/ / Language: Русский / Genre:sf_space / Series: Космическая фантастика

КФ, ИЛИ «КОСМОС БУДЕТ НАШИМ!» (Антология 2008)

Антон Первушин

Много лет отечественные фантасты мечтали о покорении человеком космоса.

В антологии «Лучшая космическая фантастика, или Космос будет нашим!» представлены лучшие произведения признанных русскоязычных авторов разных поколений: от классического рассказа братьев Стругацких «Десантники» до нового рассказа Сергея Лукьяненко «Мальчик-монстр», ранее в книжных изданиях невыходившего. Авторов сборника объединяет вера в то, что космическая экспансия неизбежна. Ведь проникновение человечества в глубины Вселенной принесет землянам не только доступ к неограниченным ресурсам, но и богатство новой культуры, ростки которой пробиваются уже сегодня в книгах тех, кто мечтает о завоевании космоса во благо всего человечества.


КОСМИЧЕСКАЯ ФАНТАСТИКА

или

КОСМОС БУДЕТ НАШИМ!

Антология

Антон Первушин

ГРАНИЦЫ ВООБРАЖЕНИЯ В БЕЗГРАНИЧНОМ КОСМОСЕ

(Предисловие к сборнику)

4 октября 1957 года мир кардинальным образом изменился. Запуск на орбиту первого искусственного объекта, получившего название «Спутник», открыл космическую эру в истории человечества. В том же году увидел свет утопический роман Ивана Антоновича Ефремова «Туманность Андромеды», который считают рубежным для советской фантастики. Космическая фантастика, переживавшая как подъемы, так и спады, получила мощную поддержку. В те времена о космических полетах так и писали: «Фантастика, ставшая реальностью».

Основоположником жанрового направления считается французский писатель Жюль Верн. Именно он в 1865 году выпустил в свет роман «С Земли на Луну прямым путем за 97 часов 20 минут», в котором описан первый технически осуществимый проект космического перелета. Роман вызвал широкое обсуждение, «отцы» теоретической космонавтики признавались позднее, что проект Жюля Верна подтолкнул их к изучению вопроса, к новым расчетам, к полемике и в конечном итоге позволил нащупать самый прямой и верный путь к осуществлению космических запусков — через создание и совершенствование ракетной техники.

Идея космического полета очень быстро стала одной из магистральных сюжетообразующих идей научной фантастики. Поскольку она была непривычной для большинства читателей, авторы, обращающиеся к ней, долгое время занимались исключительно описаниями космических кораблей, принципов действия их двигателей, процесса постройки корабля, старта и полета — на проведение через текст каких-то философских или социальных идей, на раскрытие характеров вымышленных персонажей места уже не оставалось. Довольно часто, впрочем, фантасты использовали космический полет для того, чтобы просто отправить героев на другую планету, описав при этом экзотику чуждого нам мира. Так, например, появились романы «Красная звезда» Александра Богданова (1907) и «По волнам эфира» Бориса Красногорского (1913). Довольно смутные представления того времени о природе космического пространства и законах, действующих там, породили волну текстов, изобилующих «детскими» ошибками. Грамотные романы о космических полетах были большой редкостью. К последним, кстати, относится, хотя и с оговорками, знаменитая «Аэлита» Алексея Толстого (1923).

В 1920-е годы отношение к космической тематике изменилось. Фантасты описывали космические полеты как принципиально новую среду обитания. В космос отправлялись не просто исследовательские корабли с экипажами из двух-трех человек, но настоящие ковчеги, рассчитанные на многолетние полеты с большим количеством пассажиров на борту. Наполнением таких произведений служили уже не примитивные описания кораблей, их строительства и межпланетных перелетов как таковых, а изменения, которые неизбежно претерпят межличностные отношения участников такого полета, живущих в условиях скученности, невесомости, в окружении враждебного всему живому пространства. Авторы задавались вопросами: как космос изменит традиционную земную иерархию? как изменится уклад семьи? как будет организовано воспитание детей? только ли выживание станет основным побудительным мотивом к деятельности экипажа?

В первой половине XX века все эти вопросы еще не имели осмысленно-прикладного значения, но будили воображение. В итоге появились весьма своеобразные повести, которые ныне принято считать классическими: «Вне Земли» Константина Циолковского (1918), «Страна Гонгури» Вивиана Итина (1922), «Планета КИМ» Абрама Палея (1930), «Прыжок в ничто» (1933) и «Звезда КЭЦ» (1936) Александра Беляева.

После войны в советской фантастике произошло взаимопроникновение двух основных тем: темы неизбежности победы коммунизма во всем мире и темы космической экспансии. Считалось само собой разумеющимся, что космическое пространство будут осваивать только люди с коммунистическим мировоззрением. Хотя популяризаторы уверяли, что космическая эра начнется со дня на день, фантасты считали иначе. В первом журнальном варианте «Туманности Андромеды» действие происходит через две тысячи лет «после нас». Запуски «Спутника», Лайки, «лунников» и Юрия Алексеевича Гагарина давали надежду, что космическая экспансия пойдет куда более быстрыми темпами, чем предполагали фантасты пятидесятых, — до коммунизма еще нужно дожить, а в космос уже летают простые советские парни. Сроки сдвинулись, и вот Аркадий и Борис Стругацкие прогнозируют в романе «Страна багровых туч» (1959), что уже через тридцать лет, в августе 1991 года, фотонный планетолет «Хиус» отправится на штурм Венеры — Марс к тому времени будет уже изучен и частично освоен. А там — всего полшага до Первой межзвездной экспедиции.

В 1960-е годы вдохновленные успехами засекреченных ракетчиков советские фантасты начали населять Вселенную своими современниками. Если персонажи Ефремова являлись нашими отдаленными потомками, даже с прописано измененной психологией, то космонавты из фантастических повестей братьев Стругацких, Владимира Михайлова и Сергея Жемайтиса почти ничем не отличались от современных авторам представителей опасных профессий: ракетчиков, летчиков-испытателей, полярников, геологов. Дальше всех в деле привнесения в космическую сферу элементов земной (советской!) организации труда и быта продвинулся Кир Булычев. Если в произведениях других авторов в космос все же летают специально отобранные люди (в отряд летчиков-испытателей или в штат полярной станции тоже случайных товарищей не берут), то персонажи Булычева подчеркнуто приземленные, похожие на соседей по коммуналке: в романе «Последняя война» (1970) на звездолете пахнет свежесваренным борщом, а капитан тушит сигареты в пепельнице, прикрепленной к ободу обзорного экрана.

События начала 1970-х годов вновь изменили отношение к космонавтике в литературном сообществе. Впервые Советский Союз уступил лидерство Соединенным Штатам, проиграв в лунной «гонке» и отказавшись от масштабной программы по достижению и освоению Луны. Новейшие открытия по Марсу, показавшие, что Красная планета является пустым вымороженным миром, вызвали разочарование у энтузиастов, мечтавших о ее скорой колонизации. Проекты экспедиции на Марс были отложены в долгий ящик, а вместо них для поддержания паритета были приняты стратегически «тупиковые» программы по развитию орбитальной космонавтики: создание тяжелых долгоживущих станций на низких орбитах и корабля многоразового использования для их обслуживания.

Даже самым отвязным фантастам стало понятно, что межпланетные и межзвездные перелеты откладываются на неопределенный срок. В космической фантастике возобладало «молодогвардейское» направление. В огромных количествах начали публиковаться совершенно одинаковые рассказы и повести о том, как безликие советские (или американские, или международные) космонавты прилетают в неопределенном будущем на неопределенную планету и решают различные экзотические проблемы, связанные с условиями местной окружающей среды. В большинстве своем все эти произведения, выходившие в издательстве «Молодая гвардия» и журнале «Техника — молодежи», были настолько далеки от проблем реальной космонавтики, что не выполняли даже популяризаторской функции. Говорить же о решении литературных задач просто не приходится: из всего этого мутного потока можно выделить только романы Сергея Павлова «Лунная радуга» (1974–1976) и Юрия Тупицына «Перед дальней дорогой» (1976), хоть как-то повлиявшие на развитие жанра.

Молодое поколение советских фантастов, объединившихся вокруг Всесоюзного семинара в Малеевке (Москва) и Семинара Бориса Натановича Стругацкого (Ленинград), также довольно часто обращалось к космической тематике, но, не имея четких представлений о перспективах развития отрасли, использовало космонавтику только как заемный антураж — который при необходимости легко заменялся на другой, такой же фантастический. Эту генерацию писателей не интересовали ни реальные космические корабли, ни возможности достижения субсветовых скоростей, ни особенности формирования быта космонавтов — их интересовали исключительно глубокие морально-этические проблемы, которые привязывались с космическому антуражу для маскировки, чтобы обойти позднесоветскую цензуру, навострившуюся читать между строк. В качестве примеров тут можно вспомнить повести Вячеслава Рыбакова «Доверие» (1989) и Святослава Логинова «Я не трогаю тебя» (1990). В этих произведениях человечество сталкивается с серьезной угрозой своему существованию и фактически вынуждено начать масштабную космическую экспансию, при этом, однако, и само человечество, и его отдельные представители вынуждены совершить этический выбор, от которого в прямом смысле зависит будущее Земли. С высоты сегодняшнего дня проблематика «семинарских» произведений кажется не менее надуманной, чем проблематика «молодогвардейских». Но это только кажется — и «повесть о взрывающихся звездолетах», и повесть о гибнущей биосфере рассказывают совсем не о том, о чем они написаны, и это становится очевидным, если просто вернуть персонажей с небес на Землю. Если же вытащить из «молодогвардейских» произведений космос, то там не останется ровным счетом ничего…

После крушения СССР русскоязычная фантастика начала свое медленное возвращение в общемировое литературное русло. Разумеется, на первом этапе оказались востребованы не философские или морально-этические конструкции, предлагаемые Рыбаковым, Логиновым и иже с ними, а острый, часто зубодробительный, сюжет — в моду вошла «космическая опера» в западном стиле: с галактическими империями, межзвездными флотами, космодесантниками, космопиратами и прочими атрибутами классической американской фантастики. Начинал с «космоопер» и ведущий современный фантаст Сергей Лукьяненко. Наиболее ярким из его «космических» произведений является, без сомнения, дилогия, состоящая из романов «Звезды — холодные игрушки» (1997) и «Звездная тень» (1998). В ней мы видим сочетание двух вроде бы малосочетаемых космических технологий: проекты многоразовых орбитальных кораблей 1970-х годов соседствуют с гиперпространственными двигателями, позволяющими совершать моментальные прыжки между звезд. На базе этого сочетания можно было бы предложить интересные концепции, описывающие альтернативные подходы к дальнейшему развитию земной космонавтики, но автор сам отказался от оригинальной находки в пользу традиционных схем развития сюжета, известных нам по классике жанра, — в результате, однако, получился очень неплохой антиутопический роман, включающий критику наиболее известных советских утопий.

И сейчас, в начале XXI века, космонавтика остается всего лишь антуражем, который легко видоизменяется при решении тех или иных литературных задач. Это может быть и «бумажная» космонавтика, как в повести Виктора Пелевина «Омон Ра» (1992), и тайная космонавтика, как в романе Федора Березина «Лунный вариант» (2004), и межпланетная космонавтика под контролем враждебных сверхцивилизаций, как в романе Алексея Бессонова «Концепция лжи» (2006) — космонавты, космонавтика и космическая экспансия в этих произведениях остаются лишь декорациями при выражении идей, очень далеких от космоса.

В современной русскоязычной фантастике мало текстов, использующих и описывающих космонавтику как среду обитания. Чтобы восполнить этот пробел, и возникла идея выпустить сборник, который вы держите в руках.

В этом сборнике представлены фантастические рассказы, уже издававшиеся и, что называется, проверенные временем. Все они — о космосе и космонавтике. Причем космонавтика в отобранных произведениях является средой обитания персонажей, неразрывно связанной с сюжетом и определяющей как раскрытие центральной авторской идеи, так и мотивацию литературных героев.

В возвращении к истокам жанра есть особый смысл именно сегодня. Ведь космическая эра в истории человечества с исчезновением СССР отнюдь не закончилась. Можно сказать, именно сегодня она обретает новое рождение. Благодаря революции в сфере высоких технологий космонавтика получила дополнительные стимулы к развитию. Появление дешевых мощных компьютеров упростило работу конструкторов. Больше не нужны десятки тысяч чертежниц и копировальщиц, входивших в штат любого КБ. Один опытный космический инженер сегодня может легко сделать работу целого проектного отдела, а более серьезные исследования можно провести группой, согласовывая действия по глобальной сети. Кстати, широкое распространение этих сетей позволило подключить к изучению космического пространства миллионы рядовых пользователей — данные, поступающие с межпланетных автоматических станций, становятся доступными для анализа почти сразу. Всё это способствует развитию частной космонавтики, которая в ближайшие десятилетия может составить серьезную конкуренцию государственным структурам — бюджет отдельных компаний уже сопоставим с бюджетом Российского космического агентства. Впрочем, и агентства не собираются сдавать свои позиции на этом фронте. НАСА приняла масштабную программу возвращения на Луну, свои космические проекты есть у европейцев, китайцев и индусов. Таким образом, открывается новый этап в изучении и освоении Солнечной системы, который еще не описан в массовой литературе. Россия может принять участие в нем, а может отказаться от претензий на космос. От того, какое решение будет в конце концов принято, зависит не просто будущее наших детей, но и будущее русского языка и культуры. Ведь память о народе сохраняется в истории только через великие дела — а что может быть величественнее космической экспансии? В межпланетных пространствах должны говорить на русском языке!

Поэтому главную задачу этого сборника его составители видели в том, чтобы напомнить современным авторам и читателям, что космическая тема в фантастике жива, что она неразрывно связана не только с макромиром окружающей Вселенной, но и микромиром человека, что она позволяет ставить и обсуждать качественно новые вопросы человеческого бытия.

Когда-то один фантастический роман Жюля Верна о полете на Луну породил всю теоретическую космонавтику, и через сто лет после его публикации люди действительно высадились на Луну. Может быть, благодаря этому сборнику и под его влиянием сегодня или завтра появится роман, который перевернет представления инженеров-конструкторов о дальнейшем развитии космонавтики и даст через это России шанс на восстановление статуса ведущей космической державы.

Всё в наших руках. Вопрос лишь в границах воображения. Но у фантастов оно безгранично.

Космос должен быть нашим!

Космос будет нашим!

ПРОБНЫЙ ШАР

Вступление

В первом разделе сборника «Пробный шар» представлены космические рассказы советского периода, объединенные очень важной темой, которая до сих пор не утратила актуальности. Тему можно сформулировать следующим образом: допустимо ли для человечества расплачиваться человеческими жертвами за проникновение в неведомое?

Во времена более простые, называемые ныне героическими, никакой проблемы по этому поводу не существовало. Западная цивилизация охотно расплачивалась тысячами жизней молодых «авантюристов» за освоение планеты Земля, за познание тайн Природы, за создание колониальной инфраструктуры. Удачливый авантюрист получал возможность разбогатеть на этом и даже основать династию. Однако в XX веке Запад стал куда гуманнее относиться к своим детям; жизнь и здоровье отдельных (особенно молодых) индивидуумов были объявлены высшей ценностью, а любителей экстремальных видов спорта записали в маргиналы. В Советском Союзе, который по своей идеологии и культуре всегда был частью современной ему западной цивилизации, лишние жертвы никогда не одобрялись (хотя в действительности допускались), а потому в литературе рядом с произведениями, прославляющими жертвенность и подвиг, всегда находилось место текстам, отстаивающим право человека на личное самосохранение в острых ситуациях. С каждым годом, впрочем, вслед за европейскими тенденциями, доля последних в литературе росла, а первых — снижалась. К концу существования Советского Союза слово «героическое» воспринималось уже с негативным оттенком, а герои изображались в литературе либо дураками, либо подлецами.

Дискуссию о допустимости-недопустимости человеческих жертв при проникновении человечества в космос развязали братья Аркадий и Борис Стругацкие. Если в романе «Страна багровых туч» (1959) они с большим вдохновением описывали совершенно дикий и кровопролитный штурм Венеры, то уже в повести «Должен жить» (сокращенный вариант «Стажеров», 1962) наглядно демонстрируют, что жертвенность недопустима, что никакие тайны Вселенной не стоят одной человеческой жизни: «Главное — на Земле!»

Тут можно вспомнить, что между «Страной багровых туч» и «Стажерами» был издан журнальный вариант утопической повести «Полдень, XXII век: Возвращение» (1961), в котором имелась самостоятельная новелла «Десантники», рассказывающая о буднях тех, кто станет осуществлять непосредственное изучение чужих планет.

Новелла выделяется из ряда схожих научно-фантастических рассказов прежде всего тем, что в ней показаны трудности, которые придется преодолевать когда-нибудь реальным космодесантникам, — обычно фантасты не задумываются о том, сколь непросто высадиться на чужую планету из космоса и вернуться назад. Кроме того, в новелле содержится четко вычленяемый приоритет — братья Стругацкие первыми в мировой художественной литературе обыграли неподтвердившуюся гипотезу советского астрофизика Иосифа Шкловского о том, что Фобос, спутник Марса, является искусственным сооружением.

В новелле жертвенному порыву молодого космодесантника Сидорова противопоставляется взвешенный подход опытного космодесантника Горбовского Оба они герои, оба стремятся высадиться на планету Владиславу, однако между ними есть принципиальная разница: Сидоров готов рискнуть своей и чужими жизнями ради прорыва, Горбовский готов отказаться от прорыва, если есть хоть малейший риск для членов экипажа десантного корабля. Симпатии авторов остаются на стороне Горбовского, хотя и стремление юного Сидорова к самопожертвованию они прямо не осуждают: в конце концов готовность к самопожертвованию во имя некоей высокой цели — это часть молодежного менталитета.

Со своим взглядом на обсуждаемую тему выступил и другой известный советский фантаст — Владимир Дмитриевич Михайлов. В рассказе «Ручей на Япете» (1968) он описывает возвращение Первой межзвездной экспедиции. Ее участники предстают перед нами не полубогами, а обычными тружениками, приземленными и скромными, не ищущими легкой и шумной славы, а просто выполняющими свою работу. Автор как бы подчеркивает: космическими первопроходцами станут не желторотые юнцы, а зрелые люди, вполне отдающие себе отчет, что их работа связана с риском для жизни. Конечно же, они не рискуют понапрасну, но трудно удержаться от того, чтобы не полететь еще дальше и не нырнуть еще глубже. Те, кто уходят за «тонкую красную линию», выполняют важную функцию, расширяя ареал обитания человека как вида и давая человеческой культуре новые образы и смыслы, а потому они имеют право на подвиг и самопожертвование, они — пробный шар цивилизации, и даже если они совершат ошибку, она станет вкладом в будущее, ведь другие получат опыт и двинутся дальше.

Однако идея о необходимости жертвы и жертвенности во имя проникновения в неведомые пространства находила все меньше откликов в сердцах советской творческой интеллигенции. Подтверждением этому служит рассказ «Могильщик» (1983) из научно-фантастического цикла «Люди кораблей» Андрея Дмитриевича Балабухи. В рассказе звездолетчики отдаленного будущего встречают в Дальнем космосе корабль, исчезнувший на заре эпохи межзвездной навигации. Этот корабль хранит в себе смертоносную тайну, и шеф-пилот Борис Болл (один из постоянных персонажей Балабухи), кредо которого сформулировано просто и жестко: «Существует ли вообще информация, за которую нужно было бы отдавать жизнь?» — вопреки коллективному решению коллег уничтожает старый корабль. Болл (а вместе с ним и автор рассказа) уверен, что совершил благое дело, став добровольным охранителем «над пропастью во ржи». Он надеется, что его выбор когда-нибудь поймут и оценят.

На то же самое надеялся и персонаж другого ленинградского фантаста Вячеслава Михайловича Рыбакова из рассказа «Пробный шар» (1983), написанного в рамках полемики с Балабухой. По свидетельству самого Рыбакова, его в свое время поразила безысходность, заложенная в произведении коллеги, — Болл совершает необратимый поступок, отметая какие-либо варианты и приняв единоличное решение за все человечество. Именно необратимость вызывала сильное неприятие, и «Пробный шар» получился как рассказ-предупреждение: окончательный отказ от попытки разгадать тайну может привести не просто к тупику в развитии, но к гибели всего человечества.

Промежуточный итог этого спора символичен: Вселенная требует особого отношения к себе, она испытывает нас на прочность, и если когда-нибудь мы откажемся от этого испытания, человечество обречено на судьбу быть и оставаться просто еще одним биологическим видом, конец которого предопределен законами эволюции.

