне надо побыстрее очутиться на борту, ибо продолжал опасаться, как бы капитан Леи Гай не сменил галс еще раз. Он даже признался, что несколько раз ночью подходил к окошку, дабы удостовериться, что «Халбрейн» еще не снялась с якоря. Опасения — которых я, впрочем, совершенно не разделял — оставили его только при проблесках зари.

Почтенный Аткинс пожелал проводить меня до самой шхуны, чтобы лично проститься с капитаном и боцманом. Мы погрузились в шлюпку, ждавшую у берега, и вскоре поднялись на борт корабля.

Первый, кого я там встретил, был Харлигерли. Он торжествующе подмигнул мне, что явно означало: «Вот видите! Наш упрямый капитан все-таки сдался! И кому вы этим обязаны, если не бравому боцману, сделавшему ради вас невозможное?»

Действительно ли дело обстояло так? У меня были все основания придерживаться иного мнения. Но в конце концов это было уже неважно. Главное, «Халбрейн» поднимала якорь и выходила из гавани со мной на борту!

Не прошло и минуты, как на палубе появился капитан Лен Гай, который словно и не заметил моего присутствия, чему я не удивился, ибо был готов к любым сюрпризам.

Приготовления к отплытию шли полным ходом: расчехляли паруса, готовили такелаж, фалы и шкоты. Лейтенант, стоя на баке, наблюдал за разворотом шпиля; прошло немного времени — и якорь был подведен к ноку[37] гафеля.

Аткинс приблизился к капитану и проникновенно произнес:

— До встречи через год!

— Если это будет угодно Господу, мистер Аткинс!

Они обменялись рукопожатием. Боцман дождался своей очереди и тоже сильно стиснул руку хозяину «Зеленого баклана», после чего шлюпка доставила того на берег.

В восемь утра, дождавшись прилива, «Халбрейн» распустила паруса, легла на левый галс, покинула гавань Рождества и, очутившись в открытом море, взяла курс на северо-запад.

Наступил день, и острые верхушки Столовой горы и горы Хавергал, взметнувшиеся одна на две, а другая на три тысячи футов над уровнем моря, окончательно скрылись из виду…

Глава IV

ОТ КЕРГЕЛЕНОВ ДО ОСТРОВА ПРИНС-ЭДУАРД

Наверное, ни одно морское путешествие не складывалось поначалу так удачно! Случаю было угодно, чтобы вместо томительных недель бесцельного сидения в гавани Рождества из-за необъяснимого отказа Лена Гая взять меня пассажиром я удалялся от тех безрадостных мест на быстроходной шхуне, подгоняемой веселым ветерком, любуясь лениво плещущими океанскими волнами и наслаждаясь скоростью в восемь-девять миль в час.

Изнутри шхуна «Халбрейн» была не менее совершенна, чем снаружи. Повсюду, от рубки до трюма, царила чистота, роднившая шхуну с образцовым голландским галиотом[38]. Перед рубкой, слева по борту, располагалась каюта капитана, который мог наблюдать за происходящим на палубе через иллюминатор и отдавать приказания вахтенным, дежурящим между грот-мачтой и фок-мачтой. Справа по борту располагалась точно такая же каюта помощника капитана. У каждого было по узкой койке, небольшому шкафчику, плетеному креслу, привинченному к полу столику и лампе, свисающей с потолка. В обеих каютах было множество навигационных приборов: барометры, ртутные термометры, секстанты[39]; судовой хронометр покоился на опилках в дубовой шкатулке и извлекался оттуда лишь при крайней необходимости.

Позади рубки располагались еще две каюты и небольшая кают-компания с обеденным столом, окруженным скамеечками со съемными спинками.

Одна из этих кают ждала моего появления. Свет в нее проникал через два иллюминатора, один из которых выходил в боковой проход, ведущий к рубке, а другой на корму. Здесь всегда стоял рулевой, держащий штурвал, над которым свисал гик[40] бизани[41], выходящий далеко за края парусного оснащения, что делало шхуну чрезвычайно быстроходной.

Моя каюта имела восемь футов в длину и пять в ширину. Я привык к лишениям, неизбежным в морских переходах, мне и не требовалось большего пространства; вполне устраивала меня и скудная меблировка: стол, шкаф, кресло, туалетный столик на железных ножках и койка с весьма жиденьким матрасом, вызвавшим бы нарекания у более прихотливого пассажира. Впрочем, переход предстоял короткий: я собирался сойти с «Халбрейн» на Тристан-да-Кунья, так что каюта была предоставлена мне на четыре, максимум на пять недель.

Перед фок-мачтой, смещенной к центру палубы (это удлиняло штормовой фок), прочные найтовы удерживали на месте камбуз. Дальше находился люк, накрытый грубым брезентом. Отсюда шла лестница в кубрик и в трюм. Во время шторма люк задраивали, и в кубрик не проникало ни капли воды, тоннами рушившейся на палубу.

Экипаж состоял из восьми моряков: старшин — парусника Мартина Холта и конопатчика Харди, а также Роджерса, Драпа, Френсиса, Гратиана, Берри и Стерна — матросов от двадцати пяти до тридцати пяти лет от роду; все они были англичанами с берегов Ла-Манша[42] и канала Сент-Джордж, все отлично разбирались в своем ремесле и безоговорочно подчинялись дисциплине, насаждавшейся на судне железной рукой — принадлежавшей, однако, отнюдь не капитану.

Человек, которому экипаж подчинялся с первого слова, по мановению руки, был старший помощник капитана лейтенант Джэм Уэст, которому шел тогда тридцать второй год.

Ни разу за все годы моих океанских скитаний мне не приходилось встречать человека такого склада. Джэм Уэст даже родился, и то на воде: детство его прошло на барже его отца, где и обитало все семейство. Он всю жизнь дышал соленым воздухом Ла-Манша, Атлантики и Тихого океана. Во время стоянок он сходил на берег только по делам службы. Если ему приходилось перебираться с одного судна на другое, он просто переносил в новую каюту свой холщовый мешок, чем переезд и завершался. Это была воистину морская душа, не знавшая другого ремесла, кроме моряцкого. Когда он не был в плавании, он мечтал об океане. Он побывал юнгой, младшим матросом, просто матросом, старшим матросом, старшиной, теперь же дослужился до лейтенанта и стал старшим помощником Лена Гая, капитана шхуны «Халбрейн».

Джэм Уэст не стремился к высоким постам; его не влекло богатство; он не занимался куплей-продажей товаров. Другое дело — закрепить груз в трюме: без этого судно не обретет устойчивости. Что же касается тонкостей искусства кораблевождения — установки оснастки, использования площади парусов, маневров на любой скорости, отплытия, вставания на якорь, борьбы с немилосердной стихией, определения широты и долготы — то есть всего того, что относится к совершеннейшему творению человеческих рук, каковым является парусник, — здесь Джиму Уэсту не было равных.

Вот как выглядел старший помощник: среднего роста, худощавый, мускулистый, с порывистыми движениями, плечистый, ловкий, как гимнаст, с необыкновенно острым глазом, какой бывает у одних моряков, с загорелым лицом, короткими густыми волосами, бритыми щеками и подбородком и правильными чертами лица, выражавшими энергию, отвагу и недюжинную силу.

Джэм Уэст был неразговорчив и ограничивался краткими ответами на задаваемые ему вопросы. Он отдавал команды звонко, четко выговаривая слова, и никогда не повторял их дважды, ибо командира должны понимать с первого слова. Так оно и было. Я недаром обращаю внимание читателя на этого образцового офицера торгового флота, преданного душой и телом своему капитану и своему кораблю. Казалось, он превратился в необходимейший орган сложнейшего организма — корабля, и это сооружение из дерева, железа, парусины, меди и конопли именно у него черпало одухотворяющую силу, благодаря чему происходило полное слияние творения человеческих рук и Божьего промысла. Если у «Халбрейн» было сердце, то оно билось в груди Джэма Уэста.

Я завершу рассказ об экипаже судовым коком. Африканский негр по имени Эндикотт восемь последних лет из своих тридцати проколдовал на камбузах кораблей, которыми командовал капитан Лен Гай. Он и боцман были приятели. Надо сказать, что Харлигерли считался кладезем отменных кулинарных рецептов, которые Эндикотт порой пытался воплотить в жизнь, хотя безразличные к еде посетители кают-компании никогда не обращали внимания на плоды его героических усилий.

«Халбрейн» вышла в море при самой благоприятной погоде. Было, правда, очень холодно, поскольку на сорок восьмом градусе южной широты август — это зимний месяц. Однако море оставалось спокойным, а ветерок дул как раз оттуда, откуда нужно, — с юго-востока. Если бы такая погода установилась надолго — а на это можно было надеяться, — то нам ни разу не пришлось бы ложиться на другой галс, наоборот, мы могли бы ослабить шкоты, ибо ветер сам донес бы нас до Тристан-да-Кунья.

Жизнь на борту отличалась простотой и вполне понятной на море монотонностью, в которой было даже некоторое очарование. Ведь путешествие по морю — это отдых в движении, когда так хорошо мечтается под мягкую качку… Я и не думал жаловаться на одиночество. Разве что мое любопытство не могло уняться, ибо я не находил объяснения, почему Лен Гай вдруг передумал и перестал возражать против моего путешествия на шхуне. Спрашивать об этом лейтенанта было бы напрасной тратой времени. Вряд ли бы я смог почерпнуть что-то из его односложных ответов, даже если бы он и знал причину, на что надежд было мало: ведь она наверняка не имела отношения к его обязанностям, а ничем другим он не интересовался. За завтраком, обедом и ужином мы не обменивались и десятком слов. Однако время от времени я ощущал на себе пристальный взгляд капитана. Казалось, ему хочется выпытать у меня что-то, хотя на самом деле вопросы следовало бы задавать мне. В результате помалкивали мы оба.

Впрочем, мне было к кому обратиться, если бы я захотел почесать язык, — к боцману. Вот кто любил поговорить! Однако отнюдь не на интересующую меня тему. Зато он никогда не забывал пожелать мне доброго утра и доброй ночи, причем даже эти пожелания выходили у него весьма многословными: он неизменно интересовался, доволен ли я жизнью на борту, устраивает ли меня кухня и не следует ли ему посоветовать чернокожему Эндикотту приготовить что-нибудь особенное.

— Благодарю вас, Харлигерли, — ответил я ему как-то раз. — Мне достаточно самой простой пищи. Она мне вполне по вкусу, тем более что у вашего приятеля в «Зеленом баклане» меня кормили не лучше.

— А-а, чертяка Аткинс! Славный вообще-то человек…

— И я того же мнения.

— А как насчет того, мистер Джорлинг, что он, американец, сбежал на Кергелены со всей своей семейкой?..

— Что ж в этом такого?

— Да еще обрел там счастье!

— Это далеко не глупо, боцман!

— Если бы Аткинс предложил мне поменяться с ним местами, то у него ничего бы не вышло — моя жизнь куда приятнее.

— С чем вас и поздравляю, Харлигерли!

— А известно ли вам, мистер Джорлинг, что очутиться на борту такого корабля, как «Халбрейн», — это удача, какая выпадает всего раз в жизни? Наш капитан не слишком-то речист, это верно, а старший помощник еще реже раскрывает рот…

— Я заметил это, — согласился я.

— И все же, мистер Джорлинг, они настоящие, гордые моряки, смею вас в этом уверить. Вы будете опечалены, когда на Тристан-да-Кунья настанет время расставаться с ними.

— Рад слышать это от вас, боцман.

— Ждать этого придется недолго, коли нас подгоняет такой добрый юго-восточный ветер, а море волнуется лишь тогда, когда китам и кашалотам приходит блажь показаться! Вот увидите, мистер Джорлинг, не пройдет и десяти дней, как мы преодолеем тысячу триста миль, разделяющих Кергелены и острова Принс-Эдуард, а потом деньков пятнадцать — и позади еще две тысячи триста миль до Тристан-да-Кунья!

— Что толку загадывать, боцман… Ведь для этого нужно, чтобы сохранилась столь же благоприятная погода, а нет менее благодарного занятия, чем ее предсказывать. На этот счет существует мудрая морская поговорка, которую неплохо было бы помнить!

Как бы то ни было, погода оставалась отменной, и уже 18 августа пополудни марсовой крикнул с мачты, что видит справа по борту горы, что вздымаются на островах Крозе, лежащих на 42°59' южной широты и 48° восточной долготы, на высоте шестьсот — семьсот саженей над уровнем моря.

На следующий день мы оставили слева по борту острова Поссесьон и Швейн[43], посещаемые только рыбаками в путину. В это время года там обитали только морские птицы, пингвины да белые ржанки, прозванные китобоями «белыми голубями». На причудливых скалах островов Крозе поблескивали ледники, шероховатая поверхность которых еще долго отражала солнечные лучи, даже когда берега островов давно уже скрылись за горизонтом. Наконец от них осталась лишь белая полоска, увенчанная заснеженными вершинами.

Приближение земли — один из самых волнующих моментов океанского плавания. Я надеялся, что капитан хотя бы по этому случаю прервет молчание и перекинется парой слов с пассажиром своего судна. Однако этого не произошло…

Если предсказаниям боцмана суждено было сбыться, то уже через три дня на северо-западе должны были показаться острова Марион и Принс-Эдуард. Однако шхуна не собиралась приставать к их берегам, ибо запасы воды решено было пополнить на Тристан-да-Кунья.

Я уже надеялся, что монотонность нашего путешествия не будет нарушена штормом или какой-либо иной неприятностью. Утром 20 августа вахту нес Джэм Уэст. Сняв показания приборов, капитан Лен Гай, к моему величайшему изумлению, поднялся на палубу, прошел одним из боковых проходов к рубке и встал сзади, рядом с нактоузом, поглядывая время от времени скорее по привычке, чем по необходимости, на шкалу.

Заметил ли капитан меня — ведь я сидел совсем рядом? Этого я не знаю. Во всяком случае, он никак не отреагировал на мое присутствие. Я тоже не собирался проявлять к нему интерес, поэтому остался сидеть неподвижно, облокотившись на планшир.

Капитан Лен Гай сделал несколько шагов, свесился над релингами и устремил взор на длинный след за кормой, напоминающий узкую и плоскую кружевную ленту, — настолько резво преодолевала шхуна сопротивление океанской толщи.

Нас мог бы услыхать здесь всего один человек — стоящий за штурвалом матрос Стерн, сосредоточенно перебиравший рукоятки, дабы шхуна не уклонялась от курса.

По всей видимости, капитана Лена Гая одолевали в тот момент совсем иные заботы, ибо, подойдя ко мне, он произнес, как водится, вполголоса:

— Мне нужно поговорить с вами…

— Я готов выслушать вас, капитан.

— Я дотянул до сегодняшнего дня, так как, должен сознаться, не слишком расположен к беседам… Кроме того, я не знаю, представляет ли для вас интерес этот разговор…

— Напрасно вы в этом сомневаетесь, — отвечал я. — Разговор с вами наверняка окажется весьма интересным.

Думаю, он не заметил в моем ответе иронии, — во всяком случае не подал виду.

— Я весь внимание, — подбодрил я его.

Капитан Лен Гай все еще колебался, словно, решившись на разговор, в последний момент засомневался, не лучше ли было бы и дальше хранить молчание.

— Мистер Джорлинг, — спросил он наконец, — не хочется ли вам узнать о причине, заставившей меня изменить первоначальное решение о вашем присутствии на борту?

— Еще как, капитан! Но я теряюсь в догадках. Возможно, все дело в том, что, будучи англичанином, вы не видели смысла уступать настояниям человека, не являющегося вашим соотечественником?

— Именно потому, что вы — американец, мистер Джорлинг, я и решил в конце концов предложить вам стать пассажиром на «Халбрейн»!

— Потому что я — американец? — удивился я.

— А также потому, что вы из Коннектикута…

— Признаться, я никак не возьму в толк…

— Сейчас поймете: мне пришла в голову мысль, что, будучи уроженцем Коннектикута, посещавшим остров Нантакет, вы, возможно, знакомы с семьей Артура Гордона Пима…

— Героя удивительных приключений, о которых поведал наш романист Эдгар По?

— Да — основываясь на рукописи, в которой излагались подробности невероятного и гибельного путешествия по антарктическим морям!

Я был готов поверить, что весь этот разговор с капитаном Леном Гаем — всего-навсего сон. Выходит, он верит в существование рукописи Артура Пима!.. Но разве роман Эдгара По — не вымысел, не плод воображения замечательного американского писателя? Чтобы человек в здравом уме принимал это за чистую монету…

Я ничего не отвечал, мысленно спрашивая себя, с кем же на самом деле имею дело.

— Вы слышали мой вопрос? — донесся до меня настойчивый голос капитана Лена Гая.

— Без сомнения, без сомнения, капитан… Только не знаю, правильно ли расслышал его…

— Тогда я повторю его более понятными словами, мистер Джорлинг, ибо мне необходим ясный ответ.

— Буду счастлив прийти вам на помощь.

— Я спрашиваю вас, не были ли вы, находясь в Коннектикуте, знакомы лично с семейством Пимов, обитавшим на острове Нантакет и состоявшим в родстве с одним из видных юристов штата. Отец Артура Пима, поставщик флота, слыл крупнейшим негоциантом[44] острова. Его сын пережил приключения, о странностях которых сам поведал позднее Эдгару По…

— Странностей могло бы оказаться и куда больше, капитан, поскольку вся история порождена могучим воображением великого поэта… Ведь это — чистый вымысел!

— Чистый вымысел?! — Произнося нараспев это восклицание, капитан Лен Гай умудрился трижды пожать плечами. — Значит, вы не верите?..

— Ни я, ни кто-нибудь еще в целом свете, капитан Гай! Вы — первый, от кого я слышу, что эта книга — не просто роман…

— Послушайте, мистер Джорлинг! Оттого, что этот «роман», как вы изволили выразиться, появился только в прошлом году, описываемые в нем события не делаются менее реальными. Если со времени этих событий прошло одиннадцать лет, рассказ о них не утрачивает достоверности. Остается лишь отыскать разгадку, а этого, возможно, никогда не произойдет…

Капитан Лен Гай, несомненно, лишился рассудка! К счастью, если он утратил разум, то Джэм Уэст, не колеблясь, примет на себя командование шхуной. Мне же оставалось только выслушать капитана, а поскольку я неоднократно перечитывал роман Эдгара По и знал его почти наизусть, мне было любопытно, что он скажет о нем.

— Выходит, мистер Джорлинг, — заговорил капитан более резким голосом, дрожание которого выдавало раздражение, — вы не знали семью Пимов и не встречались с ее членами ни в Хартфорде, ни на Нантакете…

— Ни в других местах, — закончил я за него.

— Пусть так! Но остерегайтесь заявлять, что этой семьи не существовало, что Артур Гордон Пим — всего лишь литературный герой, что все его путешествие — плод вымысла!.. Да! Опасайтесь этого, подобно тому, как вы опасаетесь отрицать догмы нашей святой Церкви! Разве способен простой человек — хотя бы даже ваш Эдгар По — сотворить такое?

По гневным ноткам, прозвучавшим в тоне капитана Лена Гая, я понял, что мне лучше воздержаться от спора.

— А теперь запомните хорошенько… Речь пойдет о фактах, в которых не приходится сомневаться. Вы сами сделаете из них выводы и, надеюсь, не пожалеете, что взошли на борт «Халбрейн»!

В 1838 году, когда появилась книга Эдгара По, я находился в Нью-Йорке. Я немедленно отправился в Балтимор, где проживала семья писателя, дед которого служил квартирмейстером[45] во время войны за Независимость. Надеюсь, вы не станете оспаривать существование семьи По, хотя и не признаете существование семьи Пимов?

Я хранил молчание, предпочитая не прерывать его бреда.

— Я разузнал кое-что об Эдгаре По, — продолжал он. — Мне показали его дом. Я явился к нему… Но тут меня подстерегало первое разочарование: его в то время не оказалось в Америке, и я не смог с ним увидеться.

Я подумал, что это было в высшей степени плачевно, ибо, учитывая непревзойденное внимание, которое проявляет Эдгар По к различным видам безумия, наш капитан наверняка привел бы его в полный восторг…

— К несчастью, — продолжал капитан, — не сумев повстречаться с Эдгаром По, я не смог узнать ничего нового и об Артуре Гордоне Пиме… Этот отважный пионер антарктических земель умер. Согласно заключительным строкам книги американского поэта, публика была осведомлена о его смерти, поскольку о ней сообщали газеты…

Капитан Лен Гай говорил чистую правду; но я, как и все прочие читатели романа, полагал, что это сообщение также было вымыслом романиста. Не посмев предложить развязку столь блистательной игры своего воображения, автор решил убедить читателей в том, что Артур Пим не смог предоставить ему трех последних глав, ибо жизнь его прервалась при самых печальных обстоятельствах, неизвестных, впрочем, автору в необходимых подробностях.

— Итак, Эдгар По отсутствовал, Артура Пима уже не было в живых, поэтому мне оставалось одно: найти человека, сопровождавшего Артура Пима в его путешествии. — Дирка Петерса, следовавшего за ним до самых высоких широт, откуда оба они вернулись неведомым способом. Проделали ли они обратный путь бок о бок? Книга не проясняет этого, как и многого другого. Однако Эдгар По сообщает, что Дирк Петерс мог бы поведать кое-что из того, что должно было составить сюжет неопубликованных глав, и что он проживает в Иллинойсе. Я направился в Спрингфилд и навел там справки об этом человеке — индейце-полукровке. Оказалось, что искать его надо в местечке под названием Вандалия. Я добрался и туда…

— Но его там не оказалось? — не смог я сдержать улыбку.

— Второе разочарование: его там не оказалось, вернее, он там больше не жил. Уже много лет тому назад Дирк Петерс покинул Иллинойс и сами Соединенные Штаты, чтобы отправиться… неизвестно куда! Однако я побеседовал в Вандалии с людьми, знавшими его, у которых он жил до отъезда и которым рассказывал о своих приключениях, так и не обмолвившись, впрочем, об их развязке, оставшись единственным обладателем тайны.

Как же так? Выходит, что Дирк Петерс существовал и жив по сю пору? Я чуть было не заразился уверенностью Лена Гая. Еще мгновение — и я спятил бы так же, как и он…

Так вот какая тайна мучила капитана Лена Гая, вот что расстроило его ум! Он вообразил, что и впрямь ездил в Иллинойс и видел в Вандалии людей, знавших Дирка Петерса! Я охотно верил в исчезновение Дирка: ведь он существовал только в воображении романиста! Однако я не перечил капитану, чтобы не усугубить его состояния. Я делал вид, будто верю ему, даже когда он сказал:

— Как вам известно, мистер Джорлинг, в книге говорится о бутылке с запечатанным в нее письмом, которую капитан шхуны, взявшей на борт Артура Пима, спрятал у подножия горы на Кергеленах.

— Да, там действительно рассказано об этом, — согласился я.

— Так вот, недавно я предпринял поиски места, где должна была находиться эта бутылка… И я нашел и ее, и само письмо, в котором сказано, что капитан и его пассажир Артур Пим предпримут все возможное, чтобы добраться до южного предела антарктических морей!

— Вы нашли эту бутылку? — с живостью вскричал я.

— Да.

— И письмо?

— Да.

Я пристально посмотрел на капитана Лена Гая. Подобно всем одержимым, он верил в собственные фантазии. Я чуть было не воскликнул: «Дайте мне взглянуть на письмо!», но вовремя одумался: разве он не мог написать его сам?

Поэтому мой ответ прозвучал осмотрительно:

— Как жаль, капитан, что вы не увиделись в Вандалии с Дирком Петерсом и не узнали, как ему и Артуру Пиму удалось возвратиться. Припомните-ка предпоследнюю главу! Оба путешественника сидят в шлюпке, подошедшей к завесе белых паров… Шлюпка приближается к бездне водопада, но тут перед ней возникает укутанная дымкой человеческая фигура… Дальше — лишь две строчки точек…

— О да, было бы замечательно тогда повстречаться с Дирком Петерсом и узнать о развязке его приключений. Но еще интереснее для меня было проследить судьбу остальных…

— Остальных?.. — вскричал я. — Что вы хотите этим сказать?

— Судьбу капитана и экипажа английской шхуны, подобравшей Артура Пима и Дирка Петерса после страшного кораблекрушения, постигшего «Дельфина», и пронесшей их через полярные льды до острова Тсалал…

— Мистер Лен Гай, — заметил я, словно не ставил больше под сомнение реальность событий, описанных в романе Эдгара По, — разве эти люди не погибли во время нападения на шхуну и при искусственном обвале, устроенном туземцами острова?

— Кто знает, мистер Джорлинг? — прочувственно отозвался капитан. — Кто знает, не пережил ли кто-нибудь резню и обвал, не вырвался ли кто-нибудь из рук туземцев?

— Но и в этом случае, — упорствовал я, — трудно надеяться, что спасшиеся смогли дожить до наших дней.

— Почему же?

— А потому, что события, о которых мы ведем речь, происходили более одиннадцати лет тому назад…

— Сэр, — ответствовал капитан Лен Гай, — раз Артур Пим и Дирк Петерс сумели подняться от острова Тсалал до самой восемьдесят третьей широты и даже дальше, раз они нашли способ выжить в антарктических широтах, то почему их спутникам, если они не погибли от рук туземцев, не могла улыбнуться удача, почему бы им не добраться до соседних островов, замеченных в пути, почему бы этим несчастным, моим соотечественникам, не начать там новую жизнь? Вдруг кто-нибудь из них до сих пор ждет спасения?

— Вы жертва вашей доброты, капитан, — отвечал я, стараясь успокоить его. — Это невозможно…

— Невозможно? А если все-таки возможно? Если обнаружится материальное доказательство существования этих несчастных, забытых на краю света?

Я не смог ему ответить, ибо после этих слов грудь капитана Лена Гая содрогнулась от рыданий и он отвернулся, устремив взгляд на юг, словно пытаясь разглядеть что-то скрытое за горизонтом.

Оставалось только недоумевать, какие обстоятельства жизни Лена Гая довели его до столь очевидного помешательства. Он сострадал потерпевшим кораблекрушение, с которыми этого на самом деле не происходило — по той простой причине, что и их самих никогда не существовало?..

Капитан Лен Гай подошел ко мне вплотную, положил мне руку на плечо и прошептал в самое ухо:

— Нет, мистер Джорлинг, нет, об экипаже «Джейн» еще не сказано последнего слова!

Сказав это, он удалился.

Именем «Джейн» называлась в романе Эдгара По шхуна, подобравшая Артура Пима и Дирка Петерса среди обломков «Дельфина». Капитан Лен Гай впервые за весь разговор произнес это слово.

А ведь Гаем звался и капитан «Джейн», которая тоже была английским судном, подумал я. Только что из этого следует? Капитан «Джейн» существовал лишь в воображении Эдгара По, в то время как капитан «Халбрейн» жив и как бы здоров… Единственное, что есть у них общего, — это фамилия, весьма распространенная, впрочем, в Великобритании… Однако это сходство, продолжал я рассуждать, и стало, видимо, причиной помешательства несчастного капитана. Должно быть, он вбил себе в голову, что приходится родственником командиру «Джейн»! Вот и причина его состояния, вот почему он потерял покой, испытывая острую жалость к жертвам вымышленного кораблекрушения!

Любопытно, что знает об этом Джэм Уэст. Однако вопрос был слишком деликатен, он касался состояния рассудка капитана, и я не решился его затронуть. Кроме того, со старшим помощником было затруднительно вести беседу на любую тему, тем более на столь опасную…

Взвесив все, я решил проявить осмотрительность. В конце концов на Тристан-да-Кунья я сойду на берег — значит, мое путешествие на шхуне завершится уже через несколько дней. Воистину никогда не поверил бы, что мне суждено столкнуться с человеком, уверовавшим в вымысел Эдгара По!

Через день, 22 августа, как только забрезжила заря, мы оставили по левому борту остров Марион с его вулканом, южная вершина которого вздымается на четыре тысячи футов[46], и впервые заметили вдали очертания острова Принс-Эдуард, лежащего на 46°53' южной широты и 37°46' восточной долготы. Но и этот остров исчез у нас за бортом; прошло часов двенадцать — и его скалы растаяли в вечерних сумерках.

Следующим утром «Халбрейн» взяла курс на северо-запад, устремившись к самой северной точке, какой ей предстояло достичь в этом плавании.

Глава V

РОМАН ЭДГАРА ПО

Вот вкратце содержание знаменитого произведения американского романиста, увидевшего свет в Ричмонде под названием «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима». Мне придется уделить время его пересказу, чтобы стало ясно, были ли основания усомниться в вымышленности его героев. Да и нашелся ли бы среди многочисленных читателей хоть один, кто бы уверовал, хоть на минуту, в их подлинность — не считая, разумеется, капитана Лена Гая?..

Эдгар По ведет повествование от имени главного героя. Уже в предисловии Артур Пим говорит о том, что, вернувшись из путешествия по антарктическим морям, он повстречал среди виргинских джентльменов, проявляющих интерес к географическим открытиям, Эдгара По, в ту пору — редактора журнала «Южный литературный вестник», печатавшегося в Ричмонде. По словам рассказчика, Эдгар По получил от него разрешение печатать в газете «под видом вымышленной повести» первую часть приключений. Публикация была благосклонно принята публикой, в результате чего вышел целый том, в котором повествовалось обо всем путешествии, на этот раз за подписью Эдгара По.

Как явствует из моего разговора с капитаном Леном Гаем, Артур Гордон Пим родился на Нантакете, где он до шестнадцати лет учился в нью-бедфордской школе.

Перейдя из этой школы в другую, которой заведовал мистер Е. Роналд, он подружился с Августом Барнардом, сыном капитана морского корабля, который был старше его на два года. Этот молодой человек уже ходил с отцом в южные моря на китобойном судне; он распалял и без того пылкое воображение Артура Пима, рассказывая о чудесах, которыми изобилуют морские путешествия.

Тесная дружба двух молодых людей положила начало неодолимой тяге Артура Пима к рискованным приключениям, что и привело его в высокие широты Антарктики.

Свою первую вылазку в море Август Барнард и Артур Пим предприняли на утлом шлюпе под названием «Ариэль», принадлежавшем семейству Артура. Как-то вечером друзья, будучи порядком навеселе, невзирая на холодную октябрьскую погоду, тайком проникли на шлюп, подняли паруса и устремились в открытое море, увлекаемые бодрым юго-западным ветром.

Скоро начался шторм. «Ариэль» потерял из виду землю. Отчаянные юнцы были пьяны. Они забыли про штурвал и не подумали взять рифы. Порывы ветра оборвали паруса. Через некоторое время «Ариэль» столкнулся с большим судном, подмявшим его как пушинку.

Далее Артур Пим подробно рассказывает об обстоятельствах их спасения. Благодаря старшему помощнику с судна «Пингвин» из Нью-Лондона, погубившего их посудину, друзей выловили полумертвыми из воды и доставили на Нантакет.

Я вовсе не утверждаю, что уже этому эпизоду не присуще правдоподобие, более того, готов признать, что он правдив. Он умело готовит читателя к последующим главам. Все в книге, вплоть до того дня, когда Артур Пим пересекает Полярный круг, вполне достоверно. Читателю предлагается череда событий, которые он с легкостью принимает на веру. Но начиная с Полярного круга и южных паковых льдов все меняется, и я не я, если автор не пошел далее на поводу у своего неистощимого воображения… Но продолжим.

Первое приключение не охладило рвения юнцов. Артур Пим все с большим пылом внимал морским рассказам, которыми его потчевал Август Барнард, хоть и подозревал, что они «полны преувеличений».

Спустя восемь месяцев после истории с «Ариэлем», в июне 1827 года, компания «Ллойд и Реденберг» отправляла в южные моря на промысел китов бриг «Дельфин». Это была старая калоша, на скорую руку отремонтированная, зато командовал ею Барнард, отец Августа. Сын капитана предложил Артуру Пиму присоединиться к ним, и того не пришлось упрашивать дважды; однако семья Артура, особенно матушка, ни за что не соглашалась отпустить его в море. Однако это не могло остановить порывистого юношу. Настойчивые призывы Августа не давали ему покоя. Он решил тайно проникнуть на «Дельфин», поскольку старший Барнард не позволил бы ему нарушить запрет, наложенный семьей. Сказав матери, что собирается провести несколько дней у приятеля в Нью-Бедфорде, он расстался с семьей и отправился в путь. За двое суток до отплытия брига он проник на борт и спрятался в укромном местечке, приготовленном для него Августом втайне от отца и всего экипажа.

Каюта Августа Барнарда соединялась люком с трюмом «Дельфина», заваленным бочками, тюками и всевозможным грузом. Через этот люк Артур Пим и пробрался в свой тайник — простой ящик со сдвигающейся вбок стенкой. В ящике для него были приготовлены матрас, одеяла, кувшин с водой, а также галеты, колбаса, кусок жареной баранины, несколько бутылок спиртного и даже письменный прибор. Артур Пим, захвативший с собой лампу, свечи и фосфорные спички, провел в ящике три дня и три ночи. Август Барнард мог навестить его лишь после того, как «Дельфин» снимется с якоря.

Бриг устремился в море, и уже через час Артур Пим ощутил сильную качку. Не выдержав тесноты ящика, он выбрался на волю и, двигаясь в темноте вдоль натянутой из конца в конец трюма веревки, добрался, спотыкаясь о разный хлам, до люка, ведущего в кабину друга. Затем он проделал обратный путь, залез в свой ящик и уснул.

Прошло немало дней, а Август Барнард все не появлялся. Он то ли не мог, то ли не смел спускаться в трюм, опасаясь выдать Артура Пима, и, наверное, мечтал о том моменте, когда можно будет во всем сознаться папаше.

Артур Пим страдал тем временем от духоты и зловония. Его мучили кошмары. Приступы бреда следовали один за другим. Напрасно искал он в хаосе трюма местечко, где бы легче дышалось. Как-то раз в очередном кошмаре ему привиделся лев, готовый растерзать его своими страшными когтями, и он, не в силах сдержать ужас, огласил трюм отчаянными криками, совершенно забыв об осторожности.

То был, однако, не сон, только Артур Пим ощутил у себя на груди не львиные лапы, а лапы его ньюфаундленда Тигра, молодого пса, тоже тайком проведенного на борт Августом Барнардом, — обстоятельство, вызывающее, надо сказать, большие сомнения. Верный пес, наконец-то нашедший хозяина, в величайшей радости лизал ему руки и лицо.

Итак, у пленника появился друг. К несчастью, пока Артур валялся в беспамятстве, друг вылакал из кувшина всю воду, и Артур не смог утолить жажду. Лампа погасла, ибо беспамятство длилось не один день, и у пленника не было больше ни свечей, ни спичек. Оставалось одно — призвать на помощь Августа Барнарда. Выбравшись из ящика, Артур стал все так же ощупью пробираться вдоль веревки к люку, едва не валясь с ног от удушья и истощения. Неожиданно один из многочисленных ящиков, сорвавшись с места от качки, преградил ему путь. Артуру стоило нечеловеческих трудов преодолеть все препятствия, однако усилия оказались тщетными, ибо, добравшись до люка, расположенного под каютой Августа Барнарда, он все равно не сумел его приподнять. Ухитрившись просунуть в щель нож, он понял, что люк придавлен чем-то железным, притом очень тяжелым, словно специально для того, чтобы обречь его на гибель. Ему ничего не оставалось, кроме как отказаться от намерения выбраться из трюма. Он вернулся к своему ящику и свалился в него бездыханным, к вящей радости Тигра, который принялся утешать его на свой лад.

Собака и хозяин умирали от жажды. Вдруг, поглаживая Тигра, Артур наткнулся на бечевку, которой оказалось обмотано туловище пса. Под его левой лапой бечевка удерживала клочок бумаги.

Артур Пим умирал от слабости, последние проблески его рассудка уже готовы были померкнуть… Однако после безуспешных попыток высечь огонек он сообразил натереть бумагу фосфором, и только тогда — тут не опишешь всех мельчайших деталей его мучений, которые живописует Эдгар По, — его глазам предстали страшные слова, завершавшие жуткое послание, тускло засветившееся на какую-то долю секунды: «…кровью… Хочешь жить, не выходи из убежища».

Представьте себе положение, в котором оказался Артур Пим, запертый в трюме, стиснутый стенками ящика, без света, без воды, с одними горячительными напитками, неспособными утолить жажду!.. А тут еще призыв продолжать таиться, которому предшествовало слово «кровь» — страшное слово, пропитанное тайной, страданием, ужасом!.. Неужели на борту «Дельфина» разгорелось сражение? Может быть, на бриг напали пираты? Или взбунтовался экипаж? И как долго это длится?

Можно было бы предположить, что, пощекотав читателю нервы такой беспредельно кошмарной ситуацией, поэт исчерпал возможности своего воображения. Но куда там! Его кипучий гений и не думал довольствоваться достигнутым!

Артур Пим, простертый на матрасе и погрузившийся в беспокойное забытье, слышит странное хрипение. Это Тигр: он тяжело дышит, его глаза сверкают в темноте, зубы лязгают… Он взбесился!

Вне себя от ужаса Артур Пим собирает все оставшиеся силы и уворачивается от клыков бросившегося на него зверя. Замотавшись в одеяло, раздираемое обезумевшим псом, он умудряется выскользнуть из ящика и запереть там Тигра, которому остается в ярости кидаться на стенки…

Артуру Пиму удается протиснуться между ящиков, загромоздивших трюм. Внезапно у него начинает кружиться голова, он цепляется ногой за сундук и падает, теряя нож. И в тот момент, когда ему осталось только испустить дух, он слышит, как кто-то произносит его имя… Чья-то рука подносит к его рту бутылку с водой. Он делает нескончаемый глоток, по его внутренностям растекается этот ни с чем не сравнимый напиток, ощущает высшее блаженство — и возвращается к жизни.

Проходит несколько минут — и вот уже Август Барнард, забившись в угол трюма, рассказывает ему в неверном свете фонаря о событиях, происшедших на бриге после отплытия.

Этому, повторяю, еще можно с грехом пополам поверить; далее же нас ожидает рассказ о событиях, выходящих своей совершенной невероятностью за пределы разумного.

Экипаж «Дельфина» состоял из тридцати шести человек, включая отца и сына Барнардов. После того как 20 июня бриг распустил паруса, Август Барнард неоднократно пытался добраться до Артура Пима, но тщетно. Прошло три или четыре дня — и на корабле вспыхнул мятеж. Предводителем был корабельный кок, такой же негр, как наш Эндикотт на «Халбрейн», только последнему, спешу оговориться, бунт не привидится и в страшном сне.

Далее повествуется о множестве кровавых событий, стоивших жизни большинству моряков, которые сохранили верность капитану Барнарду; в конце концов капитана и еще четверых посадили вблизи Бермудов в китобойную шлюпку, и более читатель ничего о них не узнает. Август Барнард тоже пал бы жертвой бунтовщиков, если бы не заступничество лотового[47] «Дельфина» Дирка Петерса, метиса из племени упшароков, сына торговца пушниной и индианки со Скалистых гор, — того самого, которого капитан Лен Гай собирался отыскать в Иллинойсе…

«Дельфин» под командованием старшего помощника взял курс на юго-запад, чтобы пиратствовать в южных морях. Что до Августа Барнарда, то он только и думал о том, как бы добраться до Артура Пима, однако его бросили в кубрик с закованными в кандалы руками и ногами, под напутственные слова корабельного кока, что выйдет он оттуда только тогда, когда «бриг перестанет называться бригом». Тем не менее спустя несколько дней Августу Барнарду удалось избавиться от кандалов, пропилить тонкую перегородку, отделявшую кубрик от трюма, и двинуться в сопровождении Тигра к ящику, где томился его товарищ. Он не смог до него добраться, но пес, по счастью, учуял хозяина, и Августу Барнарду пришла в голову счастливая идея привязать к шее Тигра записку со словами: «Пишу кровью… Хочешь жить, не выходи из убежища».

Как мы знаем, Артур Пим получил записку. Именно тогда он, умирая от голода и жажды, стал карабкаться по ящикам и выронил нож, звук падения которого привлек внимание его товарища и приблизил их встречу.

Поведав Артуру Пиму эту историю, Август Барнард добавил, что среди бунтовщиков нет единства: одни хотят вести «Дельфин» к островам Зеленого Мыса, другие же, в том числе Дирк Петерс, — в Тихий океан.

Что до Тигра, то его хозяин ошибся — он не взбесился. Просто он потерял терпение от жажды, и Август Барнард спас его, вытащив на бак.

Тем временем проявились недостатки в креплении грузов, недопустимые на торговом корабле, ибо от прочности крепления зависит остойчивость судна. Ящики же, которыми был забит трюм «Дельфина», ездили с места на место при каждой волне, поэтому пребывание в трюме сделалось опасным. С помощью Августа Барнарда он добрался до нижней палубы и спрятался неподалеку от кубрика.

Метис Петерс демонстрировал дружеское расположение к сыну капитана Барнарда, поэтому Август стал задумываться, нельзя ли, опираясь на помощь лотового, вновь овладеть судном. Ждать пришлось недолго. Спустя тринадцать дней после отплытия с Нантакета, а именно 4 июля, среди бунтовщиков вспыхнула ссора: одни хотели пуститься вдогонку за появившимся на горизонте небольшим бригом, другие предпочитали не отвлекаться по пустякам. Ссора привела к гибели матроса, принадлежавшего к партии кока, к которой примыкал и Дирк Петерс; ей противостояли сторонники старшего помощника. В результате на борту осталось всего тринадцать человек, считая Артура Пима.

Следующим испытанием стал страшный шторм, изрядно потрепавший «Дельфина», который дал течь. Пришлось заняться откачиванием воды и прилаживать под носом судна запасной парус, чтобы трюм не заливало водой. Шторм прекратился 9 июля, тотчас Дирк Петерс захотел избавиться от старшего помощника. Август Барнард заверил его в своей поддержке, однако о присутствии на борту Артура Пима упоминать не стал.

На следующий день один из матросов из партии кока, по имени Роджерс, умер в страшных судорогах. Никто не сомневался, что старший помощник отравил его. Теперь на стороне кока осталось всего четверо, в том числе Дирк Петерс. За старшего помощника стояло пятеро, и такой перевес мог сыграть решающую роль.

Нельзя было терять ни часа. Как только метис сообщил Августу Барнарду, что настало время действовать, тот рассказал ему об Артуре Пиме. Пока они договаривались о том, как завладеть судном, на бриг обрушился могучий вал, заваливший его на бок. «Дельфин» кое-как выпрямился, зачерпнув воды, и лег в дрейф под зарифленными парусами фок-мачты.

Это был удобный момент, чтобы нанести удар, хотя бунтовщики заключили между собой перемирие. В кубрике оставалось всего трое — Дирк Петерс, Август Барнард и Артур Пим, а в общей каюте — девять человек. Хорошо вооружен был лишь один из трех — лотовой. У него было два пистолета и кортик. Действовать предстояло очень осторожно.

Артур Пим, о присутствии которого на борту никто из бунтовщиков, за исключением Петерса, не имел понятия, предложил уловку, которая сулила шансы на успех. Поскольку труп отравленного все еще перекатывался по палубе, он сообразил, что, обрядившись в его одежду, внушит ужас суеверным матросам: у них опустятся руки и они подчинятся Дирку Петерсу…

Когда спустилась ночь, метис двинулся к корме. Пользуясь своей гигантской силой, он перебросил рулевого через борт. Август Барнард и Артур Пим присоединились к нему, вооруженные рукоятками от помпы. Оставив Дирка Петерса за штурвалом, Артур Пим, напяливший на себя одежду погибшего, и его товарищ встали у двери каюты. Там собралась вся компания — старший помощник, корабельный кок и прочие. Кто спал, кто пил, кто болтал, но пистолеты и ружья стояли неподалеку.

В море бушевал шторм, и на палубе было невозможно удержаться на ногах. Старший помощник неожиданно приказал привести Августа Барнарда и Дирка Петерса. Приказ передали рулевому, но за штурвалом стоял Дирк. Он и Барнард-младший ворвались в каюту, а с ними и Артур Пим.

Его появление произвело эффект разорвавшейся гранаты. При виде воскресшего моряка старший помощник в ужасе вскочил, взмахнул в воздухе руками и рухнул замертво. Дирк Петерс воспользовался этим и ринулся вперед, сопровождаемый Августом Барнардом, Артуром Пимом и псом Тигром. Через несколько мгновений все было кончено: одни лежали задушенные, другие — с проломленными головами. Победители сохранили жизнь только матросу Ричарду Паркеру.

Теперь их оставалось всего четверо, чтобы управлять бригом в сильнейший шторм, при том, что вода в трюме поднялась на семь футов. Пришлось рубить грот-мачту; поутру та же участь постигла и фок-мачту. Прошел неимоверно трудный день и еще более мучительная ночь. Если бы Дирк Петерс и его подручные не привязали себя к остаткам брашпиля, их смыло бы в море громадными волнами, которые захлестывали «Дельфин».

Дальше в романе подробно описываются последствия шторма и события, происходившие между 14 июля и 7 августа: выуживание припасов из залитого водой трюма; появление загадочного брига, забитого трупами, который, наполнив воздух невыносимым смрадом, медленно уплывает прочь, как огромный склеп, подгоняемый издыхающим ветром; муки голода и жажды; невозможность добраться до погреба с провизией; жребий, в ходе которого судьбе было угодно, чтобы Ричард Паркер был принесен в жертву, дабы спаслись остальные; смерть несчастного, сраженного Дирком Петерсом, растерзание его трупа… Позднее из трюма удалось извлечь окорок, кувшин с маслинами, потом — маленькую черепашку… Из-за перемещения груза в трюме «Дельфин» кренился все сильнее… Под палящим солнцем тропических широт муки жажды превосходят доступные человеку пределы… Первого августа умирает Август Барнард. В ночь с 3 на 4 августа происходит неизбежное: бриг опрокидывается. Артур Пим и метис, забравшись на перевернутое днище, питаются моллюсками, покрывающими киль, и в ужасе наблюдают за кружащими поблизости акулами… В конце концов их берет на борт своей шхуны «Джейн» капитан Уильям Гай из Ливерпуля. Это происходит на 25° северной широты[48].

Безусловно, эти события вполне могли произойти на самом деле, хотя на долю героев выпали совсем уже нечеловеческие страдания. Но посмотрим, насколько правдоподобны события, разворачивающиеся далее.

Артур Пим и Дирк Петерс, нашедшие на английской шхуне избавление от гибели, быстро набирают силы благодаря хорошему уходу и уже через две недели полностью приходят в себя и не вспоминают более о недавних испытаниях — «настолько сила забывчивости пропорциональна степени противоположности наших переживаний». Выдержав череду штилей и штормов, «Джейн» проходит 13 октября мимо острова Принс-Эдуард, затем, продвигаясь в направлении, обратном маршруту нашей «Халбрейн», оставляет позади острова Крозе и подходит к островам Кергелен, которые я покинул одиннадцать дней тому назад.

Три недели ушло у экипажа «Джейн» на промысел тюленей. Во время этой остановки капитан «Джейн» и оставил на острове свою бутылку, в которой его однофамилец со шхуны «Халбрейн» нашел якобы письмо, написанное Уильямом Гаем и сообщающее о его намерении предпринять штурм южных морей.

Двенадцатого ноября шхуна покинула Кергелены и устремилась на запад, к Тристан-да-Кунья, — точно так же, как это делали сейчас мы. Достигнув этого острова две недели спустя, она простояла у его причала семь дней, после чего вышла 5 декабря в море, дабы достичь островов Авроры с координатами 53°15' южной широты и 47°58' западной долготы — загадочных островов, которые не удалось отыскать даже этому судну, хотя сперва ему сопутствовала удача.

Двенадцатого декабря «Джейн» устремилась к Южному полюсу. 26 декабря на 73° южной широты были замечены первые айсберги, а чуть позже — паковый[49] лед.

С 1 по 14 января 1828 года шхуну ожидали сложные маневры и пересечение Полярного круга в море, забитом льдами; затем паковый лед остался позади и шхуна вышла в чистую воду — знаменитое открытое море, обнаруженное на 81°21' южной широты и 42° западной долготы[50], где температура воздуха составляет 47° по Фаренгейту (плюс 8,33° Цельсия), а воды — 34° (1,11° С).

Как видите, здесь Эдгар По дал волю фантазии. Никогда ни один мореплаватель не забирался в столь высокие широты — даже капитан британского флота Джеймс Уэдделл[51], который в 1822 году дошел до 74-й параллели.

Но если трудно поверить уже в эти подвиги «Джейн», то что говорить о дальнейших событиях! О них Артур Пим — иными словами, Эдгар По — повествует так, словно не сомневается, что действительно добрался до Южного полюса!

Прежде всего в этом фантастическом море нет айсбергов. Зато над водой носятся несчетные стаи птиц — в том числе пеликанов, одного из которых удалось подстрелить из ружья!.. Путешественники замечают на льдине (выходит, там все же есть льдины!) медведя наподобие полярного, только совсем уж гигантских размеров… Наконец, справа по борту появляется земля — островок окружностью в один лье, который нарекают именем Беннета, совместно с капитаном владеющего шхуной «Джейн». Островок расположен на 82°50' южной широты и 42°20' западной долготы, отмечает в своем дневнике Артур Пим. Призываю географов не наносить на карты антарктических морей этих фантастических координат!

Естественно, что по мере продвижения шхуны к югу колебания стрелки компаса уменьшались, зато температура воздуха и воды неуклонно поднималась, небо же оставалось неизменно безоблачным, а с севера тянуло умеренным ветерком.

К несчастью, среди членов экипажа появились симптомы цинги, и, если бы не настойчивые уговоры Артура Пима, капитан Уильям Гай лег бы на обратный курс.

Само собой разумеется, что в январе в этих широтах властвует полярный день, и «Джейн» не напрасно продолжила рискованное плавание, ибо 18 января в точке с координатами 83°20' южной широты и 43°05' западной долготы показалась земля. Это был остров, часть какого-то архипелага, протянувшегося к западу.

Шхуна приблизилась к острову и бросила якорь на глубине шести саженей. Артур Пим и Дирк Петерс поспешили усесться в шлюпку и устремиться к берегу, однако остановились при виде сразу четырех каноэ, забитых вооруженными людьми — «новыми людьми», как названы они в повествовании.

Действительно, это было что-то новенькое — черные как смоль туземцы, облаченные в звериные шкуры и инстинктивно страшащиеся «белого цвета». Представляю, какой ужас должна была внушать им зима! Должно быть, снег, если он только выпадал там, был черным. Одним словом, чистый вымысел, да и только!

Островитяне не проявляли враждебных намерений, а только кричали свое «анаму-му» и «лама-лама». Их каноэ подошли к шхуне, и вождь Ту-Уит поднялся на борт в сопровождении человек двадцати соплеменников. Здесь их ждало невиданное удивление, ибо они принимали корабль за живое существо и ласково гладили его снасти, мачты и релинги. Они провели шхуну среди рифов к гавани, дно которой было устлано черным песком. Капитан Уильям Гай бросил якорь в миле от берега и, предусмотрительно оставив на борту шхуны нескольких заложников, высадился на прибрежные скалы.

Остров этот, звавшийся «Тсалал», был, если верить Артуру Пиму, полон чудес. Растущие там деревья не походили ни на один из видов, известных в каком-либо уголке планеты. Скалы являли собой напластования пород, которые привели бы в удивление современного геолога. По камням текла непрозрачная жидкость с четко видными прожилками, которые не растворялись и не сливались воедино.

На расстоянии трех миль от места высадки располагалось основное поселение острова под названием «Клок-Клок». Оно состояло из жалких хижин, крытых звериными шкурами; возившиеся вокруг хижин домашние животные напоминали обыкновенных свиней и черношерстных овец; кроме того, путешественники насчитали двадцать видов птиц, в том числе уток и прирученных альбатросов, а также огромное количество галапагосских черепах.

К моменту прибытия моряков Уильяма Гая в Клок-Клок его население, по мнению Артура Пима, исчислялось десятком тысяч душ — мужчин, женщин и детей, которых не стоило опасаться, но от которых разумнее было держаться в сторонке, настолько крикливым и вызывающим было их поведение. Наконец после посещения жилища Ту-Уита путешественники вернулись на берег, где набрали немало трепангов — моллюсков, столь любимых китайцами, — которые водились здесь в огромных количествах.

Это обстоятельство послужило темой переговоров с Ту-Уитом. Капитан Уильям Гай попросил у него разрешения построить сараи, где несколько человек с «Джейн» занялись бы приготовлением трепангов, покуда шхуна продолжит продвижение к полюсу. Ту-Уит охотно принял предложение и даже пошел на сделку, согласно условиям которой туземцы должны были собирать моллюсков.

Не прошло и месяца, как все было готово. Трем членам экипажа было велено остаться на Тсалале. Подозревать местных жителей в коварных замыслах не было ни малейших оснований. Прежде чем отправиться в путь, капитан Уильям Гай решил посетить напоследок Клок-Клок и оставил на всякий случай на борту шесть человек при заряженных пушках, заготовленных абордажных сетках и поднятом якоре, наказав им отразить любое нападение туземцев.

Ту-Уит и сотня его воинов замыкали шествие. Люди со шхуны стали подниматься по узкому ущелью, окруженному холмами из необыкновенных жирных камней, отдаленно напоминающих стеатиты[52], каких Артур Пим не видывал ни разу в жизни. Пришлось идти чрезвычайно извилистым маршрутом, огибая глыбы в шестьдесят — восемьдесят футов в высоту и сорок футов в ширину. Капитан Уильям Гай и его люди без опаски шагали вперед, почти касаясь друг друга, хотя это место самой природой было приготовлено для засады. Артур Пим, Дирк Петерс и матрос по имени Аллен держались чуть позади остальных.

Оказавшись перед расселиной, ведущей в глубь холма, Артур Пим решил забраться туда, чтобы сорвать пригоршню орешков, гроздьями свисавших с чахлой лещины. Исполнив свое намерение, он собрался было возвращаться, но заметил, что метис и Аллен последовали его примеру и тоже рвут орехи. Все трое уже были готовы поспешить назад на тропу, как вдруг ощутили мощный толчок, от которого попадали с ног. В следующее мгновение мылообразная масса, из которой состояли окружающие холмы, рухнула в ущелье, и все трое решили, что останутся здесь похороненными заживо.

Увы! Ошибкой было сказать — все трое: Аллена завалило так сильно, что он перестал дышать.

Передвигаясь на коленях и прокладывая себе путь ножами, Артур Пим и Дирк Петерс добрались до податливых глинистых сланцев, а затем до площадки на краю заросшего деревцами оврага, над которой уже виднелось голубое небо. Оттуда они сумели оглядеть окрестности.

Туземцы устроили искусственный обвал. Капитан Уильям Гай и двадцать восемь его спутников были погребены под миллионами тонн земли и камней…

Окрестности кишели островитянами, прибывшими со всех островов архипелага, чтобы разграбить «Джейн». К шхуне со всех сторон направлялись каноэ с гребцами. Шестеро моряков, оставшихся на судне, встретили их сначала залпом, не причинившим вреда, однако во второй раз прицелились лучше: их ядра и гранаты поубивали несчетное число нападающих. Несмотря на это, «Джейн» была захвачена и предана огню, а ее защитники — смерти. Как только огонь добрался до пороха, прогремел оглушительный взрыв, уничтоживший добрую тысячу туземцев и не меньше покалечивший, после которого оставшиеся в живых пустились наутек, крича на бегу: «Текели-ли, текели-ли!»

Всю следующую неделю Артур Пим и Дирк Петерс, питаясь орехами, мясом болотной выпи и листьями ложечника, скрывались от туземцев, не подозревавших об их присутствии на острове. Укрытием им служила черная бездна, не имевшая выхода, образовавшаяся в стеатите и мергеле[53] с металлическими вкраплениями. Кружа по ней, они спускались в бесчисленные ямы. Эдгар По приводит геометрический план этой ловушки, смахивающий на слово, образованное от арабского корня, значащего «быть белым», а также египетское слово ПФUГРНС, обозначающее «юг».

Итак, американский писатель доходит в этой части книги до совершенной мистики. К тому же я читал не только этот роман, но и другие произведения Эдгара По и полагал, что его гениальность распространяется скорее на сферу чувств, нежели на разум. Разве не прав был один из критиков, написавший: «Его воображение владычествует над его умственными способностями… оно само имеет почти божественную силу и проникает в самые глубины взаимосвязей, для него нет секретов, ему с легкостью даются любые аналогии…»

Совершенно очевидно: никто и никогда не усматривал в этой книге ничего, кроме игры воображения! Что же тогда заставило капитана Лена Гая уверовать в истинность событий, не имеющих ничего общего с реальностью, если не безумие?..

Но я продолжаю.

Артур Пим и Дирк Петерс не могли более оставаться в царстве бездонных пропастей; в конце концов им удалось съехать вниз по склону холма. В ту же секунду на них набросились пятеро туземцев. Благодаря пистолетам и невероятной физической силе метиса четверо были убиты. Пятого беглецы уволокли с собой в стоявший у берега челн, загруженный тремя здоровенными черепахами. Человек двадцать островитян бросились за ними следом, но не смогли им помешать: их нападение было отбито и весельный челн устремился к югу.

Итак, Артур Пим забрался выше восемьдесят третьей широты! Шли первые дни марта, то есть приближалась антарктическая зима. На западе виднелось пять-шесть островов, но путешественники проявили осторожность и не стали к ним причаливать. Артур Пим склонялся к мнению, что по мере приближения к полюсу температура будет повышаться. В челне сладили мачту из двух весел, и на ней захлопал парус, сделанный из рубашек Дирка Петерса и его товарища, — белых рубашек, что усилило ужас пленного туземца, откликавшегося на имя Ну-Ну. Восемь дней продолжалось это странное плавание, которому способствовали несильный северный ветерок, полярный день и полное отсутствие льдов. Южнее острова Беннета путешественники ни разу не видели льда, что объяснялось высокой температурой воды.

Вскоре Артур Пим и Дирк Петерс снова достигли удивительных мест. На горизонте поднялась преграда из серых летучих паров, иссеченных длинными штрихами света, напоминающими полярное сияние. На помощь легкому бризу пришло сильное течение. Челн скользил в теплой жидкости, напоминающей по виду молоко и словно бурлящей в глубине. Скоро на море выпал странный беловатый пепел, отчего Ну-Ну прямо-таки зашелся в страхе, широко разевая рот и показывая черные зубы…

Девятого марта удивительные осадки выпали снова, вода сделалась просто горячей, ее уже невозможно было зачерпнуть в ладони… Чудовищная туманная пелена, висевшая у горизонта на юге, напоминала теперь безбрежный водопад, беззвучно низвергавшийся с безумной высоты, с самых небес…

Прошло еще двенадцать дней. Небо померкло. Молочные глубины антарктического океана, растворявшего беспрерывно валившийся с небес пепел, время от времени озарялись вспышками света. Челн все быстрее приближался к водопаду (объяснения этому мы напрасно стали бы искать в повествовании Артура Пима). Изредка пелена исчезала, и за кормой вырастали хаотически мечущиеся фигуры, колеблемые мощными потоками воздуха… Кошмарный мрак пронзали стаи гигантских птиц с мертвенно-бледным оперением, издававших холодящее «текели-ли». Дикарь, ужас которого перешел все границы, не смог этого вынести и испустил дух.

Внезапно челн с бешеной скоростью устремился к циклопическому водопаду, в центре которого разверзлась адская бездна, готовая поглотить все живое… И тут перед глазами путешественников выросла неясная фигура человека, превосходящая размерами любого обитателя земли. Кожа человека белизной напоминала свежевыпавший снег!..

Здесь роман обрывается. По-моему, не будучи в силах представить себе развязку столь невероятных приключений, Эдгар По прервал свое повествование «внезапной и трагической кончиной» своего героя, оставив читателям надежду, что две или три недостающие главы, будь они когда-либо обнаружены, немедленно станут достоянием публики.

Глава VI

ЗАВЕСА ПРИОТКРЫВАЕТСЯ

«Халбрейн» продолжала плыть вперед, подгоняемая ветром и течением. С их помощью она сможет пройти две тысячи триста миль, разделяющие острова Принс-Эдуард и Тристан-да-Кунья, за две недели, причем без единой перемены галса, как и предрекал боцман. Неизменный юго-восточный ветер лишь изредка усиливался, вынуждая команду приспускать паруса.

Капитан Лен Гай доверял Джэму Уэсту все парусные маневры, и тот командовал брать рифы в последний момент, когда мачты грозили обрушиться на палубу. Однако я ничего не боялся, ибо с таким моряком не страшна никакая случайность. Он был истинным знатоком своего дела.

— Наш лейтенант ни с кем не сравнится, — заявил мне как-то Харлигерли. — Он вполне мог бы командовать флагманским крейсером.

— Действительно, — согласился я, — Джэм Уэст кажется мне прирожденным моряком.

— А наша шхуна! Наша «Халбрейн»! Поздравьте себя, мистер Джорлинг, да и меня в придачу — ведь это я убедил капитана сменить гнев на милость!

— Если этого добились вы, боцман, то я, конечно, благодарен вам.

— Да, есть за что! Он чертовски упрямился, наш капитан, а ведь мой приятель Аткинс так старался! Лишь мне удалось заставить его внять голосу разума.

— Я ни за что не забуду этого, боцман: ведь благодаря вам я не томлюсь от скуки на Кергеленах, а скоро увижу остров Тристан-да-Кунья!

— Всего через несколько дней, мистер Джорлинг. Я слышал, в Англии и в Америке строят сейчас суда, во чреве у которых работает машина, а за бортами крутятся колеса — что лапы у утки! Что ж, неплохо… Но посмотрим, какой от них будет толк. Я-то считаю, что такой корабль не сможет тягаться с добрым парусником хорошей осадки, подгоняемым свежим ветерком! Умелому моряку вполне хватает доброго ветра, мистер Джорлинг, даже если он дует на три четверти вхолостую, а колеса ему совсем ни к чему.

Я не собирался оспаривать соображения боцмана по поводу использования силы пара в мореплавании. Паровые суда тогда только появились, и на смену колесам еще не пришел винт. Что же до будущего, то кому дано его предсказать?..

Вдруг мне пришло в голову, что и «Джейн» — та самая «Джейн», о которой капитан Лен Гай рассказывал так, словно она существовала на самом деле и он видел ее собственными глазами, — точно так же прошла от острова Принс-Эдуард до Тристан-да-Кунья за две недели. Да, Эдгар По умел заставить служить себе морские ветры!

Впрочем, на протяжении последующих пятнадцати дней капитан Лен Гай не заикался об Артуре Пиме. Если бы он пытался убедить меня в подлинности этой истории, это говорило бы о его невысоких умственных способностях. Не боясь повториться, я спрашиваю еще раз: как человек в здравом уме может принимать такие вещи всерьез? Лишь тот, кто утратил рассудок или по меньшей мере находится во власти навязчивой идеи, подобно Лену Гаю, способен разглядеть в повествовании Эдгара По что-то кроме игры воображения.

Подумать только!.. Английская шхуна достигла 84° южной широты — уже одного этого достаточно, чтобы претендовать на выдающееся географическое открытие! Разве Артур Пим, вернувшийся из Антарктиды, не заткнул бы за пояс Кука, Уэдделла, Биско? Разве не были бы они с Дирком Петерсом — пассажиры «Джейн», забравшиеся еще выше указанной параллели, — окружены всеобщим почетом? А что сказать об открытом ими море, свободном ото льда?.. О невероятной скорости течений, несших их к полюсу? О воде, которой можно обжечься? О завесе паров на горизонте? О разверзшемся газовом водопаде, позади которого маячат громадные фигуры?..

Да и вообще, не говоря даже об этих несообразностях, остается лишь гадать, как Артуру Пиму и метису удалось вернуться, как они умудрились пересечь на обратном пути Полярный круг на лодке, служившей им со времен бегства с острова Тсалал, как их подобрали, как доставили домой — вот что мне было бы любопытно узнать! Спуститься на целых двадцать градусов в утлом весельном суденышке, преодолеть паковые льды, достигнуть земли — и не обмолвиться обо всем этом в дневнике?.. Мне возразят, что Артур Пим скончался, не успев передать издателю последние главы своего повествования. Пусть так! Но кто поверит, что он не обмолвился об этом ни словечком редактору «Южного литературного вестника»? И почему Дирк Петерс, проживший в Иллинойсе еще много лет после этого, хранил молчание о последнем этапе своих приключений?..

По словам Лена Гая, он и вправду добрался до Вандалии, где, если верить роману, обитал Дирк Петерс, только их встрече не суждено было состояться… А как же иначе! Мне остается повторить, что этот персонаж, как и Артур Пим, существовал исключительно в бурном воображении американского поэта. Остается только восхищаться силой его гения, сумевшего убедить некоторых читателей в реальности чистого вымысла!

Однако я понимал, что неуместно вновь заводить этот разговор с капитаном, одержимым навязчивой идеей, и повторять доводы, заведомо неспособные его убедить. Он помрачнел, замкнулся и появлялся теперь на палубе только по необходимости. Его взгляд всякий раз устремлялся к югу, словно ему хотелось заглянуть за горизонт…

Быть может, он надеялся увидеть ту самую завесу из пара, густые черные сумерки, вспышки света, льющегося из молочных глубин моря, и белый исполин, указывающий ему путь в пучину водопада?..

Воистину наш капитан страдал престранной манией! К счастью, во всем остальном он сохранил ясность ума, его умение морехода оставалось на прежней высоте, и все страхи, которые закрались было в мое сердце, оказались напрасными.

Меня куда больше интересовало, почему Лен Гай проявлял столь болезненный интерес к людям с «Джейн». Даже если принять на веру рассказ Артура Пима и согласиться, что английская шхуна забралась туда, куда не заходил никто до нее, причина его печали все равно оставалась загадкой. Пусть горстка матросов с «Джейн», ее капитан или офицеры выжили после взрыва и обвала, устроенного туземцами, — разве можно рассчитывать, что они еще живы? Судя по датам, приводимым Артуром Пимом, с тех пор минуло одиннадцать лет, так что несчастные, даже если им удалось отбиться от островитян, никак не могли бы выжить в столь тяжелых условиях и должны были погибнуть все до одного.

Выходит, я тоже проявляю готовность всерьез обсуждать невероятные гипотезы, не опирающиеся на серьезную основу? Еще немного — и я поверю вслед за капитаном в существование Артура Пима, Дирка Петерса, всех их спутников и «Джейн», исчезнувшей за паковыми льдами, окаймляющими южные моря… Неужели безумие капитана Лена Гая заразительно? Я уже отмечаю сходство между маршрутами «Джейн» и «Халбрейн»…

Наступило 3 сентября. Если не будет шторма, то мы должны уже через три дня увидеть порт. Главный остров архипелага расположен таким образом, что в хорошую погоду его можно разглядеть с большого расстояния.

В тот день между десятью и одиннадцатью часами утра я прогуливался по палубе от бака до кормы и обратно. Мы легко скользили по невысоким, ласково плещущим волнам. «Халбрейн» напоминала мне в такие моменты огромную птицу, одного из тех гигантских альбатросов, который, раскинув свои необъятные крылья, уносит приютившихся среди оперения пассажиров все дальше и дальше… О да, для человека, наделенного воображением, мы уже не плыли, а летели, ибо хлопки парусов с легкостью можно принять за взмахи белоснежных крыльев!

Джэм Уэст, стоявший у брашпиля под сенью штормового фока, прижимал к глазу подзорную трубу и рассматривал какой-то предмет, показавшийся по левому борту в двух-трех милях от нас. Это было нечто неправильной формы, выступавшее из воды на десять — двенадцать ярдов, с выпуклостью в центре, сверкавшей на солнце. Предмет качался на волнах, увлекавших его к северо-западу. Перейдя на бак, я тоже стал смотреть на него. Моего слуха достигали разговоры матросов, с неизменным любопытством встречающих любые сюрпризы моря.

— Это не кит! — провозгласил Мартин Холт, старшина-парусник. — Кит бы уже раза два-три выпустил фонтан!

— Не кит, — подтвердил Харди, старшина-конопатчик. — Наверное, это остов брошенного корабля…

— Пусть плывет себе к дьяволу! — вскричал Роджерс. — Представляете, что было бы, если бы мы столкнулись с ним ночью? Верная пробоина! И пикнуть не успели бы, как потонули!

— Верно, — присовокупил Дреп, — эти обломки опаснее рифов: сегодня они здесь, завтра — там… От них не убережешься…

Рядом вырос Харлигерли.

— Ваше мнение, боцман? — обратился я к нему, когда он облокотился на релинг рядом со мной.

Харлигерли внимательно изучил предмет. Шхуна, подгоняемая свежим ветерком, подплывала к нему все ближе, так что теперь гадать уже не приходилось.

— По-моему, мистер Джорлинг, — отвечал боцман, — это не кит и не обломки корабля, а просто-напросто льдина…

— Льдина?.. — не поверил я.

— Харлигерли не ошибся, — подтвердил Джэм Уэст. — Это и впрямь льдина, кусок айсберга, отогнанный в сторону ветрами…

— И достигший сорок пятой широты? — усомнился я.

— Как видите, — отвечал старший помощник. — Льдины иногда доплывают до мыса Доброй Надежды, если верить французскому мореплавателю капитану Блосвиллю, встретившему льдину в тех широтах в 1828 году.

— Тогда она скоро растает? — предположил я, удивляясь про себя, что лейтенант Уэст удостоил меня таким пространным ответом.

— Снизу она, должно быть, уже подтаяла, — откликнулся старший помощник. — То, что предстало нашему взору, — видимо, остатки ледяной горы весом в миллионы тонн.

Из рубки вышел капитан Лен Гай. Заметив группу матросов, столпившихся вокруг Джэма Уэста, он направился к баку. Помощник передал ему подзорную трубу. Лен Гай навел ее на предмет и объявил, понаблюдав с минуту:

— Льдина, и, на наше счастье, быстро тающая. «Халбрейн» не поздоровилось бы, столкнись она с ней ночью…

Лен Гай впился в подзорную трубу. Он стоял, не шелохнувшись, не ощущая качки, с растопыренными локтями, и, демонстрируя завидную выучку, удерживал льдину в поле зрения. На его опаленном солнцем лице бледность боролась с пятнами лихорадочного румянца, с губ слетали невнятные слова.

Прошло несколько минут. «Халбрейн» поравнялась с льдиной. Еще мгновение — и она останется за кормой…

— Повернуть на один румб, — распорядился капитан Лен Гай, не опуская подзорной трубы.

Я догадывался, что творится в голове этого человека, одержимого навязчивой идеей. Кусок льда, оторвавшийся от припая южных морей, приплыл именно оттуда, куда то и дело уносились его мысли. Ему хотелось разглядеть его поближе, возможно, пристать и, кто знает, найти какие-нибудь обломки…

Тем временем боцман, подчиняясь команде, велел слегка расслабить шкоты, и шхуна, отвернув на один румб, устремилась к льдине. Когда мы очутились в двух кабельтовых, я смог рассмотреть ее получше.

Как было заметно и раньше, выпуклость в центре льдины истекала водой, сотнями струек сочившейся вниз. В сентябре месяце, при рано наступившем лете, солнце не дает ей просуществовать долго. К исходу дня от этой льдины, достигшей сорок пятой широты, не останется ровно ничего.

Капитан Лен Гай не сводил взгляда со льдины, не нуждаясь теперь в подзорной трубе. По мере того как мы приближались к льдине, а она таяла, мы начинали различать что-то черное, вмерзшее в лед… Каковы же были наши удивление и ужас, когда мы увидели руку, затем ногу, голову, туловище с остатками одежды! Мне даже почудилось, что тело шевелится, что руки тянутся к нам в жесте отчаяния…

Команда ахнула. Но нет, тело не шевелилось, просто оно тихонько скользило вниз по крутому склону льдины…

Я взглянул на капитана. Его лицо стало бледным, как у мертвеца, приплывшего из южных морей.

Команда должна была быстро снять тело со льдины — кто знает, возможно, человек еще дышит!.. А если нет, то в карманах его одежды могут найтись документы, позволяющие установить, кто это был! И, прочитав над телом последнюю молитву, мы отдали бы его океану — кладбищу моряков, погибших в плавании…

Со шхуны спустили шлюпку, в которую уселись боцман и на весла — матросы Гратиан и Френсис. Развернув стаксель и штормовой фок и загородив бизань, Джэм Уэст почти остановил шхуну, закачавшуюся на длинных высоких волнах. Шлюпка пристала, Харлигерли ступил на льдину. Гратиан пошел за ним, Френсис же остался в шлюпке, держась за цепь с якорем. Ухватив тело за ногу и за руку, боцман и матрос уложили его в лодку. Несколько ударов весел — и шлюпка стукнулась о борт шхуны.

Обледеневший труп положили под фок-мачтой. Умерший определенно был моряком. На нем был грубый бушлат, шерстяные штаны, латаный свитер, толстая рубаха и ремень, дважды перепоясывавший талию. Смерть, несомненно, наступила уже несколько месяцев назад — вскоре после того, как льдину с несчастным стало уносить течением…

Ему было не больше сорока лет, хотя волосы уже тронула седина. Он был чудовищно тощ — сущий скелет, обтянутый кожей. Должно быть, он испытывал страшные муки голода, пока брел по льдам от Полярного круга…

Капитан Лен Гай приподнял мертвую голову, всмотрелся в глаза со смерзшимися ресницами и неожиданно с рыданием в голосе выкрикнул:

— Паттерсон, Паттерсон!

— Паттерсон? — вскричал я. Мне показалось, что эта фамилия, при всей своей распространенности, напомнила мне о чем-то. Когда-то я ее определенно слышал — или видел в книге?..

Капитан обвел глазами горизонт, словно собираясь отдать команду немедленно поворачивать на юг… В этот момент боцман, повинуясь приказу Джэма Уэста, извлек из кармана погибшего нож, кусок канатной пряжки, пустую табакерку и медный блокнотик со стальным карандашом.

Капитан резко обернулся и, когда Харлигерли уже готов был протянуть блокнот Джэму Уэсту, бросил:

— Дай мне!

Несколько листков блокнота были покрыты размытыми каракулями. Однако на последней странице сохранились слова, еще поддающиеся прочтению, и можете себе представить, какие чувства обуревали меня, пока Лен Гай читал срывающимся голосом:

— «Джейн»… остров Тсалал… на восемьдесят третьей… Там… уже двенадцать лет… Капитан… пятеро оставшихся в живых матросов… Скорее к ним на помощь…

Под этими строками можно было разглядеть имя, вернее подпись — «Паттерсон».

Паттерсон! Теперь я вспомнил, кто это: так звали старшего помощника с «Джейн», того самого судна, которое подобрало Артура Пима и Дирка Петерса среди обломков «Дельфина»! «Джейн», добравшаяся до широты острова Тсалал! «Джейн», подвергшаяся нападению островитян и уничтоженная взрывом!..

Значит, все это — чистая правда?! Значит, Эдгар По работал как историк, а не как романист! Ему в руки попал подлинный дневник Артура Гордона Пима! Они знали друг друга! Артур Пим существовал, он был реальным, а не вымышленным лицом! Он умер — внезапно, при невыясненных обстоятельствах, не успев закончить рассказ о своем невероятном путешествии! До какой же параллели он добрался, сбежав с острова Тсалал? И как они с Дирком Петерсом снова очутились в Америке?

Я испугался, что сойду с ума — я, только что обвинявший в сумасшествии капитана Лена Гая! Нет, я чего-то не расслышал, чего-то не понял, это все причуды моего воображения!

Но как отвергнуть свидетельство, найденное на теле старшего помощника с «Джейн» по фамилии Паттерсон, чьи убедительные слова подтверждались достоверными датами?.. И, главное, как можно сомневаться дальше, если Джэм Уэст, сохранивший больше спокойствия, чем все остальные, прочитал в блокноте такие обрывки фраз: «Уведены 3 июня на север острова Тсалал… Там… еще… капитан Уильям Гай и пятеро матросов с «Джейн»… Моя льдина дрейфует среди паковых льдов… Скоро у меня кончится еда… 13 июня иссякли последние запасы… Сегодня… 16 июня… ничего не осталось…»

Выходит, тело Паттерсона проплавало на этой льдине, встреченной нами на пути от острова Кергелен на Тристан-да-Кунья, целых три месяца! О, если бы мы успели спасти старшего помощника со шхуны «Джейн»! Он рассказал бы нам то, чего мы так и не узнали — а может быть, и никогда не узнаем, — сокровенную тайну этой ужасной экспедиции!

Я был вынужден признать очевидное. Капитан Лен Гай, знавший Паттерсона в лицо, только что нашел на льдине его замерзший труп… Это действительно был спутник капитана «Джейн», во время стоянки именно он закопал на Кергелене бутылку с письмом, в подлинность которого я отказывался поверить! Да, люди с английской шхуны «Джейн» пробыли на краю света одиннадцать лет, утратив всякую надежду на спасение!..

И здесь меня озарило! Я сопоставил два имени и понял, почему наш капитан проявлял острый интерес ко всему, что хотя бы отдаленно напоминало об истории Артура Пима.

Лен Гай обернулся ко мне и, глядя мне в глаза, сказал всего лишь:

— Теперь вы верите?

— Верю, верю! — пробормотал я. — Значит, капитан Уильям Гай со шхуны «Джейн» и…

— …капитан Лен Гай со шхуны «Халбрейн» — братья! — провозгласил он громовым голосом, услышанным всем экипажем.

Наши взоры устремились к тому месту, где только что была льдина, но солнечные лучи и теплые воды здешних широт уже успели сделать свое дело: на поверхности моря от нее не осталось и следа.

Глава VII

ТРИСТАН-ДА-КУНЬЯ

Прошло четыре дня, и «Халбрейн» подошла к Тристан-да-Кунья — прелюбопытному острову, который можно смело назвать грелкой африканских морей.

Мы только что пережили нечто невероятное — появление трупа Паттерсона в пятистах лье от Полярного круга! Между капитаном «Халбрейн» и его братом, капитаном «Джейн», появилась связующая нить — письмо, доставленное из ледяного плена членом экспедиции Артура Пима. Да, это может показаться неправдоподобным! Но всякие сомнения исчезнут, когда я поведаю о дальнейших событиях.

Я продолжал считать невероятными многие события, изложенные в романе американского поэта. Мой разум восставал против того, чтобы считать их не вымыслом, а фактами. Но мои последние сомнения растаяли вместе с телом Паттерсона, канувшим в океанские глубины.

Не только Лен Гай был кровно заинтересован в раскрытии тайн этой экспедиции. Выяснилось, что старшина-парусник Мартин Холт приходится родным братом одному из лучших матросов «Дельфина», встретившего смерть еще до того, как шхуна «Джейн» пришла на помощь Артуру Пиму и Дирку Петерсу.

Итак, между 83 и 84° южной широты, на острове Тсалал, выжили и провели в отрыве от цивилизации одиннадцать лет семеро английских моряков. Старший помощник капитана умер, теперь их осталось шестеро: капитан Уильям Гай и пятеро матросов с «Джейн» каким-то чудом избежали гибели от рук туземцев из селения Клок-Клок…

Что же предпримет теперь капитан Лен Гай? У меня не оставалось ни малейших сомнений: он сделает все, чтобы спасти моряков со шхуны «Джейн»! Он направит «Халбрейн» вдоль меридиана, указанного Артуром Пимом! Он пробьется к острову Тсалал! Джэм Уэст поведет судно туда, куда прикажет капитан. Экипаж, не колеблясь, выполнит любой приказ, и никакой страх перед опасностями, которыми чревата такая экспедиция, — неодолимыми опасностями, — не остановит их… Пыл души капитана воспламенит их сердца, а твердая рука старшего помощника не даст им дрогнуть…

Вот почему капитан Лен Гай отказывался принимать на борт своего корабля пассажиров, вот почему он предупреждал меня, что его маршрут никогда не бывает проложен заранее: он ни на минуту не расставался с надеждой, что ему представится случай ринуться на штурм ледового океана!

У меня были все основания подозревать, что, будь «Халбрейн» уже сейчас готова к столь рискованному плаванию, капитан Лен Гай немедля отдал бы команду поворачивать на юг… Учитывая условия, на которых меня взяли на борт, я не смог бы уговорить его сперва высадить меня на Тристан-да-Кунья…

Однако было необходимо пополнить запас воды, да и расстояние до острова сокращалось с каждым часом. Кроме того, нужно оснастить шхуну для плавания во льдах, чтобы она могла заплыть дальше, чем Кук, Уэдделл, Биско, Кемп, и попытаться сделать то, на что покушался лейтенант американского флота Уилкс.

Я же сойду на Тристан-да-Кунья и останусь там до прихода другого корабля. Да и «Халбрейн», даже подготовленной к суровому плаванию, придется дожидаться благоприятного времени для пересечения Полярного круга. Шла только первая неделя сентября, и лишь через два месяца лето южного полушария заставит расступиться вечные льды.

Мореплаватели знали уже в те годы: плаванья в этих широтах возможны только с середины ноября до начала марта, когда воздух становится теплее, шторма налетают реже, от ледяных полей откалываются айсберги, в вечных льдах появляются полыньи — воцаряется полярный день. Пускаться в плавание раньше было бы безумием. Так что у «Халбрейн» оставалось время, пополнив запасы воды и продовольствия на Тристан-да-Кунья, зайти для ремонта в более крупный порт на Фолклендах или на побережье Южной Америки.

В ясную погоду остров можно заметить с расстояния восьмидесяти — девяноста миль. Этим и другими сведениями о Тристан-да-Кунья меня снабдил боцман, побывавший здесь не однажды и выступавший поэтому в роли знатока.

Тристан-да-Кунья лежит южнее тех мест, где непрерывно дуют юго-западные ветры. Здешнему мягкому, влажному климату свойственна умеренная температура, не ниже четырех и не выше двадцати градусов тепла. Здесь властвуют западные и северо-западные ветры, зимой же, то есть в августе и сентябре, ветер дует с юга.

Первыми жителями острова стали в 1811 году американец Ламберт и его спутники, занимавшиеся китобойным промыслом. Потом здесь высадились английские солдаты, которым было приказано наблюдать за водами вокруг острова Св. Елены. Они покинули остров только в 1821 году, после смерти Наполеона.

Спустя тридцать — сорок лет на Тристан-да-Кунья будет примерно сотня жителей с довольно симпатичной внешностью — потомков европейцев, американцев и голландцев с мыса Доброй Надежды. Они установят республиканский режим правления с патриархом во главе, причем патриархом будет назначаться отец семейства, в котором больше всего детей. Острова со временем признают над собой суверенитет Великобритании; однако все это произойдет через много лет после того, как в 1839 году в гавань главного острова вошла шхуна «Халбрейн».

Собственные наблюдения привели меня к выводу, что остров Тристан-да-Кунья отнюдь не представляет собой лакомого кусочка суши, хотя в XVI веке он и именовался «Землей жизни». Местная флора ограничена папоротниками, плаунами и пряным злаком, покрывающим нижние склоны гор. Фауна — коровы, овцы и свиньи — составляет единственное достояние острова и является предметом торговли — впрочем, довольно вялой — с островом Св. Елены. С другой стороны, здесь нет ни рептилий, ни насекомых, а из опасных хищников в лесах обитает всего один: одичавшая кошка.

Единственный вид деревьев, произрастающий на острове, — жестер — кустарник не выше восемнадцати — двадцати футов. Впрочем, течения прибивают к берегам достаточно бревен, чтобы жителям хватало дров для печей. Из овощей я обнаружил только капусту, свеклу, лук, брюкву и тыкву, а из фруктов — груши, персики и довольно плохой виноград. Что до птиц, они были представлены чайками, буревестниками, пингвинами и альбатросами.

Утром 5 сентября вдали показался высокий вулкан, венчающий главный остров. Его заснеженная вершина возносится в небо на тысячу двести саженей, а в кратере помещается небольшое озерцо. На следующий день глаз уже мог различить древние наслоения лавы на горных склонах. По поверхности океана стелились огромные фукусы — длинные водоросли толщиной с добрый бочонок.

На протяжении трех дней после встречи со льдиной капитан появлялся на палубе только для того, чтобы определить координаты судна. Завершив эту операцию, он немедленно исчезал в своей каюте, и у меня не появлялось более возможности его лицезреть, если не считать обеда. Он был неизменно погружен в молчание, граничащее с немотой, и вывести его из этого состояния нельзя было никакими силами. Мне оставалось только запастись терпением. Я не сомневался, что настанет момент, когда Лен Гай снова заговорит со мной о своем брате Уильяме и о намерении прийти на помощь к нему и его товарищам. Но час еще не пробил. Тем временем 6 сентября шхуна бросила якорь на глубину восемнадцать саженей у северо-западного берега главного острова, в Ансидлунге, в гавани Фалмут — именно тут, согласно рассказу Артура Пима, стояла в свое время шхуна «Джейн».

Я толкую о «главном» острове, поскольку архипелаг Тристан-да-Кунья насчитывает еще два острова помельче: лье в восьми к юго-западу расположен остров Недоступный, а еще в пяти лье от него — остров Соловьиный. Координаты архипелага — 37°08' южной широты и 13°04' западной долготы.

Острова эти круглые. Тристан-да-Кунья напоминает в плане раскрытый зонтик с окружностью в пятнадцать миль. Симметрично расположенные кратеры устремляются к центру, где находится главный вулкан.

Этот лежащий посреди океана архипелаг был открыт португальцами, которые и дали ему теперешнее название. За ними в 1643 году последовали голландцы, а в 1767 году — французы. Первыми здесь поселились американцы, занявшиеся добычей китов и тюленей. Скоро им на смену явились англичане.