А. и Б.СТРУГАЦКИЕ

Десантники

Братья Аркадий (28 августа 1925 года — 12 октября 1991 года) и Борис (15 апреля 1933 года) Стругацкие, советские писатели, соавторы, сценаристы, классики современной научной фантастики. Первая художественная публикация Аркадия Стругацкого — повесть «Пепел Бикини» (1956), написанная совместно с Львом Петровым. В январе 1958 года в журнале «Техника — молодежи» была опубликована первая совместная работа братьев — рассказ «Извне», переработанный позже в одноименную повесть. В 1959 году издана первая книга Стругацких — повесть «Страна багровых туч». Практически все произведения писателей вошли в «золотой фонд» отечественной НФ. Соавторы писали киносценарии (в том числе к знаменитому фильму А.Тарковского «Сталкер», снятому по мотивам повести «Пикник на обочине»), под псевдонимами С.Бережков, С.Витин, С.Победин переводили с английского романы Андре Нортон, Хола Клемента, Джона Уиндэма. Аркадий Стругацкий является также переводчиком с японского рассказов Акутагавы Рюноскэ, романов Кобо Абэ, Нацумэ Сосэки, Нома Хироси, Санъютэя Энте, средневекового романа «Сказание о Ёсицунэ». Произведения Стругацких издавались в 33 странах мира в переводах на 42 языка (более 500 изданий). Лауреаты многочисленных литературных премий. Б.Н.Стругацкий выступает в качестве единственного члена жюри одной из старейших «жанровых» премий «Бронзовая улитка». Именем братьев Стругацких названа малая планета № 3054, открытая 11 сентября 1977 года в Крымской астрофизической обсерватории.

***

Спутник был огромен. Это был тор в два километра в поперечнике, разделенный внутри массивными переборками на множество помещений. В кольцевых коридорах было пусто и светло, треугольные люки, ведущие в пустые светлые помещения, были распахнуты настежь. Спутник был покинут невероятно давно, может быть, миллионы лет назад, но шершавый желтый пол был чист, и Август Бадер сказал, что не видел здесь ни одной пылинки.

Бадер шел впереди, как и полагается первооткрывателю и хозяину. Горбовский и Валькенштейн видели его большие оттопыренные уши и светлый хохолок на макушке.

— Я ожидал увидеть здесь запустение, — неторопливо рассказывал Бадер. Он говорил по-русски, старательно выговаривая каждый слог. — Этот спутник заинтересовал нас прежде всего. Это было десять лет назад. Я увидел, что внешние люки раскрыты. Я сказал себе: «Август, ты увидишь картину ужасающего бедствия и разрушения». Я даже приказал жене остаться на корабле. Я боялся найти здесь мертвые тела, вы понимаете.

Он остановился перед каким-то люком, и Горбовский чуть не налетел на Бадера. Валькенштейн, который немного отстал, догнал их и остановился рядом, насупившись.

— Абер здесь было пусто, — сказал Бадер. — Здесь было светло, очень чисто и совершенно пусто. Прошу вас, взгляните. — Он сделал плавный жест рукой. — Я склонен полагать, что здесь была диспетчерская Спутника.

Они протиснулись в помещение с куполообразным потолком и с низкой полукруглой стойкой посередине. Стены были ярко-желтые, матовые и светились изнутри. Горбовский потрогал стену. Она была гладкая и прохладная.

— Похоже на янтарь, — сказал он. — Попробуй, Марк.

Валькенштейн попробовал и кивнул.

— Все демонтировано, — продолжал Бадер. — Но в стенах и переборках, а равно и в тороидальной оболочке Спутника остались скрытые пока от нас источники света. Я склонен полагать…

— Мы знаем, — быстро сказал Валькенштейн.

— Вот как? — Бадер посмотрел на Горбовского. — Но что вы читали? Вы, Марк, и вы, Леонид?

— Мы читали серию ваших статей, Август, — ответил Горбовский. — «Искусственные спутники Владиславы».

Бадер наклонил голову.

— «Искусственные, неземного происхождения спутники планеты Владислава звезды ЕН 17», — поправил он. — Да. В таком случае, разумеется, я могу не излагать вам свои соображения по поводу источников света.

Валькенштейн пошел вдоль стены, озираясь.

— Странный материал, — заметил он. — Металлопласт, наверное. Но я никогда не видел такого металлопласта.

— Это не металлопласт, — возразил Бадер. — Не забывайте, где вы находитесь. Вы, Марк, и вы, Леонид.

— Мы не забываем. — Горбовский еле заметно улыбнулся. — Мы бывали на Фобосе, и там действительно совсем другой материал.

Горбовский и Валькенштейн бывали на Фобосе. Это был спутник Марса, и долгое время его считали естественным спутником. Но он оказался четырехкилометровым тором, окутанным металлической противометеоритной сеткой. Густая сеть была изъедена метеоритной коррозией и местами прорвана. Но сам спутник уцелел. Внешние люки его были открыты, и гигантский бублик был пуст точно так же, как этот. По изношенности противометеоритной сети подсчитали, что он был выведен на орбиту вокруг Марса по крайней мере десять миллионов лет назад.

— О, Фобос! — Бадер покачал головой. — Фобос — это одно, Леонид. Владислава — это отнюдь другое.

— Почему? — осведомился Валькенштейн, подходя. Он думал иначе.

— Например, потому, что от Солнца и от Фобоса до Владиславы, где находимся сейчас мы, триста тысяч астрономических единиц.

— Мы покрыли это расстояние за полгода, — сердито сказал Валькенштейн. — Они могли сделать то же. И потом спутники Владиславы и Фобос имеют много общего.

— Но это следует доказать. — Бадер поднял палец.

Горбовский проговорил, лениво усмехаясь:

— Вот мы и попробуем доказать.

Некоторое время Бадер размышлял и затем изрек:

— Фобос и земные спутники тоже имеют много общего.

Это был ответ в стиле Бадера — очень веско и на полметра мимо.

— Хорошо, — вздохнул Горбовский. — А что здесь есть еще, кроме этой диспетчерской?

— На этом Спутнике, — важно сказал Бадер, — имеется сто шестьдесят помещений размером от пятнадцати до пятисот квадратных метров. Мы можем осмотреть их все. Но они пусты.

— Раз они пусты, — заметил Валькенштейн, — нам лучше вернуться на «Тариэль».

Бадер поглядел на него и снова повернулся к Горбовскому.

— Мы называем этот Спутник Владя. Как вам известно, у Владиславы есть еще один спутник, тоже искусственный и тоже неземного происхождения. Он меньше по размерам. Мы называем его Слава. Вы понимаете? Планета называется Владислава. Естественно назвать два ее спутника Владя и Слава. Не так ли?

— Да, конечно, — согласился Горбовский. Это изящное рассуждение было ему знакомо. Он слышал его в третий раз. — Это вы очень остроумно предложили, Август. Владя и Слава. Владислава. Прекрасно.

— У вас на Земле, — продолжал Бадер неторопливо, — эти спутники называют «Игрек один» и «Игрек два». Но мы — мы называем их иначе. Мы называем их Владя и Слава.

Он строго поглядел на Валькенштейна. Валькенштейн играл желваками на скулах. Насколько было известно Валькенштейну, «мы» — это был сам Бадер, и только Бадер.

— Что же касается состава этого желтого материала, который отнюдь не является металлопластом и который я называю янтарин…

— Очень удачно, — вставил Горбовский.

— Да… Неплохо… То состав его пока неизвестен. Он остается тайной.

Наступило молчание. Горбовский рассеянно оглядывал помещение.

Он пытался представить себе тех, кто строил этот Спутник и потом работал здесь когда-то очень давно. Это были другие люди. Они пришли в Солнечную систему и ушли, оставив возле Марса покинутые космические лаборатории и большой город вблизи северной полярной шапки. Спутники были пусты, и город был пуст — остались только странные здания, на много этажей уходящие под почву. Затем — или, может быть, до того — они пришли в систему звезды ЕН 17, построили возле Владиславы два искусственных спутника и тоже ушли. И здесь, на Владиславе, тоже должен быть покинутый город. Почему и откуда они приходили? Почему и куда они ушли? Впрочем, ясно почему. Они, конечно, были великие исследователи. Десантники другого мира.

— Теперь, — предложил Бадер, — мы пойдем и осмотрим помещение, в котором я нашел предмет, названный мною условно пуговицей.

— Он и сейчас там? — спросил Валькенштейн, оживившись.

— Кто «он»? — не понял Бадер.

— Предмет.

— Пуговица, — веско поправил Бадер, — находится в настоящий момент на Земле в распоряжении Комиссии по изучению следов деятельности иного разума в Космосе.

— Но я собирал материал по Владиславе, и мне не показали эту вашу пуговицу.

Бадер задрал подбородок.

— Я отправил ее с капитаном Антоном Быковым четыре локальных месяца назад.

С Быковым они разминулись в пути. Он должен был прибыть на Землю спустя два месяца после старта «Тариэля» к звезде ЕН 17.

— Так, — безучастно произнес Горбовский. — Осмотр пуговицы, таким образом, откладывается.

— Но мы осмотрим помещение, где я ее нашел, — настаивал Бадер. — Не исключено, Леонид, что в гипотетическом городе на поверхности планеты Владиславы вы обнаружите аналогичные предметы.

Он полез в люк. Валькенштейн процедил сквозь зубы:

— Надоел он мне, Леонид Андреевич…

— Надо терпеть, — ответил Горбовский.

До помещения, где Бадер нашел пуговицу, оказалось полкилометра. Бадер показал место, где пуговица лежала, и подробно рассказал, как он пуговицу обнаружил. (Он наступил на нее и раздавил.) По мнению Бадера, пуговица была аккумулятором, имевшим первоначально сферическую форму. Она была сделана из полупрозрачного серебристого материала, очень мягкого. Диаметр — тридцать восемь и шестнадцать сотых миллиметра… плотность… вес… расстояние от ближайшей стены…

В комнате напротив, по другую сторону коридора, сидели среди приборов, расставленных прямо на полу, два молодых парня в синих рабочих куртках. Они работали, поглядывая в сторону Горбовского и Валькенштейна, и переговаривались вполголоса.

— Десантники. Прилетели вчера.

— Вон тот, длинный — Горбовский.

— Знаю.

— А другой, беловолосый?

— Марк Ефремович Валькенштейн. Штурман.

— А-а, слыхал.

— Они начнут завтра…

Бадер наконец кончил объяснения и спросил, всё ли понятно. «Всё», — ответил Горбовский и услыхал, как в комнате напротив хихикнули.

— Теперь мы вернемся домой, — сказал Бадер.

Они вышли в коридор, и Горбовский кивнул парням в синем. Парни встали и поклонились с улыбками.

— Желаем удачи! — крикнул один.

Другой молча улыбался, крутя в руках моток многоцветного провода.

— Спасибо.

Валькенштейн тоже поблагодарил:

— Спасибо.

Отойдя шагов сто, Горбовский обернулся. Двое в синих куртках стояли в коридоре и смотрели им вслед.

Время в «Империи Бадера» (так насмешники называли всю систему искусственных и естественных спутников Владиславы — обсерватории, мастерские, заправочные станции, черные цистерны-плантации с хлореллой, оранжереи, питомники, стеклянные сады отдыха и пустующие торы неземного происхождения) исчислялось тридцатичасовыми циклами. К концу третьего цикла после того, как Д-звездолет «Тариэль», шестикилометровый гигант, похожий издали на сверкающий цветок, вышел на меридиональную орбиту вокруг Владиславы, Горбовский предпринял первый поиск. Д-звездолеты не приспособлены к высадкам на массивные планеты, особенно на планеты с атмосферами и тем более на планеты с бешеными атмосферами. Для этого они слишком хрупки. Высадки осуществляются вспомогательными кораблями-ботами с атомно-импульсным или фотонным приводом, устойчивыми планетолетами облегченного типа с нефиксированным центром тяжести. Рейсовый звездолет несет на себе один такой бот, а десантный — от двух до четырех. «Тариэль» имел на борту два фотонных бота, и в одном из них Горбовский предпринял первую попытку прощупать атмосферу Владиславы. «Поглядеть, стоит ли», — сказал Горбовский Бадеру.

Бадер лично прибыл на «Тариэль». Он много кивал и говорил: «О да!» — и, когда бот Горбовского оторвался от «Тариэля», сел на стульчик сбоку от наблюдательного пульта и стал терпеливо ждать.

Все десантники собрались возле пульта и следили за неясными вспышками на сером экране осциллографа — это были отпечатки сигнальных импульсов, которые посылал автопередатчик на боте. Десантников было трое, если не считать Бадера. Они молчали и думали о Горбовском, каждый по-своему.

Валькенштейн думал о том, что Горбовский вернется через час. Он терпеть не мог неопределенности, и ему хотелось, чтобы Горбовский был уже здесь, хотя он знал, что первый поиск всегда проходит благополучно, особенно если десантный бот ведет Горбовский. Валькенштейн вспомнил первую встречу с Горбовским. Валькенштейн только что вернулся из броска на Нептун, вернулся без потерь, гордился этим и хвастался ужасно. Это было на Цифэе, спутнике Луны, откуда обычно стартовали все фотонные корабли. Горбовский подошел к нему в столовой и сказал: «Извините, ради бога, вы случайно не Марк Ефремович Валькенштейн?» Валькенштейн кивнул и спросил: «Чем могу?» У Горбовского был очень несчастный вид. Он сел рядом, пошевелил длинным носом и сказал просительно: «Послушайте, Марк, вы не знаете, где здесь можно достать арфу?» Здесь — это на расстоянии в триста пятьдесят тысяч километров от Земли, на звездолетной базе. Валькенштейн подавился супом. Горбовский с любопытством разглядывал его, затем представился и сказал: «Да вы успокойтесь, Марк, это не срочно. Я, собственно, хотел узнать, на каком режиме вы входили в экзосферу Нептуна?» Это была манера Горбовского: подобраться к человеку, особенно незнакомому, задать такой вот вопрос и смотреть, как человек выкручивается.

И биолог Перси Диксон, черный, заросший курчавым волосом, тоже думал о Горбовском. Перси Диксон работал в области космопсихологии и космофизиологии человека. Он был стар, очень много знал и провел над собой и над другими массу сумасшедших экспериментов. Он пришел к заключению, что человек, пробывший в Пространстве в общей сложности больше двадцати лет, отвыкает от Земли и перестает считать Землю домом. Оставаясь землянином, он перестает быть человеком Земли. Перси Диксон сам стал таким и не понимал, почему Горбовский, налетавший полтораста парсеков и побывавший на десятке лун и планет, время от времени вдруг поднимает очи горе и говорит со вздохом: «На лужайку бы. В травку. Полежать. И чтобы речка».

И Рю Васэда, атмосферный физик, думал о Горбовском. Он размышлял над его прощальными словами: «Посмотрю, стоит ли». Васэда очень боялся, что Горбовский, вернувшись, скажет: «Не стоит». Так уже случалось несколько раз. Васэда занимался бешеными атмосферами и был вечным должником Горбовского, и каждый раз ему казалось, что он отправляет Горбовского на смерть. Однажды Рю сказал ему об этом. Горбовский серьезно ответил: «Знаете, Рю, еще не было случая, чтобы я не вернулся».

Генеральный Уполномоченный Совета Космогации, директор Транскосмической звездолетной базы и лаборатории «Владислава ЕН 17», профессор и десантник Август-Иоганн Бадер тоже думал о Горбовском. Почему-то он вспомнил, как пятнадцать лет назад на Цифэе Горбовский прощался со своей матерью. Горбовский и Бадер уходили к Трансплутону. Это очень печальный момент — прощание с родными перед космическим рейсом. Бадеру показалось, что Горбовский простился с матерью очень небрежно. Как капитан корабля — тогда он был капитаном корабля — Бадер счел своим долгом сделать Горбовскому внушение. «В такой печальный момент, — сказал он строго, но мягко, — ваше сердце должно было биться в унисон с сердцем вашей матушки. Высокая добродетель каждого человека состоит в том, чтобы…» Горбовский слушал молча, а когда Бадер закончил выговор, сказал странным голосом: «Август, а у вас есть мама?» Да, он так и сказал «мама». Не мать, не муттер, а мама…

— Вышел на ту сторону! — воскликнул Рю.

Валькенштейн поглядел на экран. Всплески туманных пятен исчезли. Он поглядел на Бадера. Бадер сидел, вцепившись в сиденье стула, и у него был такой вид, словно его тошнит. Он поднял на Валькенштейна глаза и вымученно улыбнулся.

— Одно дело, — старательно выговорил он, — когда ты сам. Абер совсем другое дело, когда некто другой.

Валькенштейн отвернулся. По его мнению, было совершенно безразлично, кто делает дело. Он поднялся и вышел в коридор. У кессонного люка он увидел незнакомого молодого человека с бритым загорелым лицом и бритым лоснящимся черепом. Валькенштейн остановился, оглядывая его с головы до ног и обратно.

— Кто вы такой? — спросил он неприветливо. Меньше всего он ожидал встретить на «Тариэле» незнакомого человека.

Молодой человек кривовато усмехнулся.

— Моя фамилия Сидоров, — сказал он. — Я биолог и хочу видеть товарища Горбовского.

— Горбовский в поиске, — сказал Валькенштейн. — Как вы попали на корабль?

— Меня привез директор Бадер…

— А-а, — протянул Валькенштейн. Бадер прибыл на звездолет два часа назад.

— …и, вероятно, забыл про меня.

— Естественно. Это вполне естественно для директора Бадера. Он весьма взволнован.

— Я понимаю. — Сидоров поглядел на носки своих ботинок и сказал: — Я хотел переговорить с товарищем Горбовским.

— Вам придется подождать. Пойдемте, я провожу вас в кают-компанию.

Он проводил Сидорова в кают-компанию, положил перед ним пачку последних земных журналов и вернулся в рубку. Десантники улыбались, Бадер утирал пот со лба и тоже улыбался. На экране опять бились туманные всплески.

— Возвращается, — облегченно вздохнул Диксон. — Он сказал, что одного витка на первый раз достаточно.

— Конечно, достаточно, — согласился Валькенштейн.

— Вполне достаточно, — добавил Рю.

Через четверть часа Горбовский выкарабкался из кессона, на ходу расстегивая пилотский комбинезон. Он был рассеян и смотрел поверх голов.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Рю.

— Все в порядке, — ответил Горбовский. Он остановился посередине коридора и стал вылезать из комбинезона. Выпростал из комбинезона одну ногу, наступил на рукав и чуть не упал. — То есть что я говорю — все в порядке? Все ни к черту не годится.

— А что именно? — осведомился Валькенштейн.

— Я есть хочу, — заявил Горбовский. Он вылез наконец из комбинезона и направился в кают-компанию, волоча комбинезон по полу за рукав. — Дурацкая планета.

Валькенштейн отобрал у него комбинезон и пошел рядом.

— Дурацкая планета, — повторил Горбовский, глядя поверх голов.

— Это весьма трудная планета для высадки, — подтвердил Бадер, отчетливо выговаривая слова.

— Дайте мне поесть, — попросил Горбовский.

Когда он вошел в кают-компанию, Сидоров вскочил на ноги.

— Сидите, сидите, — благосклонно сказал Горбовский и повалился на диван.

— Так что же случилось? — спросил Валькенштейн.

— Ничего особенного. Наши боты не годятся для высадки.

— Почему?

— Не знаю. Фотонные корабли не годятся для высадки. Все время нарушается настройка магнитных ловушек в реакторе.

— Атмосферные магнитные поля, — предположил атмосферный физик Рю и потер руки, шурша ладонями.

— Может быть, — отозвался Горбовский.

— Что же, — неторопливо сказал Бадер. — Я дам вам импульсную ракету. Или ионолёт.

— Дайте, Август, — оживился Горбовский. — Дайте, пожалуйста, нам ионолёт или импульсную ракету. И дайте мне поесть что-нибудь.

— Интересно! — воскликнул Валькенштейн. — Да я и не помню уже, когда в последний раз водил импульсную ракету.

— Ничего, — успокоил Горбовский. — Вспомнишь… Послушайте, а дадут мне сегодня поесть?

Валькенштейн извинился перед Сидоровым, снял со стола журналы и накрыл стол хлорвиниловой скатертью. Затем он поставил на стол хлеб, масло, молоко и гречневую кашу.

— Пожалуйста, Леонид Андреевич.

Горбовский нехотя встал с дивана.

— Всегда приходится подниматься, когда надо что-нибудь делать…

Он сел за стол, взял обеими руками чашку с молоком и выпил ее залпом. Затем он обеими руками придвинул к себе тарелку с кашей и взял вилку. Только когда он взял вилку, стало понятно, почему он брал чашку и тарелку обеими руками. У него тряслись руки. У него так сильно тряслись руки, что он два раза промахнулся, стараясь поддеть на кончик ножа кусок масла. Бадер, вытянув шею, глядел на руки Горбовского.

— Я постараюсь дать вам самую лучшую импульсную ракету, Леонид, — сказал он слабым голосом. — Наиболее лучшую.