Когда в этих водах стояла «Джейн», маленькой колонией в двадцать шесть душ правил бывший капрал английской артиллерии по фамилии Гласс. Колония вела торговлю с мысом Доброй Надежды, располагая одной шхуной весьма скромной грузоподъемности. К моменту нашего появления у Гласса насчитывалось уже пятьдесят подданных, на которых, как верно подметил Артур Пим, «не распространялась власть британского правительства».

Острова омывает море глубиной от тысячи двухсот до тысячи пятисот саженей; сюда доходит экваториальное течение: преобладают юго-западные ветры; бури редки. Зимой дрейфующие льды проплывают мимо островов и забираются еще градусов на десять к северу, однако никогда не достигают острова Св. Елены — как и крупные киты, не жалующие теплых морей.

Три острова, образующие в плане вершины треугольника, отделены друг от друга проливами шириной миль в десять, преодолеть которые не составляет большого труда. Берега островов отличаются пологостью, а глубина моря вокруг Тристан-да-Кунья составляет сто саженей.

Экипаж «Халбрейн» немедленно по прибытии в гавань установил связь с отставным капралом, проявившим себя весьма благожелательным партнером. Джэм Уэст, занявшийся пополнением запасов воды, свежего мяса и овощей, мог смело положиться на Гласса, который спешил помочь, рассчитывая на щедрое вознаграждение, — и не ошибся.

Капитан быстро убедился в том, что «Халбрейн» не сможет здесь толком подготовиться к путешествию в антарктический океан. Что же касается продовольствия, то Тристан-да-Кунья заслуживает всяческих похвал. Многие годы заходившие сюда корабли обогатили местную фауну разными домашними животными — овцами, свиньями, коровами, — а также птицей. В конце же прошлого века капитан американского судна «Индустрия» не нашел на острове других животных, кроме тощих коз. Позднее капитан американского брига «Бетси» Колкхун посадил здесь лук, картофель и прочие овощи, которыми плодородие островной почвы обеспечило надежные урожаи. Все это можно почерпнуть из рассказа Артура Пима, а у нас нет отныне оснований не доверять ему.

Я говорю теперь о герое романа Эдгара По как о человеке, существование которого не подлежит сомнению. Между тем Лен Гай больше не заговаривал со мной на эту тему. Сведения, найденные в блокноте Паттерсона, никак не могли быть подделкой, и я бы проявил неучтивость, не признав своих былых заблуждений, тем более что скоро подоспело новое свидетельство, способное рассеять последние сомнения, останься они в моей упрямой голове.

На следующий день после того, как шхуна бросила якорь, я высадился в Ансидлунге и ступил на чудесный пляж из черноватого песка. Мне тут же пришло в голову, что подобный пляж оказался бы вполне уместным на острове Тсалал, хотя у тамошних островитян белый цвет, также не чуждый островам Тристан-да-Кунья, вызывал страшные конвульсии, падение ниц и полную неподвижность. Однако не ошибался ли Артур Пим, описывая столь невероятную реакцию туземцев? Впрочем, если «Халбрейн» доберется до острова Тсалал, все станет ясно…

Я встретился с отставным капралом Глассом — сильным, хорошо сохранившимся здоровяком, физиономия которого показалась мне хитроватой, а глаза, несмотря на его шестьдесят лет, — живыми и проницательными. Вдобавок к торговле с мысом Доброй Надежды и Фолклендами он предлагал купцам с торговых судов шкуры тюленей и морских слонов, и его коммерция явно процветала.

Этот самозваный губернатор, признанный, впрочем, обитателями маленькой колонии законным правителем, был не прочь поболтать, и я завязал с ним разговор, представлявший интерес для нас обоих.

— Много ли у вас останавливается кораблей? — спросил я.

— Ровно столько, сколько нужно, — ответил он, потирая за спиной руки, — видимо, это было его давней привычкой.

— В благоприятный сезон? — попытался уточнить я.

— Да, в благоприятный, если считать, что у нас бывают неблагоприятные сезоны.

— Рад за вас, мистер Гласс! Жаль только, что на Тристан-да-Кунья нет настоящего порта, а когда корабль вынужден бросать якорь в открытом море, то…

— В открытом море? Что значит «в открытом море»? — вскричал отставной капрал, выдавая своей уязвленностью немалое самолюбие.

— Я хочу сказать, мистер Гласс, что, будь у вас причал…

— Зачем же нам причал, раз природа подарила нам бухту, где можно легко укрыться от штормов и подойти к самому берегу? Нет, на Тристане нет порта, но Тристан свободно обходится без него!

Я не видел причин вступать с ним в спор. Он гордился своим островом, как князь Монако [54]своим крохотным княжеством…

Я не настаивал, и мы повели речь о другом. Мой собеседник предложил отправиться в лес, достигающий верхних отрогов центрального вулкана. Я поблагодарил его и извинился, что не смогу им воспользоваться, ибо предпочел бы посвятить немногие часы нашей стоянки изучению минералогического состава местных скал. Ведь «Халбрейн» предстояло сняться с якоря, как только завершится пополнение запасов…

— Ваш капитан слишком торопится, — заявил губернатор Гласс.

— Вы находите?

— Его помощник даже отказывается покупать у меня шкуры и масло…

— Нам нужны только провиант и пресная вода, мистер Гласс.

— Что ж, — ответил губернатор несколько разочарованно, — то, что не возьмет «Халбрейн», достанется другим кораблям! Куда же направляется ваша шхуна?

— На Фолкленды, чтобы встать там на ремонт.

— А вы, сэр, надо полагать, всего лишь пассажир?

— Вы совершенно правы, мистер Гласс, и я хотел пробыть на Тристан-да-Кунья несколько недель. Теперь мне пришлось пересмотреть свои планы…

— Сожалею, сэр, как я сожалею! — опечалился губернатор. — Мы были бы счастливы предложить вам наше гостеприимство.

Должен сказать прямо: к тому времени я решил не покидать шхуну. Я доплыву на «Халбрейн» до Фолклендов, откуда смогу переправиться на американский континент. Оставалось надеяться, что капитан Лен Гай не станет возражать против моего присутствия.

Я очнулся и услышал от отставного капрала слова:

— Я не видел цвета его лица и волос. Я говорю о вашем капитане…

— Не думаю, что он сойдет на берег, мистер Гласс.

— Уж не болен ли он?

— Насколько я знаю, нет. Но для вас это не имеет большого значения: его с успехом заменяет помощник…

— Который не слишком-то разговорчив! К счастью, пиастры[55] из его кошелька вылетают проворнее, чем слова изо рта.

— Это немало, мистер Гласс!

— Простите, мистер?..

— Джорлинг, из Коннектикута.

— Вот и славно. Теперь я по крайней мере знаю, как вас называть. Узнать бы еще, как зовут капитана «Халбрейн»…

— Гай… Лен Гай.

— Он англичанин?

— Да, англичанин.

— Мог бы догадаться нанести визит соотечественнику!.. Погодите-ка, я, кажется, вспоминаю одного капитана с этой же фамилией… Гай… Гай…

— Уильям Гай? — подсказал я ему.

— Точно! Уильям Гай!

— Командовавший «Джейн»?

— Вот именно, шхуной «Джейн».

— Английской шхуной, заходившей на Тристан-да-Кунья одиннадцать лет тому назад?

— Одиннадцать, мистер Джорлинг! К тому времени я уже пробыл здесь семь лет. Я припоминаю этого Уильяма Гая… отважный человек, очень радушный. Я продал ему партию тюленьих шкур. Он выглядел настоящим джентльменом, немного гордецом, но с добрым сердцем…

— А «Джейн»? — подсказал я.

— Вижу и ее. Она стояла там же, где сейчас «Халбрейн», в глубине гавани. Чудесное судно водоизмещением в сто восемьдесят тонн, с этаким, знаете ли, заостренным носом… Портом ее приписки значился Ливерпуль.

— Да, верно, все так и было, — прошептал я.

— А что, «Джейн» продолжает бороздить моря, мистер Джорлинг?

— Увы, нет, мистер Гласс.

— Неужто погибла?..

— Да. И большая часть команды разделила ее судьбу.

— Такое несчастье! Как это случилось, мистер Джорлинг?

— От Тристан-да-Кунья «Джейн» устремилась к островам Авроры и другим, которые Уильям Гай мечтал найти, руководствуясь описанием…

— Которое он как раз от меня и получил, мистер Джорлинг! — воскликнул отставной капрал. — Что же, разыскала ли «Джейн» эти самые… другие острова?

— Нет, ни их, ни островов Авроры, хотя Уильям Гай не покидал тех широт несколько недель, носясь с запада на восток и обратно и не позволяя наблюдателю спуститься с верхушки мачты!

— Надо полагать, ему просто не повезло. Если верить китобоям, — а почему бы им не верить? — эти острова существуют, их даже собирались назвать моим именем…

— Вполне справедливо, — вежливо заметил я.

— Так что если их не откроют, это будет весьма прискорбно, — добавил губернатор, не скрывая тщеславия.

— И вот тогда, — продолжил я свой рассказ, — капитан Уильям Гай решил осуществить свой давний план, тем более что его побуждал поступить так один пассажир…

— Артур Гордон Пим! — вскричал Гласс. — У него был товарищ — некто Дирк Петерс. Шхуна подобрала их обоих в открытом море.

— Вы знали их, мистер Гласс? — с живостью спросил я.

— Знал ли я их, мистер Джорлинг? О, этот Артур Пим был человеком воистину необыкновенным. Он искал приключений — отважный американец! Такой не отказался бы от полета на Луну. Он туда случайно не заглядывал?

— Нет, мистер Гласс, но, по всей вероятности, шхуне Уильяма Гая удалось пересечь Полярный круг, преодолеть вечные льды и оказаться там, где не бывал ни один корабль…

— Вот это чудеса! — воскликнул Гласс.

— Увы, «Джейн» не вернулась назад.

— Выходит, мистер Джорлинг, Артур Пим и Дирк Петерс сгинули?

— Нет, мистер Гласс, Артур Пим и Дирк Петерс не пали жертвами катастрофы, принесшей погибель большинству членов экипажа «Джейн». Им даже удалось вернуться в Америку — вот только не знаю как… Артур Пим умер много позднее при неведомых мне обстоятельствах, а метис жил в Иллинойсе, а потом куда-то уехал, никого не поставив в известность, и след его с тех пор затерялся.

— А Уильям Гай? — спросил Гласс.

Я рассказал ему, как мы нашли на льдине труп Паттерсона и свидетельства того, что капитан «Джейн» и пятеро его спутников до сих пор живут на каком-то южном острове всего в семи градусах от полюса.

— Ах, мистер Джорлинг, — не выдержал Гласс, — вот бы кто-нибудь спас Уильяма Гая и его моряков! Они показались мне такими славными людьми!

— Именно это «Халбрейн» и попытается сделать, лишь только будет готова для путешествия. Ведь ее капитан Лен Гай — родной брат Уильяма Гая!

— Не может быть, мистер Джорлинг! — вскричал Гласс. — Я, конечно, не имею чести знать капитана Лена Гая, но смею вас уверить, что братья совсем не похожи друг на друга — во всяком случае, если судить по их обхождению с губернатором Тристан-да-Кунья!

Я понял, что отставной капрал действительно оскорблен безразличием Лена Гая, не соизволившего нанести ему визит. Подумать только — ему, суверенному владыке независимого острова, власть которого распространяется и на два соседних острова — Недоступный и Соловьиный! Однако его, несомненно, утешала мысль, что он в отместку продаст свой товар процентов на восемьдесят дороже.

Капитан Лен Гай не обнаруживал желания покидать корабль, упуская тем самым возможность перекинуться словечком с последним европейцем, пожимавшим руку его брату.

На остров не сошел никто, кроме Джэма Уэста и меня. Разгрузка олова и меди, доставленных сюда шхуной, и пополнение запасов продовольствия и воды производились в великой спешке. Капитан Лен Гай ни разу не вышел даже на палубу, и я видел через иллюминатор, как он сидит, согнувшись, за столом. На столе были разложены географические карты и раскрытые книги. Не приходилось сомневаться, что капитан изучает карты южных морей и штудирует книги о путешествиях предшественников «Джейн», побывавших в загадочной Антарктиде.

Среди груды книг выделялась одна, к которой капитан обращался чаще других. Почти все страницы в ней были загнуты, а на полях теснились бесчисленные карандашные пометки. Буквы названия, казалось, горели огнем: «ПОВЕСТЬ О ПРИКЛЮЧЕНИЯХ АРТУРА ГОРДОНА ПИМА».

Глава VIII

НА ФОЛКЛЕНДЫ

Вечером 8 сентября я простился с его превосходительством генерал-губернатором архипелага Тристан-да-Кунья — именно такой официальный титул присвоил себе бравый Гласс, отставной капрал британской артиллерии. На следующее утро, не дожидаясь рассвета, «Халбрейн» распустила паруса.

Я, разумеется, получил от Лена Гая согласие на то, чтобы оставаться пассажиром корабля до его прибытия на Фолкленды. Нам предстояло преодолеть еще две тысячи миль, на что уйдет недели две при условии, что погода будет благоприятствовать нашему плаванию не в меньшей степени, чем между Кергеленами и Тристан-да-Кунья. Капитан не удивился моей просьбе. Я ожидал, что он заведет разговор об Артуре Пиме; он же, как нарочно, не заговаривал о нем с тех пор, как находка в карманах Паттерсона доказала его правоту и мое заблуждение относительно книги Эдгара По.

Оставалось надеяться, что в подходящее время и в подходящем месте он не преминет это сделать. Хотя он молчал о своих дальнейших планах, он определенно намеревался направить «Халбрейн» туда, где исчезла «Джейн».

Обогнув мыс Гералд, мы потеряли из виду несколько домиков Ансидлунге, теснившихся на берегу гавани Фалмут, и взяли курс на юго-запад. Наступил день, и мы оставили позади залив Слонов, Скалистый уступ, Западный мыс, Хлопковую бухту и отрог Дели. Только вулкан Тристан-да-Кунья, взметнувшийся на восемь тысяч футов, оставался виден до самого вечера, пока сумерки окончательно не скрыли от нашего взора его заснеженную вершину.

Ветры благоприятствовали нашему плаванию целую неделю, и у меня крепла надежда, что еще до исхода сентября мы увидим Фолклендские острова.

Учитывая намерение Лена Гая штурмовать антарктические дали, я считаю полезным и даже необходимым напомнить вкратце о предшествующих попытках достичь Южного полюса или того бескрайнего континента, центральной точкой коего является полюс. Это не составит для меня большого труда, поскольку капитан предоставил в мое распоряжение книги, где излагаются перипетии этих путешествий, а также полное собрание сочинений Эдгара По с невероятными «Приключениями», на которые я набросился с жадностью под влиянием этих странных событий.

Артур Пим, как и я, считал своим долгом перечислить главные открытия первопроходцев вплоть до 1828 года. Я же, пишущий эти строки через двенадцать лет после него, обязан рассказать обо всех свершениях этих двенадцати лет.

Географическая зона, которой можно присвоить общее название «Антарктида», лежит в пределах 60° южной широты, служащего как бы ее окружностью.

В 1772 году корабль «Резольюшн» капитана Кука и «Адвенчур» капитана Фурно[56] повстречались со льдами на пятьдесят восьмой параллели. Пробираясь в лабиринте из колоссальных ледяных глыб, оба корабля достигли к середине декабря шестьдесят четвертой широты, в январе пересекли Полярный круг, но были вынуждены остановиться перед массами льда толщиной от восьми до двадцати футов, встреченными под 67°15' южной широты, что с погрешностью в несколько минут равняется координатам Южного полярного круга[57].

Капитан Кук возобновил попытки пробиться на юг в ноябре следующего года. На этот раз, воспользовавшись сильным течением, невзирая на туманы, ураганы и морозы, он пересек семидесятую параллель; дальше ему преградили путь паковые льды — соприкасавшиеся краями льдины от двухсот пятидесяти до трехсот пятидесяти футов толщиной, над которыми возвышались чудовищных размеров айсберги. Координаты достигнутой им точки составили 71°10' южной широты и 106°54' западной долготы. Дальше дерзкому английскому капитану не удалось продвинуться в антарктические моря ни на шаг.

Спустя тридцать лет, в 1803 году, русская экспедиция Крузенштерна[58] и Лисянского, остановленная ураганным южным ветром, не смогла продвинуться южнее 59°58' южной широты и 70°15' западной долготы, хотя дело было в марте и им не препятствовала ни одна льдина.

В 1819 году Уильям Смит[59], а после него Брэнсфилд[60] открыли Южные Шетландские острова; в 1821 году Поуэлл открыл Южные Оркнейские острова[61]; Палмер[62] и другие охотники за тюленями видели Землю Тринити, но не посмели приблизиться к ней.

В 1819 году корабли русского флота «Восток» и «Мирный» под водительством капитана Беллинсгаузена и лейтенанта Лазарева, пройдя мимо острова Южная Георгия и обогнув Южные Сандвичевы острова, прошли шестьсот миль к югу, достигнув семидесятой параллели. Вторая подобная попытка, предпринятая на 160° восточной долготы, не позволила приблизиться к полюсу на меньшее расстояние. Однако им удалось нанести на карту остров Петра I и Землю Александра I[63].

В 1822 году капитан английского флота Джеймс Уэдделл достиг, если верить его словам, 74°15' южной широты. Море там оказалось свободным ото льда, что позволило ему поставить под сомнение существование полярного континента. Замечу, что маршрут этого мореплавателя был повторен через шесть лет шхуной «Джейн» с Артуром Пимом на борту.

В марте 1823 года американец Бенджамин Моррелл дошел на шхуне «Оса» до 69°15' южной широты, в следующий сезон — до 70°14', и все это в свободном ото льда море, при температуре воздуха 47 градусов по Фаренгейту[64] — наблюдения, замечательным образом совпадающие с теми, что были сделаны на борту «Джейн» у острова Тсалал. Если бы у него не вышли припасы, капитан Моррел мог бы, по его утверждению, достичь Южного полюса или хотя бы 85° южной широты. В 1829 и 1830 годах он отправился на судне «Антарктика» в следующую экспедицию, поднимаясь к югу по сто шестнадцатому меридиану, и не встретил никаких препятствий до 70°30' южной широты, где открыл Южную Гренландию.

Одновременно с Артуром Пимом и Уильямом Гаем на юг устремились англичане Фостер и Кендал, получившие от Адмиралтейства задание определить точные координаты южных земель, однако они не сумели пробиться дальше 64°45' южной широты. В 1830 году Джон Биско, командовавший судами «Туба» и «Лайвли», принадлежавшими братьям Эндерби, занялся изучением южных морей, охотясь попутно на китов и тюленей. В 1831 году он пересек шестидесятую параллель, дошел до 68°51' по десятому меридиану восточного полушария и, остановившись под 65°57' южной широты и 45° восточной долготы, открыл обширную землю, которой присвоил имя Эндерби, но к которой так и не сумел пристать. В 1832 году он вторично ринулся на штурм льдов, но достиг всего лишь 66°27' южной широты. Зато он открыл остров Аделейд, лежащий в стороне от высокого плато, нареченного им Землей Грейама. На основании результатов этого плавания лондонское Королевское географическое общество пришло к выводу, что между 47° и 69° восточной долготы лежит континент, берег которого проходит примерно по 66 — 67° южной широты. Тем не менее Артур Пим утверждал, что этот вывод является ложным, ибо уже Уэдделл плавал там, где должен был располагаться этот мифический континент, а «Джейн» продолжила его маршрут, зайдя гораздо дальше семьдесят четвертой параллели.

В 1835 году английский лейтенант Кемп заметил нечто напоминающее землю примерно на 70° восточной долготы, дошел до 66°, увидел берег, примыкающий, по всей видимости, к Земле Эндерби, но дальше к югу продвигаться не стал.

Наконец в начале текущего 1839 года капитан Баллени прошел 7 февраля дальше точки с координатами 67°7' южной широты и 164°25' восточной долготы и открыл горстку островов, получивших его имя; в марте того же года он открыл под 66°10' южной широты и 116°10' восточной долготы землю, которой дал имя Сабрины. Этот моряк, простой китобой, как я позднее узнал, сообщил очень точные сведения по крайней мере об этой части южного океана, доказывавшие существование полярного континента.

Я уже указывал в самом начале своего повествования, что когда командир «Халбрейн» вынашивал проект плавания, которое должно затмить все, что было достигнуто с 1772 по 1839 год, лейтенант флота Соединенных Штатов Чарлз Уилкс вывел в море сразу четыре корабля — «Ванкувер», «Морская свинья», «Фазан» и «Летучую рыбу», — намереваясь пробиться к полюсу восточнее сто двенадцатого меридиана. Короче говоря, в те времена оставалось еще открыть около пяти миллионов квадратных миль Антарктики.

Вот что предшествовало выходу в южные моря шхуны «Халбрейн» под командованием капитана Лена Гая. Даже самым отважным и самым удачливым мореходам не удалось зайти дальше неких рубежей: для Кемпа это была шестьдесят шестая параллель, для Баллени — шестьдесят седьмая, для Биско — шестьдесят восьмая, для Беллинсгаузена и Моррела — семидесятая, для Кука — семьдесят первая, для Уэдделла — семьдесят четвертая… Нам же для того, чтобы спасти людей с «Джейн», предстояло пересечь восемьдесят третью широту и пройти дальше еще почти на пятьсот пятьдесят миль!..

Должен сознаться, что с тех пор, как мы повстречали льдину, ставшую последним прибежищем несчастного Паттерсона, даже я, человек практический и не склонный к фантазиям, чувствовал непонятное возбуждение. Нервы мои были постоянно на взводе, я не находил себе места. Мысли об Артуре Пиме и его спутниках, затерявшихся в антарктической пустыне, преследовали меня. У меня стало созревать желание принять участие в экспедиции Лена Гая. Я думал об этом не переставая. В Америку меня не влекло. Мое отсутствие могло продолжаться и полгода, и год. Правда, оставалось добиться согласия капитана «Халбрейн». Но зачем бы ему мне отказывать? Разве возможность на деле доказать, что прав был он, а не я, доставить меня на место катастрофы, которую я считал вымышленной, показать обломки «Джейн», высадить меня на Тсалал, в существование которого я не верил, познакомить со своим братом Уильямом и вообще заставить признать истину — разве это не доставило бы ему ни с чем не сравнимое удовлетворение?..

Все же я решил дождаться случая переговорить с капитаном, а уж потом принимать окончательное решение. Торопиться было некуда. На протяжении десяти дней плаванья стояла чудесная погода, потом на сутки установился штиль, после чего задул южный ветер. «Халбрейн» должна была убрать часть парусов, поскольку ветер усиливался. Уже нельзя было рассчитывать, что мы сможем, как и прежде, делать по сто миль в сутки.

К счастью, я смог убедиться в замечательных мореходных качествах шхуны. За прочность ее мачт не приходилось опасаться. Лейтенант, при всей своей смелости и умении совершать рискованные маневры, приказывал брать рифы при первом же намеке на сильный порыв ветра. От Джэма Уэста не приходилось ждать ни неосторожности, ни промаха.

За двенадцать дней — с 22 сентября по 3 октября — мы почти не сдвинулись с места. Нас так сильно относило ветром к американскому берегу, что, если бы не течение, увлекавшее в противоположную сторону, мы бы, очевидно, оказались в Патагонии[65].

Все время, что продолжался шторм, я напрасно искал случая встретиться с Леном Гаем. Он выходил из своей каюты только к столу, доверив управление судном помощнику, и показывался на палубе только для того, чтобы определить наше местонахождение, воспользовавшись просветом среди облаков.

Утром 4 октября и небеса, и море как будто подменили: ветер утих, волны постепенно улеглись. На следующий день задул северо-западный ветер. Ни о чем лучшем мы не могли и мечтать. Сейчас же были отданы рифы и поставлены верхние паруса, марсель, брамсель и топсель, хотя ветер крепчал с каждой минутой. При столь благоприятном ветре можно было дней через десять заметить вершины Фолклендских гор.

С 5 по 10 октября бриз дул с постоянством, свойственным разве что пассатам[66]. Матросам не пришлось ни ослабить, ни подтянуть ни одного шкота. Сила ветра постепенно уменьшалась, однако направление оставалось прежним.

Давно предвкушаемый мною случай выведать намерения капитана представился 11 октября. Собственно, разговор начал он сам. Произошло это так. Я сидел с подветренной стороны рубки. Лен Гай вышел из своей каюты, огляделся и присел со мною рядом. Не было сомнений, что ему хочется поговорить, темой же разговора могло стать только то, что поглощало все его мысли. Его голос звучал громче обычного.

— Я ни разу не имел удовольствия говорить с вами, мистер Джорлинг, с тех пор, как мы оставили Тристан-да-Кунья…

— О чем я весьма сожалею, капитан, — сдержанно отвечал я, решив понять сперва, к чему он клонит.

— Прошу вас меня извинить. У меня столько забот! Составить план экспедиции, предусмотреть любую мелочь… Прошу вас, не сердитесь на меня!

— Я не сержусь, поверьте.

— Спасибо, мистер Джорлинг. Теперь, когда я узнал вас лучше, я ценю ваше присутствие и рад, что вы остаетесь нашим пассажиром до Фолклендов.

— Я так признателен вам, капитан, за то, что вы сделали для меня, что это придает мне храбрости…

Я решил, что наступил момент обратиться со своей просьбой, однако капитан Лен Гай перебил меня.

— Что ж, мистер Джорлинг, теперь вы убедились, что плавание «Джейн» — не фантазия, или вы по-прежнему считаете книгу Эдгара По чистым вымыслом?

— Не считаю, капитан.

— Вы больше не сомневаетесь в существовании Артура Пима с Дирком Петерсом и в том, что Уильям Гай, мой брат, и пятеро его спутников остались в живых?

— Чтобы усомниться в этом, надо быть самым недоверчивым человеком на свете. Остается желать одного: чтобы небо оказалось к вам благосклонным и помогло спасению несчастных с «Джейн»!

— Я приложу к этому все силы, мистер Джорлинг, и, видит Бог, добьюсь успеха!

— Надеюсь, капитан, и даже уверен в вашей удаче. Если бы вы согласились…

— Вам не представилось возможности обсудить все это с неким Глассом, отставным английским капралом, который выдает себя за губернатора острова Тристан-да-Кунья? — осведомился капитан, снова перебивая меня.

— Еще бы! — отвечал я. — И речи его способствовали тому, чтобы мои сомнения сменились уверенностью.

— Ага! Значит, он все подтвердил?

— Да. Он прекрасно помнит, как «Джейн» стояла в его бухте одиннадцать лет тому назад…

— «Джейн»? Мой брат?

— По его словам, он был лично знаком с капитаном Уильямом Гаем.

— Так он вел с «Джейн» торговлю?

— Да, точно так же, как с «Халбрейн».

— И она бросала якорь в той бухте?

— На том же самом месте, что и ваша шхуна, капитан!

— А Артур Пим?.. Дирк Петерс?..

— Он виделся с ними.

— Спрашивал ли он, что с ними стало?

— А как же! Я сообщил ему о смерти Артура Пима, которого он назвал безрассудным смельчаком, способным на безумнейшие предприятия.

— Скажите лучше — безумцем, опасным безумцем, мистер Джорлинг! Разве не он увлек моего несчастного брата в эту гибельную экспедицию?

— Похоже на то…

— Разве можно это забыть! — в сердцах воскликнул Лен Гай.

— Этот Гласс, — снова заговорил я, — знал также Паттерсона…

— Это был прекрасный моряк, мистер Джорлинг, с горячим сердцем, не ведающий страха. У Паттерсона не было врагов — одни друзья. Он был предан моему брату душой и телом…

— Джэм Уэст предан вам не меньше, капитан!

— Ну почему же мы нашли несчастного Паттерсона на льдине уже мертвым!..

— Хуже было бы, не найди мы его совсем, — заметил я.

— Да, мистер Джорлинг, — согласился капитан. — Знает ли Гласс, где находятся сейчас люди со злополучной «Джейн»?

— Знает от меня, капитан. Я рассказал ему также о вашем намерении идти на их поиски.

Я счел излишним рассказывать ему об удивлении, которое вызвал у Гласса отказ капитана нанести ему визит.

Направляя разговор в новое русло, Лен Гай спросил меня:

— Мистер Джорлинг, верите ли вы теперь в абсолютную точность дневника Артура Пима?

— Думаю, — отвечал я, — что верить ему можно лишь с оговорками, учитывая, каким необычным человеком он был — по крайней мере с осторожностью подходить к описанию явлений, замеченных в море за островом Тсалал. Кроме того, Артур Пим определенно ошибся, похоронив Уильяма Гая и его спутников под рухнувшим холмом близ деревни Клок-Клок!

— Но он не утверждает этого, мистер Джорлинг! — возразил капитан. — Он лишь пишет, что Дирк Петерс и он разгадали тайну землетрясения. А так как холм целиком сполз в пропасть, ему и в голову не пришло усомниться в судьбе моего брага и его людей. Поэтому он решил, что они с Дирком Петерсом — единственные оставшиеся в живых белые люди на острове Тсалал… Он говорит только это и ничего больше. Это лишь предположение — согласитесь, весьма близкое к действительности, но только предположение…

— Согласен, капитан.

— Теперь же благодаря блокноту Паттерсона в наши руки попало подтверждение того, что мой брат и пятеро его спутников избежали гибели…

— Конечно, капитан. Но их дальнейшая судьба — захвачены ли они туземцами Тсалала, превратившими их в невольников, или живут на свободе, — записки Паттерсона не говорят ничего ни об этом, ни о том, как сам он оказался столь далеко от них…

— Мы узнаем все это, мистер Джорлинг! Да, узнаем! Главное — мы теперь уверены, что мой брат и шестеро его моряков были живы по крайней мере четыре месяца назад и находились где-то на острове Тсалал. Речь идет уже не о романе Эдгара По, а о записках Паттерсона…

— Капитан, — решился я наконец. — Разрешите мне остаться с вами до конца экспедиции «Халбрейн» в антарктические моря!

Капитан Лен Гай пронзил меня взглядом, острым, как заточенный клинок. Мое предложение не удивило его. В ответ я услыхал:

— С радостью!

Глава IX

СНАРЯЖЕНИЕ «ХАЛБРЕЙН»

Начертите прямоугольник, протянувшийся с востока на запад на шестьдесят пять лье и на сорок — с севера на юг, поместите в него два крупных острова и сотню крохотных, располагающихся между 60°51' и 64°36' западной долготы и между 51° и 52°45' южной широты — и вы получите архипелаг, носящий название Фолклендских, или Мальвинских, островов, расположенный в трехстах милях от Магелланова пролива, образуя как бы аванпост двух великих океанов — Атлантического и Тихого.

Архипелаг был открыт в 1592 году Джоном Дэвисом[67], уже в 1593 году сюда заплывал пират Хокинс[68], имя же дал ему в 1689 году Стронг — все они были англичанами.

Спустя столетие французы, лишившиеся своих поселений в Канаде, попытались основать на архипелаге колонию, которая снабжала бы всем необходимым их корабли, бороздящие Тихий океан. А так как большинство из них были морскими разбойниками родом из Сен-Мало, то они дали островам имя Мальвинских, которое прижилось вместе с названием «Фолкленды». Колонию заложил их соотечественник Бугенвиль[69], доставивший сюда в 1763 году двадцать семь человек, в том числе пять женщин; уже через десять месяцев число колонистов достигло ста пятидесяти. Процветание колонии немедленно вызвало притязания со стороны Великобритании. Адмиралтейство поспешило направить сюда корабли «Тамар» и «Дофин» под водительством майора Байрона[70]. В 1766 году англичане взяли было курс на Фолкленды, но ограничились обследованием острова на западе, где расположен теперь Порт-Эгмонт, после чего проследовали дальше, в южные моря.

Французская колония просуществовала недолго. На острова поспешили предъявить права испанцы, которым их еще раньше обещал папа римский. Правительство Людовика XV[71] решило уступить острова, удовлетворившись денежным возмещением, и уже в 1767 году Бугенвиль передал Фолклендские острова посланникам испанского короля. Испанцы, в свою очередь, в 1833 году были изгнаны англичанами. К тому моменту, когда наша шхуна 16 октября приблизилась к Порт-Эгмонту, острова уже шесть лет составляли часть британских владений в Южной Атлантике.

Два крупных острова названы по их взаимному расположению Восточным Фолклендом, или Соледад, и Западным Фолклендом. На северной оконечности последнего и расположен Порт-Эгмонт. «Халбрейн» бросила якорь в этом порту.

Капитан предоставил экипажу двенадцатичасовой отдых: со следующего дня предстояло заняться тщательным осмотром корпуса и оснастки, ведь судно ожидало длительное плавание в антарктических водах. Капитан Лен Гай сошел на берег, чтобы встретиться с губернатором островов, назначаемым королевой, и обсудить с ним спешное снабжение судна необходимыми припасами. Капитан был готов понести немалые расходы, ибо излишняя экономия могла привести экспедицию к провалу. Я был готов помочь ему содержимым своего кошелька и считал своим долгом принять участие в расходах на подготовку экспедиции.

Я по-настоящему увлекся, предвкушая необыкновенные приключения. Я перестал удивляться замысловатому сплетению обстоятельств. Мне казалось, подобно герою «Domaine d'Arnheim»[72], что «путешествие в южные моря годится каждому, для кого высшим наслаждением является полнейшее одиночество, куда нет хода и откуда нет выхода». Вот до чего я дошел, начитавшись Эдгара По!.. Вдобавок речь шла о спасении людей.

Если Лен Гай сошел на берег в тот же день, то Джэм Уэст не изменил своей привычке и остался на корабле. Экипажу позволили отдохнуть, но лейтенант не давал себе отдыха и до позднего вечера осматривал трюм.

Я оказался на берегу только на следующий день. Стоянка обещала затянуться, так что я собирался обойти окрестности Порт-Эгмонта и заняться изучением геологии острова и его минералов. Пока же разговорчивому Харлигерли представилась блестящая возможность втянуть меня в беседу.

— Примите мои искренние поздравления, мистер Джорлинг! — провозгласил он, едва завидев меня.

— С чем же, боцман?

— Я узнал, что вы собираетесь отправиться с нами на край антарктического океана!

— О, мы не станем забираться в такую даль; кажется, мы дойдем всего до восемьдесят четвертой широты…

— Кто знает! — отвечал боцман. — Во всяком случае, «Халбрейн» оставит за кормой больше широт, чем наберется леньков на ее бизани или выбленок[73] на вантах!..

— Поживем — увидим.

— Вас это не пугает, мистер Джорлинг?

— Нисколько.

— Мы тоже ничего не боимся! — заверил меня Харлигерли. — Хе-хе! Сами видите: наш капитан, хоть и не горазд болтать, человек добрый. Надо просто нащупать к нему подход!.. Ведь он доставил вас на Тристан-да-Кунья, хоть сперва и отказывался, а теперь готов довезти аж до самого полюса…

— О полюсе нет и речи, боцман!

— Ну, в конце концов доберемся и туда.

— Я вовсе не стремлюсь покорить полюс. Во всяком случае, пока наша цель — остров Тсалал.

— Согласен, остров Тсалал… — откликнулся Харлигерли. — А все-таки сознайтесь, что наш капитан проявил к вам немалое расположение…

— За что я весьма ему признателен, боцман. И вам тоже! — поспешил добавить я, — ибо мне удалось переплыть океаны только благодаря вашему влиянию.

— Это еще не все океаны…

— Нисколько в этом не сомневаюсь, боцман.

Не исключено, что Харлигерли — славный по сути человек, в чем мне еще предстояло убедиться, — почувствовал в моем ответе иронию, однако не показал этого, продолжая разыгрывать из себя благодетеля. Впрочем, беседа с ним пошла мне на пользу, ибо он отлично знал Фолкленды.

В те времена острова еще не приобрели своего сегодняшнего значения. Позднее на острове Соледад был основан Порт-Стенли, названный французским географом Элизе Реклю[74] «идеальным»: его гавань, закрытая от ветров со всех сторон, смогла бы вместить все корабли британского флота. На севере острова Западный Фолкленд располагался Порт-Эгмонт.

Если бы после двухмесячного плавания по морям с завязанными глазами меня спросили, едва сняв повязку, где я нахожусь — на Фолклендах или в Норвегии, то я бы не спешил с ответом. И действительно, глядя на эти берега, изрезанные глубокими заливами, на эти горы с округлыми вершинами и отвесными склонами, на серые скалистые утесы, позволительно было испытать сильные сомнения. Даже морской климат, которому не свойственны ни морозы, ни жара, одинаков в обеих странах. Дожди, на которые так щедро небо Скандинавии, столь же обильно проливаются из туч, приносимых ветром из Магелланова пролива. Весной и осенью здесь клубятся туманы и дуют такие ветры, что овощи на огородах выворачивает из земли с корнями. Однако мне хватило всего нескольких прогулок, чтобы убедиться, что Северная Европа расположена все же по другую сторону экватора.

Что же предстало моему взору в окрестностях Порт-Эгмонта в первые дни? Всего лишь чахлая, болезненная растительность и ни единого деревца. Кое-где виднелся редкий кустарник, заменявший здесь роскошные хвойные леса норвежских гор, — шпажник, тонкий, как тростник, но достигающий шести-семи футов в высоту и выделяющий ароматическую смолу, валериана, уснеи, овсяница, ракитник, клочки альфы, кальцеолярия, печеночные мхи, фиалки, красный и белый сельдерей, отлично спасающий от цинги. Дальше, на торфяниках, опасно прогибающихся под ногами, расстилался разноцветный ковер из мхов, сфагнумов и лишайников. Нет, то была не волшебная страна, где чудятся отзвуки древних саг и где раскинулось поэтичное царство Одина[75] и валькирий[76].

По поверхности глубокого Фолклендского пролива, разделяющего два главных острова, тянулись невиданные водоросли, удерживающиеся на воде благодаря мелким пузырькам воздуха, какие можно встретить только на Фолклендах.

Нельзя также забывать, что многочисленные бухты архипелага, где уже тогда киты встречались не часто, изобиловали другими крупными морскими млекопитающими — гривастыми морскими котиками, достигающими двадцати пяти футов в длину и двадцати в высоту, а также стадами морских львов и морских слонов — созданий не менее внушительных размеров. Все эти ластоногие, особенно самки и детеныши, оглашали окрестности оглушительным ревом, так что можно было подумать, что к берегу вышло стадо быков. Поймать или забить такого зверя не представляет ни опасности, ни большого груда. Рыбаки убивают их палками, когда они дремлют на песочке.

Таковы особенности, отличающие Фолкленды от Скандинавии, не говоря уже о бесчисленных птицах, поднимавшихся в воздух при моем приближении, — дрофах, бакланах, пеганках, черношейных лебедях, а также пингвинах, которых добывают здесь по несколько сот тысяч за год.

Как-то раз, не выдержав оглушительного крика и рева, я спросил у старого моряка из Порт-Эгмонта:

— Неужто неподалеку есть ослы?

— Какие же это ослы? — удивился тот. — Это пингвины! Пусть так, но сами ослы обознались бы, заслышав крики этих безмозглых пернатых!..

С 17 по 19 октября Джэм Уэст внимательнейшим образом исследовал корпус шхуны и пришел к заключению, что корпус безупречен. Форштевень[77] выглядел достаточно прочным, чтобы взламывать тонкий лед по краям припая. Пришлось исправлять ахтерштевень[78], чтобы обеспечить свободный ход руля и уберечь его от ударов. Шхуну укладывали то на левый, то на правый бок, чтобы тщательно просмолить и проконопатить швы. Подобно всем судам, предназначенным для плавания в холодных морях, «Халбрейн» не была обшита медью, так как такая обшивка легко отстает при соприкосновении со льдинами. Затем настал черед замены нагелей, крепящих доски борта к шпангоутам, после чего моряки, подчиняясь старшине-конопатчику Харди, заработали своими колотушками, предвещая бодрым перестуком удачное плавание.

Днем 20 октября я направился в сопровождении старого моряка на запад от бухты. Остров Западный Фолкленд превосходит по площади соседний Соледад. Здесь есть еще один порт, Байронс-Саунд, расположенный на южной оконечности острова, однако уходить на такое расстояние я не отважился.

Я не смогу привести даже приблизительную цифру населения архипелага. Возможно, в те времена на нем обитало не более двухсот — трехсот человек — в основном англичан, но также индусов, португальцев, испанцев, гаучо[79] из аргентинских пампасов[80] и переселенцев с Огненной Земли. Зато представители овечьей породы исчислялись на островах многими тысячами голов. Здешнее более чем пятисоттысячное поголовье дает в год шерсти на четыреста тысяч долларов, а то и более. Кроме того, на островах разводят бычков, прибавивших вдали от родины в росте, тогда как прочие четвероногие, живущие, впрочем, в диком состоянии, — лошади, свиньи, кролики — здесь изрядно измельчали. Местная собака-лисица, какой не встретишь нигде, кроме Фолклендских островов, — единственный здешний хищник[81].

Острова недаром нарекли «скотным двором»: местные богатейшие пастбища обильно заросли лакомым для скота блюдом — травой тассок. Даже Австралия, славящаяся своими пастбищами, не может предоставить своим овцам и быкам столь щедрый стол. Поэтому Фолкленды — излюбленное место остановки кораблей для пополнения запасов. Здесь бросают якорь и мореплаватели, направляющиеся в Магелланов пролив, и те, кому предстоит рыбная ловля вблизи антарктических льдов.

— Мистер Джорлинг, — обратился ко мне 21 октября капитан Лен Гай, — вы можете заметить, что для успеха экспедиции мы не намерены ничем поступаться. Предусмотрено все, что только возможно. Если «Халбрейн» суждено погибнуть, то, значит, человеку вообще нельзя вмешиваться в Божий промысел.

— Повторяю, — я надеюсь на успех, капитан, — отвечал я. — Вашей шхуне и ее экипажу вполне можно доверять.

— Вы правы, мистер Джорлинг, мы будем неплохо оснащены для сражения со льдами. Не знаю, на какие чудеса способен пар, но сомневаюсь, чтобы корабли с громоздкими и хрупкими гребными колесами могли сравниться с парусниками в плавании к антарктическим льдам. Кроме того, где бы они пополняли запасы угля?.. Нет, куда разумнее находиться на борту корабля, который слушается руля, и умело пользоваться парусами, для которых ветер остается попутным в трех случаях из пяти!

— Согласен с вами, капитан, и уверен, что мало какой корабль сравнится с вашим. Но если экспедиция затянется, как быть с припасами?

— Мы берем с собой все необходимое для двухлетнего плавания, мистер Джорлинг! Порт-Эгмонт сумел предоставить нам все, что требуется.

— Еще один вопрос, если позволите.

— Какой же?