— Дайте, Август. Самую лучшую. А кто этот молодой человек?

— Это Сидоров, — объяснил Валькенштейн. — Он хотел говорить с вами.

Сидоров встал опять. Горбовский благожелательно поглядел на него снизу вверх.

— Садитесь, пожалуйста.

— О, — сказал Бадер, — я совершенно забыл. Простите меня. Леонид, товарищи, позвольте представить вам…

— Я Сидоров. — Молодой человек чувствовал себя неловко, потому что все глядели на него. — Михаил Альбертович. Биолог.

— Уэлкам, Михаил Альбертович, — сказал волосатый Диксон.

— Ладно. — Горбовский снова принялся за кашу. — Сейчас я поем, Михаил Альбертович, и мы пойдем в мою каюту. Там есть диван. Здесь тоже есть диван… — он понизил голос до шепота, — но на нем расселся Бадер, а он — директор.

— Не вздумайте взять его, — сказал Валькенштейн по-японски. — Мне он не нравится.

— Почему? — спросил Горбовский.

Горбовский возлежал на диване, Валькенштейн и Сидоров сидели у стола. На столе валялись блестящие мотки лент видеофонографа.

— Не вздумайте взять его, — повторил Валькенштейн.

Горбовский закинул руки за голову.

— Родных у меня нет, — сказал Сидоров. — Плакать по мне некому.

— Почему — плакать? — спросил Горбовский.

Сидоров нахмурился:

— Я хочу сказать, что знаю, на что иду. Мне необходима информация. На Земле меня ждут. Я сижу здесь над Владиславой уже год. Год потратил почти зря…

— Да, это обидно.

Сидоров сцепил пальцы.

— Очень обидно, Леонид Андреевич. Я думал, на Владиславу высадятся скоро. Я вовсе не лезу в первооткрыватели. Мне просто нужна информация, понимаете?

— Понимаю. Вы ведь, кажется, биолог…

— Да. Кроме того, я проходил курсы пилотов-космогаторов и получил диплом с отличием. Вы у меня экзамены принимали, Леонид Андреевич. Но вы меня, конечно, не помните. В конце концов, я прежде всего биолог, и я больше не хочу ждать. Меня обещал с собой взять Квиппа. Но он попытался два раза высадиться и отказался. Потом прилетел Стринг. Вот это был настоящий смельчак. Но он тоже не взял меня с собой. Не успел. Он пошел на посадку со второй попытки и не вернулся.

— Вот чудак, — произнес Горбовский, глядя в потолок. — На такой планете надо делать по крайней мере десять попыток. Как, вы говорите, его фамилия? Стринг?

— Стринг, — ответил Сидоров.

— Чудак, — сказал Горбовский. — Неумный человек.

Валькенштейн поглядел на лицо Сидорова и проворчал:

— Так и есть. Это же герой.

— Говори по-русски, — строго сказал Горбовский.

— А зачем? Он же знает японский.

Сидоров покраснел.

— Да, знаю. Только я не герой. Стринг — вот это герой. А я биолог, и мне нужна информация.

— Сколько информации вы получили от Стринга? — спросил Валькенштейн.

— От Стринга? Нисколько, — ответил Сидоров. — Ведь он погиб.

— Так почему же вы им так восхищаетесь?

Сидоров пожал плечами. Он не понимал этих странных людей. Это очень странные люди — Горбовский, Валькенштейн и их друзья. Назвать замечательного смельчака Стринга неумным чудаком… Он вспомнил Стринга, высокого, широкоплечего, с раскатистым беззаботным смехом и уверенными движениями. И как Стринг сказал Бадеру: «Осторожные сидят на Земле, Август-Иоганн. Специфика работы, Август-Иоганн!» и щелкнул крепкими пальцами.

«Неумный чудак». Ладно, подумал Сидоров, это их мнение. Но что делать мне? Опять сидеть сложа руки и радировать на Землю, что очередная обойма киберразведчиков сгорела в атмосфере; что очередная попытка высадиться не удалась; что очередной отряд исследователей-межпланетников отказывается брать меня в поиск; что я еще раз вдребезги разругался с Бадером, и Бадер еще раз подтвердил, что планетолета мне не доверит, но за «систематическую дерзость» вышлет меня из «вверенного ему участка Пространства». И опять добрый старый Рудольф Крейцер в Ленинграде, тряся академической ермолкой, будет приводить свои интуитивные соображения в пользу существования жизни в системах голубых звезд, а неистовый Гаджибеков будет громить его испытанными доводами против существования жизни в системах голубых звезд; и опять Рудольф Крейцер будет говорить все о тех же восемнадцати бактериях, выловленных экспедицией Квиппа в атмосфере планеты Владислава, а Гаджибеков будет отрицать какую бы то ни было связь между этими восемнадцатью бактериями и атмосферой планеты Владислава, с полным основанием ссылаясь на сложность идентификации в конкретных условиях данного эксперимента. И опять Академия Космобиологии оставит открытым вопрос о существовании жизни в системах голубых звезд. А эта жизнь есть, есть, есть! И нужно только до нее дотянуться. Дотянуться до Владиславы, планеты Голубой звезды ЕН 17.

Горбовский посмотрел на Сидорова и ласково спросил:

— В конце концов, зачем вам обязательно лететь с нами? У нас есть свой биолог. Прекрасный биолог Перси Диксон. Он немножко сумасшедший, но он доставит вам образцы какие угодно и в любых количествах.

— Эх! — Сидоров в отчаянии махнул рукой.

— Честное слово, — убеждал Горбовский. — Вам бы у нас очень не понравилось. А так все будет в порядке. Мы высадимся и доставим вам все, что вам нужно. Дайте нам только инструкции.

— И вы все сделаете наоборот, — не унимался Сидоров. — Вы же не знаете условий работы на Владиславе. Вам там будет не до инструкций.

— Что верно, то верно, — вздохнул Горбовский. — Условий мы не знаем. Придется вам подождать еще немножко, Михаил Альбертович.

Валькенштейн удовлетворенно кивнул.

— Хорошо, — Сидоров сдался. Глаза его совсем закрылись. — Тогда возьмите хоть инструкции.

— Обязательно, — заверил Горбовский. — Непременно.

На протяжении последующих сорока циклов Горбовский произвел шестнадцать поисков. Он работал на превосходном импульсном планетолете «Скиф-Алеф», который ему предоставил Бадер. Первые пять поисков он произвел в одиночку, пробуя экзосферу Владиславы на полюсах, на экваторе, на различных широтах. Наконец он облюбовал район северного полюса и стал брать с собой Валькенштейна. Они раз за разом погружались в атмосферу черно-оранжевой планеты и раз за разом, как пробки из воды, выскакивали обратно. Но с каждым разом они погружались все глубже.

Бадер подключил к работе десантников три обсерватории, которые непрерывно информировали Горбовского о передвижениях метеорологических фронтов в атмосфере Владиславы. По приказу Бадера было возобновлено производство атомарного водорода — горючего для «Скиф-Алефа» (расход горючего оказался непредвиденно громадным). Исследования химического состава атмосферы бомбозондами с мезонными излучателями были прекращены.

Валькенштейн и Горбовский возвращались после поисков измученные и измочаленные и жадно набрасывались на еду, после чего Горбовский пробирался к ближайшему дивану и подолгу лежал, развлекая друзей разнообразными сентенциями.

Сидоров по приглашению Горбовского остался на «Тариэле». Ему разрешили установить в тестерных пазах «Скиф-Алефа» контейнеры-ловушки для биообразцов и биологическую экспресс-лабораторию. При этом он несколько потеснил хозяйство атмосферного физика Рю. Впрочем, толку было мало: контейнеры возвращались пустыми, записи экспресс-лаборатории не поддавались расшифровке. Воздействие магнитных полей бешеной атмосферы на приборы менялось хаотически, и экспресс-лаборатория требовала руки человека. Вылезая из кессона, Горбовский прежде всего видел бритый лоснящийся череп Сидорова и молча хлопал себя ладонью по лбу. Однажды он сказал Сидорову: «Дело в том, Михаил Альбертович, что вся биология вылетает у меня из головы на сто двадцатом километре. Там ее просто вышибает. Уж очень там страшно. Того и гляди, убьешься».

Иногда Горбовский брал с собой Диксона. После каждого такого поиска волосатый биолог отлеживался. В ответ на робкую просьбу Сидорова присмотреть за приборами Диксон прямо ответил, что никакими посторонними делами заниматься не собирается. («Просто не хватает времени, мальчик…»)

«Никто из них не собирается заниматься посторонними делами, — с горечью думал Сидоров. — Горбовский и Валькенштейн ищут Город, Валькенштейн и Рю заняты атмосферой, а Диксон изучает божественные пульсы всех троих. И они тянут, тянут, тянут с высадкой… Почему они не торопятся? Неужели им все равно?»

Сидорову казалось, что он никогда не поймет этих странных людей, именуемых десантниками. Во всем огромном мире знали десантников и гордились ими. Быть личным другом десантника считалось честью. Но тут оказывалось, что никто не знал толком, что такое десантник. С одной стороны, это что-то неимоверно смелое. С другой — что-то позорно осторожное: они возвращались. Они всегда умирали естественной смертью. Они говорили: «Десантник — это тот, кто точно рассчитает момент, когда можно быть нерасчетливым». Они говорили: «Десантник перестает быть десантником, когда погибает». Они говорили: «Десантник идет туда, откуда не возвращаются машины». И еще они говорили: «Можно сказать: он жил и умер биологом. Но следует говорить: он жил десантником, а погиб биологом». Все эти высказывания были очень эмоциональны, но они совершенно ничего не объясняли. Многие выдающиеся ученые и исследователи были десантниками. В свое время Сидоров тоже восхищался десантниками. Но одно дело — восхищаться, сидя за партой, и совсем другое — смотреть, как Горбовский черепахой ползет по километрам, которые можно было бы преодолеть одним рискованным, но молниеносным броском.

Вернувшись из шестнадцатого поиска, Горбовский объявил, что собирается приступить к исследованию последней и самой сложной части пути к поверхности Владиславы.

— До поверхности остаются двадцать пять километров совершенно неизученного слоя, — сказал он, по обыкновению помаргивая сонными глазами и глядя поверх голов. — Это очень опасные километры, и здесь я буду продвигаться особенно осторожно. Мы с Валькенштейном сделаем еще по крайней мере десять-пятнадцать поисков. Если, конечно, директор Бадер обеспечит нас горючим.

— Директор Бадер обеспечит вас горючим, — величественно сказал Бадер. — Вы можете нисколько не сомневаться, Леонид.

— Вот и отлично. Дело в том, что я буду предельно осторожен и потому считаю себя вправе взять с собой Сидорова.

Сидоров вскочил. Все посмотрели на него.

— Ну, вот и дождался, мальчик, — улыбнулся Диксон.

— Да. Надо дать шанс новичку, — веско произнес Бадер.

Рю только кивнул красивой головой. И даже Валькенштейн промолчал, хотя и был недоволен.

— Это будет справедливо, — сказал Горбовский. Он попятился и, не оглядываясь, с завидной аккуратностью сел на диван. — Пусть идет новичок. — Он улыбнулся и лег. — Готовьте ваши контейнеры. Михаил Альбертович, мы берем вас с собой.

Сидоров бросился вон из кают-компании.

— Зря, — сказал Валькенштейн.

— Не будь эгоистом, Марк, — ответил Горбовский лениво. — Парень сидит здесь уже год. А ему всего-то и нужно только, что добыть бактерии из атмосферы.

Валькенштейн покачал головой:

— Зря. Он герой.

— Это ничего. Я теперь вспоминаю, курсанты звали его Атосом. Кроме того, я читал его книжку. Он хороший биолог и не будет шалить. Я тоже когда-то был героем. И ты тоже. И Рю. Верно, Рю?

— Верно, командир, — согласился Рю.

Горбовский сморщился и погладил плечо.

— Болит, — пожаловался он. — Такой чертов вираж. Да еще против потока. А как твое колено, Марк?

Валькенштейн поднял ногу, несколько раз согнул и разогнул ее. Все внимательно следили за его движениями.

— «Увы мне, чашка на боку», — пропел он.

— А вот я вам сейчас массаж, — сказал Диксон и тяжело поднялся.

«Тариэль» двигался по меридиональной орбите и проходил над Северным полюсом Владиславы каждые три с половиной часа. К концу цикла «Скиф-Алеф» с Горбовским, Валькенштейном и Сидоровым отделился от звездолета и бросился вниз, в самый центр черной спиральной воронки, медленно скручивающейся в оранжевом тумане, который скрывал Северный полюс Владиславы.

Сначала все молчали, потом Горбовский сказал:

— Разумеется, они высадились на Северном полюсе.

— Кто? — спросил Сидоров.

— Они, — пояснил Горбовский. — И если они построили где-нибудь свой город, то именно на Северном полюсе.

— На том месте, где тогда был Северный полюс, — уточнил Валькенштейн.

— Да, конечно, на том месте. Как на Марсе.

Сидоров напряженно глядел, как на экране стремительно разлетаются из какого-то центра оранжевые зерна и черные пятна. Затем это движение замедлилось. «Скиф-Алеф» тормозил. Теперь он спускался вертикально.

— Но они могли сесть и на Южном полюсе, — добавил Валькенштейн.

— Могли, — согласился Горбовский.

Сидоров подумал, что, если Горбовский не найдет поселения чужеземцев у Северного полюса, он так же методически будет копаться у Южного, а потом, если не найдет у Южного, будет вылизывать всю планету, пока не найдет. Ему даже стало жалко Горбовского и его товарищей. Особенно его товарищей.

— Михаил Альбертович, — позвал вдруг Горбовский.

— Да?

— Михаил Альбертович, вы когда-нибудь видели, как танцуют эльфы?

— Эльфы? — удивился Сидоров. Он оглянулся. Горбовский сидел вполоборота к нему и косил на него нечестивым глазом. Валькенштейн сидел спиной к Сидорову. — Эльфы? — спросил Сидоров. — Какие эльфы?

— С крылышками. Знаете, такие… — Горбовский отнял руку от клавиш управления и неопределенно пошевелил пальцами. — Не видели? Жаль. Я вот тоже не видел. И Марк тоже, и никто не видел. А интересно было бы посмотреть, правда?

— Несомненно, — сухо ответил Сидоров.

— Леонид Андреевич, — спросил Валькенштейн. — А почему они не демонтировали оболочки станций?

— Им это было не нужно.

— Это неэкономно.

— Значит, они были неэкономны.

— Расточительные разведчики.

Планетолет тряхнуло.

— Взяли, Марк, — сказал Горбовский незнакомым голосом.

И планетолет начало ужасно трясти. Просто невозможно было представить, что можно вынести такую тряску. «Скиф-Алеф» вошел в атмосферу, где ревели бешеные горизонтальные потоки, таща за собой длинные черные полосы кристаллической пыли, где сейчас же ослепли локаторы, где в плотном оранжевом тумане носились молнии невиданной силы. Здесь мощные, совершенно необъяснимые всплески магнитного поля сбивали приборы и расщепляли плазмовый шнур в реакторе фотонных ракет. Фотонные ракеты здесь не годились, но и первоклассному атомному планетолету «Скиф-Алеф» тоже приходилось несладко.

Впрочем, в рубке было тихо. Перед пультом скорчился Горбовский, примотанный к креслу ремнями. Черные волосы падали ему на глаза, и при каждом толчке он скалил зубы. Толчки следовали непрерывно, и казалось, что он смеется. Но это был не смех. Сидоров никогда не предполагал, что Горбовский может быть таким — не странным, а каким-то чужим. Горбовский был похож на дьявола. Валькенштейн тоже был похож на дьявола. Он висел, раскорячившись, над пультом атмосферных фиксаторов, дергая вытянутой шеей. Было удивительно тихо. Но стрелки приборов, зеленые зигзаги и пятна на флуоресцентных экранах, черные и оранжевые пятна на экране перископа — все металось и кружилось в веселой пляске, а пол дергался из стороны в сторону, как укороченный маятник, и потолок падал и снова подскакивал.

— Киберштурман, — хрипло бросил Валькенштейн.

— Рано, — Горбовский снова оскалился.

— Сносит… Много пыли.

— Рано, черт! — крикнул Горбовский. — Иду к полюсу.

Ответа Валькенштейна Сидоров не услышал, потому что заработала экспресс-лаборатория. Вспыхнула сигнальная лампа, и под прозрачной пластмассовой пластинкой поползла лента записи. «Ага!» — закричал Сидоров. За бортом был белок. Живая протоплазма. Ее было много и с каждой секундой становилось все больше. «Что за черт», — подумал Сидоров. Самописцу не хватило ширины ленты, и прибор автоматически переключился на нулевой уровень. Затем сигнальная лампа погасла, и лента остановилась. Сидоров зарычал, сорвал заводскую пломбу и обеими руками залез в механизм прибора. Он хорошо знал этот прибор, он сам принимал участие в его конструировании и не мог понять, что разладилось. С огромным напряжением, стараясь сохранить равновесие, Сидоров ощупывал блоки печатных схем. Они могли расколоться от толчков. Он совсем забыл об этом. Они двадцать раз могли расколоться во время прошлых поисков. «Только бы они не раскололись, — думал он. — Только бы они остались целы».

Корабль трясло невыносимо, и Сидоров несколько раз ударился лбом о пластмассовую панель. Один раз он ударился переносицей и на некоторое время совсем ослеп от слез. Блоки, по-видимому, были целы. Тут «Скиф-Алеф» круто лег на борт.

Сидорова выбросило из кресла. Он пролетел через всю рубку, сжимая в обеих руках вырванные с корнем обломки панелей. Он даже не сразу понял, что произошло. Потом он понял, но не поверил.

— Надо было привязаться! — крикнул Валькенштейн. — Пилот!

Сидоров на четвереньках добрался по пляшущему полу до своего кресла, пристегнулся ремнями и тупо уставился в развороченные внутренности прибора.

Планетолет ударило так, словно он налетел на скалу. Сидоров, разинув пересохший рот, глотал воздух. Очень тихо было в рубке, только хрипел Валькенштейн, шея его наливалась кровью.

— Киберштурман, — повторил он.

И тотчас снова дрогнули стены. Горбовский молчал.

— Нет подачи горючего, — сказал Валькенштейн неожиданно спокойно.

— Вижу. — Горбовский тоже был спокоен. — Делай свое дело.

— Нет ни капли. Мы падаем. Замкнуло, черт…

— Включаю аварийную, последнюю. Высота сорок пять… Сидоров!

— Да, — отозвался Сидоров и принялся откашливаться.

— Ваши контейнеры наполняются. — Горбовский повернул к нему свое длинное лицо с сухими блестящими глазами. Сидоров никогда не видел у него такого лица, когда он лежал на диване. — Компрессоры работают! Вам везет, Атос!

— Мне здорово везет, — прошептал Сидоров.

Теперь ударило снизу. У Сидорова что-то хрустнуло внутри, и рот наполнился горькой слюной.

— Пошло горючее! — крикнул Валькенштейн.

— Хорошо… Прелесть! Но занимайся своим делом ради бога. Сидоров! Эй, Миша…

— Да, — сипло сказал Сидоров, не разжимая зубов.

— Запасного комплекта у вас нет?

— Ага. — Сидоров плохо соображал сейчас.

— Что «ага»? — закричал Горбовский. — Есть или нет?

— Нет.

— Пилот… — буркнул Валькенштейн. — Герой…

Сидоров скрипнул зубами и стал смотреть на экран перископа. По экрану справа налево неслись мутные оранжевые полосы. Было так страшно и тошно видеть это, что Сидоров закрыл глаза.

— Они высадились здесь! — услышал он голос Горбовского. — Там город, я знаю!

Что-то тоненько зазвенело в рубке, и вдруг Валькенштейн заревел тяжелым прерывистым басом:

Бешеных молний крутой зигзаг,
Черного вихря взлет,
Злое пламя слепит глаза,
Но если бы ты повернул назад,
Кто бы пошел вперед?

«Я бы пошел, — подумал Сидоров. — Дурак, осел. Нужно было дождаться, пока Горбовский решится на посадку. Не хватило терпения. Если бы сегодня он шел на посадку, плевал бы я на экспресс-лабораторию». А Валькенштейн ревел:

Чужая улыбка, недобрый взгляд,
Губы скривил пилот…
«Струсил Десантник», — тебе говорят,
Но если бы ты не вернулся назад,
Кто бы пошел вперед?

— Высота двадцать один, — крикнул Горбовский. — Перехожу в горизонталь.

«Теперь бесконечные минуты горизонтального полета, — думал Сидоров. — Ужасные минуты горизонтального полета. Многие минуты толчков и тошноты, пока они не насладятся своими исследованиями. А я буду сидеть, как слепой, со своей дурацкой разбитой машиной».