— Не потребуется ли вам более многочисленный экипаж? На «Халбрейн» достаточно людей для океанского плавания, но вдруг в антарктических водах нам придется нападать или обороняться? Не забывайте, что Артур Пим говорит о многих тысячах туземцев с острова Тсалал! Если ваш брат Уильям Гай и его спутники томятся в плену…

— Надеюсь, мистер Джорлинг, что пушки «Халбрейн» послужат нам лучшей защитой, чем сумела защитить «Джейн» ее артиллерия. Если же говорить серьезно, я уже занялся вербовкой новых матросов.

— Это трудно здесь?

— И да, и нет. Губернатор обещал помочь мне.

— Полагаю, капитан, что следовало бы привлечь новичков высокой платой…

— Плата будет двойная — как, впрочем, и для остального экипажа.

— Вам уже известно, капитан, что я могу и хочу взять на себя часть расходов на экспедицию. Считайте меня своим компаньоном.

— Все устроится, мистер Джорлинг. Я вам очень благодарен. Главное — чтобы шхуна была готова как можно быстрее. Через восемь дней нам надо сниматься с якоря.

Новость о том, что наша шхуна уйдет в антарктические воды, быстро облетела Фолкленды, достигнув нескольких прибрежных селений острова Соледад. В те времена там собиралось немало праздношатающихся матросов, дожидавшихся захода китобойных судов, чтобы предложить им свои услуги, которые обычно неплохо вознаграждались. Если бы намерения капитана Лена Гая ограничивались рыбной ловлей к северу от Полярного круга, между Южными Сандвичевыми островами и Южной Георгией, он не испытал бы ни малейших затруднений, набирая команду. Однако забираться в паковые льды, пытаться проникнуть дальше, чем это удавалось самым удачливым мореплавателям, пусть даже с благородной целью прийти на помощь жертвам кораблекрушения, — это наводило на размышления и заставляло многих колебаться. Надо было издавна состоять в команде «Халбрейн», чтобы не думать об опасностях, какими изобилует подобная экспедиция, и смело следовать за своим капитаном.

Как оказалось, численность экипажа предстояло утроить. Пока нас было на борту тринадцать душ, считая самого капитана, старшего помощника, боцмана, кока и меня. Мы вполне могли, не опасаясь перегрузить шхуну, довести нашу численность до тридцати двух — тридцати четырех человек. В конце концов на «Джейн» плавало тридцать восемь человек.

Правда, набирая столь многочисленный экипаж, мы испытывали кое-какие опасения, не зная, насколько надежны эти фолклендские моряки, нанимающиеся на китобойные суда. Одно дело — принять четверых-пятерых новичков на судно с большим экипажем и совсем другое — наша шхуна… Тем не менее капитан надеялся, что с помощью властей архипелага он сделает хороший выбор, в котором потом не придется раскаиваться.

Губернатор проявил в этом деле большое рвение, ибо проект капитана увлек его не на шутку. Кроме того, благодаря обещанию платить вдвое от желающих не было отбоя. Накануне отплытия, намеченного на 27 октября, команда была укомплектована целиком.

Я не буду называть каждого из новых матросов по имени и особым качествам. Совсем скоро нам предстояло проверить их в деле. Среди них мог оказаться кто угодно. В любом случае ничего лучшего мы все равно не смогли бы найти. Ограничусь тем, что скажу: среди новых членов команды было шестеро англичан, в том числе некто Хирн из Глазго, пятеро американцев из Соединенных Штатов и еще восемь личностей более сомнительного происхождения: одни выдавали себя за голландцев, другие — за полуиспанцев. Самому молодому было девятнадцать лет, самому старшему — сорок четыре. Многие были опытны в морском деле и поплавали немало — кто на торговых, кто на китобойных судах, кто охотился на тюленей. Прочие были взяты на борт для увеличения способности шхуны защитить себя.

Итак, команда пополнилась девятнадцатью моряками, которым предстояло отправиться вместе с нами в экспедицию, продолжительность коей было затруднительно определить заранее. Плата была настолько высока, что ни один из вновь принятых моряков за всю жизнь не заработал и половины.

Общая численность экипажа, исключая меня, но считая капитана «Халбрейн» и его старшего помощника, достигла тридцати одного человека. Вскоре появился и тридцать второй, — но на нем следует остановиться особо.

Накануне отплытия к капитану Лену Гаю подошел в порту незнакомец — моряк, судя по одежде, походке и манере говорить. Он сказал капитану грубовато и невнятно:

— Капитан, у меня есть предложение…

— Какое?

— Наймите меня. У вас осталось место на борту?

— Для матроса?

— Для матроса.

— И да, и нет, — отвечал капитан Лен Гай.

— В каком случае «да»?

— В случае, если предлагающий свои услуги подойдет мне.

— Я вам подхожу?

— Ты моряк?

— Я проплавал двадцать пять лет.

— Где?

— В южных морях.

— Далеко?

— Да… как бы это сказать? Далеко…

— Сколько тебе лет?

— Сорок четыре.

— И давно ты сидишь в Порт-Эгмонте?

— На Рождество исполнится уже три года.

— Ты собирался устроиться на китобойный корабль?

— Нет.

— Чем же ты тут занимался?

— Ничем. Я не собирался больше выходить в море…

— Зачем же тебе наниматься теперь?

— Так, просто взбрело в голову… До меня дошли слухи об экспедиции, в которую собралась ваша шхуна. Вот мне и захотелось… да, захотелось принять в ней участие… С вашего согласия, конечно!

— Тебя знают в Порт-Эгмонте?

— Знают. За все время, что я пробыл здесь, никто не смог меня ни в чем упрекнуть.

— Ладно, — отвечал капитан Лен Гай, — я наведу о тебе справки.

— Наводите, капитан. Если вы скажете «да», то сегодня же вечером мои пожитки будут на корабле.

— Как тебя зовут?

— Хант.

— Откуда ты родом?

— Американец.

Хант был низкоросл, крупноголов и колченог. С лицом, обожженным солнцем до цвета каленого кирпича (незагоревшая кожа тела была желтоватой, как у индейца), с могучим торсом, он обладал, как видно, невероятной силой — бросались в глаза ручищи с широченными ладонями. Его седеющие волосы напоминали скорее меховую шапку.

На его физиономии сразу обращали на себя внимание маленькие колючие глазки, безгубый рот, протянувшийся почти от уха до уха, и длинные зубы с совершенно неповрежденной эмалью, избежавшие цинги, подстерегающей любого матроса в высоких широтах.

Хант прожил на Фолклендах уже три года — сперва в одном из портов Соледада — Французской гавани, а потом в Порт-Эгмонте. Он не отличался общительностью и жил одиноко, на пенсию, о происхождении которой никто ничего не знал. Он ни от кого не зависел и занимался рыбной ловлей, довольствуясь дарами моря, которые он либо ел, либо продавал.

Сведения о Ханте, которые удалось раздобыть капитану, были скудны, зато его поведение во время проживания в Порт-Эгмонте не вызвало никаких нареканий. Он не дрался, не пил и много раз демонстрировал свою гигантскую силу. О его прошлом известно было лишь, что он большую часть жизни провел на море. Он упрямо отмалчивался, когда его спрашивали о семье и месте рождения. Однако что за важность, лишь бы матрос пришелся кстати на борту.

Словом, ничто не наводило на мысль, что предложение Ханта следовало бы отклонить. Более того, можно было бы только желать, чтобы и об остальных членах команды из Порт-Эгмонта люди отзывались столь же благосклонно. Итак, Хант получил на свое предложение утвердительный ответ и вечером поднялся на борт.

Теперь все было готово к отплытию. «Халбрейн» загрузилась припасами, которых хватило бы года на два: солониной, овощами, кореньями, сельдереем и ложечницей — отличным средством против цинги. Трюм был забит бочками с водкой, виски, пивом, джином, вином, предназначавшимися для ежедневного употребления, а также мукой и сухарями, приобретенными в порту.

Добавлю, что по указанию губернатора нас снабдили порохом, нулями, ядрами и гранатами. Капитан Лен Гай приобрел даже абордажные сети, снятые с корабля, недавно потерпевшего крушение недалеко от гавани.

Утром 27 октября в присутствии властей архипелага были закончены последние приготовления. Получив сердечные напутствия, шхуна снялась с якоря и вышла в море.

Дул несильный северо-западный ветер, и «Халбрейн», распустив паруса, устремилась к выходу из гавани. Оказавшись в открытом океане, она повернула на восток, чтобы обогнуть мыс Тамар-Харт и войти в пролив, разделяющий два острова. К вечеру остался за кормой остров Соледад, а вскоре за горизонтом исчезли и мысы Долфин и Пемброк.

Экспедиция началась. Один Бог знает, суждено ли добиться успеха этим храбрым людям, ведомым чувством гуманности и отважившимся проникнуть в самые недоступные области Антарктики!

Глава X

НАЧАЛО ПУТЕШЕСТВИЯ

Именно от Фолклендских островов 27 сентября 1830 года корабли «Туба» и «Лайвли» под командованием капитана Биско отплыли к Южным Сандвичевым островам, южную оконечность которых они обогнули 1 января. Правда, шесть недель спустя бриг «Лайвли» потерпел крушение. Оставалось надеяться, что нас ждет иная судьба.

Лен Гай вышел из того же пункта, что и Биско, которому потребовалось пятинедельное путешествие, чтобы достигнуть Южных Сандвичевых островов. Однако последний, с первых дней столкнувшийся со льдами гораздо севернее Полярного круга, вынужден был сильно отклониться к юго-востоку и оказался на 45° восточной долготы. Таковы были обстоятельства, предшествовавшие открытию Земли Эндерби.

Показывая по карте маршрут предшественника Джэму Уэсту и мне, капитан Лен Гай сказал:

— Нам же следует повторить не маршрут Биско, а маршрут Уэдделла, вышедшего на завоевание южных морей в тысяча восемьсот двадцать втором году на кораблях «Бьюфой» и «Джейн». «Джейн» — знаменательное совпадение, не правда ли, мистер Джорлинг? Однако «Джейн» Уэдделла была счастливее шхуны моего брата — она не пропала за ледяными полями[82].

— Поплывем же вперед, — отвечал я, — если не за Биско, так за Уэдделлом. Этот простой охотник на тюленей подошел к полюсу ближе, чем любой из его предшественников. Он указывает нам верное направление…

— Мы так и поступим, мистер Джорлинг. Если не случится задержек и «Халбрейн» повстречает ледяные поля уже к середине декабря, то мы появимся там даже раньше времени. Уэдделл достиг шестьдесят второй параллели только в первых числах февраля, когда, говоря его же словами, «не было видно ни кусочка льда». Затем, двадцатого февраля, он остановился на семьдесят четвертом градусе тридцать шестой минуте и дальше уже не двинулся. Ни один корабль не заходил южнее его — ни один, кроме «Джейн», которая так и не вернулась назад. Значит, здесь, между тридцатым и сороковым меридианами, в полярном континенте существует глубокая выемка, раз Уильям Гай, идя следом за Уэдделлом, сумел подняться к полюсу еще на семь градусов.

Джэм Уэст, подчиняясь привычке, слушал капитана, не раскрывая рта, и только измерял глазами расстояние, наблюдая за стрелками компаса в руках у Лена Гая. Да, это был человек, беспрекословно выполняющий любой приказ и идущий туда, куда его пошлет командир.

— Капитан, — снова заговорил я, — вы, без сомнения, намерены следовать маршрутом «Джейн»?

— Настолько, насколько это будет возможным.

— Так вот, ваш брат Уильям сперва поплыл на юг от Тристан-да-Кунья, намереваясь открыть острова Авроры, однако так и не нашел ни их, ни того островка, которому горделивый губернатор Гласс, точнее, отставной капрал, мечтает присвоить свое имя… Вот тогда он и решил исполнить план, о котором ему твердил Артур Пим, и пересек Полярный круг между сорок первым и сорок вторым градусом западной долготы первого января…

— Знаю, знаю, — отвечал Лен Гай, — именно таким путем пойдет и «Халбрейн», чтобы достичь острова Беннета, а потом и острова Тсалал… Лишь бы Небу было угодно, чтобы она, подобно «Джейн» и кораблям Уэдделла, повстречала свободные ото льда воды!

— Если же, подойдя к ледяным полям, мы убедимся, что море еще не очистилось, то нам придется ждать, когда это произойдет…

— Таковы и мои планы, мистер Джорлинг, только я предпочитаю оказаться там заранее. Припай — это стена, в которой внезапно распахивается дверца, норовящая быстро захлопнуться. Достаточно оказаться неподалеку и в полной готовности — и не заботиться об обратном пути!

Никто из нас и не помышлял об этом! «Вперед!» — только этот клич срывался у каждого с губ.

— Благодаря сведениям из рассказа Артура Пима, нам не придется сожалеть об отсутствии Дирка Петерса, — сказал доселе молчавший Джэм Уэст.

— Хорошо, что есть хоть они, — отвечал Лен Гай, — мне не удалось отыскать метиса. Но нам хватит координат острова Тсалал, приведенных в дневнике Артура Пима.

— Если только нам не придется пересекать восемьдесят четвертую параллель… — заметил я.

— Зачем же, мистер Джорлинг, раз люди с «Джейн» не покидали острова Тсалал? Разве об этом не говорится в заметках Паттерсона?

Что ж, «Халбрейн» сможет достичь цели, даже не имея на борту Дирка Петерса, — в последнем никто не сомневался. Оставалось помнить три главные заповеди моряка: бдительность, смелость, настойчивость.

Итак, я пустился в авантюру, которой, по всей видимости, предстояло затмить все мои предшествующие путешествия. Кто бы мог предположить, что я способен на это? Однако стечение обстоятельств влекло меня в неведомые дали, в полярные льды. В их тайны тщетно стремились проникнуть неустрашимые пионеры южных морей. Кто знает, может быть, на этот раз человеческое ухо впервые различит глас антарктического сфинкса?..

Однако я ни на минуту не забывал, что нас влечет вперед в первую очередь сострадание. Задача «Халбрейн» — прежде всего спасти капитана Уильяма Гая и пятерых его спутников. Именно с этой целью наша шхуна собиралась повторить маршрут «Джейн». Сделав это, мы вернемся в более теплые воды.

Первые дни новые члены экипажа привыкали к своим обязанностям, в чем им охотно помогали старожилы, и тут оказавшиеся выше всяких похвал. Капитану, казалось, сопутствовала удача. Матросы всех национальностей проявляли достаточное рвение. Кроме того, они быстро сообразили, что старший помощник не склонен шутить. Харлигерли не стал от них скрывать, что Джэм Уэст проломит голову любому, кто посмеет ослушаться. В этом капитан предоставлял ему полную свободу действий.

— Его кулак свободно дотянется до любого глаза, — пояснял боцман.

Ничего не скрывать от подопечных — о, в этом был весь боцман!

Новенькие предпочитали верить ему на слово, поэтому наказывать не приходилось никого. Что до Ханта, то он выказывал сноровку настоящего моряка, однако держался особняком, ни с кем не разговаривал и даже ночевать устраивался где-нибудь на палубе, оставляя свободным свое место в кубрике.

Погода оставалась холодной. Матросы пока не снимали теплых курток и шерстяных рубах с нижним бельем, штанов из толстого сукна и непромокаемых плащей с капюшонами из толстой парусины, отлично защищающих от снега, дождя и волн.

Капитан Лен Гай собирался начать двигаться на юг с Южных Сандвичевых островов, посетив сперва Южную Георгию, расположенную в восьмистах милях от Фолклендов. Шхуна уже вышла на маршрут, проделанный до нее «Джейн», оставалось идти и идти, чтобы добраться до восемьдесят четвертой параллели.

Второго ноября мы достигли района, где, по утверждениям некоторых мореплавателей, должны были располагаться острова Авроры — 53°15' южной широты и 47°33' западной долготы. Однако, несмотря на сомнительные, на мой взгляд, сообщения капитанов «Авроры» в 1762 году, «Сан-Мигэля» в 1769-м, «Жемчужины» в 1779-м, «Приникуса» и «Долорес» в 1790-м и «Антревиды» в 1794-м, якобы заметивших тут целых три острова, мы не обнаружили никакой земли, чем подтвердили наблюдения, проделанные Уэдделлом и Уильямом Гаем в 1820 и 1827 годах.

Точно так же обстояло дело и с островами тщеславного Гласса. На том месте, где им якобы следовало находиться, мы не заметили ни одного, даже самого мелкого островка, хотя марсовым было велено глядеть в оба. Существует опасение, что имени его превосходительства губернатора островов Тристан-да-Кунья так и не придется красоваться на географических картах…

Наступило 6 ноября. Погода все так же благоприятствовала нам, и плавание обещало оказаться менее продолжительным, чем путешествие «Джейн». Впрочем, нам и не следовало торопиться: как я уже говорил, наша шхуна должна была прибыть к ворогам паковых льдов еще до того, как они растворятся перед нами.

Затем «Халбрейн» на два дня угодила в полосу шквалов, заставивших Джэма Уэста оставить распущенными только нижние паруса; он приказал свернуть марсель, грот-брамсель, топсель и стаксель. Оставшись без верхних парусов, шхуна устремилась вперед, едва касаясь воды и легко взлетая на гребни волн. Новые члены экипажа получили при этом возможность показать, на что они способны, чем вызвали похвалу боцмана. Харлигерли отметил между прочим, что Хант, при его кажущейся неуклюжести, работает за троих.

— Вот это приобретение! — поделился он со мною.

— И то правда, — согласился я, — хоть и сделанное в последнюю минуту…

— Верно, мистер Джорлинг! А каков он на ваш взгляд?

— Я частенько встречал американцев такого телосложения на Дальнем Западе, так что не удивлюсь, если окажется, что в его жилах течет индейская кровь.

— У нас в Ланкашире и в графстве Кент встречаются молодцы под стать ему.

— Охотно вам верю, боцман. Да хотя бы вы сами, к примеру…

— Уж какой есть, такой есть…

— Приходилось ли вам беседовать с Хантом? — осведомился я.

— Очень немного, мистер Джорлинг. Да и что выудишь у такого просоленного моряка, который держится в стороне и никому не говорит ни словечка? Разве у него нет рта? Наоборот, я не видывал такой огромной пасти: ровнехонько от одного борта до другого! Если даже с таким ртом ему недосуг разжать зубы… А ручищи! Видели вы его ладони? Я бы вам не позавидовал, мистер Джорлинг, если бы он вздумал пожать вам руку! Уверен, что после такого пожатия у вас останется всего пять пальцев вместо десяти.

— К счастью, боцман, Хант вовсе не ищет ссоры. Судя по всему, он смирный малый и не стремится хвастаться своей силищей.

— Да… За исключением случаев, когда он виснет на фале. Бог мой, мистер Джорлинг! Мне всегда кажется, что он вот-вот сорвет блок и рею в придачу…

Хант и вправду, если к нему присмотреться, был странным созданием, заслуживающим внимательного изучения. Я с большим любопытством наблюдал за ним, когда он прислонялся к подпоркам брашпиля или крутил на корме колесо штурвала. Мне казалось, что и он глядит на меня с интересом. Он знал, должно быть, что я нахожусь на борту в роли пассажира, а также об условиях, на которых я пустился в это рискованное путешествие. Однако нельзя было допустить и мысли, чтобы он ставил перед собой иную цель, кроме как достичь острова Тсалал и спасти потерпевших бедствие. Ведь капитан Лен Гай не уставал повторять:

— Наша задача — спасти соотечественников! Остров Тсалал — единственная наша цель. Корабль не пойдет дальше к югу!

Десятого ноября в два часа дня раздался крик марсового:

— Земля впереди по правому борту!

Мы находились на 55°7' южной широты и 41°13' западной долготы. Перед нами лежал остров Св. Петра, именуемый британцами Южной Георгией, Новой Георгией и островом Короля Георга. Еще в 1675 году, до Кука, его открыл француз Барб. Однако, невзирая на то что первенство принадлежало отнюдь не ему, знаменитый английский мореплаватель нарек остров этими именами, которые он носит и поныне.

Шхуна устремилась к острову, заснеженные вершины которого — гигантские нагромождения гнейсов[83] и глинистых сланцев, взметнувшиеся на 1200 саженей, — тонули в желтоватом тумане. Капитан Лен Гай намеревался простоять сутки в Королевской гавани, чтобы сменить запасы воды, легко нагревающейся в глубине трюма. Позднее, когда «Халбрейн» поплывет среди льдов, в пресной воде не будет недостатка.

Обогнув мыс Буллер, которым увенчан северный берег острова, и оставив по правому борту бухты Поссесьон и Камберленд, наш корабль вошел в Королевскую гавань, где ему пришлось уворачиваться от осколков, сползших с ледника Росса. В шесть часов вечера мы встали на якорь, однако ввиду наступления темноты высадка была отложена до утра.

В длину Южная Георгия составляет сорок миль, а в ширину — двадцать. Располагаясь в пятистах лье от Магелланова пролива, этот остров принадлежит к группе Фолклендских островов[84]. Британская администрация не представлена здесь ни единым человеком, поскольку на острове нет жителей, хотя его нельзя назвать необитаемым: летом здесь все же появляются люди.

На следующий день матросы отправились за пресной водой, а я — на прогулку по окрестностям гавани. Я не встретил ни души, ибо до сезона охоты на тюленей оставался еще целый месяц. Южную Георгию, омываемую антарктическим течением[85], охотно посещают морские млекопитающие. Сейчас их многочисленные стада отдыхали на берегу, вдоль скал и в глубине прибрежных пещер. Пингвины, застывшие на скалах длинными цепочками, встретили появление чужака — то есть меня — гневными криками.

Над водой и над омываемым прибоем песком носились тучи жаворонков, напомнивших мне, что на свете бывают уголки с более ласковым климатом. Правда, эти птицы строят здесь свои гнезда не на ветках деревьев, поскольку на всей Южной Георгии нет ни единого деревца. Здешняя растительность исчерпывается немногими явнобрачными растениями, бесцветными мхами и в изобилии растущей здесь травой «тассок», поднимающейся вверх по склонам гор до высоты пятисот саженей, которой смогли бы кормиться тучные стада.

Двенадцатого ноября «Халбрейн» подняла паруса. Обогнув мыс Шарлотт, мы вышли из Королевской гавани и легли курсом зюйд-зюйд-ост, в направлении Южных Сандвичевых островов, от которых нас отделяло четыреста миль.

До сих пор нам ни разу не встречались плавучие льды. Объяснялось это тем, что летнее солнце еще не пригрело настолько, чтобы они начали отделяться от припая или сползать в море с берегов южного континента. Позже течения вынесут их в пятидесятые широты, то есть туда, где в северном полушарии располагаются Париж и Квебек.

Небо, остававшееся до сих пор безоблачным, с востока стало затягиваться облаками. Ледяной ветер, обрушивший на нас дождь с градом, крепчал с каждой минутой. Однако он оставался попутным, так что жаловаться не было резона. Пришлось поплотнее запахнуться в плащи и поднять капюшоны.

Помехой были разве что туманы. Однако плавание в этих широтах не представляло опасности, ибо наш путь был свободен от дрейфующих льдов, и «Халбрейн» продолжала плыть на юго-восток, к Южным Сандвичевым островам.

Из тумана время от времени выныривали стаи птиц — качурок, гагар, крачек и альбатросов, — оглашавших море пронзительными криками, словно указывая нам направление.

Густой туман помешал капитану Лену Гаю рассмотреть на юго-западе, между Южной Георгией и Южными Сандвичевыми островами, остров Траверси, открытый Беллинсгаузеном, и еще четыре островка — Уэлли, Полкер, Принс-Айленд и Кристмас, местоположение которых было, по свидетельству Фаннинга, указано американцем Джеймсом Брауном со шхуны «Пасифик». Однако мы не хотели подходить к ним близко, ибо видимость ограничивалась всего двумя-тремя кабельтовыми. Наблюдение было усилено, а марсовые старательно всматривались в море, как только туман хоть немного рассеивался.

В ночь с 14 на 15 ноября небо на западе озарилось непонятными вспышками. Капитан Лен Гай предположил, что это сполохи вулкана, извергающегося на острове Траверси, кратер которого часто бывает объят пламенем. Однако наши уши не улавливали глухих раскатов, обычно сопровождающих вулканические извержения, то есть мы достаточно далеко от рифов, окружающих этот остров. Следовательно, менять курс не было причин, и мы продолжили путь к Южным Сандвичевым островам.

Утром 16 ноября ветер утих, а потом задул с северо-запада. Мы воспрянули духом, ибо при таком ветре туман должен быстро рассеяться. Матрос Стерн, стоявший на вахте, как будто приметил на северо-востоке паруса большого трехмачтового корабля, но он скрылся из виду раньше, чем нам удалось разглядеть его флаг. Возможно, то был один из кораблей экспедиции Уилкса или китобойное судно, спешившее начать охоту.

Семнадцатого ноября в десять часов утра показался архипелаг, который Кук сперва окрестил Южным Туле, — самая южная земля из всех, что были открыты к тому времени. Позднее она стала называться Сандвичевой Землей[86].

В 1820 году здесь высадился капитан Моррел, надеясь пополнить запас дров. К счастью, у Лена Гая не было подобного намерения, иначе его ждало бы разочарование: климат островов таков, что деревья на них не растут. Однако шхуна все равно бросила здесь якорь на двое суток — предусмотрительность требовала посетить все острова на нашем пути. Вдруг нам встретится какая-нибудь надпись, знак, отпечаток? Паттерсона унесла льдина — разве то же самое не могло произойти с кем-нибудь из его товарищей?

Итак, мы старались не пренебрегать ни малейшей возможностью, тем более что времени было достаточно. После Южной Георгии «Халбрейн» ждали Южные Сандвичевы острова. Оттуда она уйдет на Южные Оркнейские, а потом, пройдя Полярный круг, — на штурм вечных льдов.

Мы высадились на берег в тот же день. Шхуна встала под защитой скал у восточного берега острова Бристоль, в крохотном порту, устроенном природой.

Архипелаг, расположенный на 59° южной широты и 30° западной долготы, состоит из нескольких островов, из которых наиболее крупные — Бристоль и Туле. Остальные заслуживают именоваться лишь островками.

Джэму Уэсту выпало отправиться в большой шлюпке на Туле, дабы изучить подходы к его берегам, а мы с Леном Гаем сошли на берег острова Бристоль.

Перед нами расстилался унылый ландшафт, единственными обитателями которого были антарктические пернатые. Голую бесплодную почву покрывали лишь мхи да лишайники. В глубине острова по голым склонам карабкались тоненькие сосенки. От этой картины веяло невыносимым одиночеством. Никаких следов хоть одной живой души, тем более кораблекрушения. Вылазки, отнявшие два дня, оказались безрезультатными.

Ничего не нашел и Джэм Уэст. Несколько выстрелов из пушек шхуны лишь подняли в воздух бесчисленных качурок и крачек и переполошили пингвинов, усеявших прибрежную полосу.

Бродя по острову, мы с капитаном беседовали:

— Вы, конечно, знаете, что Кук, открыв Южные Сандвичевы острова, решил, что ступил на континент, откуда приплывают в низкие широты ледяные горы. Позднее он признал, что «Сандвичева Земля» — всего лишь архипелаг, но был уверен в существовании полярного континента на юге.

— Знаю, мистер Джорлинг, — отвечал капитан, — но коли этот континент существует, то в нем есть проход, по которому Уэдделл и мой брат сумели продвинуться далеко на юг. Что с того, что Кук не смог обнаружить этот проход и остановился на семьдесят первой параллели… Зато его последователи прошли дальше, за ними последуют другие…

— Среди них будем и мы, капитан!..

— Да… с Божьей помощью! Почему Кук так самонадеянно заявил, что никто не пройдет дальше, чем он, и не откроет новых земель? Земли уже открыты на восемьдесят третьей параллели…

— А может быть, Артур Пим зашел еще дальше? — подхватил я.

— Возможно, мистер Джорлинг. Но нам не нужно его искать: он и Дирк Петерс вернулись в Америку.

— Но… А если не вернулись?

— Об этом нам не стоит думать, — последовал простой ответ.

Глава XI

ОТ ЮЖНЫХ САНДВИЧЕВЫХ ОСТРОВОВ К ПОЛЯРНОМУ КРУГУ

Через шесть дней перед нами предстали Южные Оркнейские острова. В этом архипелаге два главных острова: Коронейшен, гигантская вершина которого вознеслась на две тысячи пятьсот футов, и лежащий к востоку от него остров Лори, чей длинный мыс Дундас устремлен на запад. Вокруг немало мелких островков — Сэддл, Поуэлл, остров Недоступности, остров Отчаяния. Так назвал их, вероятно, мореплаватель, отчаявшийся пристать к одному из них и знавший, что уже не доберется до другого.

Архипелаг открыли один за другим американец Палмер и англичанин Поуэлл в 1821 и 1822 годах. Он лежит на шестьдесят первой параллели между сорок четвертым и сорок седьмым меридианом.

Подойдя поближе, мы заметили по северным берегам островов нагромождения, становившиеся более пологими по мере приближения к полосе прибоя: это беспорядочно теснились чудовищные ледяные глыбы, которым месяца через два предстояло пуститься в плавание к более теплым морям. И тогда в этих водах появятся китобойные суда, которые, прежде чем заняться своим основным делом, высадят на берег небольшую часть команды для охоты на тюленей и морских слонов.

Капитан Лен Гай отправился сперва к юго-восточной оконечности острова Лори, где мы и провели весь день 24 ноября; затем, обойдя мыс Дундас, шхуна заскользила вдоль южного берега острова Коронейшен, чтобы встать там на якорь 25 ноября. Поиски следов, оставленных моряками с «Джейн», ничего не дали и здесь.

Если в 1822 году — правда, то был сентябрь — Уэдделл, пожелавший поохотиться на этих островах на тюленей, напрасно потратил время и силы, это объяснялось только тем, что тогда еще стояла зима. «Халбрейн» могла бы заполнить тушами ластоногих весь трюм.

Острова и островки дают приют тысячам птиц. Кроме пингвинов, устлавших прибрежные склоны пометом, здесь водятся белые голуби, которых мне приходилось наблюдать и раньше. Это голенастые птицы с коротким коническим клювом и с красным ободком вокруг глаз; охота на них не представляет никакого труда.

Флора Южных Оркнейских островов скупа: серые лишайники и немногочисленные морские водоросли, родственные ламинарии. Пляж усеян морскими блюдцами, а под скалами можно собирать мидий[87].

Надо сказать, что боцман и его люди не упустили случая накинуться с дубинками на пингвинов и уничтожить несколько десятков — однако не следуя достойному осуждения инстинкту убивать, а с законной целью обеспечить команду свежим мясом.

— Ничем не хуже цыпленка, мистер Джорлинг, — заверил меня Харлигерли. — Разве вы не пробовали такого кушанья на Кергеленах?

— Пробовал, боцман, но там поваром был Аткинс.

— Что с того! Здесь поваром Эндикотт: вы не почувствуете разницы!

И действительно, и в кают-компании, и в кубрике не могли нахвалиться на пингвинье мясо и на искусство корабельного кока.

«Халбрейн» подняла паруса 26 ноября в шесть часов утра и взяла курс на юг. Ее маршрут пролегал по сорок третьему меридиану. Точно так же был проложен маршрут Уэдделла, а потом Уильяма Гая, поэтому шхуне было достаточно не отклоняться ни на восток, ни на запад — и остров Тсалал не мог оставаться в стороне. Однако море всегда таит сюрпризы…

Постоянный восточный ветер благоприятствовал нашему плаванию. Шхуна шла под всеми парусами и покрывала за час не менее одиннадцати-двенадцати миль. При столь высокой скорости переход от Южных Оркнейских островов до Полярного круга займет немного времени. Но дальше нам придется пробиваться сквозь сплошные льды или, что практичнее, искать в ледяной преграде брешь.

Мы с Леном Гаем нередко заводили примерно такой разговор:

— Пока что, — говорил я, — «Халбрейн» балует попутный ветерок, и, если он сохранится, мы достигнем ледяных полей еще до вскрытия льда…

— Может, так, а может, и нет, мистер Джорлинг, — отвечал капитан, — нынче очень ранняя весна. На острове Коронейшен льды уже сползают в море на шесть недель раньше обычного.

— Это хорошо, капитан. Наша шхуна сможет преодолеть паковые льды уже в первые недели декабря, тогда как обычно это удается лишь к концу января.

— Да, теплая погода нам на руку, — отвечал Лен Гай.

— Кстати, — продолжал я, — во время второй своей экспедиции Биско только к середине февраля достиг земли, над которой возвышаются горы Уильяма и Стоуэрби на семьдесят четвертой параллели. Именно об этом говорят путевые дневники, которые вы предоставили мне…

— Да, мистер Джорлинг!

— Следовательно, капитан, пройдет целый месяц, прежде чем…

— За месяц я надеюсь разыскать за ледяными полями свободное море, о котором столь настойчиво пишут Уэдделл и Артур Пим, после чего мы сможем спокойно достичь сперва острова Беннета, а потом и острова Тсалал.

— Вы правы, капитан. Главное — преодолеть паковые льды. Об этом нам и нужно беспокоиться… Однако, если восточный ветер не утихнет…

— Не утихнет, мистер Джорлинг: мореплаватели, знакомые с южными морями, отмечают постоянство этих ветров. Уж я-то знаю: между тридцатой и шестидесятой параллелью бури чаще всего налетают с запада. Однако южнее все наоборот: преобладают ветры, дующие с востока. Вы и сами могли подметить, что стоило нам пересечь эту воображаемую границу, как направление ветра изменилось…

— Верно, и остается только радоваться этому, капитан. Но должен признаться, что я становлюсь суеверным…

— Почему бы и нет, мистер Джорлинг? Согласитесь, даже в обыкновенных жизненных обстоятельствах мы чувствуем вмешательство сверхъестественных сил… Нам ли, морякам «Халбрейн», сомневаться в этом? Вспомните хотя бы о встрече с останками Паттерсона, с этой льдиной, оказавшейся на нашем пути и растаявшей после этого в считанные минуты… Подумайте, мистер Джорлинг, разве подобные события не указывают на вмешательство Провидения? Более того, я готов утверждать, что Господь, сделавший так много для того, чтобы отправить нас на поиски соотечественников, теперь нас не оставит.

— И я того же мнения, капитан. О нет. Его присутствия никто не оспаривает! Ошибается тот, кто суеверно приписывает слепому случаю решающую роль. Все события скреплены сверхъестественной связью, напоминающей цепочку…

— О да, цепочку, мистер Джорлинг, и первым звеном в нашей цепочке была льдина с останками Паттерсона, а последним должен стать остров Тсалал! О мой брат, мой бедный брат! Заброшенный в такую даль одиннадцать лет назад… вместе с товарищами по несчастью… не имея ни малейшей надежды на спасение!.. Паттерсона отнесло на невообразимое расстояние от них, а мы даже не знаем, как это случилось и что с ним произошло!.. У меня сжимается сердце, когда я думаю обо всех этих ужасах, но оно не дрогнет до той минуты, когда я смогу раскрыть объятия своему брату.

Лен Гай так расчувствовался, что у меня увлажнились глаза. Нет, я не осмелился сказать ему, что прийти несчастным на помощь будет нелегко. Конечно, шесть месяцев назад Уильям Гай и пятеро матросов с «Джейн» еще оставались на острове Тсалал — так сказано в дневнике Паттерсона… Но в каком положении? Не находятся ли они во власти островитян, численность которых Артур Пим оценивал в несколько тысяч, не говоря о жителях островов, лежащих к западу? Если это так, то нам нужно опасаться нападения дикарей под предводительством вождя Ту-Уита, перед которым мы можем оказаться столь же беззащитными, как «Джейн»?

Да, лучше положиться на Провидение!.. Его присутствие уже давало о себе знать самым чудесным образом.

Должен сказать, что экипаж шхуны вдохновляли те же чувства, те же надежды — во всяком случае, тех, кто находился на корабле с самого начала и был предан своему капитану душой и телом. Пополнение относилось к цели экспедиции более равнодушно и помышляло только о барыше, который ожидал каждого по завершении плавания.

Так по крайней мере считал боцман, исключая, однако, из общего числа Ханта. Этот человек вряд ли поступил на корабль, клюнув на денежную приманку. Во всяком случае, он ни разу не заговаривал об этом, как, впрочем, и ни о чем другом — и ни с кем.

— Он и не помышляет о деньгах, — сказал Харлигерли. — Вот бы услышать звук его голоса! По части разговора мы с ним продвинулись не дальше судна, прочно вставшего на якорь.

— Не сочтите, что он говорит со мною больше, чем с вами, боцман.

— Хотите знать, мистер Джорлинг, что я о нем думаю?

— Выкладывайте!

— Я думаю, что он уже заходил далеко на юг, хотя и молчит об этом, как запеченный карп с укропом во рту. Но пусть меня смоет с палубы первой же волной, если этот морской волк не бывал уже за Полярным кругом и ледяными полями и не поднимался еще на десяток градусов!..

— С чего вы это взяли, боцман?

— Я вижу это в его глазах — да, в глазах! В любую минуту, каким бы курсом мы ни шли, они неизменно устремлены на юг! И никогда не мигают, как сигнальные фонари на корме…

Харлигерли не преувеличивал: я тоже успел заметить эту особенность взгляда Ханта. Пользуясь выражением Эдгара По, можно было сравнить его взгляд с пылающим взглядом зоркого сокола.

— Когда этот дикарь свободен от вахты, — продолжал боцман, — он неподвижно стоит у борта и молчит. Ему самое место на краю нашего форштевня — славное бы вышло украшение для носа шхуны! Ну и субъект, скажу я вам!.. А вы посмотрите на него, когда он стоит у штурвала, мистер Джорлинг! Его лапищи так обхватывают рукоятки, словно их прибили к ним гвоздями! Когда он глядит на нактоуз, то можно подумать, что его взгляд намагничен, как стрелка компаса. Я неплохой рулевой, но куда мне до Ханта!.. Когда Хант у штурвала, стрелка ни за что не отклонится от курса, каким бы сильным ни оказался порыв ветра. Если ночью погаснет лампа, освещающая нактоуз, то я уверен, что Ханту не понадобится ее зажигать. Он осветит шкалу компаса огнем своего взора и не собьется с курса!

По всей видимости, боцман восполнял в моей компании то, что оставалось недоговоренным в присутствии Лена Гая и Джэма Уэста, не обращавших никакого внимания на его болтовню. Как бы там ни было, если Харлигерли и отзывался о Ханте с некоторой запальчивостью, го необычное поведение матроса более чем располагало к этому. Его можно было отнести к категории полуфантастических существ. Эдгар По, будь он знаком с Хантом, создал бы на основе такого знакомства какой-нибудь в высшей степени странный персонаж.

На протяжении многих дней наше путешествие продолжалось без единого происшествия. Ничто не нарушало монотонности плавания. Погода оставалась безупречной. Шхуна, подгоняемая свежим восточным ветерком, набрала максимальную скорость.

Тем временем весна вступала в свои права. Начали встречаться стада китов. В этих водах даже большому кораблю хватило бы всего недели, чтобы набить трюм бесценным жиром. Многие матросы, особенно американцы, не скрывали разочарования, видя, с каким безразличием относится капитан к животным, ценящимся буквально на вес золота, да еще в количествах, прежде не виданных в это время года.

Активнее всех проявлял неудовольствие гарпунщик Хирн, к которому охотно прислушивались остальные члены команды. Это был неотесанный англичанин лет сорока четырех от роду, от всего облика которого веяло бесстрашием. Он сумел подчинить себе остальных матросов. Я представлял себе, как он смело поднимается во весь рост на носу китобойной шлюпки и, размахнувшись, вонзает гарпун в бок кита, который уходит под воду, волоча за собой длинный линь… Захватывающее, должно быть, зрелище! Учитывая страстную любовь гарпунщика к своему ремеслу, я не сомневался, что наступит день, когда его недовольство вырвется наружу.

Между тем наша шхуна не была оснащена для китового промысла, ведь, став капитаном «Халбрейн», Леи Гай занимался исключительно торговой навигацией между островами в южных водах Атлантического и Тихого океана. А количество усатых китов, которых мы то и дело замечали в нескольких кабельтовых от шхуны, поражало воображение.

Как-то раз часа в три дня я вышел на бак, чтобы полюбоваться играми нескольких пар морских гигантов. Хирн указывал собравшимся матросам на китов, сбивчиво выкрикивая:

— Вон, видите? Полосатик! А теперь двое, нет, трое! Экий спинной плавник — в пять-шесть футов высотой! Глядите, как они плывут — спокойно, без единого прыжка… О, будь у меня гарпун, то, ручаюсь головой, я бы воткнул его в одно из четырех желтых пятен у него на спине! Но разве на торговой посудине такое возможно?! Нет, здесь нечем потренировать руку! Тысяча чертей! Когда выходишь в эти моря, то надо добывать китов, а не … — Он осекся и, выругавшись, заорал: — Вон еще один, совсем другой!

— Тот, с горбом как у верблюда? — спросил кто-то из матросов.

— Да. Это горбач[88], — отвечал Хирн. — Видишь, у него все брюхо в складках и длинный спинной плавник? Горбач — редкая добыча, потому что он сразу ныряет на большую глубину и утаскивает за собой многие сажени линя!.. Мы и вправду заслужили, чтобы он огрел нас хвостом, коли не собираемся его загарпунить!

— Осторожно! — раздался крик боцмана.

Шхуне не грозил, разумеется, сокрушительный удар хвостом. Просто у самого борта всплыл огромный кит, и из его дыхал с шумом взметнулся фонтан поды. Весь бак окатило водой.

— Славная работка! — небрежно выговорил Хирн, пока остальные матросы, вымокшие до нитки, осыпали кита проклятиями.

Нам попадались также гладкие киты, чаще всего встречающиеся в южных морях. У них нет плавников, а под кожей — огромные запасы жира. Охота на них не сопряжена с большой опасностью, поэтому они — излюбленная добыча китобоев, антарктических водах. Мельчайшие ракообразные, называемые «китовой едой», составляют их единственный рацион.

Сейчас менее чем в трех кабельтовых от шхуны плыл гладкий кит длиною футов в шестьдесят, из которого можно было бы наготовить добрую сотню бочонков жира. Троих таких китов хватило бы, чтобы заполнить трюм корабля средних размеров.

— Да, это и есть гладкий кит! — воскликнул Хирн. — Его узнают по мощному, низкому фонтану. Вон, видите — там, по левому борту… Точно столб дыма… Это полосатик. И такое добро уходит у нас из-под носа! Какая жалость! Вот черт! Отказываться набить трюм, когда добро само плывет в руки, — это все равно, что вывалить в море мешок пиастров! Горе тому капитану, который упускает столько товару. Лишить свою команду такого богатства!..

— Хирн! — раздался властный голос. — Заступай-ка на вахту! Оттуда тебе будет легче считать китов.

То был голос Джэма Уэста.

— Господин лейтенант! — взмолился было гарпунщик.

— Ни слова больше, не то я продержу тебя там до завтра. Пошевеливайся!