Планетолет ударило. Удар был очень сильный, такой, что потемнело в глазах. И Сидоров, задыхаясь, увидел, как Горбовский с размаху ударился лицом о пульт, а Валькенштейн раскинул руки, взлетел над креслом и медленно, как это бывает во сне, с раскинутыми руками опустился на пол и остался лежать лицом вниз. Кусок ремня, лопнувшего в двух местах, плавно, как осенний лист, скользнул по его спине. Несколько секунд планетолет двигался по инерции, и Сидоров, вцепившись в замок ремня, чувствовал, что все падает. Но затем тело снова стало весомым.

Тогда он расстегнул замок и поднялся на ватные ноги. Он смотрел на приборы. Стрелка альтиметра ползла вверх, зеленые зигзаги контрольной системы метались в голубых окошечках, оставляя медленно гаснущие туманные следы. Кибер-штурман вел планетолет прочь от Владиславы. Сидоров перешагнул через Валькенштейна и подошел к пульту. Горбовский лежал головой на клавишах. Сидоров оглянулся на Валькенштейна. Тот уже сидел, упираясь руками в пол. Глаза его были закрыты. Тогда Сидоров осторожно поднял Горбовского и положил его на спинку кресла. «Плевать я хотел на экспресс-лабораторию», — подумал Сидоров. Он выключил киберштурмана и опустил пальцы на липкие клавиши. «Скиф-Алеф» начал разворачиваться и вдруг упал на сто метров. Сидоров улыбнулся. Он услышал, как позади Валькенштейн яростно прохрипел:

— Не сметь!..

Но он даже не обернулся.

***

— Вы хороший пилот, и вы хорошо посадили корабль. И по-моему, вы прекрасный биолог, — сказал Горбовский. Лицо его было все забинтовано. — Просто прекрасный биолог. Настоящий энтузиаст. Правда, Марк?

Валькенштейн кивнул и, разлепив губы, сказал:

— Несомненно. Он хорошо посадил корабль. Но поднял корабль не он.

— Понимаете, — Горбовский говорил очень проникновенно, — я читал вашу монографию о простейших — она превосходна. Но нам с вами не по дороге.

Сидоров с трудом глотнул и спросил:

— Почему?

Горбовский поглядел на Валькенштейна, затем на Бадера.

— Он не понимает.

Валькенштейн кивнул. Он не смотрел на Сидорова. Бадер тоже кивнул и посмотрел на Сидорова с какой-то неопределенной жалостью.

— А все-таки? — вызывающе спросил Сидоров.

— Вы слишком любите штурмы, — сказал Горбовский мягко. — Знаете, это — штурм унд дранг, так сказал бы директор Бадер.

— Штурм и натиск, — важно перевел Бадер.

— Вот именно. А это не нужно. Это па-аршивое качество. Это кровь и кости. И вы даже не понимаете этого.

— Моя лаборатория погибла, — пытался оправдаться Сидоров. — Я не мог иначе.

Горбовский вздохнул и посмотрел на Валькенштейна. Валькенштейн бросил брезгливо:

— Пойдемте, Леонид Андреевич.

— Я не мог иначе, — упрямо повторил Сидоров.

— Нужно было совсем иначе, — сказал Горбовский. Он повернулся и пошел по коридору.

Сидоров стоял посреди коридора и смотрел, как они уходят втроем, и Бадер и Валькенштейн поддерживают Горбовского под локти. Потом он посмотрел на свою руку и увидел красные пятна на пальцах. Тогда он пошел в медицинский отсек, придерживаясь за стену, потому что его качало из стороны в сторону. «Я же хотел, как лучше, — думал он. — Это же было самое важное — высадиться. И я привез контейнеры с микрофауной. Я знаю, это очень ценно. И для Горбовского это тоже очень ценно: ведь Горбовскому рано или поздно самому придется высадиться и провести рейд по Владиславе. И бактерии убьют его, если я не обезврежу их. Я сделал то, что надо. На Владиславе, планете Голубой звезды, есть жизнь. Конечно, я сделал то, что надо». Он несколько раз прошептал: «Я сделал то, что надо». Но он чувствовал, что это не совсем так. Он впервые почувствовал это там, внизу, когда они стояли возле планетолета по пояс в бурлящей нефти, и на горизонте огромными столбами поднимались гейзеры, и Горбовский спросил его: «Ну, и что вы намерены предпринять, Михаил Альбертович?», а Валькенштейн что-то сказал на незнакомом языке и полез обратно в планетолет. Затем он почувствовал это, когда «Скиф-Алеф», в третий раз оторвавшись от поверхности страшной планеты, снова плюхнулся в нефтяную грязь, сброшенный ударом бури. И он чувствовал это теперь.

— Я же хотел, как лучше, — невнятно сказал он Диксону, помогавшему ему улечься на стол.

— Что? — спросил Диксон.

— Я должен был высадиться…

— Лежите, — проворчал Диксон. — Первобытный энтузиазм…

Сидоров увидел, как с потолка спускается большая белая груша. Груша повисла совсем близко, у самого лица, перед глазами поплыли темные пятна, заложило уши, и вдруг тяжелым басом запел Валькенштейн:

И если бы ты не вернулся назад,
Кто бы пошел вперед?

— Кто угодно… — упрямо прошептал Сидоров с закрытыми глазами. — Любой пойдет вперед…

Диксон стоял рядом и смотрел, как тонкая блестящая игла киберхирурга входит в изуродованную руку. «Как много потерял крови, — подумал Диксон. — Много-много. Горбовский вовремя вытащил их. Опоздай он на полчаса, и мальчишка никогда уже больше не оправился бы… Но Горбовский всегда возвращается вовремя. Так и надо. Десантники должны возвращаться, иначе они бы не были десантниками».

ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВ

Ручей на Япете

Владимир Михайлов родился 24 апреля 1929 года. Окончил юридический факультет Рижского университета им. П.Стучки. До 1950 года работал следователем в прокуратуре, служил в армии, был на партийной работе. С 1958 года перешел на литературное поприще, работал в редакциях ряда рижских изданий и писательских организациях, публиковался в антологиях. Был главным редактором журнала «Даугава», превратившегося под его руководством в годы перестройки в один из самых интересных журналов страны. Известен также как поэт и переводчик. Живет в Москве. В качестве фантаста дебютировал в литературе в 1962 году, когда в «Искателе» была опубликована его повесть «Особая необходимость». Владимир Михайлов руководил Рижским семинаром молодых фантастов, был одним из руководителей Малеевского семинара молодых фантастов. Член литературного жюри премии «Странник». Лауреат премии «Странник» по категории «Паладин фантастики», а также премий «Аэлита» и «Соцкон».

***

Звезды процарапали по экрану белые дуги. Брег, грузнея, врастал в кресло. Розовый от прилившей крови свет застилал глаза, приглашая забыться, но пилот по-прежнему перетаскивал тяжелеющий взгляд от одной группы приборов к другой, выполняя главную свою обязанность: следить за автоматами посадки, чтобы, если они откажут, взять управление на себя. За его спиной Сивер впился взглядом в экран кормового локатора и от усердия шевелил губами, считая еще не пройденные сотни метров, которым, казалось, не будет конца. Звезды вращались все медленнее, наконец вовсе остановились.

— Встали на пеленг, — сказал Брег.

— Встали на пеленг, — повторил Сивер.

Япет был теперь прямо под кормой, и серебряный гвоздь «Ладоги» собирался воткнуться в него раскаленным острием, завершив свое многодневное падение с высоты в миллиарды километров. Вдруг тяжесть исчезла. Сивер собрался облегченно вздохнуть, но забыл об этом, увидев, как помрачнело лицо Брега.

— М-м-м-м-м!.. — сказал Брег, бросая руки на пульт. — Не вовремя!

Тяжесть снова обрушилась.

— Тысяча! — громко сказал Брег, начиная обратный отсчет.

Он повернул регулятор главного двигателя. На экране прорастали черные скалы, между ними светился ровный «пятачок».

— Следи, мне некогда, — пробормотал Брег.

— Идем точно, — ответил Сивер.

— Кто там? — спросил Брег, не отрывая взгляда от управления.

— Похоже, какой-то грузовик. Видимо, рудовоз…

— Сел на самом пеленге, — сердито бросил Брег. — Провожу отклонение.

— Порядок, — сказал Сивер.

— Шестьсот, — считал Брег. — Триста. Убавляю…

Сивер предупредил:

— Закоптишь этого.

— Нет, — проговорил Брег, — сто семьдесят пять, уберу факел, сто двадцать пять, сто ровно, девяносто.

— А хотя бы, чего ж он так сел? — сказал Сивер.

Скалы поднялись выше головы.

— Самый паскудный спутник, — сказал Брег, — надо было именно ему оказаться на их трассе. Сорок. Тридцать пять. Упоры!

Зеленые лампочки замигали, потом загорелись ровным светом.

— Одиннадцать! — кричал Брег. — Семь, пять!..

Двигатель гремел.

— Ноль! — устало сказал Брег. — Выключено!

Грохот стих, лишь тонко и редко позванивала, остывая, обшивка кормы да ласково журчало в ушах утихомирившееся время. Сивер открыл глаза. Рубка освещалась зеленоватым светом, от него меньше устает зрение. Брег потянулся и зевнул. Они посмотрели друг на друга.

— Но ты здорово, — сказал Сивер. — И надо же: автомат скис на последних метрах.

— Я его подкарауливал, — ответил Брег. — Чувствовал, что вот-вот… С этой спешкой мы его перегрузили, как верблюда. Теперь придется менять.

— Я думал, ты мне поможешь.

— Ну, помогу, а потом займусь. Полагаю, времени хватит.

— Когда, ты считаешь, они придут? — спросил Сивер.

— Суток двое прозагораем, а то и меньше, — сказал Брег.

— Только? По расчету вроде бы выходило пять дней. Я хотел здесь оглядеться…

— Тут одного дня хватит. Камень и камень, тоскливое место. Вот если бы они возвращались месяцем позже, на их трассу вывернулся бы Титан, там садиться благодать, и вообще цивилизация.

— Вот тогда-то, — сказал Сивер, — мы и врезались бы. Скажи спасибо, что это Япет — всего-навсего пять квинтильонов тонн массы. Титан раз в тридцать массивнее…

— Чувствую, — улыбнулся Брег, — ты готовился. Только к Титану я и не подскочил бы, как лихач. Я его знаю вдоль и поперек. Так что не удивляй меня знаниями. Кстати, их ты, пожалуйста, тоже не удивляй.

— Ну уж их-то мне и в голову бы не пришло, — сказал Сивер. — С героями надо осторожно…

— Правильно, — кивнул Брег. — Со мной-то стесняться нечего: раз дожил до седых волос на посыльном корабле — значит, явно не герой.

— Ну ладно, чего ты, — пробормотал Сивер.

— Я ничего, — спокойно сказал Брег. — Я и сам знаю, что не гений и не герой.

Они еще помолчали, отдыхая и поглядывая на шкалы внешних термометров, которые должны были показать, когда окружающие камни остынут наконец настолько, что можно будет выйти наружу. Потом Сивер сказал:

— Да, герои — это… — Он закончил протяжным жестом.

— Не знаю, — проговорил Брег, — я их не видел в те моменты, когда они становились героями, а если бы видел, то и сам бы, может, стал.

— А кто их видел? — спросил Сивер. — Герои — это рекордсмены; уложиться на сотке в девять секунд когда-то было рекордом, потом — нормой мастера, а теперь рекордсменом будет тот, кто не выйдет из восьми. Так и тут. Чтобы летать в системе, не надо быть героем; вот и мы с тобой путешествуем, да и все другие, сколько я их ни видел и ни показывал, — тоже вроде нас. А вот за пределы системы эти вылетели первыми.

— Ну не первыми, — сказал Брег, он собрался улыбнуться, но раздумал.

— Но те не вернулись, — проговорил Сивер. — Значит, первые — эти, и уж их-то мы встретим, будь уверен. У меня такое ощущение, что мне повезет, и я сделаю прима-репортаж.

— Ну, — сказал после паузы Брег, — можно выходить.

Они закрепили кресла, как и полагается на стоянке, неторопливо привели рубку в порядок, с удовольствием ощущая легкость, почти невесомость своих тел, естественную на планетке, в тысячу раз менее массивной, чем привычная Земля. Сивер взял саквояж и медленно, разглаживая ладонями, стал укладывать в него пижаму, халат, сверху положил бритву. Брег ждал, постукивая носком ботинка по полу.

— Пижамы там есть, — сказал он.

— А я не люблю те, — ответил Сивер, застегивая «молнию».

Лифт опустил их на грузовую палубу. Там было тесновато, хотя аппаратура Сивера и коробки с медикаментами и витаминами занимали немного места: «Ладога» не была грузовиком. Сивер долго проверял аппаратуру, потом, убедившись, что все в порядке, дал одну камеру Брегу, другую взял сам.

Вышли в предшлюзовую. Помогая друг другу, натянули скафандры и проверили связь. Люк отворялся медленно, словно отвыкнув за время полета.

Башмаки застучали по черному камню. Звук проходил внутрь скафандров, и от этого людям казалось, что они слышат ногами, как кузнечики. Вспыхнули нашлемные фары. Брег медленно закивал, освещая соседний корабль, занявший лучшее, центральное место на площадке. Машина на взгляд была раза в полтора ниже «Ладоги», но шире. Закопченная обшивка корабля сливалась с мраком; амортизаторы — не телескопические, как у «Ладоги», а шарнирные — вылезали в стороны, как локти подбоченившегося человека, и не вызывали ощущения надежности: частые утолщения показывали, что их уже не раз сваривали. Сивер покачал головой: зрелище было грустным.

— Да, — сказал он, — рудовоз класса «Прощай, мама». Что они делают в этих широтах? Погоди, возят трансурановые с той стороны на остальные станции группы Сатурна. Правильно?

— Давай дальше, эрудит, — проворчал Брег.

— Это срам, — сказал Сивер, — что энергетика станций зависит от таких вот гробов. Кстати, а что он вообще делает здесь? Рудник же на той стороне.

— Скорее всего техобслуживание. Рудовозам разрешено заходить на станции, как эта, если они никому не мешают.

— Нам они как раз мешают, — сказал Сивер. — Боюсь, что «Синей птице» некуда будет сесть.

— Если она и впрямь зайдет, — проворчал Брег. — Они могли изменить маршрут.

— И в самом деле, — сказал Сивер, — им не сесть. Она же, пожалуй, раза в два больше нашего, «Птица»? А этот стоит — неудобнее нельзя, и растопырился.

Они снова обернулись, поводя лучами фар по кряжистому корпусу. На нем, почти на самой макушке, по рыхлой броне неторопливым жуком полз полировочный автомат, оставляя за собой тускло поблескивавшую полосу. Рудовоз прихорашивался. Сделать это ему, пожалуй, следовало бы уже давно.

— Ну и агрегат, — усмехнулся Сивер. — Корабль запущен дальше некуда. А между тем в этой зоне полагается быть инспектору. Готов поспорить, что он безвылазно сидит на Титане. Поэтому они и сели на автоматической станции, где нет людей и их никто не увидит.

Он умолк, огибая вслед за Брегом глыбу, об острые края которой можно было порезать скафандр.

— И вообще, космодром следовало строить там, где камней поменьше.

— Камни здесь появились, когда строили космодром, — сказал Брег. — Взрывали скалы. И потом, каждая посадка и старт добавляют их: скалы трескаются от наших выхлопов. В других местах камней вообще нет: ни тебе атмосферы, ни колебаний температуры…

— Все равно надо было строить на гладкой стороне.

— Фон, — сказал Брег. — Там уран и прочее. — Он взглянул на свой дозиметр. — Даже этот кораблик поднял фон. Видишь? — Он показал Сиверу прибор.

— Что ж удивительного, если он нагружен трансуранами по самую завязку. Но теперь потрясаешь, я вижу, ты меня, а не наоборот.

— Ну, — проворчал Брег, — я-то узнал это не из книг… Вот и пришли.

Они остановились возле небольшой, наглухо закрытой двери, ведущей в помещения станции, вырубленной в скале.

— Я зайду, расположусь, — сказал Сивер, — а ты принеси остальное. — После паузы он, спохватившись, прибавил: — Если тебе не трудно, конечно.

— Нет, — ответил Брег, — чего ж здесь трудного.

Обширная комната — кают-компания станции — была освещена тусклым светом, и поэтому углы ее казались не прямыми, а острыми, глубоко уходящими в скалу. Автоматы, как им и полагалось, экономили энергию. Сивер поискал взглядом выключатели, хозяйским движением включил большие светильники и огляделся.

Трое с рудовоза сидели в конце длинного стола. Перед ними стояли алюминиевые бокалы с соломинками. Примитивная посуда заставила Сивера чуть ли не растрогаться — словно он попал в музей или в лавку древностей. Возле стойки автомат-бармен, гудя и звякая, сбивал какую-то смесь. Автомат не внушал доверия. Сивер перевел взгляд на сидевших за столом и внутренне усмехнулся: трудно было бы придумать людей, более соответствующих своему кораблю. Трое были одеты кое-как, об установленной форме не приходилось и думать. Один из них спал, опустив голову на брошенные на стол кулаки, другие двое разговаривали вполголоса.

— Этот щелкунчик сидел не там, а километром дальше, — говорил сидевший третьим от Сивера, — а они, наверное, увидели вспышки. Так что тут в любом случае был крест. Кто знал только?

— Они пе-еретяжелились и ползли на брюхе, — яростно сказал другой, — вот в чем причина.

От яркого света он зажмурился, потом повернулся и внимательно осмотрел Сивера. Сивер подмигнул и кивнул на спящего.

— Готов?

— Не-ет, — медленно, как бы задумчиво сказал обернувшийся. — Он просто устал.

Слова, исходя из его уст, смешно растягивались, и Сивер едва удержался, чтобы не фыркнуть.

— Вы издалека?

— Да, с Земли, — небрежно ответил Сивер. — Только сели.

— Да-авно оттуда?

— Три недели.

— Ну что там, на Зе-емле?

— Все нормально, — сказал Сивер. — Земля есть Земля. Самая последняя новость: «Синяя птица» возвращается.

Заика кивнул.

— Их успели похоронить, — сказал Сивер, растолковывая, — а они возвращаются! «Синяя птица». Звездолет, который ушел к лиганту — помните, то ли звезда-лилипут, то ли планета-гигант, — лигант, разысканный гравиастрономами на полпути к системе Альфа Центавра! — Он повысил голос, досадуя на равнодушие, с каким была встречена новость. — Первый звездолет, ушедший к ней, так и пропал. Думали, что и «Птица»…

— Зна-ачит, рано, — сказал заика. — Рано думали. Ну что, нашли они этот лигант?

— Ладно, — сказал сидевший третьим.

— Да уж наверное, — раздраженно проговорил Сивер. — И надо полагать, покружились около него достаточно, пока все не разведали. Иначе с чего бы опаздывать на целый год?

— Это поня-ятно, — сказал заика. — Только с облета немногое увидишь, особенно че-ерез инфравизоры. Им следовало бы сесть.

— Ладно, — опять проговорил третий.

— Первый корабль именно оттого и не вернулся, — наставительно сказал Сивер, — что решил сесть. Они сообщили на Землю о своем решении при помощи ракеты-почтальона. Больше о них ничего не известно. Так что «Птица» не могла сесть.

— Ра-азве «Птица» не сообщила на Землю, каковы результаты?

— Их первые сообщения разобрали кое-как, процентов на тридцать. Большие помехи, — разъяснил Сивер. — Для хорошей передачи им надо бы иметь корабль вроде моего: летающий усилитель. Едва хватает места для двух человек, остальное — электроника и энергетика. У них таких устройств не было. Наверное, в последнее время они передавали что-то.

— На-аверное, передавали, — согласился заика и, держа соломинку между пальцами, принялся сосать из бокала.

— Пока мы поняли, что они возвращаются. И что-то насчет трех человек. Надо полагать, — Сивер приглушил голос, — эти трое погибли. А всего их было одиннадцать.

Заика поднял глаза на Сивера, но третий предупредил его.

— Ладно, — сказал он еще раз.

— А я ни-ичего, — пробормотал заика. — Просто я та-ак и думал. Не так уж плохо. Все-таки зна-ачительная часть дошла…

— Правильно, — кивнул Сивер. — Трое героев погибли, но остальные восемь человек возвращаются, и, вы сами понимаете, Земля собирается принять их как надо. По сути, встреча начнется здесь. Для этого я и прилетел.

— Это хорошо придумано, — сказал третий. — А кто прилетел? Много?

— Я и пилот. Думаю, хватит… Но перейдем к делу. Как я понимаю, это ваша машина? — Он кивнул куда-то вбок.

— По-охоже на то, — сказал заика.

— Серьезный ремонт?

— Да нет. Ни-ичего особенного.

— Значит, скоро уйдете.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Хотели сутки отдохнуть, — сказал третий; в голосе его было сомнение.