Не смея противоречить, гарпунщик повиновался: «Халбрейн» заплыла в высокие широты вовсе не для охоты, и, набирая на Фолклендах матросов, мы предупреждали их, что охотиться не придется. У путешествия была единственная цель, о которой знали все, и ничто не должно было нас: от нее отвлекать.

Тем временем шхуна скользила по воде, поверхность которой приобрела красноватый оттенок из-за присутствия миллиардов ракообразных из рода тизаноподов, родственных креветкам. Киты собирали их на наших глазах своим усом, натянутым подобно сети между челюстями, и отправляли огромными глотками себе в желудок.

Такое количество китов разных видов в ноябре указывало на удивительно ранний приход весны.

Отметим между прочим, что уже в первой половине века китобои махнули рукой на моря северного полушария, где киты теперь встречались редко в результате их неумеренного промысла. Французы, англичане и американцы обратили взоры на южное полушарие, где охота на китов еще не представляла особого труда. Вполне возможно, что китобойный промысел, процветавший в недавнем прошлом, скоро вообще сойдет на нет. Так я размышлял, наблюдая невиданное скопление китов.

Должен сказать, что со времени нашего последнего разговора о романе Эдгара По Лен Гай отбросил былую сдержанность в общении со мной. Теперь мы нередко просто болтали о том, о сем. В тот день он сказал:

— Присутствие китов свидетельствует о близости берега, потому что ракообразные, которых киты употребляют в пищу, всегда держатся вблизи берегов. К тому же самкам требуется мелководье, чтобы производить на свет потомство.

— Если дело обстоит гак, капитан, — отвечал я, — то почему мы не наметили никакой земли между Южными Оркнейскими островами и Полярным кругом?

— Вы правы. Чтобы увидеть землю, нам нужно отклониться на пятнадцать градусов к западу, где расположены открытые Беллинсгаузеном Южные Шетландские острова, острова Александра I и Петра, наконец. Земля Грейама, впервые открывшаяся взору Биско.

— Выходит, присутствие китов не всегда свидетельствует о близости земли?

— Даже не знаю, как вам ответить, мистер Джорлинг. Возможно, я ошибаюсь. Быть может, следует связать огромное количество китов с погодными условиями этого года…

— Пожалуй.

— Что ж, остается воспользоваться благоприятными условиями, — отвечал Лен Гай.

— Не слушая упреков со стороны части экипажа…

— В чем могут нас упрекнуть эти люди? — вскричал капитан. — Насколько мне известно, их брали на корабль не для охоты! Они отлично знают, для чего их наняли, и Джэм Уэст поступил верно, не дав им продолжить свои бессмысленные разговоры. Моя старая команда не позволяет себе подобных замечаний!.. Да, мистер Джорлинг, остается сожалеть, что я не смог ограничиться ею — учитывая количество туземцев, населяющих остров Тсалал!

Спешу пояснить, что, хотя мы не занимались охотой на китов, прочий морской промысел не возбранялся. Учитывая скорость «Халбрейн», от невода было бы мало толку. Однако боцман велел закинуть за корму удочки, что весьма способствовало разнообразию меню — к вящему удовольствию желудков, уставших от солонины. На удочки попадались бычки, лососи, треска, скумбрия, морские угри, кефаль, рыбы-попугаи. Гарпунами удавалось добывать дельфинов и морских свиней, темное мясо которых пришлось экипажу по вкусу, а филе и печень вообще считаются лакомствами.

На протяжении всего пути нас сопровождали белые и голубые качурки, а также зимородки, кайры и бесчисленные шашечницы. Однажды я заметил в отдалении гигантского буревестника. Видимо, именно эту необыкновенную птицу, обитающую неподалеку от Магелланова пролива, с размахом крыльев, достигающим четырнадцати футов, испанцы нарекли «quebrantahuesos». Размеры приближают этого буревестника к исполинам альбатросам, которых мы тоже встречали нередко, — таинственным пернатым с оперением цвета сажи, приверженным стране вечных льдов.

Воодушевление и горечь Хирна и его единомышленников матросов при виде стад китообразных, которых мы не собирались преследовать, объясняется тем, что первенство среди китобоев антарктических вод принадлежит американцам. Согласно переписи, проведенной Соединенными Штатами в 1827 году, количество судов, оснащенных для китобойного промысла в этих водах, достигало 200; каждое привозило домой по 1700 бочонков жира; в год добывалось до восьми тысяч китов, не считая двух тысяч подранков, уходивших в глубину. Четыре года назад была проведена очередная перепись, показавшая, что флот вырос до четырехсот шестидесяти судов, что составило девятую часть от всего торгового флота страны. Общая стоимость китобойного флота равнялась примерно ста восемнадцати тысячам долларов, а торговый оборот достигал сорока миллионов.

Понятно теперь, почему гарпунщик и многие матросы-американцы относились к этому грубому, но доходному ремеслу с такой страстью. Однако американцам следовало бы поостеречься дальнейшего безоглядного истребления морских обитателей! Китов в южных морях будет все меньше и меньше, так что их придется преследовать среди льдов…

Услыхав от меня такие речи, Лен Гай заметил, что англичане всегда проявляли больше умеренности, — что ж, мне оставалось только согласиться с его словами.

Тридцатого ноября в полдень точные вычисления нашего местоположения показали, что мы находимся на 66°23'3" южной широты. Следовательно, «Халбрейн» пересекла Полярный круг.

Глава XII

МЕЖДУ ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ И ПАКОВЫМИ ЛЬДАМИ

Стоило нашему кораблю пересечь этот воображаемый круг, проведенный в 23,5° от полюса, как он будто бы проник в новую страну, «страну отчаяния и безмолвия, где мерцает несказанный свет», как писал Эдгар По, волшебную темницу великолепия и славы, о вечном заточении в которой мечтает этот певец «Элеоноры»[89].

Как известно, летом в Антарктиде царит полярный день, ибо солнце никогда не скрывается за горизонтом. А стоит ему исчезнуть, воцаряется полярная ночь, озаряемая сполохами полярного сияния.

Наша шхуна осмелилась войти в эти внушающие ужас широты в разгар полярного дня. Дневной свет должен помочь отыскать остров Тсалал, где нам предстояло спасти остатки экипажа «Джейн».

Человек, наделенный бурным воображением, наверняка испытал бы ни с чем не сравнимое возбуждение в первые часы, проведенные в пределах Полярного круга: его посетили бы видения, кошмары, галлюцинации… Он почувствовал бы себя перенесенным в мир сверхъестественного… Приближаясь к стране вечных льдов, он спрашивал бы себя, что таится за туманной завесой, скрывающей неведомые дали… Не ожидают ли его там удивительные открытия в царстве минералов, растений, животных, не встретит ли он там совершенно особенных человекоподобных существ, как это якобы случилось с Артуром Пимом? Какие еще чудеса ждут его в волшебном театре, скрытом до поры до времени занавесом тумана? Не суждено ли ему горькое прозрение, когда, вырвавшись из плена фантазий, он помыслит о возвращении? Не услышит ли он у самого уха хриплое карканье ворона, предрекающего ему, как в самых удивительных стихах, вышедших когда-либо из-под пера поэта: «Никогда не вернуть, никогда не вернуть»?..

Не будучи наделен бурным воображением, я, чувствуя некоторое возбуждение, оставался все же в рамках реального взгляда на вещи. Я молил Небо лишь об одном: чтобы и за Полярным кругом, и вне его волны и ветры все так же благоприятствовали нашему плаванию.

На обветренных лицах капитана, старшего помощника и членов старой команды шхуны читалось нескрываемое удовлетворение от мысли, что шхуна пересекла шестьдесят шестую параллель. На следующий день после этого знаменательного события цветущий Харлигерли весело окликнул меня на палубе:

— Эй, мистер Джорлинг! Вот мы и пересекли этот знаменитый круг!

— Все еще впереди, боцман. Все впереди…

— Всему свое время. Но я разочарован…

— Чем же?

— А тем, что мы не делаем того, что делают на борту всех остальных кораблей, пересекающих Полярный круг…

— Вы сожалеете об этом? — спросил я.

— А как же! «Халбрейн» могла бы позволить себе церемонию южного крещения!

— Крещения?.. Кого бы мы стали крестить, если все наши люди, подобно вам, уже поднимались выше этой параллели?

— Мы-то да, а вот вы, мистер Джорлинг?

— Верно, боцман, странствия впервые привели меня в столь высокие широты…

— И вы вполне заслуживаете крещения, мистер Джорлинг! Разумеется, без оглушительного шума, без барабанов и труб, даже без антарктического Деда Мороза… Позвольте мне благословить вас…

— Что ж, Харлигерли, — отвечал я, запуская руку в карман, — благословляйте и крестите! Держите пиастр — выпейте на него за мое здоровье в ближайшем кабачке за углом.

— Придется дожидаться острова Беннета или острова Тсалал, если только на этих диких клочках суши отыщутся кабачки… Ведь для того, чтобы открыть таверну, требуется такой человек, как Аткинс…

— Скажите-ка мне, боцман… У меня не выходит из головы этот Хант… Радуется ли он тому, что «Халбрейн» пересекла Полярный круг?

— Кто же его знает?.. — отвечал Харлигерли. — Он предпочитает держать паруса сухими, и к нему не подберешься ни с правого, ни с левого борга. Но я уже говорил вам: я не я, если он не хлебнул уже и ледяной водички, и ледяных полей…

— Что внушает вам такую уверенность?

— Все и ничего, мистер Джорлинг! Я нюхом чувствую. Хант — старый морской волчище, протащивший свой заплечный мешок через самые дальние закоулки земного шарика.

Я был целиком согласен с мнением боцмана и, повинуясь неосознанному предчувствию, без устали наблюдал за Хантом.

С 1 по 4 декабря штиль постепенно сменился на северо-западный ветер. В этих местах от северного ветра не приходится ожидать ничего хорошего — совсем как от южного в северном полушарии. Все, что он может принести, — это плохая погода, с ураганом и шквалами в придачу. Но хуже для нас был бы юго-западный ветер, который заставил бы шхуну свернуть с пути или в лучшем случае сражаться за то, чтобы не сбиться с курса, ибо нам не следовало отклоняться от меридиана, вдоль которого мы плыли на юг от Южных Оркнейских островов.

Ухудшение погоды не могло не вызвать беспокойства у капитана. Вдобавок «Халбрейн» сбавила ход, ибо 4 декабря попутный ветер стал ослабевать, а в ночь с 4-го на 5-е прекратился вовсе. Утром на реях висели сморщенные паруса. До нас не доносилось ни единого дуновения, и поверхность океана была гладкой, как стол, однако сильная качка предвещала западный ветер.

— Море что-то чует, — сказал Лен Гай, обращаясь ко мне. — Где-то там, должно быть, разгулялась буря. — И он указал рукой на запад.

— Действительно, горизонт заволокло туманом, — отвечал я. — Возможно, к полудню солнце разгонит его…

— В этих широтах солнце не поднимается высоко даже летом, мистер Джорлинг. Джэм!

Старший помощник явился на зов.

— Что вы думаете о небе?

— Ничего хорошего… Следует быть готовыми ко всему, капитан. Я прикажу спустить верхние паруса, свернуть большой стаксель и развернуть штормовой. Вдруг после полудня горизонт очистится?.. Если же налетит шквал, мы встретим его во всеоружии.

— Важнее всего не сходить с южного курса, Джэм.

— Сделаем все возможное, капитан. Мы на правильном пути.

— Не заметил ли марсовой первых дрейфующих льдов? — осведомился я.

— Заметил, — отвечал Лен Гай. — При столкновениях с айсбергами повреждения получают отнюдь не айсберги. Поэтому, если осторожность потребует отклониться к западу или к востоку, мы это сделаем.

Марсовой не ошибся. Днем нашему взору предстали льдины, медленно плывущие к югу. Это были небольшие плоские ледяные островки, осколки ледяных полей, называемых паками, — они имеют от трехсот до четырехсот футов в длину и соприкасаются краями. От этих осколков было нетрудно увернуться. Однако если до недавних пор ветер позволял шхуне держать верный курс, то теперь она замедлила ход и, утратив скорость, стала хуже слушаться руля. К тому же нас болтало все сильнее и сильнее.

К двум часам дня ветер резко усилился, причем невозможно было даже определить, с: какой стороны он дует. Качка стала нестерпимой, и боцман приказал закрепить все предметы на борту. К трем часам северо-западный ветер набрал небывалую силу. Лейтенант распорядился взять нижние рифы у бизани, фокстакселя и штормовой фок, надеясь выдержать ветер и не отклониться к востоку, где скопились дрейфующие льды, плыть среди которых было бы для корабля смертельно опасно.

Содрогаясь от ударов волн и порывов ветра, шхуна то и дело давала опасный крен. К счастью, груз в трюме не сдвинулся ни на дюйм, ибо был закреплен в расчете на ураган поистине чудовищной силы, поэтому нам не грозила участь «Дельфина». Как помнит читатель, этот злосчастный бриг перевернулся кверху дном, и Артур Пим с Дирком Петерсом провели немало дней, уцепившись за киль.

Ни один знаток погоды, поднаторевший в прогнозах, не смог бы предсказать, как долго продлится шторм. Сутки, двое, трое суток непогоды — антарктические широты могли сулить ненастье любой продолжительности.

Спустя час после начала бури на нас обрушился дождь вперемешку то с градом, то со снегом. Объяснялось это резким падением температуры. Термометр показывал всего лишь два градуса выше нуля, а атмосферное давление упало до 721 миллиметра.

Было десять часов вечера — я воспользуюсь словом «вечер», хотя солнце постоянно оставалось над горизонтом.

Сила ветра удвоилась. Я не решался вернуться в каюту и скрючился за рубкой. В нескольких шагах от меня капитан и его старший помощник обсуждали сложившееся положение. При чудовищном грохоте волн и скрипе снастей они вряд ли могли расслышать друг друга; однако моряки умеют объясняться жестами.

Шхуну сносило к юго-востоку, где она неминуемо натолкнется на громоздящиеся льды. Нам грозила двойная беда: отклонение от курса и столкновение со льдами. Бортовая качка настолько усилилась, что верхушки мачт описывали в небе все более опасные пируэты. При очередном потоке дождя казалось, что «Халбрейн» вот-вот расколемся надвое. С бака невозможно было разглядеть, что творится на корме.

В просветах впереди было видно, с какой яростью бьются о бока айсбергов гигантские волны. Льдин вокруг становилось все больше — вероятно, шторм ускорил вскрытие ледяных полей, сделав их более доступными для прохода.

Пока же главной задачей было выстоять под напором ветра, для чего нужно было лечь в дрейф. Шхуну отчаянно трепало. Валы заслоняли небо и с невероятной силой обрушивались на палубу.

Первым делом следовало развернуть судно носом против ветра. После этого шхуна, дрейфуя под зарифленным марселем, малым стакселем на носу и штормовым стакселем на корме, смогла бы противостоять буре, а если бы шторм разгулялся пуще прежнего, можно бы было еще уменьшить площадь парусов.

На вахту заступил матрос Драп. Лен Гай, стоя бок о бок с ним, следил за маневрами шхуны. На баке матросы споро выполняли команды Джэма Уэста, а на корме шестеро под водительством боцмана меняли бизань на штормовой стаксель. Последний представляет собой треугольный кусок очень плотной парусины, скроенный наподобие кливера, который поднимают на стоячем такелаже мачты.

Для того чтобы взять рифы на марселе, следовало вскарабкаться на ванты фок-мачты, чем и занялись четверо моряков. Первым бросился к выбленкам Хант. За ним — Мартин Холт, старшина-парусник шхуны. Третьим был матрос Берри, четвертым — один из новичков.

Я и представить себе не мог, что можно действовать так умело и проворно, как это выходило у Ханта. Его руки и ноги едва касались выбленок. Добравшись до верхнего конца вантов, он двинулся по рее, чтобы ослабить шкерты марселя. Мартин Холт устремился к противоположному концу реи, остальные двое остались посредине.

Матросам предстояло распустить парус и взять на нем нижний риф. Затем, спустившись на палубу, они должны были натянуть его снизу. Капитан Лен Гай и его помощник не сомневались, что под такой оснасткой шхуна сможет пролежать в дрейфе столько, сколько понадобится.

Пока Хант и его товарищи трудились над марселем, боцман поставил штормовой стаксель и дожидался от лейтенанта команды крепить его. В этот момент на корабль обрушился сильнейший за весь шторм порыв ветра. Ванты и бакштаги, готовые лопнуть, загудели, как стальные тросы. Казалось, еще минута — и те немногие паруса, которые оставались на мачтах, разорвутся на тысячи лоскутов… Внезапно палуба вздыбилась от удара волны. Несколько бочонков, сорвавшись с мест, покатились к борту. Шхуна так сильно накренилась вправо, что вода хлынула буквально отовсюду. Меня бросило на рубку, и я несколько секунд не мог встать на ноги. Крен грозил катастрофой: край реи, на которой хлопал марсель, погрузился в воду на три-четыре фута… Когда рея вынырнула из воды, на ней не оказалось Мартина Холта. Послышался крик — это кричал старшина-парусник, смытый волной. Его рука отчаянно взметнулась в пене, вскипевшей на гребне вала…

Матросы бросились к правому борту и стали кидать товарищу кто что может — трос, бочонок, шест, лишь бы этот предмет мог плавать и за него сумел бы уцепиться Мартин Холт. В тот момент, когда я нащупал рукой кнехт, чтобы подняться на ноги, перед моими глазами промелькнуло что-то темное, врезавшееся в следующую секунду в бурлящую воду. Неужели еще кто-то свалился в воду? Нет, это добровольный прыжок… Кто-то поспешил Холту на выручку!

Не успев закрепить последний ленек рифа, Хант соскользнул с реи и устремился на помощь старшине.

— Два человека за бортом! — крикнул кто-то.

Двое… Один пришел на помощь другому… Не погибнут ли теперь оба?..

Джим Уэст подскочил к штурвалу и вывернул шхуну на один румб круче к ветру — большего нельзя было сделать, не рискуя потерять направление ветра. Корабль застыл с развернутым фоком и обвисшим штормовым стакселем. В то же мгновение из пены, покрывающей бурлящую воду, вынырнули головы Мартина Холта и Ханта. Хант греб изо всех сил, подныривая под гребни волн, и расстояние между ним и старшиной неуклонно сокращалось. Однако расстояние между последним и шхуной уже составляло целый кабельтов. Хант то появлялся, то снова исчезал из виду, все больше превращаясь в темную точку, с трудом различимую среди беснующихся волн.

Побросав в воду шесты и бочки, команда замерла, ибо сделала все, что могла. О том, чтобы спустить шлюпку в бурлящую воду, заливающую полубак, не могло идти и речи. Она либо немедленно опрокинулась бы, либо разбилась о борт.

— Оба пропали! Оба… — прошептал капитан Лен Гай. — Джэм! Шлюпку!..

— Если вы прикажете спустить в море шлюпку, — прокричал в ответ помощник, — я первый сойду в нее, пусть это и будет смертельный риск! Но для этого мне нужен приказ!

Свидетели неравной борьбы людей и стихии затаили дыхание. Все и думать забыли о шхуне, которая могла вот-вот перевернуться. Еще минута — и все испустили отчаянный вопль, в последний раз заметив Холта, мелькнувшего среди волн. Хант, словно оперевшись под водой на что-то твердое, с нечеловеческой силой сделал решающий рывок в сторону Холта, вернее, в то место, где того видели перед тем, как над ним сомкнулась пучина…

Тем временем Джэм Уэст скомандовал расслабить шкоты малого кливера и штормового стакселя, благодаря чему шхуна приблизилась к тонущему на полкабельтова. Внезапно рев озверевшей стихии заглушило дружное «ура!» всего экипажа: люди увидели Ханта, поддерживающего левой рукой Мартина Холта, неспособного шевельнуться и болтающегося на воде, подобно неодушевленному предмету. Хант отчаянно греб правой рукой и заметно приближался к шхуне.

— Идти бейдевинд[90]! — скомандовал Джэм Уэст рулевому.

Подчинившись штурвалу, паруса разом наполнились ветром, издавая хлопки, напоминающие пушечные выстрелы. «Халбрейн» взлетела на гребень волны, словно горячая лошадка, ставшая на дыбы.

Прошла бесконечная минута. Мы с трудом различали в бурлящей воде двоих, жизнь одного из которых целиком зависела от рвения другого…

Наконец Хант подплыл к кораблю и схватился за свисающий с борта швартов.

— Спускайся под вечер! — скомандовал старший помощник рулевому. Шхуна развернулась и снова легла в дрейф.

Ханта и Мартина Холта в одно мгновение подняли на борт. Одного пришлось уложить под фок-мачтой, другой был готов сразу броситься на помощь товарищам, сражающимся со стихией.

Усилия обступивших старшину людей принесли плоды: дыхание его восстановилось, опасность удушья миновала. Энергичный массаж привел его в чувство, и он приоткрыл глаза.

— Мартин Холт, — сказал ему склонившийся над ним капитан, — однако ты вернулся издалека…

— Да, да, капитан… — бормотал Мартин Холт, силясь оглядеться вокруг. — Но кто приплыл за мной?

— Хант! — провозгласил боцман. — Это Хант рисковал жизнью, чтобы тебя спасти!

Харлигерли вытолкнул старавшегося держаться в стороне Ханта в центр круга. Мартин Холт устремил на него полный признательности взор.

— Хант, — прошептал он, — ты спас меня… Если бы не ты, со мной было бы кончено… Спасибо тебе!

Хант ничего не ответил.

— Эй, Хант! — окликнул его капитан. — Ты что, не слышишь? Хант и впрямь, казалось, ничего не слышал.

— Хант! — снова заговорил Мартин Холт. — Подойди ко мне… Я так благодарен тебе… Я хочу пожать твою руку…

И он протянул Ханту слабую ладонь.

Хант отпрянул и потряс головой, словно его смущала признательность за столь обыкновенный поступок. Постояв еще немного, он заторопился на бак, где взялся заменять шкот малого кливера, лопнувший от удара волны, заставившего корабль содрогнуться от киля до верхушек мачт.

Хант определенно был самоотверженным и бесстрашным героем!.. В то же время ему, по всей видимости, были чужды проявления человеческих чувств, поэтому боцману придется еще долго дожидаться, пока он раскроет рот…

Буря не унималась, и нам пришлось испытать еще немало моментов отчаяния. Сотни раз на нас налегал шквал такой силы, что грозил оборвать и без того зарифленные паруса. Сотни раз шхуна, ведомая умелой и твердой рукой Ханта, вставшего к штурвалу, кренилась под напором ветра, грозя зачерпнуть бортом океанскую воду.

— Джэм, — сказал Лен Гай, — сейчас пять часов утра. Если мы встанем по ветру…

— Это осуществимо, капитан, но тогда нас может захлестнуть волной…

Действительно, нет ничего опаснее, чем ветер, дующий в корму, когда корабль не может вскарабкаться на гребни волн. К этому маневру прибегают только в том случае, если судно не может больше оставаться в дрейфе. Кроме того, уклонившись к востоку, «Халбрейн» сошла бы с курса и оказалась в лабиринте льдин, сбившихся в той стороне в зловещую массу.

Шестого, седьмого и восьмого декабря шторм не стихал, однако нам удалось остаться в дрейфе. Для этого пришлось заменить малый кливер, лопнувший от порыва ветра, другим, более прочным полотнищем.

Нет нужды говорить, что капитан Лен Гай проявил себя как настоящий моряк, что Джэм Уэст не упускал ни одной мелочи, что экипаж безупречно выполнял все их команды, что Хант по-прежнему первым кидался исполнять поручения — будь то маневр парусами или опасность, требующая немедленных действий. Различие между ним и большинством матросов, набранных на Фолклендах, особенно гарпунщиком Хирном, было разительным. От них, наоборот, было нелегко добиться даже простой исполнительности. Разумеется, они повиновались, ибо приказам такого офицера, как Джэм Уэст, приходится повиноваться, однако с бесконечными жалобами и сетованиями. У меня появилось опасение, что это не сулит нам ничего хорошего.

Мартин Холт не замедлил вернуться к своим обязанностям, причем выполнял их теперь с еще большим рвением. Прекрасный мастер своего дела, он был единственным, кто мог бы в умении и сноровке соперничать с Хантом.

— Ну, Холт, — спросил я его как-то раз, вмешавшись в его беседу с боцманом, — в каких вы теперь отношениях с этим дьяволом Хантом? Стал ли он более общительным после того, как спас вас?

— Нет, мистер Джорлинг, — отвечал старшина-парусник, — мне даже кажется, что он меня избегает.

— Избегает вас?.. — изумился я.

— Совсем как раньше.

— Вот странно…

— Да, так оно и есть, — подтвердил Харлигерли. — Я не раз замечал это.

— Значит, он сторонится вас так же, как и всех остальных?

— Еще больше, чем остальных!

— С чего бы это?

— Ума не приложу, мистер Джорлинг!

— Все-таки, Холт, ты теперь его вечный должник! — заявил боцман. — Только не вздумай зажигать в его честь свечку: уж я-то его знаю, он ее мигом задует!

Меня сильно удивили их слова. Однако скоро я сам убедился, что Хант избегает встреч со старшиной-парусником. Неужели он не понимает, что имеет право на признательность человека, которому спас жизнь? Да, его поведение было по меньшей мере странным…

В ночь с 8 на 9 декабря ветер стал меняться на восточный, что предвещало установление более спокойной погоды. Теперь можно было надеяться, что «Халбрейн» наверстает время, упущенное из-за дрейфа, и вернется к сорок третьему меридиану, вдоль которого пролегал ее маршрут. Несмотря на то что волнение на море еще не до конца утихло, к двум часам ночи на мачтах захлопали паруса. Поймав ветер фоком, бизанью с двумя рифами, штормовым и малым кливерами, «Халбрейн» легла на левый галс и снова устремилась к югу.

Глава XIII

ВДОЛЬ ПАКОВЫХ ЛЬДОВ

С тех пор как «Халбрейн» пересекла воображаемую дугу, расположенную в 23,5° от полюса, путешествие протекало безупречно, и этого впечатления не смогла испортить даже недавняя буря. Нам очень повезло, что уже в первой половине декабря мы смогли пойти той же дорогой, которой до нас прошел Уэдделл.

Я говорю о «дороге Уэдделла», словно это и впрямь удобная дорога, проложенная посуху, с километровыми столбами и большим указателем: «Южный полюс»…

Весь день 10 декабря шхуна легко маневрировала среди льдин. Направление ветра было благоприятным, и мы не меняли курса, а шли по прямой, лишь огибая крупные массивы льда. Хотя от сплошного таяния льдов нас отделял еще целый месяц, Лен Гай, привыкший к антарктическим водам, утверждал, что в этом году вскрытие льдов, приходящееся обыкновенно на январь, случится уже в декабре.

Экипажу не составляло труда вилять среди гигантских плавучих глыб. Подлинные трудности должны были начаться позднее, когда шхуна попытается вклиниться в паковые льды.

Впрочем, нас не могли напугать никакие неожиданности. О присутствии огромных масс льда свидетельствовал хорошо знакомый китобоям желтоватый оттенок воздуха, вызываемый преломлением солнечных лучей. Так всегда происходит в полярных областях, и опытные люди знают, что это означает.

Пять дней подряд шхуна плыла вперед, не ведая преград и ни разу не столкнувшись со льдиной. Однако чем дальше на юг, тем больше становилось вокруг льдин, и промоины между ними делались все уже. Четырнадцатого декабря мы достигли 72°37' южной широты, оставаясь примерно на той же долготе — между сорок вторым и сорок третьим меридианом. Этой точки за Полярным кругом достигали до нас немногие мореплаватели — во всяком случае, до нее не добрались ни Баллени, ни Беллинсгаузен. Еще два градуса к югу — и мы окажемся там, где побывал один Уэдделл.

Мы с опаской пробирались между тусклыми льдинами, покрытыми птичьим пометом и напоминающими порой своими вымоинами лица прокаженных. Иные айсберги вздымались в небо выше наших мачт. Размеры и формы айсбергов стали бесконечно разнообразными. Стоило рассеяться туману, как причудливые нагромождения льда начинали преломлять солнечные лучи подобно гигантским драгоценным камням. Я не мог налюбоваться этим захватывающим зрелищем, прекрасно описанным Артуром Пимом, — пирамидами с заостренными верхушками, куполами — закругленными, как у византийских церквей, дольменами с горизонтальной поверхностью, изящными вазами, опрокинутыми чашами и всем остальным, что пристальному взгляду удается иногда разглядеть среди причудливых узоров облаков… А разве сами облака — это не плавучие льды небесного океана?..

Должен признать, что к отваге капитана теперь добавилась осторожность. Он не подходил к айсбергу ближе чем на расстояние, обеспечивающее свободу для любого маневра. До тонкостей зная, чем отличается плавание в этих водах, он хладнокровно вел шхуну меж ледяных громадин.

Как-то раз он обратился ко мне с такими словами:

— Мистер Джорлинг! Я не впервые пытаюсь проникнуть в антарктические воды, однако до сих пор меня преследовали неудачи. Если я и раньше не отступал, лишь предполагая, какая судьба постигла «Джейн», то не пристало мне проявлять нерешительность сейчас, когда предположения сменились уверенностью.

— Отлично понимаю вас, капитан! Уверен, что опыт, накопленный за время плавания в этих широтах, повышает наши шансы на успех.

— Несомненно, мистер Джорлинг! И все же для меня, как и для многих мореплавателей, пространство, расстилающееся за ледяными полями, — неведомая область.

— Неведомая? Не совсем, капитан: ведь у нас есть серьезнейшие сообщения Уэдделла, а также Артура Пима…

— Да, знаю: они твердят о чистом ото льда море…

— Вериге ли вы им?

— Да, верю! Это море существует, тому есть веские доказательства. Ведь никто не станет утверждать, что эти массы льда, называемые айсбергами и ледяными нолями, могут образоваться в открытом море. Нет, их откалывают от континента или лежащих в высоких широтах островов волны чудовищной силы. Затем течения выносят их в воды более умеренных широт, где они подтаивают и разваливаются.

— Истинная правда, — отвечал я.

— Значит, — продолжал капитан Лен Гай, — эти ледяные горы не являются частицами паковых льдов. Дрейфуя по океану, они достигают паковых льдов, пробивают в них бреши и вырываются из их оков. Да и вообще не следует судить о южных полярных областях по северным. Условия там и здесь в корне различны. Еще Кук отмечал, что никогда не встречал в морях вокруг Гренландии таких ледяных громадин, какие попадались ему в антарктических морях.

— Чем же это объяснить? — осведомился я.

— Тем, что в северном Заполярье господствуют южные ветры. Они достигают тамошних высоких широт, напитавшись горячими ветрами Америки, Азии, Европы, и способствуют нагреванию атмосферы. Здесь же даже ближайшие земли расположены слишком далеко и не влияют на атмосферные потоки. Поэтому температуры в Антарктике остаются однородными.

— Важное наблюдение, капитан, объясняющее существование свободного ото льдов моря…

— Да, свободного — по крайней мере еще градусов на десять к югу от пакового льда. Так что, преодолев сплошные льды, мы оставим позади основную трудность пути. Вы были совершенно правы, мистер Джорлинг, говоря о том, что существование чистых вод признается Уэдделлом…

— И Артуром Пимом, капитан…

С 15 декабря льдов вокруг нас прибавилось и плыть стало гораздо труднее. Однако ветер был по-прежнему попутным — северо-восточным или северо-западным, но только не южным. Мы продолжали лавировать среди айсбергов и ледяных нолей, на ночь же сбавляли ход, чтобы избежать столкновения со льдинами. Ветер время от времени крепчал, и нам приходилось уменьшать площадь парусов. В такие минуты мы наблюдали, как пенится вокруг льдин вода, покрывая их мириадами брызг, но не замедляя их стремительного продвижения на север.

Измерения, неоднократно проделанные Джэмом Уэстом, свидетельствовали о том, что высота льдин составляет от десяти до ста саженей.

Я разделял уверенность Лена Гая, полагавшего, что столь внушительные ледяные образования рождаются на каком-то неведомом берегу — возможно, на берегу полярного континента. Однако такой континент должен был быть испещрен заливами и морскими проливами, что и позволило «Джейн» достичь острова Тсалал.

Разве не существование полярной суши препятствует путешественникам в их попытках добраться до полюса — и Северного, и Южного? Уж не на эту ли сушу опираются ледяные горы, уж не от нее ли отрываются они, когда наступает пора вскрываться льдам? Если бы под ледяными шапками, накрывающими земной шар на севере и на юге, плескалась одна лишь вода, то корабли смельчаков давно покорили бы полюса…

Можно было не сомневаться в том, что, поднимаясь к восемьдесят третьей параллели, капитан «Джейн» Уильям Гай, то ли руководствуясь чутьем моряка, то ли ведомый удачей, прошел через широкий морской пролив.

Наш экипаж находился под сильнейшим впечатлением от чудовищных масс льда, плывущих нам наперерез, — по крайней мере новички, ибо для прежних членов команды зрелище это уже не было сюрпризом. Однако и новички скоро пресытились чудесами нашего плавания.

Теперь мы полагались на бдительность наблюдателей. Джэм Уэст распорядился укрепить на верхушке фок-мачты бочку — так называемое «сорочье гнездо» — и велел сменяющим друг друга наблюдателям глядеть в оба.

«Халбрейн», подгоняемая свежим ветром, продвигалась вперед. Температура оставалась сносной — примерно четыре-пять градусов тепла. Главную опасность представлял туман, клубившийся над самой водой и превращавший столкновения со льдинами в докучливую неизбежность.

День 16 декабря выдался для команды самым утомительным. Между льдами остались лишь узкие проходы; в них грозно торчали острые края льдин. Шхуна искусно лавировала между ними. Не проходило и десяти минут, чтобы не раздалась команда:

— Круче к ветру!

— Увались!

Рулевому не приходилось скучать, а матросы то и дело выводили из ветра марсель и брамсель и распускали нижние паруса. Тут уж никто не отлынивал от работы, однако Хант все равно умудрялся вырываться вперед. Этот прирожденный моряк оказывался совершенно незаменимым, когда требовалось укрепить на льдине трос, чтобы шхуна могла, как бы подтянувшись, обогнуть особенно зловредную преграду. Хант немедленно кидался в шлюпку, в два гребка преодолевал ледяную кашу и выпрыгивал на скользкую льдину. Разумеется, капитан и вся команда молились на него. Однако этот человек оставался для всех загадкой, неразрешимость которой возбуждала крайнее любопытство.

Ханту и Мартину Холту многократно доводилось прыгать в одну шлюпку и действовать сообща. Хант со сноровкой и рвением выполнял указания старшины-парусника, но не произносил ни слова…

В тот день мы сильно приблизились к паковым льдам, и было ясно, что «Халбрейн» скоро подойдет к ним вплотную. Однако до сих пор наблюдателям не удавалось узреть кромки припая.

День 16 декабря запомнился кропотливой работой: под ударами льдин руль ежеминутно мог выйти из строя. Одновременно льдины бились о борта шхуны, и это было даже опаснее, чем айсберги, плывущие навстречу. Разумеется, от столкновения с ними «Халбрейн» содрогалась от носа до кормы. Однако сколоченному на совесть корпусу шхуны не грозили пробоины, а внешней обшивки она и вовсе не могла утратить, ибо не имела ее. Руль Джэм Уэст велел закрыть досками, образовавшими нечто вроде футляра.

Не следует думать, что воды эти, забитые льдинами всех размеров и очертаний, покинули морские млекопитающие. Мы видели великое множество китов и не уставали восхищаться великолепием зрелища, когда из их дыхал вырывались фонтаны радужных брызг. Среди них были и полосатики, и горбачи, и морские свиньи чудовищных размеров, весом в несколько сот фунтов — последних Хирн мастерски бил гарпуном, стоило им появиться поблизости.

По-прежнему качурки, буревестники и бакланы с оглушительными криками носились над кораблем, а легионы пингвинов, выстроившихся по краям нескончаемых льдин, провожали нас задумчивыми взглядами. Вот кто подлинные стражи этих унылых широт! Природа не смогла бы создать существ, лучше приспособленных к жизни в ледяной пустыне.

Утром 17 декабря из «сорочьего гнезда» донесся крик:

— Земля по правому борту!

В пяти-шести милях к югу на фоне голубеющего неба показался сплошной ледяной хребет, ощетинившийся выступами. Он тянулся с северо-запада на юго-восток, так что, следуя вдоль него, наша шхуна смогла бы подняться еще на несколько градусов.

Разница между паковым льдом и ледяным хребтом та, что последний не может образоваться в открытом море. Ему необходима прочная основа. Хотя такой хребет неотделим от суши, именно он, как утверждают наиболее знающие мореплаватели, дает жизнь бесчисленным айсбергам, ледяным полям и дрейфующим льдинам. Ледяные хребты омываются теплыми течениями. Во время приливов, бывающих весьма высокими, основание ледяного хребта подмывается, теряет прочность — и от него отделяются громадные глыбы льда. Так появляется ледяная гора, лишь третья часть которой высовывается над водой[91]. Она плавает, неуклонно уменьшаясь, пока ее окончательно не растопит тепло низких широт.

Как-то раз я заговорил об этом с Леном Гаем.

— Именно так все и происходит, — услыхал я от него, — ледовый хребет потому и непреодолим для мореплавателей, что под ним лежит суша. Ледовый припай — дело другое. Он возникает вдали от земли, в открытом океане[92], из дрейфующих осколков льда. Припай тоже разрушается под ударами волн и под воздействием теплых течений; в нем открываются проходы, в которые может устремиться корабль…

— Как видно, — добавил я, — припай не представляет собой сплошного массива, который невозможно обойти.

— К примеру, Уэдделлу удалось обогнуть его, хотя я знаю, мистер Джорлинг, что ему способствовали в ту раннюю весну небывало высокие температуры. В этом году условия весьма похожи на те, и мы сумеем ими воспользоваться.

— Несомненно, капитан. Теперь, когда мы достигли полосы сплошных льдов…

— Я подведу «Халбрейн» как можно ближе к ней, мистер Джорлинг, и устремлюсь в первый же открывшийся нашему взору проход. Если такового не окажется, мы будем плыть вдоль припая, пока не достигнем его восточной оконечности, воспользовавшись течением и попутным ветром.

Держа курс на юг, шхуна достигла внушительных ледяных полей.

В трех милях от припая «Халбрейн» легла в дрейф на середине обширной полыньи, где она могла свободно маневрировать. Спустили шлюпку, в которую уселись капитан, боцман, четверо матросов на весла и еще один — у руля. Шлюпка устремилась к величественной ледяной стене, чтобы найти в ней проход для шхуны. Однако поиски, продолжавшиеся три часа, оказались тщетными.

Тем временем пошел дождь со снегом и мы потеряли из виду паковые льды.

Нам пришлось взять курс на юго-восток, навстречу бесчисленным льдинам, стараясь, чтобы шхуну не отнесло к ледяному хребту. Джэм Уэст отдал команду брасопить реи[93], чтобы идти бейдевинд, и шхуна, разогнавшись до семи-восьми узлов в час, пошла на штурм льдов. Если лед был тонкий, корабль смело разбивал его, тараня носом. Раздавался треск, по шхуне пробегала дрожь, но наградой была сияющая впереди чистая вода.

Мы всячески старались избежать столкновений с айсбергами. Будь чище небо, мы могли бы маневрировать между ними и даже ускорять ход, однако туман уменьшал видимость. Плавание становилось весьма рискованным.

Немалую опасность представляли также лежащие впереди ледяные поля. Тот, кто не видел их собственными глазами, не может вообразить и сотой доли силы, которой обладают эти льды, находящиеся в непрерывном движении. В тот день мы наблюдали, как одно такое ледяное поле, дрейфовавшее с небольшой скоростью, натолкнулось на неподвижную льдину. Неподвижная льдина мгновенно пошла трещинами, раскололась и оставила после себя только кувыркающиеся куски льда. Стоит ли, однако, удивляться, если масса ледяного поля, налетевшего на зазевавшуюся льдину, тоже, к слову, не маленькую, исчислялась несколькими миллионами тонн?..

Прошли сутки. Шхуна все так же плыла в трех-четырех милях от припая. Подойди мы к нему ближе — и путь в открытое море был бы нам заказан. Однако Лен Гай словно и не опасался этого — он боялся только проглядеть заслоненный льдами пролив.

— Если бы у меня был второй корабль, — говорил он, — я бы рискнул приблизиться к припаю. Вот в чем преимущество участия в подобном путешествии не одного, а двух судов! Увы, «Халбрейн» у нас одна. Не хватает только лишиться ее!..

Однако и в таком отдалении мы не были в полной безопасности. Часто шхуна резко останавливалась и меняла направление в тот самый момент, когда бушприт уже упирался в очередную ледяную преграду. Промучившись так несколько часов, Джэм Уэст еще больше сбавил ход, чтобы не погубить корабль.

На наше счастье, ветер все так же дул с востока, что позволяло нам держать паруса ненатянутыми, но не убирать их совсем. Не знаю, какая судьба ждала бы шхуну, разразись над ней ураган, вернее, знаю отлично: с ней было бы покончено раз и навсегда. Нам некуда было бы скрыться, нас мгновенно выбросило бы к подножию ледяного хребта…

Наконец капитану пришлось отказаться от поисков прохода в ледяной стене. У нас оставалась надежда достичь ее юго-восточной оконечности. Устремившись в этом направлении, мы остались бы на прежней широте.

Оговорюсь уже в который раз, что никогда еще плавание в антарктических водах не происходило в настолько благоприятных условиях: раннее наступление лета, неизменный ветер с севера, средняя температура девять с половиной градусов тепла. Нам очень помогал полярный день: круглые сутки нас заливали солнечные лучи. По склонам айсбергов сбегали ручьи, сливаясь в широкие потоки, водопадами рушившиеся в океан. Льдины кувыркались, ибо их центр тяжести постоянно перемещался.

Наконец 19 декабря между двумя и тремя часами дня с реи фок-мачты раздался крик.

— Что там? — спросил Джэм Уэст.

— Разрыв в припае на юго-востоке…

— А дальше?

— Дальше ничего не видно.

Старший помощник взлетел вверх по вантам и в считанные секунды оказался у места крепления стеньги.

Вся палуба затаила дыхание. Вдруг наблюдатель ошибся, вдруг это обман зрения?..

Спустя десять минут, показавшихся вечностью, донесся ясный, возбужденный голос Джэма Уэста:

— Свободное море!

Ответом ему было громовое «ура».

Шхуна легла курсом на юго-восток, идя бейдевинд, насколько хватало парусов. Спустя два часа мы обогнули край пакового льда, и нашему взору предстало мерцающее море, полностью свободное ото льда.

Глава XIV

ГОЛОС ВО СНЕ

Полностью свободное?.. Нет, сказать так значило бы несколько преувеличить: вдали маячило несколько айсбергов, к востоку тянулись дрейфующие льды. Однако здесь лед уже вскрылся и море очистилось, и ничто не мешало кораблю устремиться вперед на всех парусах.