Сивер доброжелательно улыбнулся. Размашистым движением отодвинув стул, он уселся у противоположного конца стола.

— Сутки, — весело сказал он. — А раньше?

— Ра-аныше? — спросил заика, выпуская соломинку.

— Скажем, через полсуток. Полировку вы закончите, а по вашим отсекам инспектор лазить не станет. — Он подмигнул и засмеялся, давая понять, что маленькие хитрости транспортников ему известны и он в принципе ничего против них не имеет.

После паузы вновь прозвучал вопрос:

— Мы меша-аем?

Сивер улыбнулся еще шире.

— Так получается. «Синяя птица» остановится здесь на денек — другой — так сказать, побриться и начистить ботинки до блеска, прежде чем прибыть на старушку. Понимаете? Возвращаются герои, которые уже давным-давно не видали родных краев.

— Ну да, — сказал третий. — А мы мешаем.

— Да вы поймите, старики, — сказал Сивер. — Они герои! Я понимаю, вы, может быть, не меньшие герои в своем деле. Только разница все же есть. А вы растопырились так, что «Птице» и сесть некуда. Представляете, какой там кораблина? И потом, ну, честно говоря, посмотрят они на ваше чудо. Вот, значит, чем встретит их благодарное человечество: ржавым сундуком с экипажем, одетым не по форме. Я ведь тут специально для того, чтобы вести прямую передачу на Землю. Репортаж. И вы, правду говоря, как-то в репортаж не вписываетесь. Еще раз прошу — не обижайтесь, старики, у каждого свое дело, и не надо осложнять задачу другим…

Двое внимательно слушали его, а один все так же спал за столом. Потом третий сказал:

— Значит, большой корабль?

— А вы что, — спросил Сивер, — никогда не видали?

— А вы?

— Ну, когда они стартовали, я еще учился… Но у меня есть фотография, наша, архивная. — Он вытащил фотографию из кармана и протянул.

Заика взял ее, посмотрел и сказал:

— Да…

И передал третьему, и тот тоже посмотрел и тоже сказал:

— Да…

— И еще, — сказал Сивер. — Их восемь человек. Восемь человек в составе экипажа. А тут на станции всего десять комнат. Их восемь, я и мой пилот.

— А кто пилот?

— Брег, — сказал Сивер. — Пожилой уже.

— Встреча-ал?

— Нет, — сказал третий. — Может, слышал. Не помню. Значит, вас двое. А родные что же, друзья?

— Я же вам объясняю: настоящая встреча состоится на Земле. Там их и будут ждать все. А мое дело — передать репортаж.

— Ну что же, — сказал третий, глядя на заику, — мы, пожалуй, и впрямь поторопимся.

— Ты все-егда торопишься… — начал заика.

— Так что же, решили? — спросил Сивер.

— Ладно, — сказал третий. — Попытаемся уложиться в ваши сроки. Раз уж так повернулось…

— Правильно, старики, — сказал Сивер. — Там отоспитесь. Хотя коллега ваш, я вижу, и тут не теряет времени. — Он кивнул на спящего. — Как его зовут?

Он задал вопрос не случайно: не принято было интересоваться фамилиями людей, которые не сочли нужным назвать себя, но спящий представиться не мог, и спросить о нем казалось естественным.

— Его? Край, — помедлив, ответил третий; он произнес это негромко, чтобы спящий не проснулся, услышав свое имя, как это бывает с людьми, привыкшими к срочным пробуждениям.

— Край, — повторил Сивер, запечатлевая имя в памяти и одновременно проверяя ее; нет, такого человека не было в числе одиннадцати, составлявших экипаж «Синей птицы» в момент старта. — Ну, значит, договорились?

— Мешать мы не хотим, — сказал третий.

Считая разговор законченным, он взглянул на часы, замечая время, от которого теперь следовало вести отсчет.

— Кстати, — сказал он заике и, порывшись в кармане, вытащил коробочку с таблетками, дал одну заике, вторую, морщась, проглотил сам.

— Спорамин? — сочувственно спросил Сивер.

— Антирад, — неохотно ответил третий. — Машина слегка излучает.

Сивер кивнул, думая о том, что в трюме «Ладоги» стоит несколько коробок с медикаментами, и среди них — одна с антирадом. Несколько секунд он колебался.

— У вас много?

— Вам нужно?

— Вообще-то фон здесь действительно несколько повышен…

Третий, не удивляясь, кивнул и протянул Сиверу таблетку. Сивер проглотил ее и с облегчением подумал, что люди с «Синей птицы» получат свои лекарства в целости и сохранности.

— Береженый убережется, — сказал третий.

Он поднялся в странно замедленном темпе, тяжело ступая, словно нес на себе тяжесть планеты, вышел из-за стола и подошел к стене, на которой был намалеван стандартный земной пейзаж. Пластиковый пол возле стены образовывал неглубокий желоб, долженствовавший изображать продолжение нарисованного на стене ручья. «Ручей на Япете, — подумал Сивер, — надо же придумать такое! За этой переборкой наверняка ванная. А может, ванны нет, только душ». Человек с рудовоза ткнул пальцем в пейзаж.

— Ничего, а? — сказал он и взглянул на Сивера, словно ожидая подтверждения.

Пейзаж был тошнотворен, но Сивер кивнул: он был доволен тем, что разговор с «извозчиками» прошел без осложнений. Третий засмеялся, рот его оказался очень большим, растянулся от уха до уха, а взгляд веселым и пристальным. Сивер заметил это с удивлением: до последнего мига люди эти казались ему очень похожими друг на друга — быть может, потому, что главное внимание привлекали не их лица, а необычно потрепанная одежда. Поняв это, Сивер почувствовал легкое недовольство собой, но в это время прозвучал звонок, означавший, что кто-то входит в станцию, и, поскольку это мог быть только Брег с камерами, Сивер поднялся и вышел в коридор, чтобы встретить пилота.

Брег уже успел внести камеры и теперь стоял, откинув забрало шлема и успокаивая дыхание. Сивер осмотрел камеры и убедился, что они в порядке. Потом кивнул пилоту.

— Раздевайся, поужинаем.

— Нет, — сказал Брег. — Хочу сначала наладить автомат. Не могу отдыхать, пока на корабле что-то не в норме.

— Ну что же, это правильно, — сказал Сивер, подумав. — Наладишь — приходи.

— Само собой. Что за ребята?

Сивер пожал плечами:

— Ничего интересного. Неизвестные.

— Не герои, — усмехнулся Брег.

Сивер нахмурился:

— Определенно. Ты зря смеешься. Я было тоже подумал… Нет, просто труженики космоса. Я часто думаю об этом. Должно же все-таки быть что-то, что отличает героев с первого взгляда. Люди совершили подвиг — и у них особенный блеск в глазах и такое учащенное дыхание, когда они начинают понимать всю величину того, что совершено ими. И вот человек становится другим…

— Теория, — сказал Брег. — Все потрясаешь?

— Брось, милый, — сказал Сивер, — логика! Да и корабль — типичный рудовоз. «Синяя птица» куда длиннее. Кстати, на фотонной тяге — это сказано во всех справочниках. А этот? У него и рефлектора-то нет.

Он проводил Брега и вернулся в кают-компанию. Двое снова сидели за столом, спящий шумно дышал. Сивер заказал ужин, взял тарелки и уселся.

— Где это вы так заездили машину? — спросил он.

— А что, заметно? — хмуро поинтересовался заика, даже не растягивая слов.

— Да ладно, — сказал большеротый.

Заика встал. Он сделал это неожиданно порывисто, так, что стул отлетел и бокалы на столе звякнули; он взглянул на большеротого, развел руками и смущенно засмеялся. Заика оказался неожиданно большого роста, длинноногий. Подойдя к автомату-бармену, он выцедил смесь в стаканы, поставил их на стол и слегка тронул спящего за плечо.

— Про-оспишь все на свете.

— Пускай спит, — сказал большеротый. — Ему хватило. Успеем.

— Ну, пусть, — согласился заика и, не садясь, отхлебнул из стакана. Соломинку он вынул.

Сивер поморщился: ко всему, брюки были чересчур коротки долговязому, а застежка одного из карманов кургузой куртки болталась полуоторванная. Сивер не любил нерях. Заика, должно быть, почувствовал его взгляд, он оглянулся на Сивера и сказал, чуть улыбаясь:

— Не по фо-орме, да? Но мы успеем переодеться.

Сивер пожал плечами. Заика поставил полупустой стакан, подошел к стене с пейзажем, завозился, нащупывая кнопки. Найдя, он нерешительно ткнул пальцем одну из них. В желобе, тонко журча, заструилась вода. Скрытая подсветка делала ее золотистой и теплой. Заика уселся на пол и снял башмаки. Сивер зажевал быстро-быстро, чтобы не расхохотаться. Заика опустил босые ступни в воду.

— Ух т-ты! — сказал он, блаженствуя.

— Вода, — пробормотал большеротый, отпивая из стакана.

Заика вскочил. Оставляя мокрые следы, он подбежал к столу и взял стакан. Усевшись и вновь свесив ноги, поднес стакан к губам.

— Со-овсем другое дело, — сказал он.

Сивер отодвинул тарелку.

— Пожалуй, пора, — проговорил он задумчиво.

Спустив тарелку в щель мойки, он прошел вдоль стен кают-компании, ища стенной контакт. Найдя его в углу, он вынул из сумки вольтметр и замерил напряжение.

— Вот еще новости, — пробормотал он.

— Тока нет? — сочувственно поинтересовался большеротый.

— Здесь двадцать вольт, а мне нужно двести.

— А на автоматических все сети низковольтные.

— Это я вижу, — проворчал Сивер. Он постоял около стены, раздумывая. — Ничего не поделаешь, придется тянуть силовой кабель от корабля. Хорошо, что есть резерв времени.

— Ду-умаете? — спросил заика, не оборачиваясь.

— Они придут не раньше чем через сутки.

— Они о-обещали?

— Да ладно тебе, — сказал большеротый, сердясь.

— В пределах системы, — сказал Сивер голосом лектора, — они вынуждены будут убавить скорость: концентрация свободного водорода здесь куда больше, чем в открытом пространстве.

— Это спра-аведливо, — согласился заика.

Сивер подошел к столу, взял камеру и походил по каюте, прицеливаясь.

— Передача будет что надо! — сказал он. — Земля таких и не видывала.

— Мы еще не мешаем? — спросил большеротый. Чувствовалось, что он борется со сном.

— Еще нет, — сказал Сивер. — Мало света. Включите, пожалуйста, настенные. Так. Пожалуй, подойдет. Вы не могли бы встать сюда? Я примерюсь.

— Это для кино? — спросил большеротый нерешительно.

— Теле. Попозируйте немного. Ну, представьте, что вы командир «Синей птицы».

— Трудно, — сказал большеротый, улыбаясь и окидывая Сивера тем же внимательным взглядом.

— Да нет, — с досадой сказал Сивер. — Очень легко. Семь с половиной лет вы были в полете. Теперь возвращаетесь. Могучие парни на великолепном, все перенесшем корабле…

— Попозируй, мо-огучий парень, — сказал заика. — Что тебе стоит?

Сивер строго поглядел в его спину.

— А вы не иронизируйте, — посоветовал он. — Итак, преодолено много препятствий, совершены подвиги — и теперь, когда у вас все в порядке…

— Стартовые не в порядке, — сказал заика, не оборачиваясь по-прежнему. — Бо-ольшой разброс.

— Это ведь не о вас… Хотя предположим, что стартовые немного не в порядке — это даже интереснее. Видите, у вас фантазия работает. Но вы их, конечно, уже исправили, прямо в пространстве, совершили еще один подвиг. Говорите об этом. Мне нужно видеть, как это будет выглядеть, надо выбрать лучшие точки, откуда можно передавать. Итак, вы капитан…

Большеротый покачал головой:

— Боюсь, не получится.

— Слу-ушай, — сказал заика; на этот раз он повернулся. — А ты представь, что ты — ко-пилот.

— Или ко-пилот, — сказал Сивер. — Все равно.

— Да нет, — сказал большеротый грустно. — Я лучше не буду.

Сивер вздохнул.

— М-да… — проговорил он выразительно, но все же взял себя в руки. — А ведь они заслужили, чтобы вы немного постарались ради них.

— Могучие парни, — пробормотал заика. — Со-овершавшие подвиги. Легенда…

Сивер недружелюбно взглянул на него.

— Это факты, — сказал он.

— Плюс вы-ымыслы, — проговорил заика, шевеля ногами в воде. — Плюс домыслы. Все берется в скобки и возводится в ква-адрат. Возникает легенда. Умирая, кто-то сказал что-то. А как он мог сказать, если…

— Прошу, — четко произнес Сивер, — не оскорблять память погибших!

Спящий поднял голову, просыпаясь.

— Кто? — спросил он.

— Нет, — сказал большеротый. — Отдыхай, спи. Все в порядке.

— Ага, — пробормотал проснувшийся. — Где мы сейчас? — Он пошарил рукой рядом со стулом. — Где?

— На станции. Вспомни. На вот. — Большеротый вложил стакан в пальцы проснувшегося. — Выпей.

— Тут красиво?

— Кра-асиво, — отозвался заика у ручья.

— Ага, — сказал проснувшийся. — И ты здесь. — Он выпил. — Ах, хорошо! Отлично!..

Он повернул голову к Сиверу, и Сивер понял, что человек еще не проснулся по-настоящему: веки его были плотно сомкнуты, очень плотно, как если бы человек боялся, что даже малейший лучик света просочится сквозь них и коснется глаз. Человек повел рукой с опустевшим стаканом, нащупывая стол, и по привычности этого движения Сивер вдруг понял, что под этими веками вообще нет глаз, есть лишь пустые глазницы, предназначенные природой для того, чтобы в них были глаза, но глаз не было, и веки были сморщены и опали. Сивер нечаянно сказал:

— Ой!..

— Здесь есть еще кто-то? — спросил слепой.

— С Земли, — сказал большеротый.

— Ага, — пробормотал слепой. — Ну да, станция. Отлично.

— Спи дальше.

— По-огоди, — сказал заика. — Нам надо сняться часов через десять. Иначе мы помешаем.

— Кому?

— Тут готовится встреча героям, могучим парням. С великой помпой. Прямая передача на Землю. Двое: репортер и пилот.

— Неудобно, — медленно сказал слепой.

— Ка-апитан будет произносить речь, — сказал заика. — Представляешь?

— Нет, — сказал слепой после паузы. Потом тряхнул головой и потянулся. — А я выспался, — сказал он весело.

— Третья и че-етвертая магнитные линзы совсем никуда, — пробормотал заика.

— А мы без стартовых, — решительно сказал слепой. — Оттолкнемся маршевым — и все. Нет, это безопасно.

— Пожа-алуй, да, — сказал заика.

— Ну, общий подъем, по-видимому? — проговорил большеротый.

— Раз так — общий подъем, — сказал заика и стал натягивать носки.

— Ты вытри, — сказал большеротый. — На.

Он кинул смятый носовой платок.

— А земляне нам не помогут? — спросил слепой, поворачивая лицо к Сиверу.

— Нам еще надо установить большие камеры на космодроме, — почти виновато сказал Сивер, — и прожекторы. Иначе мы не сможем передать момент посадки. А нас только двое.

— Зря вы родных не привезли, — сказал слепой, проводя руками по одежде.

— Собрались по тревоге. А у них, сами понимаете, постоянной медвизы в космос нет. И конечно, здоровье небогатое после всего.

— Ну, поня-атно, — сказал заика. — Пошли.

— Погоди, — сказал большеротый, кивнув на Сивера. — А может, они нам отсюда помогут связаться?

— Пренебрежем, — сказал слепой. — Отсюда мы и сами.

— Нет, — сказал Сивер, — если мы можем чем-то помочь, не нарушая своих планов, то, конечно…

— Спа-асибо, — сказал заика. — Не надо.

Они вышли, держа ладони на плечах слепого, направляя его. Было слышно, как в гардеробной они открывают шкафчики и натягивают скафандры; гладкая пластическая ткань омерзительно свистела, и звякал металл.

— Это вас на руднике так? — запоздало крикнул Сивер вдогонку, но они уже надели шлемы и не услышали его.

Тогда Сивер подошел к бармену и налил себе. Это был коктейль из фруктовых соков, обычный и не очень вкусный. Сивер пожал плечами и тоже пошел одеваться.

Брег открыл ремонтный люк, вывел через него кабель. Вышел сам, и кабель потянули к станции. Черная гладкая змея медленно извивалась между осколками камня. Брег, нагибаясь, тащил конец. Сивер подтягивал кабель к себе, чтобы облегчить труд пилота. В сероватом свете небольшого, но яркого Сатурна кабель отбрасывал тень, и тень эта, ползущая по камням, тоже казалась живым существом. Другая, более слабая тень ползла в стороне, потому что серебристый корпус «Ладоги» отражал лучи Сатурна. Они дотащили конец кабеля до входа в станцию. «Самое сложное осталось позади», — начал было Сивер, но Брег покачал головой: следовало еще каким-то образом ввести кабель внутрь, преодолев герметические двери и избежав утечки воздуха из помещений, где запас его был ограничен. Пришлось идти на корабль за инструментами.

На обратном пути Сивер остановился и спросил:

— А ты подключил кабель?

Брег ответил:

— Ясно, а то чем бы мы вертели дыры? — Он помахал плоским ящиком, взятым на корабле.

— Хорошо, а то я забыл, — признался Сивер.

Они долго возились у станции, пытаясь пробить узкий канал под дверью. Электроэрозионный бур рассыпал фонтаны голубых искр, трансформатор калился на пределе, но вязкая порода поддавалась с трудом.

— Так мы провозимся до утра, — проворчал Сивер. — Неужели нельзя придумать чего-нибудь?

— Здесь подошла бы обычная дрель. Со спиральным сверлом.

— Что же ты не взял?

— Взял. Только сверл такого диаметра у нас нет. У нас ведь набор для внутренних работ.

— Грустно, — сказал Сивер.

Брег приложил ладонь к трансформатору, чтобы услышать его гудение, и, не колеблясь, выключил ток.

— Что будем делать? — спросил Сивер.

— Погоди, — сказал Брег. — А у этих нет такого сверла? У них как раз может оказаться.

— Светлая мысль, — согласился Сивер. — Может, ты сходишь на их баржу?

— Сходи уж ты, — сказал Брег. — Я с ними незнаком.

Сивер разогнулся покряхтывая.

— Старость не радость, — сказал он. — Дай какое-нибудь сверлышко.

Порывшись в сумке, Брег вытащил плохо гнущимися в перчатках пальцами маленькое спиральное сверло и протянул его Сиверу. Зажав сверло в ладони, Сивер отправился к рудовозу.

Сатурн стоял уже почти в зените. Под его лучами холодно отблескивали грани скал. Обогнув высокую глыбу, Сивер увидел старый корабль — верхнюю половину его, которая, казалось, висела в пустоте, ни на что не опираясь. Сивер замер на миг, изумившись, потом усмехнулся. Все оказалось на месте; трудолюбивый автомат-полировщик, описывая виток за витком, успел пройти уже половину корпуса, и очищенная и отполированная часть обшивки голубовато светилась, отражая лучи, а нижняя, рыхловатая на поверхности и густо закопченная, поглощала свет и терялась в темноте. Вблизи она все же становилась видной, и можно было окинуть взглядом весь корпус корабля, нелепый, напоминающий старинный конический артиллерийский снаряд. Амортизаторы, числом шесть, все так же нависали над окружающими камнями, словно стрелы подъемных кранов.

Подойдя совсем близко, он остановился и посмотрел на дозиметр; корабль излучал, хотя и умеренно. Сивер подошел еще ближе, вплотную. Полировочный автомат снова вынырнул, сделав виток; он двигался теперь быстрее, и это понравилось Сиверу.

Люк оказался неожиданно высоко, не в нижней, самой широкой, а в средней части корабля, выше верхнего крепления амортизаторов. К нему вела странно массивная лесенка, кое-как сваренная из труб. Любопытствуя, Сивер поискал глазами название корабля — ему положено было находиться над люком, но эта часть была еще покрыта нагаром, и разглядеть ничего не удалось. Поднявшись, Сивер постучал в крышку люка сверлом, но кора, в которую превратился верхний слой обшивки, глушила звук. Удивляясь про себя тому, как такой давно уже созревший для переплавки корабль ухитряется еще проходить через контроль сверхбдительного космического регистра, Сивер несколькими скользящими ударами сбил корку нагара и постучал вновь.