Не вызывало ни малейшего сомнения, что, пройдя именно здесь, через этот широкий пролив, разделяющий надвое антарктический континент, корабли Уэдделла устремились к семьдесят четвертой параллели; «Джейн» же ушла оттуда к югу еще на шестьсот миль.

— На помощь нам явился сам Господь, — молвил, обращаясь ко мне, Лен Гай. — Да поможет Он нам достичь цели!

— Уже через восемь дней, — отвечал я, — наша шхуна может подойти к острову Тсалал.

— Да — при условии, что нас будет и дальше нести к нему восточный ветер. Не забывайте, что, следуя к восточной оконечности припая, «Халбрейн» отклонилась от первоначального курса и теперь ей придется возвращаться на запад.

— Ветер попутный, капитан…

— И мы воспользуемся им, ибо в мои намерения входит направиться к острову Беннета. Именно там сперва высадился мой брат. Как только мы заметим этот островок, можно будет успокоиться: мы на верном пути.

— Кто знает, не найдем ли мы на нем новых следов…

— Может статься, что найдем, мистер Джорлинг. Сегодня же, определив наше положение, мы возьмем курс на остров Беннета.

Я решил вновь обратиться к книге Эдгара По, то есть подлинному повествованию Артура Гордона Пима. Прочитав это ценнейшее свидетельство с подобающим вниманием, я пришел к следующему заключению.

Не могло быть сомнений в том, что «Джейн» действительно открыла остров Тсалал и пристала к его берегу, как и в том, что к моменту, когда Паттерсона унесла льдина, на острове оставались в живых шестеро переживших катастрофу. С этим спорить не приходилось. Но не было ли все остальное плодом пылкого воображения рассказчика — воображения, не считающегося с требованиями достоверности и реальности?.. Верить ли в реальность странных фактов, которым он якобы был свидетелем? Существовали ли па самом деле небывалые люди и животные? Верно ли, что почва острова состояла из неведомых пород, а воды не походили ни на что на свете? Существуют ли на самом деле пропасти, напоминающие очертаниями иероглифы[94], нарисованные рукой Артура Пима? Можно ли поверить в то, что белый цвет производил на островитян действие, подобное удару грома?.. Почему бы и нет, собственно, — ведь белый цвет, одеяние зимы, предвещает приближение сезона ненастья, когда они будут заперты в ледяной клетке? А как отнестись к необычайным явлениям, которые наблюдал Артур Пим, отплыв с острова, — серым парам, заволакивающим горизонт, непроницаемой тьме, свечению океанских глубин, не говоря уже о воздушном водопаде и белом гиганте, возвышающемся у самого полюса?..

Ко всему этому я отнесся довольно сдержанно, предпочитая повременить с выводами. Что касается Лена Гая, то он не обращал внимания на то, что не имело прямого отношения к несчастным, страдающим на острове Тсалал, спасение которых занимало все его мысли.

Имея перед глазами повествование Артура Пима, я обещал себе, что буду подвергать проверке каждое его слово, отделяя правду от вымысла, реальное от воображаемого… Я почему-то был уверен, что мы не встретим и следа этих странностей, которые, по моему разумению, были навеяны тем самым «Ангелом неведомого», о котором мы читаем в одном из ярчайших стихотворений американского поэта…

Девятнадцатого декабря наша шхуна находилась уже на полтора градуса южнее, чем «Джейн» в начале января, на восемнадцать дней позже. Перед капитаном Леном Гаем, как раньше перед капитаном Уильямом Гаем, расстилалось свободное море, а за его спиной, как и за спиной его предшественника, вставала стена припая, протянувшаяся на запад и на восток.

Джэм Уэст поспешил узнать направление течения в этом проливе. Выполняя его команду, боцман забросил на глубину двухсот саженей лог с тяжелым грузилом и объявил, что течение направлено к югу и, следовательно, делает наше плавание более легким и стремительным.

В десять часов утра и в полдень были со всей тщательностью сняты показания приборов, ибо небо отличалось в это утро редкой прозрачностью. Выяснилось, что мы находимся на 74°45' южной широты и 39°15' западной долготы. Последнее обстоятельство ничуть нас не удивило, ибо крюк, который нам пришлось сделать, огибая припай, означал смещение «Халбрейн» к востоку на четыре градуса. Установив это с должной точностью, капитан велел держать курс на юго-запад, чтобы вернуться к сорок четвертому меридиану, не прекращая в то же время продвижения к югу.

Если вернуться к повествованию Артура Пима, то в нем говорится, что из-за сильного ненастья с 1 по 4 января 1828 года «Джейн» продвигалась вперед с великими трудностями. Северо-восточный ветер вызвал в те дни сильнейший шторм. Льдины рушились на шхуну, грозя переломить руль. Кроме того, ей преградил путь паковый лед, в котором шхуне, к счастью, удалось отыскать проход. Только 5 января, находясь на 75°15' южной широты, «Джейн» преодолела наконец последние препятствия. Температура не поднималась в тот январь выше нуля, сейчас же термометр показывал девять с половиной градусов тепла. Что же касается отклонения магнитной стрелки компаса, то оно было у нас тем же, что и у предшественников, — 14°28' к востоку.

И последнее. С 5 по 19 января, то есть за две недели, «Джейн» поднялась к югу на десять градусов, или на шестьсот миль, подойдя к острову Тсалал; «Халбрейн» же уже к 19 декабря находилась от острова всего в семи градусах, то есть в четырехстах милях. Если ветер не сменит направление, мы увидим этот остров через неделю — или по крайней мере остров Беннета, лежавший ближе к нам на пятьдесят миль, у берега которого Лен Гай намеревался сделать суточную остановку.

Ничто не препятствовало нашему путешествию. Шхуна легко уворачивалась от немногих льдин, увлекаемых течением к юго-западу. Невзирая на довольно-таки крепкий ветерок, Джэм Уэст велел распустить верхние паруса, и «Халбрейн» скользила по лениво плещущемуся морю, как пушинка. Нам не встречались айсберги, замеченные в этих широтах Артуром Пимом. Не было и туманов, затруднявших плавание «Джейн». Нам не пришлось страдать ни от снега и града, трепавших «Джейн», ни от морозов. Лишь изредка мимо проплывали широкие льдины, откуда на нас меланхолически взирали пингвины, похожие на туристов на увеселительной яхте, и черные тюлени, напоминавшие на фоне белоснежного льда раздувшихся пиявок. На поверхности моря нежились крупные радужные медузы, раскрывшие свои колокола. Среди рыб, которых любители могли добывать в изобилии и с помощью лески, и острогой, я упомяну лишь представителей семейства корифеновых — примечательных созданий, напоминающих гигантских дорад[95], длиною фута в три, обладающих очень вкусным мясом.

Наутро после безмятежной ночи, когда ветер почти утих, ко мне подошел боцман. Его ухмыляющаяся физиономия и радостный голос выдавали человека, нисколько не озабоченного трудностями жизни.

— Доброе утро, мистер Джорлинг! — приветствовал он меня. В это время года люди, забравшиеся в высокие широты, только и могли пожелать друг другу, что доброго утра, ибо вечера не существовало вообще — ни доброго, ни дурного.

— Доброе утро, Харлигерли! — отвечал я, радуясь возможности переброситься словечком со столь жизнерадостным собеседником.

— Как вам нравится это море за припаем?

— Остается только сравнить его с большим озером где-нибудь в Швеции или в Америке.

— Да, очень похоже, только это озеро окружено не горами, а айсбергами…

— Трудно желать чего-то лучшего, боцман. Если плавание будет протекать так до самого острова Тсалал, то…

— А почему бы не до самого полюса, мистер Джорлинг?

— До полюса? Ну, полюс слишком далеко. Кто знает, что гам…

— Тот, кто там окажется, узнает, — отвечал боцман. — Иного способа разобраться с этим просто не существует.

— Естественно, боцман, естественно… Однако цель «Халбрейн» не в том, чтобы открыть Южный полюс, а в том, чтобы вызволить соотечественников из беды. Не думаю, что следует покушаться на большее.

— Бесспорно, мистер Джорлинг, бесспорно!.. Однако, оказавшись всего в трехстах — четырехстах милях от полюса, он наверняка испытает соблазн увидеть собственными глазами ось, на которой крутится, подобно курице на вертеле, наша Земля… — со смехом отвечал боцман.

— Стоит ли идти на новый риск? — возразил я. — Да и не гак уж это интересно, зачем доводить до абсурда страсть к географическим открытиям?

— И да, и нет, мистер Джорлинг. И все же сознаюсь, что оказаться там, куда не дошли мореплаватели, побывавшие здесь до нас, польстило бы моему самолюбию моряка…

— По-вашему выходит, что все только начинается?

— Именно так, мистер Джорлинг. Если нам предложат подняться несколькими градусами выше острова Тсалал, я не стану возражать.

— Не могу себе представить, боцман, чтобы капитан Лен Гай помышлял об этом…

— Я тоже, — отвечал Харлигерли. — Стоит ему найти своего брата и пятерых моряков с «Джейн», как он заторопится доставить их назад в Англию.

— Вполне логично, боцман. Кроме того, старая команда с радостью пойдет за своим командиром в самое пекло, но новички… Ведь их набирали вовсе не для экспедиции к полюсу…

— Вы правы, мистер Джорлинг. Чтобы заставить их передумать, потребовалась бы жирная приманка в виде премии за каждую параллель к югу от острова Тсалал.

— И этого может оказаться недостаточно… — подхватил я.

— Может, поскольку Хирн и остальные, набранные на Фолклендах, надеялись, что шхуне не удастся преодолеть припай и путешествие закончится у Полярного круга. Они весьма опечалены, оказавшись в такой дали! Не знаю, как пойдут дела дальше, но Хирн — человек, за которым нужен глаз да глаз. Я слежу за ним в оба!

Возможно, здесь и впрямь таилась опасность, а если не опасность, то по крайней мере возможность будущих осложнений.

В ночь с 19 на 20 декабря — во всяком случае, в тот период суток, который принято считать ночью, — мне приснился странный и тревожный сон. Да, конечно, это был сон! Однако я расскажу о нем, ибо он свидетельствует о том, какие навязчивые идеи переполняли тогда мою голову.

Растянувшись на койке, я обычно плотно закутывался в одеяла, чтобы согреться. Как правило, я засыпал уже в девять часов и спокойно спал до пяти утра. Итак, я спал… Внезапно часа в два ночи меня разбудил какой-то безостановочный жалобный шепот. Я открыл глаза — или мне только приснилось, что я очнулся?.. Иллюминатор каюты был плотно затворен, стояла полная темнота. Шепот не утихал, я напряг слух, и мне почудилось, что какой-то незнакомый мне голос тихонько повторяет одни и те же слова:

— Пим… Пим… Бедный Пим…

Никто не мог пробраться ко мне в каюту, дверь была заперта.

— Пим… — не унимался голос. — Нельзя… Нельзя забывать о бедном Пиме…

На этот раз я отчетливо разобрал эти слова, словно произнесенные над самым моим ухом. Что значила эта мольба, почему она адресовалась именно мне?.. Нельзя забывать Артура Пима?.. Но разве он не умер, возвратившись в Соединенные Штаты, — внезапной смертью, о которой остается только сожалеть и об обстоятельствах которой не знал никто на свете?

Мне показалось, что меня покидает рассудок, и я разом проснулся, чувствуя, что мне только что приснился удивительно яркий сон, похожий на действительность… Я рывком покинул койку и выглянул в иллюминатор. На корме не было ни души, не считая Ханта у штурвала, не спускавшего глаз с нактоуза.

Я снова улегся и, хотя имя Артура Пима продолжало звучать у меня в ушах, проспал до утра.

Утром воспоминание о ночном происшествии сделалось расплывчатым, и вскоре я совсем позабыл о нем.

Перечитывая рассказ Артура Пима — а чаще всего я делал это в компании капитана, — итак, перечитывая его, словно этот рассказ заменял нам бортовой журнал «Джейн», я отметил печальное происшествие, случившееся на «Джейн» 10 января: в тот день американец, уроженец Нью-Йорка, Питер Реденбург, один из самых опытных матросов на «Джейн», поскользнулся и упал между двумя льдинами; он исчез из виду, и его не смогли спасти.

То была первая жертва рокового путешествия, а сколько их еще будет вписано в некролог[96] несчастливой шхуны!

По этому поводу мы с Леном Гаем обменялись репликами, обратив внимание на то, что в тот год весь день 10 января стоял колючий холод, а ураганный ветер приносил с северо-востока снег и град. Экипаж «Джейн» наблюдал припай гораздо дальше к югу, чем мы; вот почему ему никак не удавалось обогнуть его с запада. Судя по рассказу Артура Пима, это случилось только 14 января. После этого их взору предстало «открытое, без единой льдинки море», тянущееся за горизонт, с течением, скорость которого составляла полмили в час.

С «Халбрейн» повторялось теперь то же самое, так что мы могли бы заявить вслед за Артуром Пимом, что «никто не сомневался в возможности достигнуть полюса».

В тот день, судя по наблюдениям капитана «Джейн», они находились на 81°21' южной широты и 42°5' западной долготы. Утром 20 декабря мы находились практически в той же точке. Оставалось пройти в направлении острова Беннета всего сутки — и он предстанет перед нами.

При плавании в этих водах с нами не произошло ничего примечательного, в то время как в бортовом журнале «Джейн» 17 января было зафиксировано несколько странных событий. Вот главное из них, позволившее Артуру Пиму и его спутнику Дирку Петерсу проявить самоотверженность и отвагу.

Часа в три дня марсовой заметил небольшую дрейфующую льдину — выходит, даже в этом свободном ото льдов море иногда попадались льдины… На льдине находилось какое-то крупное животное. Капитан Уильям Гай приказал спустить самую большую шлюпку. В нее уселись Артур Пим, Дирк Петерс и старший помощник капитана «Джейн», несчастный Паттерсон, тело которого мы подобрали между островами Принс-Эдуард и Тристан-да-Кунья.

Животное оказалось полярным медведем пятнадцати футов в длину, с шерстью чистейшего белого цвета, очень жесткой и слегка завивающейся, и с округлой мордой, напоминающей морду бульдога. Несколько выстрелов, достигших цели, не причинили ему вреда. Гигантский зверь бросился в море, поплыл к шлюпке и, схватившись лапами за борт, перевернул бы ее, если бы Дирк Петерс не вспрыгнул на зверя и не вонзил ему в шею нож, поразив спинной мозг. Обмякший медведь скатился в море, увлекая за собой метиса. За борт полетела веревка, и тот выбрался из воды. Медведь, распростертый на палубе «Джейн», оказался, если не считать его размеров, вполне обычным зверем.

Однако вернемся на «Халбрейн».

Северный ветер утих и больше не возобновлялся, и шхуна продолжала смещаться к югу только благодаря течению. Это грозило задержкой, с которой мы, сгорая от нетерпения, никак не могли смириться.

Наконец наступило 21 декабря, и приборы показали, что мы находимся на 82°50' южной широты и 42°20' западной долготы. Островок Беннета, если таковой существовал в природе, был теперь совсем близко…

Да, он действительно существовал, этот островок, и в той самой точке, куда его поместил Артур Пим: к десяти часам вечера крик наблюдателя оповестил нас, что по левому борту показалась земля.

Глава XV

ОСТРОВ БЕННЕТА

«Халбрейн», поднявшись на восемьсот миль к югу от Полярного круга, подошла к острову Беннета! Экипажу был необходим отдых, ибо на протяжении последних часов он окончательно выбился из сил, буксируя шхуну шлюпками по совершенно замершей поверхности океана. Высадка была перенесена на завтра, и я возвратился к себе в каюту.

На этот раз моему сну не мешал никакой шепот, и в пять утра я одним из первых появился на палубе.

Нечего и говорить, что Джэм Уэст принял все меры предосторожности. На палубе была выставлена усиленная охрана, рядом с пушками лежали наготове ядра, гранаты и заряды, все ружья и пистолеты были заряжены, абордажные сети приготовлены. Все помнили о нападении туземцев острова Тсалал на «Джейн», а наша шхуна находилась менее чем в шестидесяти милях от места, где много лет назад произошла та непоправимая катастрофа.

Ночь прошла спокойно. Настал день, однако воду вокруг «Халбрейн» не бороздила ни единая шлюпка, а на берегу не было заметно туземцев. Островок казался совершенно безлюдным; собственно, Уильям Гай тоже не обнаружил на нем следов пребывания человека. На берегу не было ни единой хижины, из глубины острова не поднимались дымы, которые указывали бы на то, что перед нами лежит обитаемая земля.

Моим глазам представал, в полном соответствии с описанием Артура Пима, скалистый островок, окружность которого не превышала одного лье, без малейших признаков растительности.

Наша шхуна стояла на одном якоре примерно в миле от острова. Капитан Лен Гай привлек мое внимание к точности определения координат, произведенного Артуром Пимом.

— Мистер Джорлинг, — продолжал он, — видите вон тот мыс на северо-восточной оконечности острова?

— Вижу, капитан.

— Не напоминает ли вам это нагромождение скал перевязанные кипы хлопка?

— Действительно — точно так, как это описано в книге.

— Остается только высадиться на этом мысу, мистер Джорлинг. Кто знает, не встретим ли мы там следов, оставленных людьми с «Джейн», — вдруг им удалось сбежать с острова Тсалал?..

Здесь мне хочется сказать, в каком настроении пребывали участники экспедиции «Халбрейн».

В нескольких кабельтовых от нас лежал островок, па который ступили одиннадцать лет тому назад Артур Пим и Уильям Гай. К тому моменту команда «Джейн» сильно сдала; на борту ощущалась нехватка топлива, а у людей развилась цинга. На нашей же шхуне, напротив, все находились в столь добром здравии, что любо-дорого было посмотреть, а если новички и жаловались на что-то, то только друг дружке. Старые члены экипажа демонстрировали рвение и надежду на успех и были весьма довольны тем, что цель уже близка.

Что же до мыслей, стремлений и бьющего через кран нетерпения капитана Лена Гая, то об этом можно догадаться и без моей помощи. Он просто пожирал остров Беннета своими горящими глазами!

Однако на борту находился еще один человек, Взгляд, которого был прикован к островку столь же неотрывно, — Хант. С тех пор как шхуна встала на якорь, Хант, в нарушение своей привычки, не прилег передохнуть на палубе и ни разу не сомкнул глаз. Опершись о релинги правого борта, плотно сжав огромный рот и сильно наморщив лоб, он не сдвинулся с места, впиваясь глазами в берег островка.

Напомню, что Беннетом звали компаньона капитана «Джейн», который назвал в его честь первую землю, открытую экспедицией в этой части Антарктики.

Прежде чем покинуть борт шхуны, Лен Гай наказал своему помощнику не ослаблять бдительности, хотя Джэм Уэст не нуждался в подобных напоминаниях. Вылазка на острог, должна была продлиться не более нескольких часов. В случае, если пополудни шлюпка не вернется, со шхуны должны были выслать еще одну — на поиски первой.

— Поосторожнее с новичками! — сказал капитан напоследок.

— Можете не беспокоиться, — отвечал старший помощник. — К тому же вам потребуется четверо гребцов, вот и наберите их среди новеньких. Все четырьмя баламутами на борту меньше!

Это был мудрый совет, поскольку тлетворное влияние Хирна привело к тому, что недовольство его фолклендских приятелей возрастало не по дням, а по часам.

В шлюпку уселось четверо гребцов из новичков, к рулю встал Хант, сам вызвавшийся участвовать в вылазке. Капитан, боцман и я устроились на корме, и шлюпка, полная не только людей, но и оружия, полетела к северной оконечности острова.

Спустя полчаса мы обогнули мыс, который с более близкого расстояния уже не напоминал кип хлопка. Перед нами открылась небольшая бухта, в которую заходили шлюпки с «Джейн». Сюда и направил шлюпку Хант. Мы привыкли к тому, что на его чутье можно положиться. Благодаря ему шлюпка уверенно лавировала среди многочисленных скалистых рифов. Можно было подумать, что он причаливает к этому берегу не впервые…

На исследование острова у нас было совсем немного времени. Лен Гай собирался уложиться в несколько часов, достаточных, однако, чтобы от нашего взгляда не укрылся никакой след, если только он существует.

Мы высадились на камни, покрытые пятнами лишайников. Начался отлив, и нашему взору предстал пляж из гальки вперемешку с песком, усеянный темными камнями.

Лен Гай указал на продолговатых моллюсков, во множестве лежащих на песке, от трех до восемнадцати дюймов длиной и от одного до восьми толщиной. Одни лежали неподвижно, другие передвигались, следуя за солнечными лучами и разыскивая микроскопические организмы, которыми они питаются (из них строятся кораллы). Неподалеку я заметил образования неопределенной формы, которым в будущем предстояло превратиться в коралловые рифы[97].

— Этот моллюск, — объяснил Лен Гай, — зовется трепангом[98]. Его очень ценят китайцы. Я обратил на них ваше внимание, мистер Джорлинг, потому что именно для их сбора «Джейн» посещала эти воды. Надеюсь, вы не забыли, что мой брат договорился с Ту-Уитом, вождем туземцев, о заготовке нескольких сотен мешков этих моллюсков, для чего на берегу были выстроены сараи, в которых триста человек должны были заняться обработкой трепангов, пока шхуна будет продолжать исследование моря… Вы, должно быть, помните и о том, как подверглась нападению и погибла шхуна.

Да, все эти подробности были живы в моей памяти, как и то, что рассказывается Артуром Пимом о трепанге, названном Кювье[99] Gastropoda pulmonifera[100]. Он напоминает червяка или гусеницу, не имеет ни раковины, ни ног, а только гибкие сегменты. Этих моллюсков выкапывают из песка, надрезают вдоль туловища, удаляют внутренности, промывают, проваривают, зарывают в песок на несколько часов, а потом сушат на солнышке. Затем их набивают в бочки и отправляют в Китай. Кушанье это весьма ценится на рынках Поднебесной империи и считается средством восстанавливающим силу; первосортные трепанги продаются по девяносто долларов за пикуль[101], то есть тридцать три с половиной фунта, и не только в Кантоне, но и в Сингапуре, Батавии и Маниле.

Когда мы достигли прибрежных скал, два матроса остались сторожить шлюпку, а отряд в составе капитана Лена Гая, боцмана, Ханта, меня и еще двух матросов двинулся к центру островка. Впереди вышагивал Хант, не произносивший, по обыкновению, ни слова. Казалось, что Хант служит отряду проводником, и я не преминул поделиться этим наблюдением. Впрочем, оно не имело большого значения. Главная наша задача состояла в том, чтобы тщательно обследовать остров.

Почва у нас под ногами была донельзя иссушенной. На ней невозможно было вырастить и крохотной былинки, поэтому нас вряд, ли ожидала встреча с живыми существами — даже с дикарями. Выжить здесь не смог бы никто, ибо единственная найденная нами чахлая колючка заставила бы пренебрежительно фыркнуть самое неприхотливое из жвачных животных. Если бы этот островок стал последним прибежищем для Уильяма Гая и его спутников после гибели «Джейн», то все они давно бы уже погибли от голода.

Взойдя на невысокий холм в центре островка, мы оглядели этот клочок суши. Нигде ничего!.. Но, быть может, где-то сохранился отпечаток человеческой ноги, остатки очага с пеплом, обломки хижины, какие-то вещественные свидетельства пребывания здесь людей с «Джейн»?.. Решив удостовериться, так ли это, мы побрели по берегу, собираясь обойти остров кругом, начиная от бухты, где стояла наша шлюпка.

Спустившись с холма, Хант снова встал впереди группы, словно проводник. Мы последовали за ним к южной оконечности острова. Остановившись на мысу, Хант огляделся, присел и указал на полусгнивший кусок дерева, валявшийся среди камней.

— Помню, помню! — воскликнул я. — Артур Пим рассказывает об этом деревянном обломке, похожем на носовую часть каноэ, а также о следах резьбы…

— …среди которых мой брат как будто различил изображение черепахи, — закончил за меня Лен Гай.

— Верно, — отвечал я, — однако Артур Пим не нашел особого сходства. Главное — обломок находится на том самом месте, где ему положено быть согласно повествованию, следовательно, на остров Беннета после ухода «Джейн» не сходил ни один экипаж. Думаю, мы теряем время, занимаясь здесь бесплодными поисками. Разгадка ждет нас на острове Тсалал…

— Да, на острове Тсалал… — отвечал капитан.

Мы повернули к бухте и запрыгали по камням, еще влажным от отхлынувшего моря. Кое-где поднимались остовы будущих коралловых рифов, трепангов же было вокруг такое множество, что можно было забить ими весь трюм шхуны.

Хант шагал все так же молча, не поднимая глаз от камней. Мы же смотрели в морскую даль, подавленные этим бескрайним и пустынным простором. Пейзаж оживляли лишь мачты «Халбрейн», качавшейся к северу от нас на невысокой волне. На юте же не было заметно никакой земли, хотя мы и не рассчитывали разглядеть остров Тсалал, ибо он был расположен в тридцати минутах, или в тридцати морских милях, от острова Беннета.

Мы находились на восточной оконечности острова, когда Хант, ушедший вперед на несколько десятков шагов, внезапно остановился и настойчиво поманил нас рукой. Мы подбежали к нему.

Прежний деревянный обломок не вызвал у Ханта удивления, однако совсем иначе он вел себя теперь, опустившись на колени перед, изъеденной червями доской. Он гладил ее своими огромными ладонями, ощупывал все ее шероховатости, словно в покрывающих ее царапинах мог скрываться какой-то смысл…

Эта дубовая доска имела футов пять-шесть в длину и шесть дюймов[102] в ширину и когда-то была, видимо, частью обшивки крупного корабля. Раньше она была выкрашена черной краской, теперь ее покрывал толстый слой грязи. Боцман предположил, что это кусок обшивки кормовой части корабля.

— Да, да, это с кормы, — согласился капитан Лен Гай. Хант, так и не вставший с колен, кивнул своей громадной головой, подтверждая их слова.

— Но, — вмешался я, — эта доска могла попасть на остров Беннета только в результате кораблекрушения! Должно быть, ее подхватило в открытом море течением и…

— А если это?.. — проговорил капитан Лен Гай. Видимо, нас обоих посетила одна и та же мысль.

Каково же было наше удивление — хотя правильнее сказать, что мы были поражены, как ударом молнии, — когда Хант показал нам на семь-восемь букв, выбитых на доске! Их еще можно было нащупать, пальцем…

Нам не составило большого труда разобрать, что на доске красовались когда-то два слова в две строчки, от которых теперь оставалось лишь вот что:

ЕЙ

ЛИ Е ПУ Ь

«Джейн» из Ливерпуля! Шхуна капитана Уильяма Гая!.. Что с того, что море стерло часть букв? Разве не достаточно было остатним я, чтобы понять, как назывался корабль и к какому порту он был приписан?.. «Джейн» из Ливерпуля!

Лен Гай вцепился в доску и прижался к ней губами, не замечая, что из его глаз катятся крупные слезы.

Перед нами был осколок шхуны «Джейн», разнесенной на куски чудовищным взрывом, либо прибитый к берегу течением, либо приплывший сюда на льдине… Я не говорил ни слова, решив дать капитану время успокоиться. Что до Ханта, то мне еще ни разу не приходилось видеть, чтобы его соколиные глаза загорались таким огнем и чтобы он, с такой жадностью пожирал ими южный горизонт.

Лен Гай выпрямился. Хант, так и не вымолвивший ни слова, взвалил доску на плечо, и мы тронулись в путь.

Завершив обход островка, мы вернулись в бухту, где оставили шлюпку, и в половине третьего дня возвратились на шхуну.

Капитан приказал стоять на якоре до утра, надеясь, что задует северный или восточный ветер. На это же надеялась вся команда, ибо буксировать «Халбрейн» шлюпками до самого острова Тсалал было бы немыслимым делом. Пускай нас подхватило бы течение, пускай ему помог бы прилив — все равно для того, чтобы преодолеть подобным способом тридцать миль, у нас мило бы более двух дней.

Итак, отплытие было назначено на следующее утро. В три часа ночи задул легкий бриз, и появилась надежда, что шхуна скоро достигнет цели путешествия.

Двадцать третьего декабря в шесть тридцать утра «Халбрейн» подняла паруса и, отойдя от острова Беннета, взяла курс на юг. Не вызывало сомнений, что нам в руки попало новое и весьма убедительное доказательство катастрофы, разразившейся у берегов острова Тсалал.

Ветер, который должен был донести нас до этих берегов, был совсем слабым, и паруса то и дело висли вдоль мачт, не в силах уловить его дуновение. К счастью, брошенный за борт лот подтвердил, что течение медленно, но верно относит нас к югу.

Весь день я внимательно наблюдал за водой, цвет которой показался мне далеко не таким темно-синим, как писал Артур Пим. Нам, в отличие от команды «Джейн», не пришлось подбирать в этих водах ни куста с красными ягодами, напоминающего боярышник, ни неизвестного сухопутного животного в три фута длиной и в шесть дюймов высотой, коротконогого, с длинными когтями кораллового цвета, с туловищем, покрытым шелковистой белоснежной шерстью, с крысиным хвостом, кошачьей головой, обвислыми, как у собаки, ушами и ярко-красными клыками… Откровенно говоря, я всегда с подозрением воспринимал подобное обилие деталей, на которые щедр Артур Пим, и относил их на счет его непомерно пылкого воображения.

Пристроившись на корме с книжкой Эдгара По в руках, я погрузился в чтение. Хант, то и дело появляясь по роду занятий у рубки, всякий раз устремлял на меня до странности пристальный взгляд. Я как раз дочитывал главу XVII, где Артур Пим признает себя ответственным за «крайне горестные события и кровопролития, которые имеют первопричиной мои настоятельные советы». Ведь именно Артур Пим поборол колебания капитана Уильяма Гая, именно он «побуждал его воспользоваться волнующей возможностью разгадать великую тайну антарктического континента»! Впрочем, сознавая свою ответственность, он «испытывал известное удовлетворение при мысли, что содействовал тому, чтобы открыть науке одну из самых волнующих загадок, которые когда-либо завладевали ее вниманием».

В тот день экипаж «Халбрейн» неоднократно замечал в океане китов. Над мачтами пролетали бесчисленные альбатросы, неизменно устремлявшиеся на ют. На пути шхуны не попалось ни одной льдины. Ни один отблеск не свидетельствовал о близости ледяных полей. Ветерок дул крайне лениво; солнце освещало нам путь сквозь легкую пелену тумана.

Остров Беннета скрылся за горизонтом только к пяти часам пополудни: вот как медленно мы продвигались на юг.

Магнитная стрелка, наблюдение за контрой производилось каждый час, отклонялась крайне незначительно, что также соответствовало запискам Артура Пима. Сколь ни были длинны лоты, забрасываемые боцманом за борт, ему так и не удалось нащупать дно. Хорошо хоть то, что благодаря течению шхуна продолжала смещаться к югу — правда, со скоростью всего полмили в час.

К шести часам вечера солнце окончательно заволокло пеленой тумана. Пapyca все так же не могли поймать даже дуновение ветерка, доводя наше нетерпение до последнего градуса кипения. Что, если мы гак и застрянем посреди моря, а потом ветер окрепнет, но задует с противоположной стороны — ведь в этих морях наверняка случаются и ураганы, и шквалы. Тогда нас может отнести к северу, подбавив пищи для жалоб Хирна и иже с ним…

Однако после полуночи подул ветерок, и «Халбрейн» смогла продвинуться на десяток миль; наутро 24 декабря мы находились на 83°2' южной широты и 43°5' западной долготы, или всего в восемнадцати минутах от острова Тсалал — в какой-то трети градуса, или менее чем в двадцати милях…

С полудня ветер, как назло, совершенно утих. Однако течение сделало свое дело, и в шесть сорок пять вечера на горизонте показался остров Тсалал.

Едва мы стали на якорь, как на борту была выставлена усиленная охрана, заряжены пушки, приготовлены ружья и абордажные сети. «Халбрейн» не грозила теперь никакая неожиданность.

Глава XVI

ОСТРОВ ТСАЛАЛ

Ночь прошла спокойно. От острова не отошла ни одна лодка, на берегу не было заметно туземцев. Из этого следовало, что туземцы прячутся в глубине острова. Как нам было известно по рассказу Артура Пима, главная деревня острова Тсалал располагалась в трех-четырех часах хода от берега. Можно было надеяться, что прибытие «Халбрейн» осталось незамеченным, и порадоваться этому обстоятельству.

В шесть часов утра шхуна подняла якорь и, пользуясь утренним ветерком, подошла к коралловому поясу, напоминавшему коралловые кольца, окружающие тихоокеанские острова, и бросила якорь там, уже в полумиле от острова. С этой стоянки уже можно было разглядеть остров как полагается.

Он имел девять-десять миль в окружности (Артур Пим не позаботился об этом упомянуть), отличался крутыми береговыми склонами, к которым было бы затруднительно пристать; внутри острова простирались засушливые плато черноватой окраски, окруженные грядами холмов средней высоты. Берега, повторяю, оставались безлюдными. Ни в открытом море, ни в многочисленных бухточках не было заметно ни одного челна. Из-за скал не поднималось дымов, так что можно было поверить, что по эту сторону острова его не населяет ни одна живая душа.

Что же тут стряслось за прошедшие одиннадцать лет? Возможно, и вождя туземцев по имени Ту-Уит больше нет на свете? Пусть так, но как же его многочисленные подданные? А капитан Уильям Гай и оставшиеся в живых моряки с английской шхуны?..

«Джейн» была первым кораблем, который довелось узреть жителям острова Тсалал. Поэтому, впервые поднявшись на борт шхуны, они приняли ее за огромное животное, мачты — за конечности, паруса — за одежды. Однако теперь-то они знали что к чему. А раз они не торопятся нанести нам визит, то чем объяснить их неожиданную сдержанность?

— Большую шлюпку — на воду! — нетерпеливо скомандовал капитан Лен Гай.

Дождавшись исполнения приказа, он скатал старшему помощнику:

— Джэм, посади в шлюпку восемь матросов под командой Мартина Холта. Ханта — к рулю. Ты останешься на борту и будешь наблюдать и за берегом, и за морем.

— Не беспокойтесь, капитан.

— Мы высадимся на берег и попытаемся добраться до деревни Клок-Клок. Если здесь что-нибудь случится, оповести нас об этом тремя пушечными выстрелами.

— Будет исполнено: три выстрела, по одному в минуту, — отвечал лейтенант.

— Если мы не вернемся к вечеру, посылай вторую шлюпку с десятью хорошо вооруженными людьми под командой боцмана. Пусть они остановятся в одном кабельтове от берега, готовые принять нас на борг.

— Будет исполнено.

— Ты сам ни в коем случае не покидай шхуны, Джэм.

— Ни за что!

— Если нас так и не удастся найти, то, сделав все, что будет в твоих силах, бери шхуну под свою команду и веди ее к Фолклендам.

— Хорошо.

Большая шлюпка была спущена в считанные минуты. В нее уселось восемь человек, считая Мартина Холта и Ханта, до зубов вооруженных ружьями и пистолетами, с полными пороховницами и с кинжалами у пояса.

Я приблизился к капитану и попросил:

— Не позволите ли мне сопровождать вас, капитан?

— Если вам угодно, мистер Джорлинг.

Я быстро сбегал к себе в каюту, захватил там свою охотничью двухстволку, пороховницу и мешочек с пулями и присоединился к капитану, предложившему мне место на корме.

Шлюпка отчалила от шхуны и бойко полетела к скалам, где нам предстояло отыскать проход, которым воспользовались 19 января 1828 года Артур Пим и Дирк Петерс, подплывшие к острову на шлюпке с «Джейн».

Именно в тот момент их взгляду предстали дикари, набившиеся в свои длинные пироги. Капитан Уильям Гай помахал им белым платком, желая продемонстрировать дружелюбие, на что дикари ответили криками «Анаму-му!» и «Лама-лама!». Прошло несколько минут — и туземцы во главе с Ту-Уитом ступили с разрешения капитана на борт корабля.

Судя но рассказу Артура Пима, между дикарями и людьми с «Джейн» быстро установились отношения приятельства. Тогда же было решено, что ко времени окончательного отплытия на шхуну будет поднят груз трепангов, пока же «Джейн» по настоянию Артура Пима продолжит плавание на юг. Всего через несколько дней, а именно 1 февраля, капитан Уильям Гай и тридцать человек из его команды стали жертвами засады в овраге вблизи Клок-Клок, а из шести человек, стороживших «Джейн», никто не остался в живых после страшного взрыва.

Двадцать минут наша шлюпка плыла вдоль рифа. Затем Хант обнаружил проход, и мы устремились в него, лавируя между скалами.

Двое матросов остались сторожить шлюпку, а наш маленький отряд, ведомый Хантом, поднялся по извилистой расселине и устремился в глубь острова.

Мы с Леном Гаем, старались не сбиться с шага, обменивались мнениями об окружающей местности, которая, говоря словами Артура Пима, «совершенно отличалась от тех, где ступала нога цивилизованного человека». Скоро нам предстояло убедиться, так ли это. Во всяком случае, я заметил, что преобладающим цветом был здесь черный, словно почва состояла из обратившейся в пыль лавы, и что нигде не было заметно даже подобия белого цвета.

Пройдя сто метров, Хант припустился бегом по направлению к внушительной скале, забрался на нее с ловкостью ящерицы и, стоя на вершине, обвел глазами окрестности. Похоже, он теперь не узнавал ничего вокруг.

— Что с ним? — спросил меня Лен Гай, внимательно посмотрев на Ханта.

— Вот уж не знаю, капитан! Но, как вам известно, этот человек соткан из странностей, его поведение не поддается объяснению, и иногда мне приходит в голову, что он вполне мог бы быть одним из тех «новых людей», которых повстречал на этом острове Артур Пим. Можно подумать, что…

— Что? — встрепенулся капитан Лен Гай.

Не закончив предыдущей фразы, я вскричал:

— Капитан, вы уверены, что правильно прочли вчера показания ваших приборов?

— Совершенно уверен!

— И мы находимся на…

— Восемьдесят третьем градусе двадцати минутах южной широты и сорок третьем градусе пяти минутах западной долготы.

— Это точные цифры?

— Абсолютно точные!

— И, следовательно, у нас нет оснований сомневаться, что это остров Тсалал?

— Нет, мистер Джорлинг, если остров Тсалал лежит в точке, указанной Артуром Пимом.

Действительно, какие могли быть сомнения? Ведь если допустить, что Артур Пим мог неверно указать координаты острова в градусах и минутах, то как нам было относиться к достоверности всего его рассказа, относящегося к местности, по которой передвигался сейчас наш отряд с Хантом во главе?.. Однако его рассказ полон описаний явлений, которые он никак не мог наблюдать! Он упоминает деревья, даже отдаленно не напоминающие растительность тропического, умеренного, суровых полярных поясов и совершенно не похожие на произрастающие в южных широтах — это его собственные слова… Он говорит о скалах невиданного состава и строения, о чудесных ручьях, в которых течет невиданная жидкость, лишенная прозрачности, напоминающая по плотности гуммиарабик[103] и расслаивающаяся на множество отчетливо различимых струящихся прожилок, которые благодаря силе сцепления в каждой прожилке не соединялись друг с другом, будучи разделены лезвием ножа…

Однако вокруг не было заметно ничего похожего. Ни единого деревца, кустика, былинки… Где поросшие лесом холмы, среди которых пряталась деревня Клок-Клок? Где ручьи, из которых люди с «Джейн» так и не посмели утолить жажду? Я не видел ни одного, ни капли воды — ни чудесной, ни самой обыкновенной!.. Вокруг расстилалась ужасающая, безнадежная, совершенно иссушенная пустыня!

Тем не менее Хант шел быстрыми шагами, забыв про недавние колебания. Казалось, он подчиняется естественному инстинкту, подобно тому как ласточки и голуби возвращаются к своим гнездам самым коротким путем, — «как летит пчела», если воспользоваться бытующим у нас в Америке выражением. Не знаю, почему мы послушно следовали за ним, как за проводником — этаким Кожаным Чулком или Хитрым Лисом. Или он и впрямь состоял в родстве с героями Фенимора Купера[104]?..

Однако нашему взору не открылось ничего из чудес, описанных Артуром Пимом. Наши башмаки попирали перемешанную, исковерканную почву. О да, она была черной и прокаленной, словно ее исторгли из себя сами земные недра, содрогнувшиеся в вулканических конвульсиях. Казалось, будто всю поверхность острова перелопатил неведомый катаклизм чудовищной силы.

Не увидели мы и зверья, о котором говорится у Артура Пима, — ни уток вида anas valisneria, ни галапагосских черепах, ни черных змей, ни черных птиц, напоминающих луня, ни черных свиней с пушистым хвостом и тонкими, как у антилопы, ногами, ни черношерстных овец, ни гигантских альбатросов с черным оперением… Даже пингвины, в невероятных количествах населяющие антарктические воды, покинули, казалось, этот клочок суши, ставший совершенно необитаемым. Нас окружала безголосая, угрюмая пустыня.

И ни одного человеческого существа, ни души — ни на берегу, ни в глубине острова! Каковы же тогда наши шансы отыскать здесь капитана Уильяма Гая и остальных, кто остался в живых после гибели «Джейн»?..

Я взглянул на капитана Лена Гая. Его мертвенно-бледное лицо и изрезанный морщинами лоб ясно свидетельствовали о том, что и его оставила всякая надежда…

Наконец мы достигли долины, и которой находились прежде деревня Клок-Клок, однако и тут, как и повсюду, не нашли буквально ничего. Здесь не осталось и следа от жилья — ни хижин «ямпу» — старейшин острова, представлявших собой дерево, срубленное на высоте четырех футов от земли, с накинутой поверх сучьев большой черной шкурой, ни шалашей из ветвей с засохшей листвой, ни первобытных пещер, вырытых в склонах холмов, прямо в черном камне, напоминающем сукновальную глину… И где тот ручей, что с шумом сбегал по склонам оврага, где эта волшебная влага в русле из черного песка?..

Что касается обитателей острова Тсалал, совершенно голых мужчин, немногие из которых носили шкуры черного меха, вооруженных копьями и увесистыми дубинками, и высоких, стройных, с хорошей фигурой женщин, «с изящной и свободной осанкой, чего не встретишь у женщин в цивилизованном обществе» — снова слова Артура Пима, — и бес численного множества детей — так где же они, все эти чернокожие туземцы с: черными копнами волос и с черными зубами, у которых вызывал ужас белый цвет?..