Ждать пришлось долго; очевидно, люди были далеко, да к тому же требовалось время, чтобы один из них мог облачиться в скафандр. Наконец люк медленно распахнулся; на этой старой машине — а кораблю было наверняка больше десяти лет, век же космических машин не длиннее собачьего — люк не откидывался, образуя площадку, и не расходился створками в стороны, а отодвигался назад, влекомый сгибающимися в шарнирах рычагами. Когда-то такие конструкции существовали, и если напрячь память, можно было, пожалуй, даже вспомнить, когда именно и на каких кораблях. Но Сиверу сейчас было не до того, да и воспоминания были ни к чему: он был не на свободной охоте, у него было конкретное задание, и очень важное к тому же, а искусством не отвлекаться он овладел давно.

На фоне отступившей крышки показался человек в скафандре; судя по габаритам, это был долговязый заика. Вытянув левую руку, согнутую в кисти, он указательным пальцем правой постучал по окошку на запястье, где виднелись часы, и затем погрозил этим пальцем, показывая, очевидно, что условленный срок не кончился. Сивер тоже показал свои часы, затем несколько раз провел над ними ладонью, как бы говоря, что время сейчас не имеет значения. И что он пришел не для этого. Он протянул свое маленькое сверло и двумя пальцами обозначил требуемый диаметр — плюс-минус пять миллиметров. Долговязый помедлил, затем, наверное, сообразил. Он осторожно взял сверло, затем сделал движение, приглашавшее зайти в тамбур. Сивер решил было переступить порог, но взглянул на свой дозиметр и отказался от этой мысли: фон в корабле был наверняка выше, чем вне его, но и так он был достаточно велик, чтобы заставить считаться с собой. Сивер отрицательно поводил рукой, обратив ее ладонью к долговязому; тот сразу понял, отступил, и пластина люка выдвинулась, закрывая вход.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Сивер провел это время, отойдя от корабля на несколько шагов, — все-таки фон был слабее.

Наконец люк открылся. Долговязый, появившись на пороге, подождал, пока Сивер поднялся к нему, и протянул корреспонденту маленькое сверло и еще одно — такое, какое было нужно. Сивер благодарно прижал руки к груди, долговязый поклонился в ответ; луч света от маленькой лампочки, освещавшей порог и верхнюю ступеньку трапа при открытом люке, упал на верхнюю часть шлема, старомодного, почти шарообразного, и осветил полустершееся слово — от него остались лишь буквы «Сол…». Сивер знал, что на его собственном шлеме, под фарой, золотом было напылено слово «Ладога» — название корабля; так что рудовоз именовался, вернее всего, «Солнце» или как-нибудь в этом роде. Хорошо еще, что не «Галактика» — в старину обожали даже небольшим кораблям давать звучные имена. Сивер еще раз помахал рукой и двинулся в обратный путь, а долговязый остался стоять на пороге люка, глядя корреспонденту вслед.

Теперь работа пошла быстрее, несмотря на то, что сверло оказалось изрядно затупленным. Через час канал под дверью станции был высверлен и кабель протянут. Сивер облегченно вздохнул и вытер пот.

— Заработали по коктейлю, — сказал он.

— Не откажусь, — согласился Брег.

— Принеси. Вообще-то, наверное, придется мобилизовать ресурсы «Ладоги»: звездолетчики вряд ли станут утолять жажду тем, что пили эти трое с «Солнца».

— Почему с «Солнца»?

— Похоже, так называется их сундук, — засмеялся Сивер и принялся копаться в многочисленных жилах кабеля.

Он подключил пульт дистанционного управления телекамерами, монитор и сами камеры и принялся уже подключать дистанционный пульт радиостанции «Ладоги», когда Брег вынес стаканы с охлажденной смесью соков.

— Долгонько, — сказал Сивер, беря стакан.

— Вспоминал, — сказал Брег. — Но такого названия никак не разыщу в памяти. «Солнце» — нет, не помню, чтобы такое было.

— И все-таки «Солнце». Так написано. Гаснущее солнце. Или еще лучше: солнечное затмение. Корпус так оброс нагаром, что я боялся стучать в борт — опасался, что сверло пройдет насквозь. — Он допил и вытер губы. — Правда, там, где прошел полировщик, металл начинает блестеть. Так что, по-видимому, на сей раз они дойдут до Титана благополучно, а в следующий рейс, я убежден, сюрвейер их не выпустит. — Сивер осмотрел штекер фидера, предназначенного для питания пульта радиостанции. — Немного болтается. Я сейчас укреплю его, а ты отдыхай, потому что придется еще устанавливать камеры снаружи. Или лучше установи камеры, а потом отдыхай. — Сивер быстро действовал отверткой. — Ты ведь умеешь?

— Со Сказом я полетал немало, — проворчал Брег и снова стал натягивать скафандр.

Сивер помог ему одеться и снова взялся за работу. Брег захватил две камеры и скрылся в тамбуре. Сивер заизолировал соединение и минуту постоял, наблюдая, как мягкая лента схватывается и образует твердый футляр. Затем он подключил телепульт радиостанции и в последнюю очередь присоединил монитор к питанию и к антенному кабелю. «Теперь порядок», — сказал он сам себе, потер руки и включил монитор. Брег успел уже установить камеры и теперь появился в гардеробной и откинул шлем.

— Вот теперь отдыхай, — сказал Сивер.

— Если я не нужен, — сказал Брег, — я лучше пойду доделаю свой автомат.

— Погоди, — сказал Сивер, — сейчас испробуем радиостанцию, тогда пойдешь. Возьми еще коктейль и захвати для меня заодно.

Он включил радиостанцию «Ладоги». Механизмы сработали, неясный шум наполнил помещение. Сивер медленно пошарил в эфире, в районе той частоты, на которой работал передатчик «Синей птицы».

— Сейчас попробуем, — сказал он, — и вызовем Землю, сообщим, что у нас полный порядок. — Он смотрел на стрелку индикатора настройки, она покачивалась вправо-влево.

Внезапно Сивер вздрогнул: из помех вырвалось слово, оно было громким, но хриплым и трудноразличимым.

— Расстояние, — едва слышно повторил Сивер.

Снова послышался громкий шорох, но Сивер уже включил автоподстройку. «Произведем посадку, — так же хрипло сказал репродуктор. — Квитанции не жду, отключаюсь, сеанс через два часа, привет вам, Земля, милые, стоп». Шорох в динамике сделался сильнее, затем опал. Брег подбежал, расплескивая жидкость из стаканов; Сивер посмотрел на него счастливыми глазами и тихо проговорил:

— Это они.

— Где-то очень близко?

— Наверное, будут часа через два. Как стремятся! Я думаю, следующий сеанс они хотят провести отсюда. Но вместо них это сделаем мы! — Сивер затоптался, будто хотел тотчас же бежать куда-то. — А эти еще тут? Им пора бы убираться!

Он снова включил монитор, направил камеры на рудовоз. Обшивка корабля была чиста, люк закрыт. Полукруглая решетка антенны медленно поворачивалась наверху. Зажглись навигационные огни, затем разом погасли, загорелись снова и теперь уже не выключались.

— Смотри, — сказал Сивер, — кажется, уходят. Наверное, тоже приняли эту передачу и поняли. Торопить их не придется. — Он почувствовал, что начинает испытывать даже некоторую симпатию к людям с рудовоза, которые так хорошо все поняли. — Вызываю Землю!

Он повернулся к пульту, но Брег сказал:

— Погоди. Этот сейчас стартует, мы не пробьемся сквозь помехи.

— А ничего этот кораблик, если его оттереть, — сказал Сивер. — Даже жаль, что ему больше не придется летать.

— Об этом не нам судить.

— Уверен, что он вылетал уже все сроки.

— А вот посмотрим, — сказал Брег.

Он подошел к библиотечному шкафчику, который гостеприимно раскрылся перед ним, и, порывшись, обнаружил «Справочник космического регистра» между томами Салтыкова-Щедрина и Стендаля. Полистав его, Брег пожал плечами и сказал:

— Такого названия все же нет. Ничего связанного с Солнцем. Впрочем, погоди-ка… — Он снова занялся справочником.

Сивер уселся поудобнее, подвигал пульт по столу, приноравливаясь.

— Попробуем свет… — пробормотал он и повернул выключатель. Сильные прожекторы «Ладоги» извергли потоки света.

Сивер немного подумал, промычал что-то и включил главный прожектор, укрепленный в поворотной оправе на самом носу. Обшивка рудовоза вспыхнула, словно холодное пламя охватило ее.

— Вот, — сказал Сивер. — То, что требовалось. А что это он? Погляди-ка…

Брег повернулся к экрану монитора. Было видно, как корабль замигал ходовыми огнями. «Благодарю», — вслух прочитал Брег. Сивер усмехнулся.

— Думают, что это в их честь иллюминация, — сказал он.

Огни все мигали. «Счастливо оставаться», — прочитал Брег.

— Слушай, — сказал он торопливо, — они и в самом деле стартуют! У них еще есть время, но они стартуют!

— И хорошо, — сказал Сивер.

— Ты отдал сверло?

— Нет, — сказал Сивер. — Забыл.

— Напрасно, — сказал Брег. — Так не делают.

Он, спеша, достал сверло из инструментальной сумки и стал ногтем счищать загустевшую, перемешанную с пылью смазку с хвостовика инструмента. Затем коротко выругался. Сивер недоуменно поднял брови. Через секунду он настиг Брега в гардеробной: пилот рвал скафандр из зажимов.

— Вызывай же их! Быстро! — прорычал Брег.

Сивер пожал плечами:

— Они уже втянули антенну. — Но все же стал влезать в скафандр, который Брег уже держал перед ним.

В тамбуре пилот танцевал на месте от нетерпения. Они выскочили из станции в тот миг, когда корабль трижды промигал: «Внимание!.. Внимание!.. Внимание!» Брег резко остановился, хватаясь за глыбы, чтобы не взлететь высоко.

— Смотри! — сказал он негромко.

Согнутые ноги амортизаторов стали медленно выпрямляться в коленях, словно присевший корабль хотел встать во весь рост, в то же время он еще и вставал на цыпочки, упираясь в грунт лишь концами пальцев, и дальше — становясь на пуанты, как балерина. Ровно обрезанный снизу корпус поднимался все выше, но не весь: нижняя, самая широкая часть его так и осталась на уровне приподнявшихся пяток, с которыми была намертво связана, а остальное уходило вверх, вверх… Брег опустился на колени и стал смотреть снизу вверх. Нос корабля поравнялся с вершиной «Ладоги» и продолжал расти.

Брег, наверное, увидел что хотел, потому что быстро поднялся и ухватил Сивера за плечо.

— Немедленно назад! — прокричал он. — В станцию! Ну же!

Сивер возразил:

— Лучше посмотрим отсюда, мне не приходилось видеть…

— И не придется, кретин! — рявкнул Брег и толкнул Сивера ко входу.

В станции они, не снимая скафандров, кинулись к монитору. Корабль теперь стоял неподвижно. Брег повернулся к пульту и начал поворачивать внешние камеры так, чтобы они смотрели на корабль снизу вверх и давали самым крупным планом.

Сивер взглянул на экран, на Брега, опять на экран; объективы приблизили нижнюю часть корабля и взглянули на нее искоса вверх, и Сиверу показалось, что он увидел бездонное озеро с тяжелой, спокойной водой, знающей, что под нею нет дна.

— Понял? — крикнул Брег.

Сивер не успел ответить. Скалы дрогнули. Сивер ухватился за стол: планету качало. Миллионы фиолетовых стрел ударили в камень. Полетели осколки. Сивер замычал, мотая головой. Корабль висел над поверхностью Япета, выпрямившийся, стройный. Фиолетовый свет исчезал, растворялся, становился прозрачным и призрачным, но люди с «Ладоги» представляли, какой ураган гамма-квантов бушует теперь за стенами станции. Корабль поднимался все быстрее.

— Мои камеры! — закричал Сивер. — Черт бы его взял!

Он быстро переключил. Первая камера ослепла, дождь осколков еще сыпался сверху. Сивер вновь включил вторую. Корабль был уже высоко; он светился, как маленькая, но близкая планета.

— Красиво, — уныло сказал Сивер. — Он мне удружил. Все шло так хорошо — и под конец разбил камеру.

— Да зачем тебе камера?

Сивер покосился на пилота.

— Кто мог знать, что рудовоз окажется на фотонной тяге?

— Да почему рудовоз? — с досадой спросил Брег. — Кто сказал, что это рудовоз?

Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга.

— Да нет, брось! — сказал Сивер. — Не может быть.

— На, — сказал Брег.

Он толкнул толстое сверло, и оно покатилось по столу, рокоча.

Сивер взял сверло и прочитал выбитую на хвостовике, едва заметную теперь надпись: «Синяя птица». И следующей строчкой: «Солнечная система».

— Их так и делали, первые субзвездолеты, — сказал Брег. — При посадке они складывались, корпус почти садился на зеркало. Если на планете плотная атмосфера и ураганные ветры, им иначе бы и не выстоять. Ждали, что такие планеты будут. Гордились, что впервые в истории вышли за пределы Солнечной системы. Эта надпись под названием — от такой гордости. Она, конечно, не для тех, кто мог с ними встретиться: они все равно бы не поняли ее. Она — для самих себя. Для тех, кто летел и кто оставался. Солнечная система! Как сразу милее становится свой дом, когда смотришь на него со стороны!

— Ага, — без выражения сказал Сивер. — Вот как. — Он сидел на стуле и глядел на земной пейзаж на стене. Вода все еще булькала в желобе, в единственном ручье на Япете. Сивер поднялся и выключил воду. — Мы его не догоним? — спросил он равнодушно.

— Нет, — ответил Брег, — у нас же автомат разобран.

— Ну да, — сказал Сивер, — вот и автомат разобран. — Он умолк.

Брег включил камеру, потом начал отсоединять кабель от пульта.

— Погоди, — сказал Сивер.

Брег взглянул на него.

— Чего ждать? — спросил он. — Больше ничего не будет. — Он надел на кабель изолирующий наконечник и тщательно завинтил его.

— Ну да, — повторил за ним Сивер. — Больше ничего не будет.

— Что будем делать с кабелем? — спросил Брег.

— Оставим, — сказал Сивер. — Кому-нибудь пригодится. Только не мне… Почему они не сказали? А я даже не подумал. Вернее, подумал, но не понял. Я дурак!

Брег сказал:

— Наверное. Ничего, ты еще молод, а они не последние герои на Земле и в космосе.

— Молчи, не надо, — сказал Сивер.

— А я и молчу, — сказал Брег.

Они вышли из станции и потащились к кораблю. Сивер сказал:

— И все же, почему?..

Брег ответил:

— Наверное, они не хотели легенд. Они хотели просто выспаться или посидеть, опустив ноги в воду. У них на корабле нет ручья.

Кончив закреплять груз, оба поднялись наверх и сняли скафандры.

— Да, — сказал Сивер, — а на Япете они нашли ручей. А пейзаж был плохой.

— Им было все равно, — проговорил Брег. — Им была нужна Земля. — Он подошел к автомату. — Займемся-ка трудотерапией: замени вот эту группу блоков.

— Давай, — торопливо согласился Сивер и стал вынимать блоки и устанавливать новые. Потом, вынув очередной сгоревший, он швырнул его на пол. — Нет, — сказал он, — все не так! Это не они! Там не было человека с фамилией Край. Совершенно точно! Ну проверь по справочнику! — Он вытащил корабельный справочник из ящика с наставлениями и техническими паспортами. — Ну посмотри!

— Да нет, — ответил Брег, прозванивая блоки, — я тебе и так верю.

— Нет! — сказал Сивер. — Нету! Понятно?

— Тогда посмотри, нет ли такой фамилии в другом месте, — сказал Брег, задумчиво глядя мимо Сивера. — Поищи, нет ли такого в экипаже «Летучей рыбы».

— «Летучей рыбы»?

— Той самой, что не вернулась оттуда.

Пожав плечами, Сивер перелистал справочник. Он нашел «Летучую рыбу», прочитал и долго молчал.

— Кем он там был? — спросил Брег после паузы.

— Штурманом, — сказал Сивер, едва шевеля губами.

Они снова помолчали.

— Они садились там, — тихо сказал Брег. — Садились, чтобы спасти его — единственного уцелевшего. Да, так оно и должно быть.

— Садились на лиганте — и смогли подняться?

— Выходит, так, — сказал Брег. — Не сразу, наверное…

Он снова нагнулся за очередным блоком и стал срывать с него предохранительную упаковку.

— Выходит, их осталось всего трое, считая со спасенным? И они смогли привести корабль?

— Да, — сказал Брег. — Спать им было, пожалуй, некогда.

— Но ведь, — нахмурился Сивер, — в живых должно остаться восемь!

Брег грустно взглянул на Сивера.

— Просто мы оптимисты, — сказал он. — И если слышим цифру «три», то предпочитаем думать, что это погибшие, а вернутся восемь. Но иногда бывает наоборот. — Он взял у Сивера блок и аккуратно поставил его на место.

— По-твоему, лучше быть пессимистом? — спросил Сивер обиженно.

— Нет. Но оптимизм в этом случае — в том, что трое вернулись оттуда, откуда, по всем законам, не мог возвратиться вообще никто. — Брег установил на место фальшпанель автомата. — Ну, можно лететь.

Сивер уселся в кресло.

— Жаль, — сказал он, — что нельзя махнуть куда-нибудь подальше от Земли.

— Нельзя, — согласился Брег и включил реактор.

Замерцали глаза приборов, пульт стал похож на звездное небо.

— Он слепой, Край, — сказал Сивер, — он больше не видит звезд. Я думал, он потерял глаза на рудниках.

— Нет, — Брег покачал головой, — на рудниках пилоты даже не выходят из рубки, там вообще нет людей — автоматика.

Сивер только зажмурился.

— Слушай, — спросил он, — а если бы ты был все время со мной, ты разобрался бы?

Брег ответил, помедлив:

— Думаю, что да. Для меня каждый пилот — герой, если даже он и не был на лиганте, а просто возит руду с Япета на Титан. Потому что и в системе бывает всякое.

Сивер опустил голову и не поднял ее.

— Что мне скажут на Земле? — пробормотал он. — Меня теперь никуда больше не пошлют?

— Нет, отчего же, — утешил Брег, — пошлют со временем. Но вот они — они никогда уже не будут возвращаться в Солнечную систему и останавливаться на Япете. Это бывает раз в жизни и, наверное, могло получиться иначе. — Он несколько раз зажег и погасил навигационные огни, затем трижды промигал слово «внимание», хотя внизу не осталось никого, кто нуждался бы в предупреждении.

— Я хотел… — отчаянно сказал Сивер.

— Да что ты мне объясняешь! — сказал Брег.

Он положил руку на стартер, автоматически включилась страхующая система.

— Действует, — слабо улыбнулся Сивер.

— Теперь его хватит надолго, — ответил Брег. — Наблюдай за кормой.

Сивер кивнул; он и без того смотрел на экран, на котором виднелась поверхность Япета, маленькой планетки, на которой нет атмосферы, но есть ручей с чистой водой, необходимой героям больше, чем торжества.

АНДРЕЙ БАЛАБУХА

Могильщик

Андрей Балабуха родился 10 апреля 1947 года. Окончил семь классов 157-й средней экспериментальной школы Академии педагогических наук (бывшей гимназии принца Ольденбургского), два года учился в Ленинградском топографическом техникуме, в 1970 году окончил 12-ю ШРМ Октябрьской ж.-д. Работал топографом, шлифовщиком на зеркальной фабрике, фотографом в Центральном военно-морском музее, рентгенодефектоскопистом на листопрокатно-штамповочном заводе, легководолазом, прошел путь от чертежника до начальника отдела строительства и генплана в проектно-конструкторском бюро Управления местной промышленности. В 1966 году участвовал в создании коллективной радиоповести ленинградских писателей-фантастов «Время кристаллам говорить». Первый рассказ «Аппендикс» был опубликован в 1967 году в ежегоднике «Фантастика» издательства «Молодая гвардия». С 1974 года — профессиональный литератор. Член Профессиональной группы писателей при Ленинградском отделении Литфонда РСФСР, затем — член Союза писателей СССР и Союза писателей Санкт-Петербурга; председатель секции фантастической и научно-художественной литературы. С 1983 года соруководитель (совместно с Анатолием Федоровичем Бритиковым), а с 1996 года — руководитель Студии фантастики. В 1994–1999 годах президент благотворительного литературного Беляевского фонда. Автор многочисленных переводов с английского, публицистических статей. В 1999 году избран членом-корреспондентом Метрологической академии Российской Федерации.

I

— Через час, — сказал Болл. — Устроит?

— Вполне, — ответил Котть. — Спасибо, Боря.

Болл, отключаясь, резко повернул радиобраслет. В сущности, он не слишком удивился экстренному вызову, хотя именно сейчас, когда «Сиррус» стал на профилактику, это было более чем странно. Но чего еще ждать, если ты вернулся домой в пятницу, да еще — тринадцатого числа, а на полдороге с космодрома обнаружил к тому же, что забыл в каюте раковину зубчатой фолладины, привезенную в подарок Зденке, и за ней пришлось возвращаться?

Вставать было лень: все-таки лег вчера достаточно поздно.

Ну да ладно. Он рывком сел, опустил ноги на пол, утонув ступнями в мягком щекочущем ворсе. Этот пол Зденка сделала без него; раньше, помнится, был другой — серый, эластичный… как его? Пергацетовый, что ли? А этот как называется? Надо будет спросить…

Болл сделал зарядку — упрощенный, «отпускной» комплекс, вызвал инимобиль и даже успел наскоро перекусить, прежде чем под окном раздался переливчатый сигнал.

Еще через полчаса он уже вышел из лифта и, пройдя по длинному коридору, сводчатым потолком напоминавшему корабельный, оказался перед кабинетом координатора ксенийской базы Пионеров. Он машинально, по старой, курсантской еще привычке одернул куртку и шагнул в распахнутую услужливой пневматикой дверь.

Кроме самого Коття в кабинете было еще двое: Свердлуф, генеральный диспетчер Транспортного Совета (вот так и осознаешь, как идут годы, — постарел Гаральд, ох, постарел…) и еще какая-то дородная блондинка с умопомрачительным профилем. Все трое сидели вокруг маленького столика и потягивали что-то из высоких конических стаканов. Судя по цвету, синт.

Котть поднялся ему навстречу. Был он невысок, коренаст и угловат.

— Знакомьтесь. Доктор Уна Барним из Обсерватории — шеф-пилот Борис Болл.

Блондинка небрежно кивнула; Болл в ответ поклонился подчеркнуто церемонно. На Ксении было две обсерватории: Андроновская на Архипелаге и Верхняя в Готических горах; года три назад к ним прибавилась еще одна, вынесенная на искусственный спутник; ее-то и называли просто Обсерваторией.

— С Гаральдом тебя, надеюсь, знакомить не надо?

Болл кивнул и пожал Свердлуфу руку. В свое время они были добрыми приятелями, но в последние годы несколько отдалились друг от друга: Боллу очень мало приходилось бывать на Ксении.

— Так в чем, собственно, дело, Миша? — спросил Болл, садясь и принимая из рук Свердлуфа стакан. Это действительно был синт.

— Как тебе сказать… Оно, конечно, ты в отпуске, так что имеешь полное право отказаться… Но понимаешь, возникло тут одно обстоятельство… Вот мы и решили побеспокоить тебя…

— Короче, Миша.

— А короче… Уна, может быть, вы введете Болла в курс дела?

Блондинка заговорила. Голос у нее оказался под стать фигуре: полный, сочный, глубокий — было в нем что-то такое… рубенсовское. Но говорила она толково: сжато, четко, даже суховато, пожалуй, — одно удовольствие слушать.

Одиннадцатого числа Обсерватория, проводя наблюдения Хурры, засекла некий объект, входящий в систему со скоростью шестьсот шесть плюс-минус два километра в секунду и первоначально принятый за ядро возвращающейся из афелия кометы. Однако последующие наблюдения заставили пересмотреть такую точку зрения. Объект движется под углом 47°13 к плоскости эклиптики, которую 21 марта в 16 часов 27 минут по среднегалактическому времени пересечет между орбитами Орки и Гаазы. Орка в этот момент будет находиться на расстоянии достаточном, чтобы не вызвать возмущений в орбите объекта, а более близкая Гааза не сможет этого сделать в силу своей малой массы. Затем объект, продолжая свое прямолинейное движение (а движение его является именно прямолинейным), начнет удаляться в мировое пространство в направлении Беты Ахава, которой при условии сохранения существующей скорости и достигнет через 4960 лет. От Ксении он пройдет на расстоянии сто пятнадцать плюс-минус полтора миллионов километров. Снимки объекта, переданные автоматической станцией «Парабола-79», позволяют предположить, что он имеет искусственное происхождение, то есть, попросту говоря, является космическим кораблем. Последнее косвенно подтверждается и прямолинейностью движения.

— Только почему он не отвечает на вызовы? — подал голос Свердлуф. — Аларм-то в любом случае работать должен!

Болл кивнул: ему дважды приходилось встречать мертвые корабли, по нескольку лет шедшие на автомедонте и регулярно — с пятнадцатой по восемнадцатую и с сорок пятой по сорок восьмую минуту каждого часа — испускавшие в эфир традиционное CQD.

— Мы запросили Совет Астрогации, — продолжал Свердлуф. — Ни о каких внеплановых или ведомственных кораблях в нашей зоне там неизвестно. Корабли ксенийской приписки идут в графике, так что ни один из них с данным объектом идентифицирован быть не может.

— А в чужака мне что-то не верится. Ведь до сих пор… ни с одной цивилизацией… достигшей космической фазы… мы не столкнулись. — Болла всегда раздражала манера Коття говорить длинными периодами, разделенными этакими псевдоодышечными паузами. — В любом случае мне кажется… Налить тебе еще, Боря? — Болл отрицательно помотал головой. — Ну и зря… Так вот. Мне кажется, посмотреть надо. Потому-то мы тебя и побеспокоили.

— Спасибо. — Болл послал Коттю самую нежную улыбку, на какую только был способен. — Это я уже понял. Но «Сиррус», как тебе, Миша, может быть, известно, стоит на профилактике. И поднять его я могу минимум через пять суток.

— Это мне известно, — хладнокровно подтвердил Котть. — Но вот у Гаральда есть на этот счет свои… соображения.

— Я не могу снять с линии ни одного корабля, Боря. Да и не слишком подходят для этого каботажники, сам понимаешь.

Конечно, пузатенькие каботажные каргоботы не для таких операций.

— А транссистемников у меня сейчас нет. «Дайна» будет только через двадцать семь суток. Так что не думай, будто мы переваливаем все на Пионеров…

— Я и не думаю.

— Но один вариант все же возможен. У нас есть космоскаф…

— Какой?

— Серии КСГ. Тебе с ними приходилось иметь дело?

КСГ — с маршевыми гравитрами. Это хорошо. Во всяком случае, лучше, чем, скажем, атомно-импульсный: и маневреннее, и в управлении проще.

— Приходилось.

— Чудесно. В общем-то, я так и знал. У меня, понимаешь, все пилоты в разгоне, а те трое, которых я могу отозвать, — чистые каботажники с наших курсов, они космоскафа, кроме как в учебнике, и не видели.

— Ясно. — Болл встал, отошел к окну. Из окна открывался вид на обширную техпозицию Лорельского космодрома. Хотя, кроме «Сирруса», ни единого корабля здесь не было, машины техобслуживания деловито сновали по полю, с высоты сорок седьмого этажа напоминая диковинных насекомых. Крейсер сейчас больше всего походил на готическую башню со сверкающим шпилем: по его броне ползали неразличимые отсюда полировщики и носовая оконечность — как раз до гребораторной опояски — приобрела уже первозданную голубизну, тогда как ниже корпус оставался бурым и бугристый, словно древесная кора. «Сиррус» был кораблем заслуженным, теперь таких уже не строили. Серия «С» кончилась «Скилуром», ее сменила серия «К» — «Канова», «Коннор»… Боллу эти тяжеловесные на вид полусферические корабли почему-то не нравились, хотя были они и мощнее, и надежнее.

«Старею, что ли?..»

— Задание? — спросил он, не оборачиваясь.

— Готово, — мгновенно ответил Котть. — Спасибо, Борис. Я знал, что ты не откажешься.

— Еще бы тебе не знать! Меня только интересует…

— Что?

— Откуда у вас космоскаф, Гаральд?

— Это ты у Хардтмана спроси, — ухмыльнулся Свердлуф. — Он все может.

— Помню. — Все-таки Болл не один год провел в Линейной Службе. — Но зачем он вам нужен?

— Понадобился, как видишь.

— Убедительно.

Болл требовательно протянул руку, и Котть вложил в нее неведомо откуда взявшуюся папку.

— Кого ты возьмешь, Борис?

— Астрогатором — Наана. Со связистом хуже: Варенцова трогать нельзя. Пожалуй, возьму стажера. Ему же лучше — больше практики… И вот еще что. Я со Зденкой поговорю с дороги, а потом ты с ней свяжись, побей себя немножко кулаком в грудь, у тебя это здорово получается, и покайся, что ты меня принудил.

Доктор Барним посмотрела на Болла с явным интересом. Котть хмыкнул:

— Ладно, не впервой! Ну, счастливого пути!

В лифте Болл не выдержал и спросил Свердлуфа:

— Объясни ты мне, зачем ему эта обсерваторская дива понадобилась? Он что, сам не мог того же сказать?

— Может, им просто нужен был повод повидаться?

Это было похоже на правду.

II

— Неужели… чужак? — не выдержал Шорак.

— И чему вас учили в Академии, стажер? — не оборачиваясь, насмешливо произнес Наан. — Ну и молодежь нынче пошла, а, шеф?

Болл всматривался в силуэт, медленно проползающий по кормовому экрану. Силуэт этот казался странным, необычным, непривычным и все же как-то смутно знакомым.

Двое суток космоскаф и сопровождавшие его «мирмеки» висели здесь, поджидая «гостя». И теперь он нагонял их, уже попав в поле зрения кормового локатора.

— Оставь стажера в покое, Айвор. Кстати, Карел кончал Академию Связи, а не Астрогации, заметь. Скорость?

Болл имел в виду скорость «гостя», и Айвор понял.

— Шестьсот шесть в секунду. Идет инерциальным.

Силуэт неизвестного корабля незаметно переполз с кормового экрана на бортовой.

— Уравняй скорости. Дистанция сто по траверзу.

— Есть, шеф-пилот! — Обиженный, Наан всегда переходил на уставное обращение. Руки его запорхали над ходовым пультом.

— Шорак! «Мирмекам» — строй треугольника, дистанция пятьдесят, «делай, как я».

Шорак бойко затараторил в микрофон:

— КСГ борт семьдесят три к Эм — двести тринадцать, Эм — двести семнадцать, Эм — двести двадцать два. Даю перестроение…

— Уймись ты, — улыбаясь, проворчал Наан, и Шорак перешел на ключ.

Тем временем изображение «гостя» замерло на экране левого борта, и теперь Болл мог рассмотреть его во всех подробностях. Конечно, корабль был явно земной постройки. Вот только — что это за ребристые диски, расположенные перпендикулярно диаметральной плоскости примерно там же, где у крейсера серии «С» проходит гребораторная опояска? Словно на иглу-рыбу надели кружевной воротник…

— Айвор?

— Не знаю… Это похоже…

— На рогановский, Айвор?

Наан кивнул.

Это был один из немногих кораблей, построенных в короткий период между открытием каналов Рогана — узких природных туннелей вырожденного пространства и появлением настоящих аутспейс-кораблей, превращающих на своем пути обычное пространство в аутспейс, где только и возможно движение со сверхсветовыми скоростями. Таких крейсеров было построено немного, коротким оказался их век, почти совпавший с веком легендарного Бовта, человека, первым увидевшего за открытием рогановских каналов не космологический феномен, а дорогу к звездам, человека, почти пять десятилетий определявшего космическую политику Человечества. «Вот так оно и бывает, — подумал с горечью Болл, — прожил человек жизнь, долгую жизнь, и всю ее посвятил одному — прорыву к звездам, рогановским своим кораблям, рогановской астрогации. И всего через каких-то два-три года после его смерти пришли аутспейс-корабли, и об этих, которым отдал жизнь Борис Бовт, забыли. Только в учебниках да монографиях по истории астрогации остались их изображения — изящные заостренные обводы и эти огромные ребристые диски, выполнявшие функции нынешних гребораторов». Только как они назывались, эти… «протогребораторы»? Болл никак не мог вспомнить. Впрочем, и не важно это.

— Свет! — отрывисто приказал он.

Неуловимое движение руки Наана — и на борту «гостя» вспыхнул яркий голубой овал.

— К корме.

Световое пятно томительно медленно поползло по броне «гостя». Если память не подводила Болла, то название и приписка должны быть обозначены где-то сразу после этих «протогребораторов».

— Увеличение, Айвор!

Изображение дрогнуло и поплыло навстречу. Болл ощутил легкую перегрузку — так бывает всегда даже после тридцати лет полетов: когда изображение надвигается на тебя, из-за отсутствия неподвижных ориентиров кажется, что это твое собственное движение, и тело привычно реагирует на него.

Место для надписи было выбрано с расчетом: здесь, позади дисков (они назывались синхраторами, вспомнил-таки Болл), броня пострадала меньше всего. Тем не менее прочесть можно было только:

«В… ОС. Зем… д. я». Земляндия — это ясно. Но как же он назывался, этот корабль?

— Свяжитесь с Коттем, Карел. И транслируйте ему изображение.

Котть возник на экране секунд через двадцать.

— Ну и динозавра вы поймали, Борис! Я такой только в «Истории астрогации» видел…

— Я тоже, — отозвался Болл. Он никак не мог оторвать взгляда от «динозавра» — есть в старых кораблях что-то завораживающее. — Откуда он, Миша?

— Это мы выясним. Ждите. — Котть отключился.

На выяснение ушло больше часа.

— Это «Велос», — сказал Котть, возникая на экране. — Первый из рогановских кораблей… и, судя по всему, последний… сохранившийся. Построен двести восемьдесят восемь лет назад на верфях Ганимеда… Кстати… «Велос» на каком-то из древних языков — «Быстрый». Каково, а? Только-только за световой барьер выскочили… в каналы рогановские влезли… и сразу же «Быстрый»? Самохвалов чуть не подскочил, когда я ему доложил, что мы рогановский корабль обнаружили…

Болл не мог не восхититься: за час отсюда, с Ксении, связаться с Землей, что само по себе непросто, ибо прижимистость связистов вошла уже в поговорку, и чтобы вышибить из них экстренный канал, нужно обладать административным гением Коття, а там, на Земле, добраться до самого Председателя Совета Астрогации… Вот это да!

— К нам направили спецрейс, — продолжал Котть. — Не знаю уж, кого они там набрали… историков, наверное… из техотдела кого-нибудь… Но начальствует не кто-нибудь — сама Баглай…

Тамара Баглай, специальный помощник Председателя Совета? Вот это уже совсем непонятно. Конечно, старинный корабль — это ЧП. Но не до такой же степени все-таки? Боллу никогда не приходилось сталкиваться с Баглай, но он знал, что пустяками она заниматься не станет. «В чем все-таки дело?» — недоумевал он. Но уже через несколько секунд все встало на свои места.

— Потому что… Знаешь, откуда он идет? — В голосе Коття появилось что-то, заставившее Болла оторваться от созерцания старинного крейсера и уставиться на координатора Базы. — С Карантина.

Наан присвистнул. Болл почувствовал, что у него заныли скулы. И только Шорак пока ничего не понимал.

Карантин! Наан, тот знает о нем понаслышке. И то, что он тихонько рассказывает сейчас Карелу, — лишь сухая объективная информация. Боллу же в бытность свою стажером, таким же, как сейчас Шорак, случилось несколько месяцев проработать в орбитальном патруле у Карантина: тогда еще не был создан электронный барраж, не позволяющий ни одному кораблю совершить посадку, даже просто выйти на атмосферную орбиту, — независимо от воли экипажа.

Карантин! Единственная планета, оказавшаяся не только губительной ловушкой, но и до сих пор еще неразгаданной загадкой.

Первый корабль, посланный к НИС-981, второй планетой которой и был Карантин, — этот самый «Велос», неизвестно как оказавшийся теперь здесь. О судьбе его ничего не известно. Он стартовал с Пионерского космодрома на Плутоне, Земляндия. Все.

Семьдесят лет спустя туда ушел аутспейс-крейсер первого ранга «Хаммер». Они оставили на орбите спутник-капсулу, в которой дождалась третьей экспедиции информация об их полете, протекавшем вполне благополучно, дальше о них ничего не известно, если не считать того, что еще через девяносто три года третья экспедиция обнаружила в первые и единственные сутки работы на планете «Хаммер», целый и невредимый. И — никаких следов его экипажа, экипажа из ста двадцати человек. «Велоса» на Карантине ни тогда, ни впоследствии найти не удалось, что, впрочем, скорее естественно, чем удивительно: найти на планете корабль при условии его полного молчания можно разве что случайно или же после многолетних систематических поисков.

Сама третья экспедиция достояла из аутспейс-крейсера первого ранга «Криста» и приданного ей вспомогательного каргобота «Анна», оставшегося на орбите, когда «Криста» пошла на посадку. «Криста» была вполне современным по тому времени кораблем, а об ее шеф-пилоте, Юване Шайгине, Болл немало слышал от деда, ходившего с Шайгиным еще на «Океане». Экспедиции было предписано произвести детальную зонд-разведку и только затем сесть и развернуться по процедуре «А». Но зонды передавали лишь белый шум, а на планете экспедицию не спасли ни защитное силовое поле, ни непробиваемая броня крейсера, ни умение людей. Первая передача сообщала об обнаружении «Хаммера» и заканчивалась традиционным: «Все в порядке». Вторая — шесть часов спустя — состояла из нескольких слов: «Высадка невозможна… Это страшно… Посадку запрещаю (последнее относилось к „Анне“). Только автоматы!»

С тех пор люди больше не пытались высаживаться на Карантин, объявленный запретной зоной. Была создана орбитальная станция. Вокруг планеты организовали патрулирование, потому что легионы энтузиастов ринулись туда на самых что ни на есть удивительных кораблях, вплоть до одномастных гоночных «арсов». На планете работали автоматы, но до сих пор не удалось выяснить ничего, хоть в малой мере объяснявшего бы гибель трех экспедиций. Когда вместо людей были высажены традиционные собаки — они попросту исчезли. Не погибли, а исчезли, как будто их никогда не было.

И что самое удивительное — от этого не спасали даже скафандры высшей защиты. Скафандры оставались целыми, но живые существа, в них заключенные, исчезали.

Загадки, сплошные загадки.

Почему исчезали на Карантине биоструктуры?

Загадка.

Почему третьей экспедиции все же удалось продержаться сутки?

Загадка.

Почему автоматы, проверенные на других планетах, вместо осмысленной информации передавали на станцию белый шум?

Загадка.

И вот теперь к ним прибавилась еще одна: исчезнувший «Белое» объявился здесь, в системе НИС-6411, в трехстах пятидесяти семи парсеках от Карантина и девяноста восьми от Земляндии.

— Что будем делать, Миша? — спросил Болл.

И впервые за много лет услышал:

— Не знаю. Надо организовать совещание. Один я этого решить не могу. И мы с тобой — не можем.

III

Бедняга стажер умотался, организовывая это совещание. Но в конце концов на мозаике черно-белых экранов АС-связи возникли все участники: Котть, восседающий за столом в своем кабинете; координатор Транспортного Совета Дубах, словно подтаявший за последние годы, поседевший, чуть сгорбившийся, но все тот же бессменный и бессмертный, как называли его за глаза в Совете, и его правая рука, генеральный диспетчер Свердлуф (обоих с трудом удалось поймать в Исследовательском центре); член Совета Миров Нильс Брюн, председатель Совета Ксении; Жоао Банши, ксенобиолог; последним был некто из Совета Геогигиены, присутствовавший незримо, потому что нашли его где-то, где не было экрана, и он включился через экстренный канал. Звали геогигиениста Вацлавом, он был из новеньких, и Болл его не знал.

Котть насколько мог бегло обрисовал положение, после чего слово взял Дубах. Поскольку данное совещание прямо интересов Транспортного Совета не затрагивает, а посильное участие в организации встречи «Велоса» Совет уже принял, выделив свой космоскаф, участие членов Совета в данном, и без того представительном, совещании кажется ему, Дубаху, нецелесообразным. Если же выяснится, что Транспортный Совет может оказать в исполнении решения данного совещания какую-то помощь, — его, Дубаха, в течение всего сегодняшнего дня можно будет застать в Исследовательском, а в крайнем случае — найти по экстренному каналу. С чем он и отключился, а вместе с ним исчезла с экрана и смущенная физиономия Свердлуфа.

Брюн предложил было посадить «Велос» где-нибудь в северной оконечности Пасифиды, откуда до ближайшего поселения больше пятнадцати тысяч километров, но после исчерпывающих пояснений Коття об опасности заражения тут же сыграл отбой.

— В таком случае мне представляется единственно правильным оставить корабль на достаточно высокой орбите, с тем чтобы впоследствии исследовать его силами специальной комиссии, которую, несомненно, организует Совет Астрогации.

— На ксеноцентрической орбите оставлять «Велос» нельзя, — вмешался Вацлав. — Слишком близко к планете и слишком оживленная зона. Вообще же вопрос об опасности, которую может представлять собой «Велос», находится в компетенции Института ксенобиологии. Может быть, доктор Банши скажет по этому поводу что-нибудь определенное?