Напрасно искал я и хижину Ту-Уита, крыша которой состояла из четырех скрепленных деревянными иглами больших шкур, которые держались внизу кольями, вбитыми в землю. Хуже того, я не мог узнать и самого этого места!.. А ведь именно здесь Уильяму Гаю, Артуру Пиму, Дирку Петерсу и их спутникам был устроен прием, не лишенный почтительности, в окружении толпы, напирающей снаружи! Именно здесь гостям было подано кушанье, представлявшее собой еще дымящиеся внутренности неизвестного животного, которые Ту-Уит и его приближенные принялись пожирать с тошнотворной жадностью.

И тут меня осенило. Я догадался, что произошло на острове, почему на нем царило теперь полное запустение…

— Можно подумать, что случилось землетрясение, изменившее остров Тсалал до неузнаваемости, — пробормотал Лен Гай, словно подслушав мои мысли.

— Да, капитан, — отвечал я, — именно землетрясение! Именно оно уничтожило неповторимую растительность, ручьи с: невиданной жидкостью и все остальные здешние чудеса, похоронив их в земле и не оставив на поверхности никаких следов. Ничто здесь не похоже теперь на то, что представало взору Артура Пима!

Подошедший к нам Хант прислушивался к нашим словам, кивая в знак согласия огромной головой.

— Разве антарктические области не известны вулканической деятельностью? — продолжал я. — Если бы мы доплыли на «Халбрейн» до Земли Виктории, то могли бы наблюдать извержение вулканов Эребус и Террор[105]

— Однако если бы тут произошло извержение, — вмешался Мартин Холт, — то мы видели бы лаву…

— Я и не говорю об извержении вулкана, — ответил я старшине-паруснику. — Просто остров встал на дыбы от сильного землетрясения!

Из рассказа Артура Пима следовало, что остров Тсалал принадлежал к группе островов, протянувшихся на запад. Население, останься оно в живых, могло найти спасение на соседнем острове. Поэтому мы поступили бы мудро, если бы обшарили все острова архипелага, на которых могли бы укрыться люди с «Джейн», покинувшие остров Тсалал, где после катастрофы уже невозможно было выжить…

Я сказал об этом капитану Лену Гаю.

— Да, — согласился он, и я увидел у него на глазах слезы, — возможно, так оно и было. Однако каким образом мог бы спастись мой брат и его злополучные спутники? Более вероятно, что все они погибли при землетрясении.

В это время Хант, отошедший в сторону на два ружейных выстрела, жестом подозвал нас к себе.

Что за картина открылась перед нами! Нашему взору предстала груда костей — грудных, берцовых, бедренных, осколки позвоночников и всех прочих частей человеческого скелета без единого кусочка плоти, бесчисленные черепа с клочками волос… Все это чудовищное кладбище угрюмо белело у наших ног. Нас охватил ужас, смешанный с отчаянием.

Выходит, это все, что осталось от населения острова, составлявшего когда-то несколько тысяч душ? Если они погибли все до одного но время землетрясения, то как объяснить, что останки разбросаны по земле, а не погребены в толще острова?.. И разве могло получиться так, что все туземцы — мужчины, женщины, дети, старики — были до того объяты ужасом, что не успели попрыгать в пироги и постарайся доплыть до других островов архипелага?..

Мы приросли к месту, не в силах отвести взгляд от кошмарного зрелища и неспособные произнести ни слова.

— Мой брат, мой бедный брат… — услышал я голос Лена Гая, рухнувшего на колени.

Однако, поразмыслив немного, я понял, что мой рассудок готов согласиться далеко не со всем. Как, к примеру, связать эту катастрофу и заметки, прочитанные нами в дневнике Паттерсона? Из последних неопровержимо следовало, что старший помощник капитана «Джейн» семь месяцев назад оставил своих товарищей на острове Тсалал. Судя же по состоянию костей, ветры обдували их уже не один год; должно быть, землетрясение разразилось уже после отплытия с острова Артура Пима и Дирка Петерса.

Мы столкнулись с противоречивым набором фактов. Если землетрясение произошло недавно, то представшие нашему взору скелеты не принадлежали его жертвам, ибо успели побелеть от времени. Во всяком случае, среди этих останков не могло быть моряков с «Джейн». Но тогда где они?

Мы находились в дальнем конце долины Клок-Клок, поэтому нам волей-неволей пришлось поворачивать назад. Однако не прошли мы и полумили, как Хант снова остановился и указал на новые кости, почти что рассыпавшиеся в пыль и не принадлежавшие как будто человеческому существу. Неужели перед нами были останки одного из странных существ, которых описал Артур Пим, но нам так и не довелось увидать живьем?.. Вдруг из горла Ханта вырвался крик, вернее, дикий вой. Его огромная рука тянулась к нам, сжимая металлическое кольцо. Да, это был медный ошейник, наполовину уничтоженный ржавчиной. На нем еще можно было разобрать несколько выгравированных букв. Буквы легко сложились в слова:

ТИГР — АРТУР ПИМ

Тигр! Так звали ньюфаундленда, спасшего жизнь хозяину, погибавшему в трюме брига «Дельфин». Тот самый тигр, который во время бунта на бриге вцепился в горло матросу Джонсу, приконченному подоспевшим на помощь Дирком Петерсом!..

Выходит, верный пес не сгинул при гибели «Дельфина»! Должно быть, его взяли на борт «Джейн» вместе с Артуром Пимом и метисом. Однако в рассказе Артура Пима об этом не говорится ни слова, более того, упоминания пса пропали задолго до появления этой шхуны…

Тем не менее не приходилось сомневаться, что Тигр пережил кораблекрушение вместе с Артуром Пимом, попал вместе с ним на остров Тсалал, пережил обвал холма у деревни Клок-Клок и погиб только при катастрофе, уничтожившей часть населения острова…

Однако останки Уильяма Гая и пяти его товарищей никак не могли находиться среди скелетов, усеивавших землю, ибо они были еще живы, когда отправлялся в путь Паттерсон, катастрофа же разразилась много лет тому назад!..

Через три часа мы, больше ничего не обнаружив, возвратились на борт «Халбрейн». Капитан заперся у себя в каюте и не вышел даже к обеду. Я решил, что следует уважать его печаль, и не стал его тревожить.

На следующий день, обуреваемый желанием возвратиться на остров и возобновить изучение его берегов, я упросил лейтенанта отвезти меня туда. Джэм Уэст исполнил мою просьбу, заручившись согласием капитана, отказавшегося составить нам компанию. Хант, боцман, Мартин Холт, еще четверо матросов и я уселись в шлюпку невооруженными — на острове было нечего опасаться.

Мы высадились там же, что и накануне, и Хант снова повел нас к холму у деревни Клок-Клок. Мы пошли тем же узким ущельем, где Артур Пим, Дирк Петерс и матрос Аллен, отстав от Уильяма Гая и его двадцати девяти спутников, забрались в расселину, прорезавшую мылообразную породу, напоминающую хрупкий стеатит. Мы не обнаружили здесь ни склонов, обрушившихся, видимо, при землетрясении, ни расселины, где рос когда-то орешник, ни мрачного коридора, выходившего в лабиринт, где скончался от удушья Аллен, ни площадки, добравшись до которой Артур Пим и метис смогли стать свидетелями нападения туземцев на шхуну и услыхать взрыв, уничтоживший тысячи врагов.

Так же бесследно исчез и холм, рухнувший при искусственном обвале, когда удалось спастись всего лишь капитану «Джейн», его помощнику Паттерсону и еще пятерым морякам…

Не нашли мы и лабиринта, замысловатые петли которого складывались в буквы, а буквы — в слова, последние же образовывали фразу, воспроизведенную в тексте Артура Пима, — фразу, первая строка которой означала «быть белым», а вторая — «область юга».

Итак, исчезло буквально все: и холм, и деревня Клок-Клок, и все остальное. Остров Тсалал начинал казаться чем-то сверхъестественным. Теперь это навеки останется неразрешимой загадкой!..

Мы побрели назад по восточному берегу острова. Хант провел нас на место, где стояли когда-то сараи, в которых готовили к отгрузке трепангов. Теперь от сараев оставались одни развалины.

Излишне говорить, что в наших ушах не звучал крик «текели-ли!», который испускали когда-то и островитяне, и гигантские черные птицы, парившие над океаном. Нас окружали тишина и полнейшее запустение.

Последний привал мы сделали там, где Артур Пим и Дирк Петерс завладели челном, унесшим их на юг, к самому горизонту, где поднимались темные пары, в разрывах которых их взору предстали очертания громадной человеческой фигуры, белого гиганта…

Хант, скрестив руки на груди, смотрел, не отрываясь, на бескрайний океанский простор.

— Что же теперь, Хант? — обратился я к нему.

Хант, казалось, не услышал моих слов и даже не повернул головы.

— Что нам делать? — спросил я, прикасаясь к его плечу.

От моего прикосновения по его телу пробежала дрожь, и он бросил на меня взгляд, от которого у меня сжалось сердце.

— Эй, Хант, — крикнул Харлигерли, — ты что, решил прирасти к этой скале? Разве ты не видишь, что нас дожидается «Халбрейн»? В путь! Завтра мы снимемся с якоря. Здесь нечего больше делать!

Мне показалось, что дрожащие губы Ханта повторили вслед за боцманом слово «нечего», однако все его существо протестовало против этого приговора.

Мы сели в шлюпку и возвратились на корабль.

Капитан так и не выходил из каюты. Джэм Уэст, ожидая приказа сниматься с якоря, прохаживался по корме. Я присел под грот-мачтой, глядя на ленивые волны. Наконец появился капитан, и я увидел, как он бледен и измучен.

— Мистер Джорлинг, — произнес он, — моя совесть чиста: я сделал все, что мог. Разве могу я надеяться теперь, что мой брат Уильям и его спутники еще… Нет! Надо возвращаться, иначе нас застанет зима.

Лен Гай выпрямился и бросил последний взгляд на остров Тсалал.

— Завтра на заре, Джэм, — сказал он, — мы отчалим.

В этот момент раздался хриплый голос:

— А Пим?.. Бедный Пим…

Тот же голос! Я узнал его…

Это был тот самый голос, который я слышал однажды во сне.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I

А ПИМ?..

Решение капитана Лена Гая покинуть остров Тсалал и поворачивать на север, не добившись главной цели экспедиции, его отказ от розысков моряков с английской шхуны в других частях антарктического океана — все это поразило меня, как гром с ясного неба.

Неужели «Халбрейн» бросит на произвол судьбы шесть человек, которые, если верить дневнику Паттерсона, еще несколько месяцев назад находились где-то поблизости? Неужели экипаж шхуны не выполнит до конца свой долг, как того требует человечность?.. А ведь был всего лишь конец декабря, канун Рождества, самое начало теплого времени года. Впереди оставалось еще два летних месяца, когда можно спокойно путешествовать в этой части Антарктики. Мы успеем вернуться к Полярному кругу до начала ненастной погоды!.. Однако «Халбрейн» готовилась взять курс на север уже сейчас!..

Да, таковы были доводы в пользу продолжения экспедиции. Однако существовали и другие соображения, которые тоже приходилось считать разумными.

До самого последнего дня экспедиция «Халбрейн» не имела ничего общего с авантюрой. Следуя маршрутом, указанным Артуром Пимом, она направлялась в определенную точку — к острову Тсалал. Как подтверждали записи несчастного Паттерсона, именно на этом острове, координаты которого не вызывали у нас сомнений, наш капитан должен был найти Уильяма Гая и пятерых моряков, вырвавшихся из западни у деревни Клок-Клок. Однако мы не нашли их на острове Тсалал — не нашли там никого — ни единого туземца, которому удалось бы пережить непонятную катастрофу, разразившуюся неведомо когда. Удалось ли им спастись еще до катастрофы, случившейся после ухода Паттерсона?

Так или иначе, все вопросы сводились к несложной дилемме: либо все люди с «Джейн» погибли, и тогда «Халбрейн» надо не мешкая ложиться на обратный курс, либо они выжили, и тогда нельзя прекращать поиски.

Что же нам следовало предпринять, если считать верным второе предположение? Существовал единственный ответ: обшарить один за другим все островки, протянувшиеся, как сказано, в западном направлении, которые могло пощадить землетрясение. Но разве не могли беглецы с острова Тсалал добраться до другой части Антарктиды? Разве не было иных архипелагов в том свободном ото льда море, которое пересек челн Артура Пима и метиса, прежде чем добрался… Докуда?

Впрочем, если их челн пересек восемьдесят четвертую параллель, то к какой суше их могло прибить, если дальше на океанских просторах не было ни островов, ни тем более континентов?.. Кроме того, как я уже напоминал, конец рассказа изобилует странностями, несуразностями, несусветицей, порожденными галлюцинациями, посещающими больной мозг. А как полезен оказался бы сейчас Дирк Петерс! Как жаль, что Лену Гаю не удалось разыскать его в Иллинойсе и взять в экспедицию на «Халбрейн»!..

Но вернемся к нашим вопросам. Если мы решим продолжить поиски, то в какую точку этих загадочных областей направить нашу шхуну? Разве ей не пришлось бы носиться по океану наугад? Разве согласился бы экипаж «Халбрейн» на риск плавания в неизвестность, все ближе к полюсу, где можно натолкнуться на непреодолимый припай, который не даст шхуне пробиться назад?.. Ведь через несколько недель наступит антарктическая зима, а с ней — ненастье и нечеловеческий холод. Это море, пока свободное ото льда, целиком замерзнет, сковав наш корабль. Несомненно, одна мысль о семи-восьми месяцах плена среди льдов, без всякой надежды добраться до суши, заставит содрогнуться даже самых бесстрашных. Разве имеют командиры право рисковать жизнью своих людей ради ничтожной надежды отыскать нескольких человек с «Джейн», которых не оказалось на острове Тсалал?

Именно об этом тяжко раздумывал Лен Гай со вчерашнего дня; теперь же он, утратив последнюю надежду отыскать брата и его товарищей, отдает дрожащим голосом команду:

— Отплываем завтра на заре!

Я почувствовал сильнейшее разочарование и глубокую печаль, поняв, что путешествие кончилось ничем. Я бы предпочел продолжить поиски, пока есть возможность бороздить антарктический океан…

Немало мореплавателей на нашем месте воспользовались бы случаем, чтобы попытаться решить географическую загадку, каковой является Южный полюс! Ведь «Халбрейн» забралась дальше, чем корабли Уэдделла, — остров Тсалал лежит менее чем в семи градусах от точки, в которой пересекаются все меридианы. Казалось, ничто не мешает нашей шхуне устремиться к самой южной параллели. Благодаря необыкновенно теплой погоде, ветрам и течениям она могла бы очутиться у самой земной оси, от которой ее отделяли сейчас какие-то четыреста миль. Если на ее пути не окажется суши, то это расстояние можно было бы преодолеть всего за несколько дней! Если же путь нам преградит континент, го путешествие заняло бы несколько недель… Однако никто из нас не помышлял о Южном полюсе, ибо «Халбрейн» вышла навстречу опасностям антарктического океана вовсе не для того, чтобы предпринять его штурм!

Даже если капитан Лен Гай, решив продолжить поиски, сумеет добиться согласия Джэма Уэста, боцмана и старых членов экипажа, трудно предположить, что он найдет понимание у двадцати новичков с Фолклендов, дурное настроение которых постоянно поддерживал гарпунщик Хирн. Нет, капитан не мог положиться на этих людей, составлявших большинство экипажа! Они бы решительно отказались от дальнейшего плавания по Антарктике, и, видимо, именно поэтому капитан Лен Гай принял решение поворачивать на север, хотя оно и далось ему с большой душевной болью.

Итак, приходилось признать, что путешествие окончено. Поэтому можно понять наше удивление, когда мы услышали слова:

— А Пим? Бедный Пим…

Я обернулся. Голос принадлежал Ханту. Неподвижно стоя подле рубки, этот странный человек пожирал глазами горизонт.

Экипажу шхуны был настолько непривычен звук его голоса — возможно, это вообще были первые слова, которые он произнес с той поры, когда впервые ступил на палубу шхуны, — что, влекомые любопытством, люди столпились вокруг него.

Властный жест Джэма Уэста заставил команду отступить на бак. Рядом с рубкой остались только сам старший помощник, боцман, старшина-парусник Мартин Холт и старшина-конопатчик Харди — последние сочли себя вправе быть свидетелями столь важного события.

— Что ты сказал? — спросил капитан Лен Гай, приблизившись к Ханту.

— Я сказал: а Пим? Бедный Пим…

— Что же ты имеешь в виду, называя человека, чьи негодные советы завлекли моего брата на этот остров, где погибла «Джейн» и большая часть ее экипажа и где мы не нашли никого? — Хант хранил молчание, поэтому капитан не смог сдержаться и прикрикнул: — Отвечай же!

Колебание Ханта было вызвано вовсе не тем, что он не знал, как ответить, а, как мы скоро убедимся, тем обстоятельством, что ему было трудно выразить свои мысли. Хотя мысли были ясными, фразы выходили рваными, а слова казались почти не связанными одно с другим.

— Ну, — начал он, — я не мастер рассказывать… Язык не слушается меня… Понимаете… Я говорю о Пиме… о бедном Пиме, да?

— Да-да, — подбодрил его старший помощник. — Что же ты можешь сказать нам об Артуре Пиме?

— То… что его нельзя бросить…

— Нельзя бросить?! — вскричал я.

— Нельзя… ни за что! — отвечал Хант. — Подумайте! Это было бы жестоко… слишком жестоко… Давайте отыщем его…

— Отыскать его? — не поверил своим ушам капитан Лен Гай.

— Поймите… для этого я и поступил на «Халбрейн»… для того, чтобы отыскать бедного Пима…

— Где же он, — изумился я, — если не в могиле на кладбище родного города?

— Нет… Он там, где остался… Он один, совсем один… — отвечал Хант, указывая рукой на юг, — и с тех пор солнце уже одиннадцать раз поднималось над горизонтом!..

Говоря так, Хант, по всей видимости, имел в виду Антарктику. Но что же это все могло значить?

— Разве ты не знаешь, что Артур Пим мертв? — спросил капитан Лен Гай.

— Мертв?! — переспросил Хант, делая выразительный жест. — Нет… Послушайте… я знаю, о чем говорю… Поймите меня… он не мертв!

— Что вы, Хант, — попытался урезонить его я, — вспомните-ка, разве на последней странице приключений Артура Пима Эдгар По не упоминает о его внезапной и трагической кончине?

Правда, американский поэт не уточняет, как оборвалась эта незаурядная жизнь, и мне это всегда казалось весьма подозрительным. Неужели сейчас откроется тайна этой смерти? Ведь, если принять слова Ханта на веру, Артур Пим так и не возвратился из заполярных широт…

— Объясни все толком, Хант! — приказал Лен Гай, удивленный не меньше меня. — Подумай хорошенько и расскажи, не торопясь, все, что можешь.

Пока Хант тер рукой лоб, словно силясь собраться с мыслями, я сказал, обращаясь к капитану:

— В речах этого человека есть нечто странное! Если он не безумец, то…

Заслышав эти слова, боцман покачал головой: он-то не сомневался, что Хант не в своем уме.

Однако Хант, верно истолковав наши колебания, вскричал:

— Нет, не безумец! Там, в прериях… к безумцам относятся с почтением, даже если не верят их словам! А я… Верьте мне! Нет, Пим не умер!

— Эдгар По утверждает обратное, — упорствовал я.

— Да, знаю… Эдгар По из Балтимора… Но он никогда не видел Артура Пима… Никогда!

— Как же это?! — воскликнул капитан. — Разве они не знали друг друга?

— Нет!

— Разве не сам Артур Пим поведал Эдгару По о своих приключениях?

— Нет, капитан… Нет… — отвечал Хант. — Этот человек… из Балтимора… к нему попали только записки Пима, которые он вел с тех пор, как спрятался в трюме «Дельфина»… Он не переставал писать до последнего часа… до последнего, поймите, поймите же меня…

Как видно, Хант ужасно боялся, что мы не поймем его, и без конца повторял свой отчаянный призыв. Впрочем, должен сознаться, что его утверждения казались чем-то совершенно невероятным. Если верить ему, то получалось, что Артур Пим никогда не имел дела с Эдгаром По! Значит, американский поэт ознакомился всего лишь с дневниковыми записями, которые тот вел день за днем на протяжении всего своего фантастического путешествия?..

— Кто же привез ему этот дневник? — спросил Лен Гай, схватив Ханта за руку.

— Спутник Пима… Тот, кто любил бедного Пима как сына… Метис Дирк Петерс, возвратившийся оттуда в одиночку…

— Метис Дирк Петерс? — ахнул я.

— Да…

— В одиночку?

— Да.

— А Артур Пим остался…

— Там! — выкрикнул Хант оглушительным голосом и посмотрел на юг.

Разве можно было в это поверить? Мартин Холт недоверчиво толкнул Харлигерли локтем, и оба посмотрели на Ханта с откровенной жалостью; Джэм Уэст не выдавал своих чувств. Капитан Лен Гай жестом показал мне, что беднягу нельзя принимать всерьез, ибо его ум давно уже находится в состоянии помутнения.

Однако, пристально всматриваясь в Ханта, я понял, что льющийся из его глаз свет — это свет истины. Я принялся задавать ему точные, продуманные вопросы, на которые он давал только утвердительные ответы, ни разу не противореча себе, как в том сейчас убедится читатель.

— Так, значит, — спросил я его, — моряки с «Джейн» сняли Артура Пима и Дирка Петерса с перевернутого «Дельфина», после чего они доплыли на шхуне до острова Тсалал?

— Да.

— Когда капитан Уильям Гай направлялся в деревню Клок-Клок, Артур Пим, а также метис и один из матросов отстали от остальных?

— Да… Матрос Аллен, который скоро задохнулся, заваленный камнями…

— Затем они наблюдали с вершины холма за нападением дикарей на шхуну и ее гибелью?

— Да…

— Через некоторое время они вдвоем покинули остров в челне, отнятом у туземцев?

— Да!

— И спустя двадцать дней, оказавшись перед завесой паров, оба попали в пучину водопада?

На этот раз Хант не торопился подтвердить мои слова. Напротив, он смешался и забормотал что-то нечленораздельное. Наконец, глядя на меня и качая головой, он произнес:

— Нет, не оба. Понимаете… Дирк Петерс никогда не говорил мне…

— Дирк Петерс?! — вмешался капитан Лен Гай. — Ты был знаком с Дирком Петерсом?

— Да.

— Где же?

— В Вандалии… В штате Иллинойс.

— Уж не от него ли ты прослышал об этом путешествии?

— От него…

— Выходит, он возвратился оттуда один, оставив Артура Пима?..

— Один…

— Говорите, говорите же! — не вытерпел я.

Меня переполняло нетерпение. Что я слышу! Хант знал Дирка Петерса и знал о событиях, которые, как я полагал, были обречены на вечное забвение! Он знал что-то о развязке того невероятного приключения!..

Хант заговорил снова, так же сбивчиво, однако теперь нам было легче его понимать:

— Да… Там… Завеса паров… Помню, метис рассказывал мне… Понимаете… Оба они, Артур Пим и он, плыли в лодке с острова Тсалал… Потом они столкнулись с льдиной… огромной льдиной… От удара Дирк Петерс свалился в воду… Однако он сумел уцепиться за льдину и взобраться на нее… Понимаете… Он видел, как лодку уносит течением все дальше… совсем далеко!.. Пим пытался подгрести к товарищу, но тщетно… Лодку уносило прочь… Пим… бедный, дорогой Пим… его унесло… Он не вернулся… И он все еще там, там!..

Сам Дирк Петерс не мог бы оплакивать «бедного, дорогого Пима» с таким неподдельным горем!..

Итак, одно нам удалось установить неоспоримо: Артур Пим и метис были разлучены в тот самый момент, когда перед ними выросла завеса из паров… Правда, даже допуская, что Артур Пим продолжил путь на юг, трудно было представить себе, как Дирк Петерс вернулся на север, как он умудрился преодолеть ледяные поля, пересечь Полярный круг и достичь Америки, доставив туда записки Пима, попавшие в конце концов в руки Эдгара По…

Все эти вопросы были заданы Ханту, и он не оставил без ответа ни одного, ссылаясь на рассказы метиса. Мы узнали, что в кармане Дирка Петерса, ухватившегося за льдину, находился дневник Артура Пима! Вот как были спасены эти записи, которыми воспользовался американский романист.

— Поймите меня, — говорил Хант, — я рассказываю так, как услыхал от Дирка Петерса. Уносимый течением, Пим кричал изо всех сил… Потом бедного Пима закрыла завеса паров… Метис же питался сырой рыбой; потом его принесло течением назад к острову Тсалал, на который он выбрался, полумертвый от голода…

— Он вернулся на остров Тсалал?! — вскричал Лен Гай. — Сколько же прошло времени с тех пор, как он его впервые покинул?

— Три недели. Не больше трех недель — так говорил Дирк Петерс.

— Но тогда он должен был встретиться с моим братом Уильямом и остальными, спасшимися вместе с ним…

— Нет, — отвечал Хант, — Дирк Петерс всегда считал, что они погибли все до одного — да, все! На острове не было больше ни души…

— Ни души? — удивился я сверх всякой меры.

— Ни одного человека! — уверенно отвечал Хант.

— А как же жители Тсалала?

— Никого, говорю вам, никого! Остров обезлюдел, обезлюдел!..

Это его утверждение полностью противоречило фактам, в которых мы не сомневались. Но в конце концов разве не могло случиться так, что ко времени возвращения Дирка Петерса на остров Тсалал его жители, обуянные неведомым ужасом, уже переплыли на острова, лежащие к юго-востоку, в то время как оставшиеся в живых моряки с «Джейн» продолжали скрываться среди холмов Клок-Клок? Это объяснило бы, почему метис их не увидел и почему им не приходилось опасаться туземцев на протяжении последующих одиннадцати лет жизни на острове. С другой стороны, Паттерсон расстался с ними месяцев семь назад, и если мы не смогли их отыскать, то это означало лишь одно: они наверняка покинули остров Тсалал, жизнь на котором после землетрясения стала невозможной…

— Так, значит, — не унимался Лен Гай, — вернувшись на остров, Дирк Петерс нашел его полностью покинутым людьми?

— Там не было никого, никого… — твердил Хант. — Метис не повстречал там ни одного туземца…

— Что же предпринял этот Дирк Петерс? — поинтересовался боцман.

— Постарайтесь меня понять! — взмолился Хант. — Там была брошенная шлюпка… в бухте… а в ней — сушеное мясо и несколько бочонков пресной воды. Метис сел в эту шлюпку… Дул южный ветер… да, южный, и очень сильный, тот самый, который вместе с течением пригнал льдину к острову Тсалал… Он гнал шлюпку много недель… Потом пошли ледяные поля, но шлюпка проскочила в пролив… Поверьте мне! Я всего-навсего повторяю рассказ, сотни раз слышанный мною из уст Дирка Петерса… Да, в пролив… Потом он пересек Полярный круг…

— А дальше? — спросил я.

— Дальше шлюпку подобрало американское китобойное судно «Санди Хук».

Что ж, если принять рассказ Ханта за чистую монету, — а он вполне мог оказаться правдоподобным, — то мы знали теперь, как закончилась — по крайней мере для Дирка Петерса — эта страшная драма, разыгравшаяся в Антарктике. Вернувшись в Соединенные Штаты, метис, по всей видимости, познакомился с Эдгаром По, редактировавшим тогда «Южный литературный вестник», и он, воспользовавшись записями Артура Пима, подарил свету полную чудес книгу, вовсе не опираясь на вымысел, как казалось до сих пор. Однако книге не хватало развязки…

Что же до воображения, призванного на помощь американским писателем, то оно проявилось разве что в последних главах, где странностей становится слишком много, — если только самому Пиму не явились напоследок в бреду, среди клубящихся паров, все эти сверхъестественные картины.

Одно было неопровержимо: Эдгар По никогда не был знаком с Артуром Пимом. Именно поэтому он заставил своего героя умереть «внезапной и трагической» смертью, ни словом не обмолвившись, впрочем, о ее причине.

И все же, если Артур Пим так и не вернулся, были ли у нас основания надеяться, что он прожил еще какое-то время, оставшись без своего верного товарища, что он жив по сию пору — ведь с тех пор прошло целых одиннадцать лет?..

— Да, да! — твердил Хант, и в его голосе звучала убежденность Дирка Петерса, его земляка из городка Вандалия, штат Иллинойс.

Оставалось только разобраться, в своем ли Хант уме. Теперь я не сомневался, что это он, дойдя до последней степени отчаяния, забрался в мою каюту и прошептал мне на ухо: «А Пим? Бедный Пим…» Так оно и было, никакой это не сон!

Словом, даже если все, что он наговорил, — правда, надо было еще решить, можно ли ему верить, когда он повторял голосом, полным настойчивой мольбы:

— Пим не умер! Пим там! Мы не должны бросить бедного Пима!

Дождавшись, когда я закончу допрос Ханта, потрясенный капитан вышел из состояния задумчивости и решительно скомандовал:

— Экипаж! Всем на корму!

Собрав вокруг себя всех матросов шхуны, он молвил:

— Слушай меня внимательно, Хант! Я буду спрашивать тебя об очень серьезных вещах!

Хант поднял голову и оглядел команду «Халбрейн».

— Итак, Хант, ты утверждаешь, что все то, что ты рассказал только что об Артуре Пиме, — чистая правда?

— Да, — откликнулся Хант, сопровождая ответ решительным жестом.

— Ты знал Дирка Петерса…

— Да.

— Ты прожил несколько лет бок о бок с ним в Иллинойсе?

— Девять лет.

— Он часто рассказывал тебе обо всем этом?

— Да.

— И ты нисколько не сомневаешься, что он рассказывал тебе одну правду?

— Нет.

— Ему никогда не приходило в голову, что на острове Тсалал могло остаться несколько человек с «Джейн»?

— Нет.

— Он считал, что Уильям Гай и все его спутники погибли при обвале холмов у деревни Клок-Клок?

— Да. Судя по его рассказам, Пим был того же мнения…

— Где ты видел Дирка Петерса в последний раз?

— В Вандалии.

— Давно?

— Два года тому назад.

— Кто из вас первым покинул Вандалию — ты или он?

Мне показалось, что Хант испытывает колебания, не зная, как ответить.

— Мы покинули ее вместе, — отвечал он.

— И куда же направился ты?

— На Фолкленды.

— А он?

— Он… — повторил Хант, и его взгляд остановился на Мартине Холте, старшине-паруснике нашей шхуны, которого он, рискуя собственной жизнью, спас во время бури.

— Ты понимаешь, о чем я тебя спрашиваю? — окликнул его капитан Лен Гай.

— Да.

— Так отвечай! Покинул ли Дирк Петерс Америку?

— Да.

— Куда же он направился? Говори!

— На Фолкленды!

— И где он сейчас?

— Перед вами!

Глава II

РЕШЕНИЕ ПРИНЯТО!

Дирк Петерс!.. Хант и метис Дирк Петерс — одно лицо!.. Преданный спутник Артура Пима, тот, кого так долго и тщетно разыскивал в Соединенных Штатах Лен Гай, тот, чье присутствие могло побудить нас продолжить путешествие!..

Внимательный читатель, вероятно, за много страниц до окончательного разоблачения узнал в Ханте Дирка Петерса. Что ж, этому не приходится удивляться. Удивительно, если бы такая догадка не возникла.

Ведь этот вывод напрашивался сам собой; остается только гадать, как капитан Лен Гай и я, столько раз перечитывавшие книгу Эдгара По, где портрет Дирка Петерса набросан весьма выразительными штрихами, не заподозрили, что человек, завербовавшийся к нам на Фолклендах, и есть тот самый метис… Готов признать свою недогадливость, однако замечу, что она не была беспричинной.

Да, все в облике Ханта выдавало его индейское происхождение — и Дирк Петерс был выходцем из племени упшароков, обитающего на Дальнем Западе. Одно это могло бы навести нас на верный путь. Однако прошу обратить внимание на обстоятельства, при которых Хант представился на Фолклендах капитану Лену Гаю. Хант жил на Фолклендах, в несусветной дали от Иллинойса, среди матросов всех национальностей, дожидавшихся сезона путины, чтобы завербоваться на китобойные суда… Поступив на судно, Хант вел себя крайне сдержанно: мы впервые услыхали его голос. Ничто не заставляло заподозрить, что этот человек скрывает свое настоящее имя. Даже заговорив, он назвался Дирком Петерсом только под самый занавес, уступив настойчивости капитана.

Верно, Хант был человеком необыкновенным, какие редко встречаются, поэтому мы могли бы приглядеться к нему и раньше… Теперь стало понятно, чем объясняется его странное поведение с той поры, как шхуна пересекла Полярный круг. Стал понятен его взгляд, неизменно обращенный на юг, и его рука, инстинктивно тянувшаяся в том же направлении… Уже на острове Беннета он вел себя так, словно бывал здесь и раньше: ведь это он подобрал там доску с «Джейн»… Наконец, остров Тсалал… Здесь он уверенно встал впереди, и мы потянулись за ним, как за опытным проводником, по развороченной долине до самой деревни Клок-Клок, до оврага и до холма с лабиринтом, от которого не осталось теперь буквально ничего… Да, все это должно было открыть нам глаза и заронить — по крайней мере у меня! — подозрение, что Хант как-то связан с приключениями Артура Пима!

Что ж, выходит, не только капитан Лен Гай, но и его пассажир Джорлинг оказались отъявленными слепцами! Мне остается признать нашу слепоту, хотя многие страницы в книге Эдгара По давно должны были заставить нас прозреть.

Не приходилось сомневаться, что Хант был на самом деле Дирком Петерсом. Он постарел на одиннадцать лет, но остался именно таким, каким его описывал Артур Пим. Правда, свирепый вид, о котором говорится у последнего, остался в прошлом, однако и тогда это была лишь «кажущаяся свирепость». Внешне он не переменился, низкорослый, мускулистый, сложенный как Геркулес[106], а «кисти его рук были такими громадными, что совсем не походили на человеческие руки». Его конечности были странно искривлены, голова же выглядела несообразно огромной. Рот «растянулся от уха до уха», а узкие губы «даже частично не прикрывали длинные, торчащие зубы». Да, наш фолклендский новобранец полностью соответствовал этому описанию. Однако на его лице не осталось и тени прежнего выражения, которое Артур Пим назвал «бесовским весельем».

Видимо, возраст, испытания и удары, на которые оказалась так щедра жизнь, жуткие сцены, в которых ему пришлось участвовать, «настолько выходящие за пределы человеческого опыта, что человек просто не способен поверить в их реальность», как писал Артур Пим, — все это изменило его облик. Да, рубанок испытаний гладко обтесал душу Дирка Петерса! И все-таки перед нами стоял именно он — верный спутник Артура Пима, которому тот был обязан своим спасением. Он не утратил надежды отыскать Пима в бескрайних пустынных просторах Антарктики!

Но почему Дирк Петерс скрывался на Фолклендах под именем Ханта, почему предпочел сохранить инкогнито, даже поступив на «Халбрейн», почему не открылся, узнав о намерениях капитана Лена Гая? Может быть, он опасался, что его имя вызовет ужас? Ведь он участвовал в страшной бойне на «Дельфине», он нанес смертельный удар матросу Паркеру, он потом утолял его плотью голод, а его кровью — жажду; он решился назвать свое имя, лишь когда у него появилась надежда, что «Халбрейн» отправится на поиски Артура Пима!..

По всей видимости, прожив несколько лет в Иллинойсе, метис уехал на Фолкленды, чтобы дождаться там первой возможности возвратиться в антарктические воды. Нанимаясь на «Халбрейн», он, наверное, питал надежду, что капитан Лен Гай, найдя на острове Тсалал своих соотечественников, уступит его настойчивости и устремится дальше на юг, чтобы отыскать там Артура Пима. Однако кто, будучи в здравом уме, поверил бы, что этот несчастный мог остаться в живых спустя целых одиннадцать лет? В пользу капитана Уильяма Гая и его спутников говорило хотя бы богатство растительности и живности на острове Тсалал; кроме того, записи Паттерсона свидетельствовали о том, что они были живы еще совсем недавно. Что же до Артура Пима…

И все же утверждения Дирка Петерса, пусть и построенные на песке, не вызывали у меня, вопреки логике, никакого протеста, и когда метис закричал: «Пим не умер… Пим там… Разве можно бросить бедного Пима…», его убежденность взяла меня за живое. Мне пришел в голову Эдгар По, и я представил себе, в каком бы он оказался затруднении, если бы «Халбрейн» доставила на родину того, о чьей «внезапной и трагической кончине» он поспешил оповестить публику…

Определенно, с тех пор как я решился принять участие в экспедиции «Халбрейн», я перестал быть прежним человеком — практичным и в высшей степени трезвомыслящим. При одной мысли об Артуре Пиме мое сердце начинало биться столь же отчаянно, как билось, должно быть, сердце в могучей груди Дирка Петерса! Я уже был готов согласиться, что уйти от острова Тсалал на север, в Атлантику, значило бы отказаться от гуманной миссии, каковой явилась бы помощь несчастному, покинутому всеми в ледяной пустыне Антарктики!..

В то же время требовать от капитана Лена Гая, чтобы он повел свою шхуну дальше в эти неведомые воды, подвергая экипаж риску, после того как он уже пережил столько опасностей, — значило бы втягивать его в заведомо обреченный на провал разговор. Да и следовало ли мне в это вмешиваться? Но в то же время мне казалось, что Дирк Петерс надеется на мою помощь в защите интересов бедного Пима.

За заявлением метиса последовало долгое молчание. Никому и в голову не пришло оспаривать правдивость его слов. Раз он сказал: «Я — Дирк Петерс», значит, он и впрямь был Дирком Петерсом.

Что касается судьбы Артура Пима — и того обстоятельства, что он так и не вернулся в Америку, и его разлуки с верным товарищем, когда течение увлекло его в лодке с острова Тсалал дальше к полюсу, — со всем этим можно было согласиться, ибо ничто не заставляло заподозрить, что Дирк Петерс говорит неправду. Однако то, что Артур Пим все еще жив, как это утверждал метис, и что долг требует отправиться на его поиски, рискуя головами, — это вызывало у всех большие сомнения.

В конце концов, решив прийти на помощь Дирку Петерсу, я вернулся к разумным аргументам, в которых фигурировали капитан Уильям Гай и пятеро его матросов, от пребывания которых на острове Тсалал теперь не осталось и следа.

— Друзья мои, — начал я, — прежде чем принять окончательное решение, полезно хладнокровно оценить положение. Разве завершить экспедицию в тот самый момент, когда появился какой-то шанс на ее благополучный исход, не означает обречь себя на пожизненные угрызения совести? Подумайте об этом, капитан и все вы, друзья. Менее семи месяцев назад несчастный Паттерсон оставил ваших соотечественников на острове Тсалал в добром здравии. То, что они прожили здесь все это время, означает, что богатство острова Тсалал смогло обеспечить им жизнь на протяжении одиннадцати лет и что им не приходилось более опасаться дикарей, частично погибших из-за неведомых нам причин, частично, вероятно, перебравшихся на какой-либо из соседних островов… Все это совершенно очевидно, и я не знаю, что можно возразить на подобные доводы…

Мне никто не ответил, поскольку отвечать и вправду было нечего.

— Если мы так и не нашли капитана «Джейн» и его людей, — продолжал я, чувствуя прилив вдохновения, — то это может означать, что уже после ухода Паттерсона им пришлось покинуть остров. По какой причине? Думаю, потому, что землетрясение перетряхнуло весь остров и он стал непригодным для обитания. Но ведь им хватило бы туземного каноэ, чтобы с помощью северного ветра добраться до другого острова или до берега антарктического континента… Не стану долго распространяться, доказывая, что все могло произойти именно так. Ясно одно: если мы не продолжим поиски, от которых зависит спасение ваших соотечественников, это будет означать, что мы просто опустили руки!

Я обвел глазами свою аудиторию, но она дружно молчала.

Капитан Лен Гай, почувствовав мою правоту, уронил голову, чтобы скрыть свои чувства, а это означало, что, упомянув о долге человечности, я задел нужную струну.

— Да и о чем, собственно, речь? — снова перешел я в наступление, выдержав небольшую паузу. — О том, чтобы подняться еще на несколько градусов по спокойному морю, в сезон, обещающий еще два месяца хорошей погоды… Нам не приходится опасаться скорого наступления зимы, к сражению с которой я и не подумал бы вас побуждать… И мы еще колеблемся, когда на «Халбрейн» имеется все необходимое, когда у нее такой надежный экипаж!.. Мы пугаем себя воображаемыми опасностями! Неужели у нас не хватит смелости пройти еще дальше туда… туда…

И я указал на юг, повторив безмолвный, но властный жест Дирка Петерса, значивший больше, чем любые слова. Однако слушатели все так же не сводили с нас глаз, не удостаивая мою речь ответом.

Я не сомневался, что шхуна могла бы, ничем не рискуя, остаться в этих водах еще на восемь-девять недель. Было только 26 декабря, а ведь наши предшественники предпринимали экспедиции и в январе, и в феврале, и даже в марте — и Беллинсгаузен, и Биско, и Кендал, и Уэдделл, — и все они успевали повернуть на север еще до того, как им преграждал путь мороз. Пусть их корабли не забирались в такие высокие широты, как «Халбрейн», — зато они не могли и мечтать о столь благоприятных условиях плавания, в которых находились мы…

Я перепробовал самые разные аргументы, добиваясь одобрения своих слов, однако никто не спешил брать на себя ответственность. Ответом мне, как и прежде, было гробовое молчание и опущенные долу глаза.

Впрочем, я остерегался произносить имя Артура Пима и выступать в защиту предложения Дирка Петерса, ибо это неминуемо вызвало бы недоуменное пожатие плечами, а то и угрозы в мой адрес… Я спрашивал себя, удалось ли мне заронить в души моих товарищей хотя бы частицу той веры, которая переполняла все мое существо, когда слово взял капитан Лен Гай.

— Дирк Петерс, — произнес он, — подтверждаешь ли ты, что вы с Артуром Пимом, покинув остров Тсалал, наблюдали новые земли к югу от него?

— Да… земли, — отвечал метис. — Остров или континент… Поймите… это там… я думаю… я уверен… там Пим… бедный Пим… ждет, чтобы мы пришли ему на помощь…

— Возможно, что и Уильям Гай, и все остальные ждут там того же! — вскричал я, стремясь перевести разговор в более безопасное русло. Кроме того, я чувствовал, что эти якобы существующие земли — хоть какая-то цель, тем более что она легко достижима. «Халбрейн» не придется бороздить океан наугад — нет, она устремится туда, где могут находиться люди, пережившие гибель «Джейн»!

Прежде чем заговорить, Лен Гай потратил некоторое время на размышление.

— Верно ли, Дирк Петерс, — снова услыхали мы его голос, — что за восемьдесят четвертой параллелью горизонт закрыт завесой паров, о которой говорится у Артура Пима? Видел ли ты сам… видели ли твои глаза эти воздушные водопады и эту бездну, в которой исчезла шлюпка с Артуром Пимом?

Обведя нас взглядом, метис покачал огромной головой.

— Не знаю, — проговорил он. — О чем вы меня спрашиваете, капитан?.. Завеса паров? Да, возможно… И нечто вроде суши на юге…

Вероятно, Дирк Петерс не читал книги Эдгара По; не исключено, что он не был обучен грамоте. Передав кому следовало дневник Артура Пима, он не поинтересовался, будет ли он опубликован. Забравшись сперва в Иллинойс, а потом на Фолкленды, он не подозревал ни о шуме, вызванном этим повествованием, ни о совершенно немыслимой его развязке…

Впрочем, что мешает нам предположить, что Артур Пим, чья приверженность к сверхъестественному хорошо известна, просто вообразил, что видел все эти невероятные картины, существовавшие на самом деле только в его склонном к фантазиям мозгу?

Вот когда прозвучал голос Джэма Уэста. Не знаю, разделял ли лейтенант мое мнение, подействовали ли на него мои аргументы, склонялся ли он к тому, чтобы продолжить путешествие, но он произнес такие слова:

— Капитан! Ваша команда?

Капитан посмотрел на экипаж. Вокруг него столпились все — и «старички», и новенькие, один лишь гарпунщик Хирн держался несколько в стороне.

Лен Гай устремил вопросительный взгляд на боцмана и его друзей, в беззаветной преданности которых он был твердо уверен. Не могу сказать, узрел ли он на их лицах согласие на продолжение плавания, однако до моего слуха донесся его шепот:

— О, если бы все зависело только от меня! Если бы все до одного поддержали меня!

Он был прав: поиски нельзя было продолжать, не заручившись поддержкой всей команды.

И тут раздался хриплый голос Хирна:

— Капитан! Вот уже два месяца, как мы покинули Фолкленды… Все мы нанялись для плавания, конечным пунктом которого был остров Тсалал!

— Это не так! — воскликнул Лен Гай, приведенный заявлением Хирна в крайнее возбуждение. — Нет, это не так! Я нанял вас для участия в плавании, конечную точку которого имею право определить сам!

— Простите, капитан, — не отступал Хирн, — но мы и так находимся там, куда до нас не добирался ни один мореплаватель, куда и не заплывал ни один корабль, не считая «Джейн». Поэтому мои товарищи и я считаем, что лучше будет воротиться на Фолкленды, пока не начался сезон ненастья. Оттуда вы вольны вернуться на остров Тсалал и даже подняться к полюсу, если вам этого захочется!

По рядам слушателей пробежал одобрительный шепоток. Не приходилось сомневаться, что гарпунщик выразил мнение большинства, ибо новые члены команды составляли на шхуне большинство. Действовать им наперекор, требовать послушания от людей, не расположенных подчиняться, и в таких условиях плыть в глубину Антарктики было бы безрассудством, хуже того, просто безумием, чреватым неминуемой катастрофой.

Хирну решил возразить Джэм Уэст, в голосе которого прозвучала угроза:

— Кто позволил тебе говорить?

— Капитан задал нам вопрос, — отвечал Хирн. — У меня было полное право на ответ.

В его голосе было столько дерзости, что лейтенант, которому никогда не изменяло хладнокровие, едва не вышел из себя. Лену Гаю пришлось остановить его примирительным жестом и сказать:

— Спокойно, Джэм! Ничего не поделаешь, раз среди нас нет согласия… — Повернувшись к боцману, он спросил: — Как по-твоему, Харлигерли?

— Очень просто, капитан, — отвечал боцман. — Я подчинюсь вашему приказу, каким бы он ни был. Наш долг — не бросать Уильяма Гая и всех остальных, пока остается хоть малейшая надежда спасти их!

Боцман сделал паузу, глядя на Драпа, Роджерса, Гратиана, Стерна и Берри. Они кивали головами и явно были согласны с ним.

— Что же касается Артура Пима… — хотел продолжить боцман.

— Речь идет не об Артуре Пиме, — с необыкновенной живостью оборвал его Лен Гай, — а о моем брате Уильяме Гае и его спутниках!

Увидев, что Дирк Петерс готов возразить, я схватил его за руку, и он, трясясь от ярости, счел за благо промолчать. Не время было распространяться об Артуре Пиме. Сейчас главное — побудить людей дать согласие продолжить путь. Иного выхода не оставалось. Если Дирк Петерс нуждался в помощи, я готов был оказать ее другим способом.

Тем временем Лен Гай продолжал опрос экипажа. Ему хотелось знать поименно, на кого он может опереться. Все старые члены экипажа пообещали не оспаривать его приказов и следовать за ним так далеко, как потребуется. Кое-кто из новеньких последовал примеру этих отважных людей. Их было трое — все англичане. Но большинство разделяло точку зрения Хирна. Для одних плавание завершилось на острове Тсалал. Они наотрез отказывались плыть дальше и решительно требовали повернуть на север. Этой позиции придерживалось человек двадцать, и не приходилось сомневаться, что с языка Хирна слетело то, что было в голове у каждого из них. Перечить им, тем более принуждать их выполнять команды при развороте шхуны на юг, грозило нам неминуемым бунтом.

Единственный способ добиться перелома в настроении матросов, обработанных Хирном, — вызвать у них алчность, объяснить, в чем их интерес. Поэтому я взял слово и заговорил твердым голосом, дабы ни у кого не возникло сомнений в серьезности моего предложения:

— Матросы «Халбрейн», слушайте меня! — провозгласил я. — По примеру многих государств, желающих способствовать открытиям в полярных морях, я предлагаю экипажу шхуны премию! За каждый градус, пройденный к югу от восемьдесят четвертой параллели, я заплачу вам по две тысячи долларов!

Больше семидесяти долларов на душу — здесь было от чего загореться! Я почувствовал, что нащупал верный тон.

— Я выдам капитану Лену Гаю, который станет, таким образом, вашим доверенным лицом, письменное обязательство, — продолжал я. — Деньги, которые вы заработаете, участвуя в этом плавании, будут выплачены вам после возвращения, независимо от условий, в которых последнее осуществится.

Мне не пришлось долго ждать реакции на мое предложение.

— Ура! — завопил боцман, показывая пример своим товарищам, которые стали дружно вторить ему.

Хирн и не пытался возражать — видно, решил дождаться более удобного случая. Таким образом, согласие было восстановлено, я же был готов пожертвовать и более крупной суммой, лишь бы достичь цели.

Впрочем, нас отделяло от Южного полюса всего семь градусов, поэтому даже если бы «Халбрейн» добралась до него, мне бы пришлось расстаться всего с четырнадцатью тысячами долларов…

Глава III

ИСЧЕЗНУВШИЕ ОСТРОВА

Рано поутру в пятницу, 27 декабря, «Халбрейн» вышла в море, взяв курс на юго-запад.

На борту закипела прежняя жизнь, отмеченная повиновением и слаженностью. Команде не грозили ни опасности, ни переутомление. Погода оставалась прекрасной, море — спокойным. Можно было надеяться, что в таких условиях бациллы неподчинения не смогут развиться, ибо им не придут на помощь трудности. Впрочем, грубым натурам не свойственно много размышлять. Невежество и корысть плохо сочетаются с богатым воображением. Невежды живут настоящим, мало заботясь о будущем. Безмятежность их существования может нарушить только неожиданное потрясение. Суждено ли оно нам?..

Что касается Дирка Петерса, то и теперь, когда его инкогнито было раскрыто, он не изменился и остался столь же нелюдимым. Надо сказать, что экипаж не чувствовал к нему отвращения, чего можно было бы опасаться, памятуя о сценах на «Дельфине». Кроме того, все помнили, как метис рисковал жизнью ради Мартина Холта. Однако он все равно предпочитал держаться в сторонке, ел и спал в уголке, не желая сокращать расстояние между собой и остальным экипажем. Не было ли у него иной причины для подобного поведения? Будущее покажет…

Преобладающие в этих краях северные ветры, донесшие «Джейн» до острова Тсалал и позволившие челну Артура Пима подняться еще на несколько градусов к югу, были попутными и для нас. Джэм Уэст распустил на шхуне все паруса. Форштевень легко рассекал прозрачные, а вовсе не молочной белизны воды; если что и белело на водной глади — то только след за кормой, тянущийся к горизонту.

После сцены, предшествовавшей отплытию, Лен Гай позволил себе несколько часов отдыха. Могу себе представить, какие мысли сопровождали его погружение в сон: с одной стороны, продолжение поисков сулило надежду на успех, с другой же — на него давил груз страшной ответственности.

Выйдя с утра на палубу, он подозвал поближе меня и помощника.

— Мистер Джорлинг, — обратился он ко мне, — повернуть на север было бы для меня равносильно смерти! Я чувствовал, что не сделал всего, что должен, ради спасения моих соотечественников. Однако я понимал, что большинство экипажа против меня, вздумай я плыть южнее острова Тсалал…

— Верно, капитан, — отвечал я, — на борту запахло бунтом…

— Который мы могли бы подавить в зародыше, — холодно возразил Джэм Уэст, — проломив голову этому Хирну, который только и делает, что возбуждает недовольство.

— Возможно, ты и прав, Джэм, — откликнулся Лен Гай, — но, восстановив справедливость, мы бы не обрели согласия, а оно нужно нам больше всего…

— Это верно, капитан, — согласился помощник. — Лучше, когда удается обойтись без насилия. Но в будущем пусть Хирн поостережется!..

— Его друзья, — продолжил Лен Гай, — воодушевлены обещанной премией. Желание не упустить ее сделает их более выносливыми и покладистыми. Щедрость мистера Джорлинга пришла на помощь там, где оказались бессильными все мольбы… Я так благодарен вам!

— Капитан, — отвечал я, — еще на Фолклендах я уведомил вас о своем желании помочь деньгами вашему предприятию. Теперь мне представилась возможность поступить сообразно этому желанию, я поспешил воспользоваться ею и не нуждаюсь в благодарности. Лишь бы мы достигли цели, спасли вашего брата Уильяма и пятерых матросов с «Джейн»! Ни о чем большем я не мечтаю!

Лен Гай протянул мне руку, которую я дружески пожал.

— Мистер Джорлинг, — продолжал он, — вы, должно быть, заметили, что «Халбрейн» не идет прямо на юг, хотя земля, увиденная Дирком Петерсом, либо то, что он принял за землю, находится именно там…

— Заметил, капитан.

— Не станем забывать, — напомнил Джэм Уэст, — что в рассказе Артура Пима ничего не говорится об этой земле на юге — мы опираемся лишь на слова метиса.

— Верно, лейтенант, — отвечал я. — Однако есть ли у нас основания относиться к словам Дирка Петерса с подозрением?

Разве его поведение с первой минуты, как он ступил на палубу, не внушает к нему доверия?

— Не могу ни в чем его упрекнуть с точки зрения службы, — согласился Джэм Уэст.

— Мы не подвергаем сомнению ни его храбрость, ни честность, — заявил Лен Гай. — Не только поведение на борту «Халбрейн», но и сперва на «Дельфине», потом на «Джейн» показывает его с самой лучшей стороны.

— Он вполне заслуживает такой оценки! — добавил я.

Не знаю почему, но мне хотелось вступиться за метиса. Возможно, причиной было предчувствие, что ему предстоит сыграть в нашей экспедиции важную роль? Он не сомневался, что нам удастся отыскать Артура Пима, — а все связанное с Пимом вызывало у меня такой интерес, что я не переставал сам себе удивляться…

Однако я отдавал себе отчет в том, что идеи Дирка Петерса касательно его незабвенного спутника частенько граничили с чистым абсурдом. Лен Гай это и имел в виду.

— Мистер Джорлинг, — сказал он, — метис сохранил надежду, что Артур Пим, преодолев антарктический океан, сумел высадиться на какой-то южной суше, где и проживает по сию пору!..

— Прожить одиннадцать лет у самого полюса! — хмыкнул Джэм Уэст.

— Готов признать, что с этим нелегко согласиться, капитан, — отвечал я. — Но так ли невозможно, что Артур Пим мог обнаружить на юге остров под стать Тсалалу, на котором продержались столько лет Уильям Гай и его спутники?..

— Не могу назвать это невозможным, мистер Джорлинг, но и признать такую вероятность у меня не поворачивается язык!

— Более того, — не унимался я, — раз уж мы выдвигаем всего-навсего гипотезы, то почему бы вашим соотечественникам, покинувшим остров Тсалал, не попасть в русло того же течения и не оказаться вместе с Артуром Пимом там, где, быть может…

Я не стал договаривать до конца, ибо момент был отнюдь не подходящий для того, чтобы настаивать на поисках Артура Пима, пока не найдены люди с «Джейн».

Лен Гай вернулся к теме разговора, который весьма «отклонился от курса», как сказал бы наш боцман.

— Так я говорил о нашем курсе. Я не иду прямиком на юг, поскольку в мои намерения входит исследовать острова, лежащие неподалеку от Тсалала, — архипелаг, что расположен к западу от него…

— Мудрая идея, — заметил я. — Возможно, посетив эти острова, мы укрепимся в мысли, что землетрясение произошло совсем недавно…

— В этом и так нет сомнений, — отвечал Лен Гай. — Оно определенно разразилось уже после ухода Паттерсона!

— Разве Артур Пим не упоминает восемь островов? — напомнил Джэм Уэст.

— Именно восемь, — поддержал его я, — во всяком случае, такую цифру Дирк Петерс слышал от дикаря, плывшего в каноэ вместе с ним и Артуром Пимом. Дикарь этот по имени Ну-Ну настаивал также на том, что весь архипелаг управляется суверенным владыкой, королем по имени Тсалемон, обитающим на самом крошечном островке… Если потребуется, метис подтвердит нам это.

— Так вот, — продолжал капитан, — может статься, что землетрясение пощадило остальные острова, что они все еще обитаемы, поэтому, приблизившись к ним, мы должны соблюдать осторожность…

— До них уже недалеко, — добавил я. — Кто знает, капитан, не спасся ли ваш брат со своими матросами на одном из этих островов?

Такая возможность существовала, но не могла нас радовать, ибо это означало, что бедняги угодили в лапы дикарей, которых давно не было на Тсалале. Кроме того, чтобы вызволить их из плена — это при условии, что им сохранили жизнь, — команде «Халбрейн» пришлось бы применять силу, и еще неизвестно, кто выиграет сражение…

— Джэм, — сказал капитан, — мы идем со скоростью восемь-девять миль в час, а это значит, что через несколько часов может показаться земля. Распорядись глядеть в оба!

— Уже распорядился, капитан.

— Ты посадил в «сорочье гнездо» наблюдателя?

— Там сидит Дирк Петерс — он вызвался сам.

— Что ж, Джэм, на его бдительность можно положиться…

— Как и на его зоркость, — добавил я. — У него несравненное зрение!

Шхуна продолжала плыть на запад до десяти часов. Метис на мачте помалкивал. Я уже спрашивал себя, не произойдет ли здесь то же, что с островами Аврора и Гласса, которые мы тщетно разыскивали между Фолклендами и Южной Георгией. На горизонте не возникло никакого подобия земли. Оставалось надеяться, что острова отличаются равнинным рельефом и что заметить их можно, лишь подойдя к ним мили на две. Правда, утром ветер заметно ослаб и течение отнесло нас дальше к югу, чем нам хотелось. Но с двух часов пополудни окреп снова, и Джэм Уэст выправил курс.

«Халбрейн» уже два часа плыла в нужном направлении, а на горизонте так и не появилось никакой суши.

— Не может быть, чтобы мы ничего не нашли! — сокрушался Лен Гай. — Ведь, если верить Артуру Пиму, Тсалал является частью обширного архипелага…

— Однако он не говорит, что видел острова, пока «Джейн» стояла на якоре у берега острова Тсалал, — заметил я.

— Вы правы, мистер Джорлинг. Однако за сегодняшний день «Халбрейн» преодолела расстояние никак не меньше пятидесяти миль, а я полагал, что речь идет об островах, лежащих достаточно близко друг к другу…

— Что ж, капитан, приходится заключить, — а это не выходит за пределы вероятного, — что землетрясение похоронило в океанской пучине все острова архипелага, к которому принадлежал остров Тсалал…

— Земля по правому борту! — раздался крик Дирка Петерса.

Все взгляды устремились в указанном направлении, однако мы ничего не смогли разглядеть. Правда, метис, вознесенный на верхушку фок-мачты, мог заметить то, что еще долго будет скрыто от наших глаз. Кроме того, приходилось учитывать его дальнозоркость. Словом, я не допускал и мысли, что он способен ошибиться. И действительно, спустя полчаса мы разглядели в бинокль несколько освещенных косыми лучами солнца островков, разбросанных по океанской глади в двух-трех милях к западу. Старший помощник велел приспустить верхние паруса, и «Халбрейн» поплыла вперед, ловя ветер только бизанью, косым фоком и стакселем.

Следовало ли нам тут же готовиться к обороне, заряжать ружья и камнеметы, расправлять абордажные сети? Капитан решил, что, прежде чем принимать меры предосторожности, нужно подойти к островкам поближе.

Вместо обширных островов, упомянутых Артуром Пимом, нашему взгляду предстали полдюжины скал, едва торчащих из воды… В этот момент метис, соскользнув по правому бакштагу, ступил на палубу.

— Что же, Дирк Петерс, — обратился к нему Лен Гай, — ты узнаешь этот архипелаг?

— Архипелаг? — Метис покачал головой. — Нет, это всего лишь пять-шесть островков… Одни скалы… Ну и острова…

И действительно, несколько закругленных горных верхушек, вершин — вот все, что осталось от архипелага, вернее, от его западной части. Однако оставалась надежда, что архипелаг протянулся на несколько градусов и что землетрясение уничтожило только западную группу островов.

По мере приближения мы убеждались, что от западной части архипелага остались лишь крупинки. Площадь самых крупных островков не превышала пятидесяти — шестидесяти квадратных саженей, а самых крошечных — трех-четырех. Последние напоминали россыпь рифов, о которые плескался ленивый прибой.

«Халбрейн» ни в коем случае не следовало забираться в гущу рифов, ибо это грозило бы ее бортам и килю. Мы решили довольствоваться общим осмотром и разок-другой высадиться на скалы, ибо там могли оказаться бесценные следы.

Остановившись в десятке кабельтовых от главного островка, Лен Гай велел забросить лот. Дно оказалось в двадцати саженях — должно быть, это была поверхность ушедшего под воду острова, центральная часть которого выступала из воды всего на пять-шесть саженей.

Шхуна подошла к островку и стала на якорь. Джэм Уэст хотел было лечь в дрейф, однако не стал этого делать, ибо нас снесло бы к югу сильным течением. На море не было ни малейшего волнения, и небо не предвещало ухудшения погоды.

Как только якорь зацепился за дно, спустили шлюпку, в которую уселись Лен Гай, боцман, Дирк Петерс, Мартин Холт, еще двое матросов и я.

Четверть мили, отделявшие корабль от ближайшего островка, шлюпка преодолела быстро, виляя по узким протокам. Торчащие из воды верхушки скал то и дело захлестывало волнами, поэтому на них никак не могло остаться следов, свидетельствующих о времени землетрясения. Впрочем, мы и не надеялись на многое.

Шлюпка скользила среди камней. Дирк Петерс стоял в полный рост на корме, правя рулем и мастерски избегая столкновений с острыми краями рифов. Здесь сквозь толщу неподвижной, прозрачной воды мы могли наблюдать дно — то был отнюдь не песок, усеянный ракушками, а черные глыбы со следами сухопутной растительности. Мы не ошибались, это не была подводная флора — кое-где клочки травы всплыли на поверхность. Вот и первое доказательство того, что почва, на которой эта трава произрастала, совсем недавно ушла под воду.

Шлюпка приблизилась к островку, и один из матросов метнул кошку, лапа которой засела в трещине между камней. Мы подтянули шлюпку к берегу.

Итак, перед нами лежал один из обширнейших островов архипелага, от которого остался лишь неправильной формы овал с окружностью в каких-то сто пятьдесят саженей. Верхняя точка его находилась всего в двадцати пяти — тридцати футах от поверхности океана.

— Поднимается ли прилив настолько? — спросил я Лена Гая.

— Никогда, — отвечал тот. — Возможно, в центре островка нам удастся обнаружить остатки растительности, руины человеческого жилища или хотя бы следы стоянки…

— Самое лучшее — следовать за Дирком Петерсом. Он уже успел нас обогнать, — предложил боцман. — Этот чертов метис разглядит своими рысьими глазами то, что наверняка проглядим мы!

Вскоре все мы поднялись на верхушку островка. Здесь и впрямь хватало остатков — вернее останков домашней живности, о которой рассказано в дневнике Артура Пима, — различной птицы, уток, свиней с черной щетиной на затвердевшей коже. Однако здешние кости пролежали на ветру не более нескольких месяцев, в отличие от станков, обнаруженных на острове Тсалал. Это подтверждало наш вывод о том, что землетрясение разразилось совсем недавно.

Кроме того, там и здесь на островке зеленели сельдерей и ложечник и виднелись свежие цветки.

— Они распустились в этом году! — воскликнул я. — Они не испытали на себе зимней стужи…

— Согласен с вами, мистер Джорлинг, — отозвался Харлигерли. — Но не могли ли они вырасти уже после землетрясения?

— Это совершенно невозможно, — отвечал я, как и подобает человеку, не желающему расставаться с излюбленной идеей.

На островке произрастал также чахлый кустарник, напоминающий дикий орешник. Дирк Петерс сорвал и поднес нам ветку, полную сока. С ветки свисали орешки — точно такие, какими питался метис и его спутники, забравшиеся в расселину холма поблизости от деревни Клок-Клок, откуда они угодили в лабиринт. От всего этого на острове Тсалал не осталось и следа.

Дирк Петерс освободил несколько орешков от зеленой оболочки и разгрыз их своими мощными зубами, способными, казалось, размолоть и чугунное ядро.

Теперь у нас исчезли последние сомнения: землетрясение произошло после ухода Паттерсона. Выходит, участь, постигшая жителей острова Тсалал, кости которых усеивали землю неподалеку от деревни, была следствием другой катастрофы. Что касается капитана Уильяма Гая и пятерых матросов с «Джейн», то они, видимо, вовремя унесли ноги, ибо мы не обнаружили на острове их тел.

Но где же они нашли приют, покинув остров Тсалал? Этот вопрос преследовал нас. Впрочем, наше путешествие ставило и другие вопросы, не более близкие к разрешению…

Не стану распространяться о подробностях обследования архипелага. Оно заняло полтора дня, поскольку шхуна посетила каждый островок. Повсюду нас ждало одно и то же — растения и останки, что только подкрепляло нашу уверенность в правильности сделанных выводов. Капитан, старший помощник, боцман и я согласились, что катастрофа смела с лица земли всех до одного туземцев. «Халбрейн» не угрожало нападение.

Однако следовало ли заключить, что Уильяма Гая и пятерых матросов постигла та же печальная участь? Мои рассуждения, с которыми согласился в конце концов и Лен Гай, сводились к следующему:

— На мой взгляд, искусственный обвал холма у деревни Клок-Клок пощадил нескольких членов экипажа «Джейн» — не менее семи человек, считая Паттерсона, а также пса Тигра, останки которого мы обнаружили неподалеку от деревни. Некоторое время спустя, когда по неведомой нам причине погибла часть населения острова Тсалал, уцелевшие туземцы покинули этот остров и переплыли на другие острова архипелага. Оставшись одни, в полной безопасности, Уильям Гай и его товарищи могли прекрасно существовать — ведь только что здесь находили пропитание дикари числом в несколько тысяч. Так прошло то ли десять, то ли одиннадцать лет, но несчастным так и не удалось вырваться из своей тюрьмы, несмотря на множество попыток сделать это, которые они — в этом у меня нет сомнений — не раз предпринимали, уповая то на туземное каноэ, то на лодку, построенную собственными руками. Наконец, месяцев семь тому назад, уже после исчезновения Паттерсона, остров Тсалал был до неузнаваемости изуродован землетрясением, в результате которого соседние острова почти полностью скрылись под водой. Думаю, что после этого Уильям Гай и его люди, сочтя невозможным и дальше жить на острове Тсалал, вышли в море, надеясь достичь Полярного круга. Очень вероятно, что попытка эта не увенчалась успехом, путешественников подхватило течением и понесло на юг… Разве не могли они оказаться на той самой суше, что предстала взорам Дирка Петерса и Артура Пима южнее восемьдесят четвертого градуса? Именно в этом направлении, капитан, и следует направить «Халбрейн». Оставив за кормой еще две-три параллели, мы можем надеяться отыскать их. Наша цель там, и кто из нас не пожелает пожертвовать собой, чтобы достичь ее?

— Да поможет нам Господь, мистер Джорлинг! — отвечал Лен Гай.

Позже, оставшись со мной один на один, боцман не удержался и сказал:

— Я внимательно слушал вас, мистер Джорлинг, и, должен сознаться, вы меня почти убедили…

— Скоро у вас не останется никаких сомнений, Харлигерли.

— Когда же?

— Раньше, чем вы думаете!

На следующий день, 29 декабря, в шесть часов утра, шхуна снялась с якоря и, воспользовавшись легким северо-восточным ветерком, взяла курс прямиком на юг.

Глава IV

29 ДЕКАБРЯ — 9 ЯНВАРЯ

Я начал день с того, что внимательно перечитал двадцать пятую главу книги Эдгара По. В ней сказано, что туземцы хотели было броситься в погоню за двумя беглецами, прихватившими с собой дикаря Ну-Ну, но те уже успели отойти от берега на пять-шесть миль. Мы только что узнали, что от островов, замеченных ими в то время на западе, остались теперь лишь крохотные островки.

Наибольший интерес для нас представляют в этой главе следующие строки, которые мне хочется привести дословно: «Когда мы шли на «Джейн» к острову Тсалал с севера, позади нас постепенно оставались наиболее труднопроходимые районы сплошного льда, — как бы этот факт ни расходился с общепринятыми представлениями об Антарктике, мы убедились в нем на собственном опыте. Попытка пробиться назад, особенно в такое время года, была бы чистейшим вздором. Лишь одно направление сулило какие-то надежды, и мы решили смело плыть к югу, где по крайней мере имелась вероятность наткнуться на землю и еще большая вероятность попасть в теплый климат…»

Так рассуждал Артур Пим, так следовало рассуждать и нам. Итак, 29 февраля — 1828 год был високосным — беглецы вышли в «бескрайний, пустынный океан», простиравшийся за восемьдесят четвертой параллелью. Мы же видели на календаре всего лишь 29 декабря. «Халбрейн» опережала челн, отошедший от острова Тсалал, на два месяца, и ей вовсе не угрожало приближение долгой полярной зимы. Вдобавок наша шхуна, забитая провиантом, с отличными командирами и прекрасной оснасткой, внушала несколько больше доверия, нежели челн, имевшийся в распоряжении Артура Пима. В его каноэ из ивовых прутьев, пятидесяти футов длиной и четырех — шести шириной, еды было столько, что вся она помещалась в панцирях трех черепах, при том что питаться ею предстояло троим…

Исходя из всего этого, я рассчитывал на успех второго этапа нашего путешествия.

В первой половине дня за горизонтом скрылись последние островки погибшего архипелага. Море сохраняло тот же вид, который приняло после острова Беннета, — без единого кусочка льда (что неудивительно, раз температура воды равнялась 43°F (6,11°С). Течение неумолимо, со скоростью четыре-пять миль в час, относило нашу шхуну все дальше к югу.

Небо не покидали тучи птиц — все те же зимородки, пеликаны, буревестники, качурки и альбатросы. Однако ни одна птица не достигала гигантских размеров, о которых пишет в своем дневнике Артур Пим, и ни одна не оглашала воздух криками «текели-ли», повторяя самое распространенное словечко в языке острова Тсалал.

Последующие два дня пролетели без единого события. Земли на горизонте все не было. Моряки успешно вылавливали из океанской воды рыб-попугаев, мерлуз, скатов, морских угрей, разноцветных корифен и прочую рыбу. Совмещение кулинарных талантов Харлигерли и Эндикотта позволяло разнообразить меню как для кают-компании, так и для кубрика, и мне трудно выделить из этой пары кулинаров одного, кому бы принадлежала львиная доля заслуг.

Первого января 1840 года — снова високосного! — началось с тумана, скрывшего солнечный диск, однако мы не спешили с выводами насчет скорого изменения погоды.

Минуло четыре месяца и семнадцать дней с той поры, как я оставил Кергелены. Сколько еще продлится наше плавание? Не могу сказать, что меня сильно занимал этот вопрос, скорее мне хотелось знать, насколько далекой окажется наша антарктическая экспедиция.

Должен отметить, что метис стал относиться ко мне по-другому — чего нельзя было сказать о его отношении к Лену Гаю и остальному экипажу. Поняв, видимо, что мне не безразлична судьба Артура Пима, он выделял меня среди остальных, так что можно было сказать, воспользовавшись расхожим выражением, что мы с ним «ладили», хотя не обменивались ни единым словом. Правда, время от времени он расставался ради меня со своей обычной немотой. В моменты отдыха от тяжелой моряцкой службы он подходил к моей излюбленной скамеечке позади рубки. Там у нас несколько раз возникало нечто, отдаленно напоминающее беседу. Однако стоило капитану, лейтенанту или боцману подойти к нам, как он спешил удалиться.

В то утро, часов в десять, когда Джэм Уэст стоял на вахте, а Лен Гай заперся у себя в каюте, метис приблизился ко мне с очевидным намерением вызвать на разговор, о предмете которого было нетрудно догадаться. Как только он оказался рядом с моей скамеечкой, я сказал, желая сразу перейти к делу:

— Дирк Петерс, вы хотите, чтобы мы поговорили о нем?

Глаза метиса вспыхнули, как угольки, на которые хорошенько подули.

— О нем! — прошептал он.

— Вы все так же преданы его памяти, Дирк Петерс!

— Забыть его, сэр? Никогда!

— И он все время здесь, перед вашими глазами…

— Все время! Понимаете… Мы пережили вместе столько опасностей… Как нам было не стать братьями… нет, отцом и сыном, вот так! Да, я люблю его, как собственное дитя! Мы так долго пробыли в разлуке… Он был так далеко от меня… Ведь он не вернулся… Я-то возвратился назад, в Америку, но Пим… бедный Пим… он все еще там!

На глаза метиса навернулись огромные слезы. Оставалось недоумевать, как они не испарились в тот же миг от пламени, которым пылал его взор.

— Дирк Петерс, — продолжал я, — есть ли у вас хоть какое-то представление о маршруте плавания, которое вы проделали вместе с Артуром Пимом на каноэ после того, как отошли от острова Тсалал?

— Никакого, сэр! У бедного Пима не было никаких инструментов — ну, тех, которыми пользуются на море, чтобы смотреть на солнце. Откуда нам было знать?.. Однако восемь дней подряд течение несло нас на юг — течение и ветер. Славный ветерок, спокойное море… Мы поставили на планшир два весла, как мачты, и привязали к ним наши рубахи, ставшие парусами…

— Да, — отвечал я, — белые рубахи, цвет которых внушал такой ужас вашему пленнику Ну-Ну…

— Может быть… Я уже мало что понимал… Но если так говорит Пим, верьте Пиму…

Я мог лишний раз убедиться в том, что некоторые явления, о которых рассказывалось в дневнике, доставленном метисом в Соединенные Штаты, не привлекли внимания его самого, и еще более укрепился во мнении, что явления эти существовали исключительно в пылком воображении автора дневника. Я решил воспользоваться случаем и выпытать об этом у Дирка Петерса побольше.

— В эти восемь дней у вас было что поесть? — спросил я.

— Да, и потом тоже… Хватало и нам, и дикарю… В каноэ были три черепахи, а в них достаточно пресной воды. У них вкусное мясо, его можно есть даже сырым — да, сэр, сырым!..

Последние слова он произнес почти шепотом и тут же стал озираться, словно испугавшись, не подслушали ли его.

Я понял, что его душа все еще содрогалась от воспоминаний о страшных сценах на борту «Дельфина». Трудно передать, какое жуткое выражение появилось на физиономии метиса, когда он обмолвился о сыром мясе! Однако это было вовсе не выражение каннибала[107] Австралии или Новых Гебридов — передо мной сидел человек, испытывающий непреодолимый ужас перед самим собой!..

Выдержав некоторую паузу, я повернул разговор на нужную тему.

— Дирк Петерс! Судя по рассказу вашего спутника, первого марта вы впервые увидели обширную завесу из серых паров, пронзаемую лучами света…

— Откуда мне знать, сэр? Если так сказано у Пима, то ему надо верить…

— Он ни разу не говорил вам о лучах света, падающих с неба? — не унимался я, стараясь не произносить слов «полярное сияние», которых метис, пожалуй, не понял бы.

Мне хотелось проверить собственную гипотезу о том, что подобные явления могли быть следствием наэлектризованности атмосферы и, значит, иметь место в действительности.

— Ни разу! — отвечал Дирк Петерс, затратив некоторое время на обдумывание моего вопроса.

— Замечали вы, что море меняло цвет, теряло прозрачность, становилось белым, как молоко, и бурлило вокруг вашего каноэ?

— Чего не знаю, того не знаю… Поймите… У меня голова шла кругом… Лодка уплывала все дальше и дальше, и я все больше терял рассудок…

— А как же мельчайшая пыль, Дирк Петерс? Пыль, больше напоминавшая пепел, белый пепел?..

— Не помню…

— Уж не снег ли это был?

— Снег? Да… Нет… Было тепло… А что говорит Пим? Надо верить словам Пима.

Я окончательно убедился, что метис так и не сумеет дать удовлетворительное объяснение этих невероятных явлений. Даже если допустить, что он был свидетелем сверхъестественных картин, которые живописуют последние главы повествования, они с тех пор начисто стерлись из его памяти.

— Но Пим расскажет вам обо всем этом сам… — проговорил он вполголоса. — Он-то знает! Я не знаю… Он видел… Вы поверите ему…

— Да, я поверю ему, Дирк Петерс, поверю! — отвечал я метису, не желая усугублять его печаль.

— Мы попробуем его отыскать, правда?

— Надеюсь…

— После того как найдем Уильяма Гая и матросов с «Джейн»?

— Да, после этого…

— И даже если не найдем?

— Даже в этом случае, Дирк Петерс… Думаю, что мне удастся уговорить капитана.

— Ведь он не откажется прийти на выручку человеку… такому человеку…

— Нет, не откажется! Ведь если Уильям Гай и его люди остались в живых, то почему не поверить, что и Артур Пим…

— Жив? Да! Он жив! — воскликнул метис. — Клянусь Великим Духом моих предков! Он жив, он ждет меня… Мой бедный Пим… Какой же будет радость, когда он бросится в объятия старого Дирка!.. А моя, моя, когда я сумею прижать его сюда, сюда…

И необъятная грудь Дирка Петерса заходила волнами, как поверхность океана.

Сказав это, он удалился, оставив меня в совершенном умилении — сколько нежности к несчастному товарищу, которого он называл своим сыном, умещалось в сердце этого полудикого человека!..

Второго, третьего и четвертого января шхуна все так же летела на юг, не встречая земли. По всей линии горизонта небо смыкалось с морем. Наблюдатель, качающийся в «сорочьем гнезде», не замечал ни континента, ни даже островка. Может быть, настало время усомниться в правильности утверждений Дирка Петерса, будто он видел какую-то землю? В морях крайнего юга часто случаются обманы зрения…

— Собственно, — сказал я как-то раз Лену Гаю, — Артур Пим покинул остров Тсалал, не имея при себе никаких инструментов, которые позволили бы ему определить свое местоположение…

— Я знаю об этом, мистер Джорлинг, и вполне вероятно, что суша лежит к востоку или к западу от нашего маршрута. Остается сожалеть, что Артур Пим и Дирк Петерс не высаживались на те берега. Тогда бы у нас не оставалось сомнений в их существовании, и мы бы без труда отыскали их. Теперь же у меня возникают большие сомнения…

— Мы отыщем эту землю, капитан, стоит нам подняться еще на несколько градусов к югу…

— Возможно, мистер Джорлинг, но я задаюсь вопросом, не лучше ли исследовать воды между сороковым и сорок пятым меридианом…

— Нам отведено не так уж много времени, — с живостью отвечал я, — и дни, которые уйдут на такой круг, можно будет считать потерянными, ибо мы еще не добрались до параллели, на которой беглецам пришлось разлучиться…

— Скажите на милость, мистер Джорлинг, какая же это параллель? Что-то я не нахожу ни малейшего намека на это в повествовании, так что, не имея возможности вычислить ее, я…

— А ведь в книге есть ясное указание на это, во всяком случае, там говорится, что каноэ отнесло от острова Тсалал весьма далеко. Посмотрите-ка вот на этот отрывок!

В книге говорилось следующее: «В течение семи или восьми дней мы плыли на юг без сколько-нибудь значительных происшествий, пройдя за это время, должно быть, огромное расстояние, так как ветер был попутный и нам помогало сильное течение к югу».

Лен Гай отлично знал этот отрывок, ибо сотни раз возвращался к нему. Я прибавил к прочитанному:

— Он говорит об «огромном расстоянии», а ведь эти строки появились уже первого марта. Путешествие же продлилось до двадцать второго числа того же месяца, и Артур Пим сам поясняет впоследствии, что «мощное течение несет нас все так же к югу» — это его собственные слова. Разве нельзя, опираясь на все это, прийти к выводу, что…

— Что так можно добраться и до самого полюса, мистер Джорлинг?

— Почему бы и нет? Ведь от острова Тсалал до полюса остается всего четыре сотни миль?

— В конце концов это не так уж важно, — отвечал капитан. — «Халбрейн» вышла на поиски моего брата и его товарищей, а вовсе не Артура Пима. Единственное, что нам важно знать, — могли ли они высадиться на тех берегах.

Правоту капитана было трудно оспорить. Я не переставал опасаться, что он отдаст команду повернуть на запад или на восток. Однако метис настаивал, что каноэ несло к югу и что там же находится замеченная им земля, поэтому маршрут шхуны оставался прежним. Я не видел причин отчаиваться, ибо пока мы точно повторяли маршрут Артура Пима. Мне также помогала уверенность в том, что суша, если только она существует, должна находиться в еще более высоких широтах.

Нелишне будет заметим, что ни 5, ни 6 января плавание не было отмечено какими-либо из ряда вон выходящими событиями. Нашему взгляду не предстало ни завесы из мерцающих паров, ни изменений в цвете и составе верхних слоев океанской воды. Что касается чрезмерно высокой температуры воды — такой, что «в ней нельзя было держать руку», — то приходилось с сомнением отнестись и к этому сообщению Артура Пима. На самом деле температура воды не превосходила 50°F (10°C), что, однако, было для Антарктики достаточно необычным. В целом же, несмотря на повторяемое Дирком Петерсом заклинание: «Надо верить словам Пима!», рассудок подсказывал мне, что к ним следует относиться с немалой долей сдержанности — тем более, что мы не видели ни паров, ни молочного океана, ни белой пыли, валящейся с небес. Примерно в этих же краях беглецы заметили огромных белых животных, внушавших ужас дикарям с Тсалала. Каким образом сидящие в каноэ смогли их разглядеть? Об этом в повествовании не сказано ни слова. «Халбрейн» же так и не довелось повстречаться ни с морскими млекопитающими, ни с гигантскими птицами, ни с устрашающими хищниками. Добавлю к этому, что никто на борту не чувствовал того странного состояния, о котором толкует Артур Пим, — скованности, душевной и физической оцепенелости… Может быть, именно этой слабостью тела и ума и объясняется уверенность Артура Пима в том, что он видел такое, что может привидеться только в горячке?..

Наконец 7 января мы достигли (по мнению Дирка Петерса, единственным ориентиром для которого могло служить время, истекшее со времени ухода с острова Тсалал) места, где дикарь Ну-Ну испустил дух. В тот же день, а именно 22 марта (то есть двумя с половиной месяцами позже в сравнении с нашим графиком), оборвался дневник, в котором фиксировались события этого необыкновенного путешествия, тьма сгустилась настолько, что друзья различали друг друга только благодаря отражаемому водой свечению белой пелены, вздымавшейся перед ними… Что ж, команде «Халбрейн» не посчастливилось наблюдать ни одного из этих чудес: кругом простиралось спокойное море, а солнце, все так же перемещаясь по бесконечной спирали, неустанно освещало горизонт. Да и то сказать: как бы мы смогли снимать показания приборов, погрузись все вокруг в кромешную тьму?..

Девятого января тщательные наблюдения позволили точно определить наше местоположение: 86°33' южной широты и все та же долгота — между 42° и 43°. Именно тут, если верить памяти метиса, беглецам пришлось разлучиться, когда их каноэ столкнулось с льдиной.

Теперь позволительно задать следующий вопрос: раз льдина, на которой оказался Дирк Петерс, поплыла на север, то не значило ли это, что ее увлекло течением, направленным в противоположную сторону?

По всей вероятности, так оно и было. Вот уже два дня, как наша шхуна не ощущала более воздействия течения, которое сперва столь властно уносило ее прочь от острова Тсалал. Удивляться было нечему: южные моря славятся своим непостоянством. На наше счастье, северо-восточный бриз дул, не стихая, и «Халбрейн», распустив все паруса, продолжала свой путь на юг. Теперь она забралась на целых тринадцать градусов выше, чем Уэдделл, и на два градуса выше, чем «Джейн». Вот только суша — будь то острова или целый континент, — которую капитан Лен Гай высматривал на просторах неоглядного океана, никак не появлялась. Я чувствовал, что уверенность, и так уже подорванная после стольких надежд, оказавшихся тщетными, убывает с каждым часом.

Я был одержим желанием найти Артура Пима не в меньшей степени, чем прийти на помощь остаткам экипажа «Джейн». Как я мог надеяться, что он выжил?.. Но то была не надежда — уверенность! Видимо, мне передалось обуревавшее метиса стремление найти Артура Пима живым. Я боялся подумать, что сделает Дирк Петерс, когда капитан отдаст команду поворачивать назад… Не предпочтет ли он возвращению на север прыжок в море? Слушая, как матросы возмущаются безумным метанием шхуны в океане и требуют повернуть назад, я опасался, что он прибегнет к насилию, особенно против Хирна, который втайне подстрекал своих товарищей с Фолклендов к неповиновению.

Неповиновения и отчаяния на борту шхуны следовало избежать любыми способами. Вот почему 9 января капитан Лен Гай решил поднять настроение экипажа. Он собрал матросов под грот-мачтой и обратился к ним с такой речью:

— Моряки «Халбрейн»! Отплыв с острова Тсалал, шхуна продвинулась к югу на два градуса, поэтому объявляю, что в соответствии с обязательством, подписанным мистером Джорлингом, вы уже заработали четыре тысячи долларов — по две тысячи за каждый градус, — которые будут выплачены вам после завершения плавания!

Его слова были встречены ропотом одобрения, но отнюдь не громовым «ура», если не считать возгласов, которые испустили, тщетно надеясь, что они будут подхвачены остальными, боцман Харлигерли и корабельный кок Эндикотт.

Глава V