Доктор Банши, увы, ничего определенного сказать не может. И прежде всего потому, что неизвестно, относится ли вообще проблема Карантина к области ксенобиологии или же к какой-то другой области. Но поскольку исключать возможность биологической опасности, если «Велос» действительно побывал на Карантине, нельзя — лучше всего законсервировать его на достаточно нейтральной орбите.

— Слушайте, шеф-пилот, а люди? — тихонько сказал Шорак. — Если там люди?

Болл отключил микрофон.

— Нет там людей, Карел, — как мог мягко улыбнулся он, глядя на побледневшее лицо стажера. — Нет и быть не может. Они в космосе уже без малого триста лет. В экипаже были одни мужчины. И анабиованн у них не было.

— Итак, — резюмировал Котть, — можно считать единодушным следующее решение. Космоскаф шеф-пилота Болла силами автоматических буксиров «мирмека Эм — двести тринадцать», «мирмека Эм — двести семнадцать» и «мирмека Эм — двести двадцать два» отбуксирует «Велос» на орбиту, параметры которой определит расчетный центр нашей Базы и которую согласует Транспортный Совет. Все согласны?

Болл прямо-таки задохнулся от восхищения. Суметь найти единодушное решение там, где все от этого решения уходят как могут, — для этого талант нужен! Нет, не зря Коття сделали координатором Базы…

Брюн согласен.

Доктор Банши полностью поддерживает такое решение, и к нему присоединяется Вацлав-геогигиенист.

— Заводить буксиры, шеф? — спросил Наан. Болл кивнул. Это надо делать в любом случае.

— А если они не были на Карантине? — спохватился Наан. — Ведь рогановская астрогация — дело ненадежное, да и непонятно, как они очутились здесь, если садились на Карантине…

— Они могли включить старт-автоматику, — возразил Котть.

— И главное, — сказал Болл, — главное — вдруг они все же там были?

— Но ведь на корабле, — вмешался в общий разговор Шорак, — может быть ценнейшая информация! И ради нее стоит рискнуть! Пусть кто-то один отправится туда. В крайнем случае мы рискуем только одним человеком. Добровольцем. — Он замялся. — Мной.

— А если нет там этой ценнейшей информации? — спросил Котть.

— И существует ли вообще информация, за которую нужно было бы отдавать жизнь? — холодно поинтересовался Болл.

— Но ведь вам самому случалось рисковать, шеф-пилот!

— Однако я до сих пор жив. Что вряд ли оказалось бы возможным, рискуй я так.

— Совещание окончено, — объявил Котть. — Спасибо. Расчетная орбита «Велоса» будет сообщена вам через…

— Нет, — жестко прервал его Болл. — Расчетная орбита «Велоса» нам не нужна.

Напряженное ожидание последних часов превратилось теперь у Болла в холодное, злое упорство. Если все уклоняются от решения, кому-то надо брать ответственность на себя.

Котть воззрился с экрана, как будто ему показали инопланетянина.

— То есть?

— Я не собираюсь отводить «Белое» на стационарную орбиту, Миша.

— Почему?!

— Потому что это не дает гарантии. Потому что всегда найдутся энтузиасты вроде нашего стажера, которые полезут за гипотетической информацией…

— На столь же, между прочим, гипотетическую гибель… — вставил Наан. — Я согласен со стажером, Борис.

— Бунт на корабле… — Болл улыбнулся, но улыбка была чисто механической. — Теперь ты понимаешь, Миша, что его надо…

— Уничтожить? Последний из рогановских кораблей?! Пойми, его нужно сохранить — как музейную ценность, наконец! Ведь опасность в самом деле гипотетична, а ценность — несомненна. Да и с опасностью сумеем же мы справиться… когда-нибудь. А пока — выставим надежную охрану, со временем — поставим барраж…

Когда-нибудь… Болл знал цену этому «когда-нибудь». Потому что была еще и четвертая высадка на Карантин. Высадка, о которой знал только Болл. Патрульный космоскаф пошел на посадку, и остановить его Боллу было нечем. Вагин, второй пилот «Синдбада», проработавший в патруле всего месяц, направленным лучом передал на космоскаф Болла: «Хочу попытаться. Иначе не могу. Кто-то ведь должен…» Официально Болл доложил, что космоскаф Вагина потерпел аварию в результате столкновения с метеоритным телом. Потому что сказать правду — значило слишком многим доставить горе большее, чем от известия о такой вот случайной гибели. Но с тех пор Болл не верил в «когда-нибудь».

— Миша, меня зовут Болл, Борис Эдуардович Болл, и мой карт-бланш двадцать шесть — А — ноль двадцать девять.

— Ты хочешь?..

— Да. И отчитываться буду только перед Советом Астрогации.

Пилотам Пионеров и Дальней Разведки часто приходилось принимать решения, выходящие за пределы компетенции обычных командиров кораблей. Поэтому наиболее опытные из них получали карт-бланш, предоставлявший им автократию на неисследованных планетах и даже в нейтральных пространствах освоенных уже систем — вне стамиллионнокилометровой территориальной зоны, в пределах которой по космическому праву любой корабль подчинялся местным Советам.

Космоскаф находился в ста двадцати семи миллионах километров от Ксении, и Болл решил использовать свой карт-бланш.

Котть понял это.

— Боря, — сказал он, — эх, Боря…

И отключился.

— Шорак! — Слова Болла были отрывисты и сухи. — Пристыкуйте «мирмеки» к «Велосу».

— Шеф-пилот…

— «Походный устав», параграф семнадцать, три?

— Есть, шеф-пилот! — мертвым голосом сказал Шорак и забубнил: — КСГ борт семьдесят три к Эм — двести тринадцать, Эм — двести семнадцать, Эм — двести двадцать два…

— Наан, дайте траекторию на НИС — шестьсот сорок один. Наан молча отвернулся к вычислителю. По экрану траектографа поползли разноцветные кривые. Их движение все убыстрялось. Постепенно их становилось все меньше, они сливались и вдруг замерли одной четкой зеленой чертой, тут же возникшей и на курсографе. Болл положил руки на клавиатуру ходового пульта. Наан, рывком развернув свое кресло, ударил командира каменно-холодным и тяжелым взглядом.

— Это трусость, — очень тихо и очень зло сказал он. — Вы просто трус, шеф-пилот. И ответите за это.

Рядом с линией расчетной орбиты, заданной Нааном, на курсографе появилась вторая, пунктирная, и когда они совместились, Болл медленно вывел гравитры на крейсерский режим.

— Отвечу, — кивнул он.

IV

Соединенные усилия трех «мирмек» уверенно влекли «Белое» к НИС-641, солнцу Ксении, а на расстоянии двух десятых мегаметра параллельным курсом следовал космоскаф.

В рубке царило молчание, наполненное комариным звоном гравитров да изредка простреливаемое короткими диалогами, состоящими из строго уставных фраз. Болл и не пытался пробить брешь в немоте, отделившей его от экипажа, зная, что сейчас это бессмысленно. Может быть, потом…

Дважды Шорак связывался с Базой, и Болл разговаривал с Коттем. Хотя тот явно поостыл, разговор все же носил несколько натянутый, подчеркнуто официальный характер. Впрочем, Болла скорее удивило бы обратное. Он знал, что поймут его не сразу и не все.

На пятые сутки Болл начал маневр расхождения. «Велос» и «мирмеки» продолжали идти прежним курсом, все ускоряясь, — уже не только за счет энергии гравитров, но и притягиваемые исполинской массой светила. Космоскаф же понемногу отставал, не выпуская их из поля зрения локаторов.

Трое в тесной ходовой рубке не сводили глаз с экрана, на котором медленно таяла в огненном буйстве хромосферы точка последнего рогановского корабля. Затем Болл передал Наану управление и приказал возвращаться на Ксению.

— Это славная могила, Айвор, — устало сказал он. За эту неделю он действительно очень устал. — Лучшая, какую они могли получить…

Ни слова, ни тон их не перекинули даже шаткого мостика между ним и его молчащим экипажем. Да Болл и не рассчитывал на это. Шорак, прекрасный — побольше бы таких! — мальчик; Наан, великолепный астрогатор, хотя для командира и чересчур, пожалуй, горячий, — оба они не могли принять горькой правоты его решения.

Решения приходят по-разному. Одни рождаются мгновенно, и трудно сказать, принимаются они разумом или инстинктом. Другие стоят дней и ночей мучительных раздумий, тревоги, боли — пока наконец откуда-то из глубин подсознания не начнет медленно, словно стратостат, подниматься, постепенно оформляясь, то искомое, что можно уже не только сказать, но и претворить в действие. Но бывают иные решения; чтобы принять их, нужен опыт всей жизни. А потом они, казалось бы, такие мгновенные, переворачивают эту жизнь, обрушиваясь на тебя десятикратной перегрузкой, — как при малом пилотаже.

За полвека, отделявшие тощего курсанта Академии Астрогации от нынешнего шеф-пилота, Болл ни разу не думал, что внутренне готовится подобное решение принять. Но эта готовность зарождалась и крепла в нем помимо его воли, неподвластная его сознанию, крепла по мере того, как он постигал свое дело.

В его деле сплавлялись воедино рутина одиноких вахт и непрерывно давящая тяжесть ответственности за корабль и людей, изматывающее напряжение десантов, радость встреч и боль расставаний. Это была работа, но не война. И космос в его бесконечном многообразии миров был не врагом, а постепенно узнаваемой страной. В этом узнавании не было места древней кровавой романтике битв и самопожертвования. Потому что жертвовать собой можно только спасая других. И только тогда, когда другого выхода нет и быть не может.

Нет, не тень одного лишь Вагина стояла сейчас за спиной Болла. Весь опыт собственной жизни определял его решение. И ему казалось даже, что плечом к плечу стояли рядом с ним все те, для кого делом и домом стали черное небо Пространства и серая хмурь аутспейса, люди кораблей, прожившие такую же жизнь, как и он.

Наан и Шорак — оба, при всей разнице в возрасте, — пока еще были просто молоды, слишком молоды. Но были и другие. Шайгин, шеф-пилот «Кристы»; Трессель, поведший свой «Хаммер» на последнюю посадку потому лишь, что его ждала не известная опасность, а неизвестность; и наверное, даже тот, чей труп только что был кремирован в командирской рубке «Велоса», — эти поняли бы его сразу. И там, в Земляндии, в Совете Астрогации найдется немало таких, кто понимает не только умом, но и сердцем, что прошло уже время, когда за любую крупицу знания Человечество жертвовало жизнями людей. И старик Самохвалов, и летящая сюда Баглай, с которой Боллу скоро предстоит впервые встретиться (дорого бы он дал, чтобы встреча их произошла при других обстоятельствах!), — оба они, да и не только они, конечно, не могут не понимать, что сейчас, когда жизнь человека стала высшей ценностью Человечества, пришла пора пересмотреть многие критерии и понятия. Слишком это дорогая цена за знания — кровь. Ею могли платить в те времена, когда Человечество было заперто на одной планете и с непостижимой расточительностью бросалось всем: людьми, природными ресурсами, — едва не погубив при этом себя. Но сейчас это уже невозможно. И кто почувствует себя вправе воспользоваться знанием, добытым такой ценой? И если правда, что индивид в своем развитии повторяет историю вида, тогда понятно, откуда в молодых так много этой реликтовой жертвенности — той, которая заставила Шорака требовать, чтобы его пустили на «Белое». Это можно понять, но нельзя допустить. И Болл не допустит, — как электронный барраж вокруг Карантина не дает ни одному кораблю совершить посадку, даже просто выйти на атмосферную орбиту, — независимо от воли экипажа.

— Вы не станете возражать, если я спишусь с «Сирруса», шеф-пилот? — нарушил молчание Шорак. Он мог и не спрашивать, но поступить иначе было бы неэтично, да и вообще не в характере стажера.

Болл покачал головой:

— Нет нужды, Карел. А вы, Наан, готовьтесь принять «Сиррус». Вот вы и дождались…

Когда три года назад Болла перевели на «Сиррус», Наан, к тому времени уже несколько лет ходивший с Боллом первым астрогатором, надеялся либо остаться командиром на «Скилуре», либо получить другой корабль, тем более что как раз тогда не было командиров на «Казани» и «Кондоре». Естественно — кому из космолетчиков не хочется иметь свой корабль. Но в Совете решили иначе, и Наан последовая за Боллом на «Сиррус» — снова первым астрогатором. К этому решению Болл не был причастен ни в коей мере, но на их отношениях это не могло не сказаться. И хотя ни тот ни другой ни разу не обмолвились об этом, понадобилось почти два года, чтобы их отношения из несколько отчужденных снова превратились в дружеские. Ненадолго, увы.

— С «Сирруса» спишусь я, Айвор. И вам обоим не придется летать с могильщиком, — да, я слышал ваш вчерашний разговор. — Шорак густо покраснел и отвернулся. Болл продолжал: — Через полтора месяца пойдет в Земляндию «Дайна», и я полечу докладывать Совету Астрогации. Вместе с Коттем, вероятно. Потом останусь на Земле: меня приглашали преподавать в Академии, и я, пожалуй, это приглашение приму.

Охотнее всего Болл ушел бы в каюту и постарался уснуть — будь он на «Сиррусе» или любом другом корабле. Но космоскаф есть космоскаф и здесь никуда не денешься из своего кресла. И он продолжал сидеть, молча глядя на носовой экран, где сверкающая точка Ксении медленно превращалась в диск.

ВЯЧЕСЛАВ РЫБАКОВ

Пробный шар

Вячеслав Рыбаков родился 19 января 1954 года. Один из наиболее значимых авторов «четвертой волны» советской фантастики. Окончил восточный факультет ЛГУ в 1976 году. По основной специальности — синолог, работает научным сотрудником в Ленинградском отделении Института востоковедения РАН. Имеет более 30 научных публикаций. Член семинара Бориса Стругацкого с 1974 года. Участник Всесоюзного семинара фантастов и приключенцев 1976 года, Малеевского семинара 1983 года, Дубултинского семинара 1986 и 1988 годов. Дебютировал в 1979 году рассказом «Великая сушь» (в журнале «Знание — сила»). Лауреат Государственной премии РСФСР им. братьев Васильевых 1987 года за сценарий фильма «Письма мертвого человека», литературных премий «Старт», «Великое Кольцо», «Бронзовая улитка», «Интерпресскон» и ряда других наград.

1

Спрогэ, везший сменные экипажи для мирандийских станций, сообщил, что встретил за орбитой Юпитера искусственный объект внеземного происхождения. Новость быстро облетела всю Солнечную, к месту встречи потянулись корабли. Объект оказался идеальным шаром полутора километров в диаметре. Ни на какие сигналы шар не отвечал, локация и интролокация не дали результатов. Но шар словно играл в поддавки. Явно видимая кнопка оказалась слишком соблазнительной, и кто-то не удержался.

Как и следовало ожидать, сразу за люком оказалась небольшая камера, отделенная вторым люком от недр Шара. Второй люк открылся столь же легко. Загадки сыпались одна за другой, все быстрее — первый люк закрылся, но связь с исследовательской группой не прервалась. Захлебываясь от волнения, перебивая друг друга, исследователи сообщили, что попали в совершеннейшим образом смоделированные земные условия и что им очень неловко оставаться в скафандрах, — по пояс в траве они шли к зарослям кустарника, тянувшимся по берегу реки.

— Ужас, как мы давим траву, — сказал начальник группы. — За нами такой след остается…

Уже тогда мелькнула мысль: это — ловушка.

Он вошел в стадо.

Овцы переговаривались почти человеческими голосами. Если прикрыть глаза, могло показаться, будто впрямь это люди нескончаемо дурачатся, взмемекивая кто во что горазд. Когда в разноголосом множественном блеянии проскальзывала пауза, становился отчетливо слышен звонкий, плотно висящий в воздухе хруст отщипываемой травы. Овцы безо всякого интереса скользили взглядами по Андрею и флегматично отодвигались, если он подходил слишком близко. Одного, очень уж симпатичного, увлекшегося едой барашка, Андрей, не удержавшись, погладил по спине — тот, не разгибаясь, сиганул в сторону и тут же опять захрумкал. Пастух дремал поодаль, прикрыв коричневое лицо соломенной шляпой и подложив под голову эластичный кожух радиобича, а рядом лежала собака и неприязненно косилась на Андрея, вывалив широкий язык. Воздух был мягок, словно шелковист, и полон то сладковатых, то горьковатых запахов вечерней степи; желтые лучи солнца медленно катились по склонам холмов, и все умиротворенно занимались своими делами: овцы лопали траву, пастух спал, собака следила за праздным чужаком. И только он, чужак, шлялся попусту и, наверное, мешал.

«Все-таки вечер — самое красивое время суток, — подумал Андрей и стал неторопливо всходить по отлогому склону. — В утре есть что-то ложно-бравурное…» Он посмотрел на часы. Сима никогда не опаздывала.

На гребне холма, шагах в двадцати от могилы Волошина, раздвинув колючую траву прозрачным днищем, стоял маленький гравилет. Андрей откинул фонарь и еще раз обернулся.

Степь волнами уходила вдаль. Громадное медное солнце плавало в пепельном небе, едва не касаясь неровного, туманного горизонта; низины утопали в дымке, над которой парили серо-синие округлые вершины далеких холмов. Овцы теперь казались не больше блох, но стояла такая тишина, что даже сюда долетало из прозрачной глубины едва слышное, но отчетливое блеяние и позвякивание колокольчиков. Благодать-то какая, с печальным восторгом думал Андрей. Вот идти бы туда, идти просто, ни для чего, взлетать, словно лодка на гребень одной волны, потом другой, третьей, без конца — только простор, ветер, трава… От красоты и покоя щемило сердце. Лолу бы позвать, она так хорошо красоту чувствует, даже сама хорошеет… Стало совсем грустно. Сима сюда точно не полетит. Хоть бы кусочек этого до нее донести… Поколебавшись — жаль было убивать цветы, — он осторожно сорвал три прекрасных мака, сел в гравилет и, положив цветы на сиденье рядом с собой, поднял машину в воздух. Холмы уплыли вниз, и от горизонта поползло, затекая между отрогами холмистых гряд, плоское темное море.

Трасса была плотно забита — после рабочего дня с севера спешили к морю любители вечернего купания и, спускаясь со скоростных уровней, в одном ряду с Андреем растекались по побережью. Андрей задал программу и на семь минут отдался во власть диспетчерской, бездумно глядя на скользящие тут и там верткие силуэты; в авторежиме он вписался в посадочную спираль и, снова перейдя в приземном уровне на ручное управление, неспешно повел гравилет над Ялтой, высматривая с высоты двухсот метров посадочную площадку на крыше «Ореанды».

Набережная, как всегда, была переполнена. Но под Большим Платаном было, как всегда, хорошо. Переложив маки в левую руку, Андрей похлопал Платан по необъятному стволу, затянутому теплой, как человеческая кожа, корой, глянул вверх, в бездонное варево листьев, а потом, будто испросив у Платана удачу, в который раз за последние дни набрал номер Соцеро. Соцеро, в который уже раз, не ответил. Андрей подбросил кругляшок фона на ладони. Ему больше некуда было звонить. Он хотел было спрятать фон, но какой-то седой мужчина с тонким лицом музыканта попросил дать его на минутку — позвонить. Андрей с удовольствием протянул ему фон и, чтобы не смущать, отвернулся к морю. «Нет; они сказали — нет, — негромко и поспешно втолковывал музыкант. — Меркурий совсем закрыт, что-то строят. Придется ограничиться астероидами и Марсом, там есть очаровательные места…» Интересно, подумал Андрей. Что там могут строить опять? Может, нужны пилоты-одиночки? Впрочем, Соцеро бы сказал. Хотя Соцеро куда-то сгинул, звоню ему, звоню… Но это же последний друг, настоящий. Гжесь ушел в Звездную. А Марат — погиб на этом… этом проклятом… Неужели в Марате все дело, в сотый раз спросил он себя. Неужели, если бы среди других не оказался мой Марат — я спокойно сообщил бы на Землю координаты, спокойно дождался бы патруля… как ни в чем не бывало поволок бы дальше свои семьсот двадцать тысяч тонн паутинных металлоконструкций? Он не мог вспомнить, думал ли тогда о Марате. В памяти осталось лишь ощущение ледяной, непреклонной ненависти.

Ближе к «Эспаньоле» расфуфыренная круговерть становилась все гуще. Здесь уже никто не смотрел с восхищением и завистью на неистовый пламень диких маков, которые полчаса назад Андрей сорвал для Симы далеко в степи, стремясь донести до нее хотя бы тень степного великолепия. Идти среди фланирующей толпы было неприятно. Андрей спустился на пляж и сразу заметил одинокого мальчика лет семи, скучливо играющего на пустеющем к вечеру берегу, — он неумело и словно бы чуть принужденно пускал «блинчики» по гладкой поверхности дымчато-розового моря. С удовольствием загребая стучащую гальку туфлями, Андрей подошел к мальчику.

— Ты что творишь, убоище? — спросил он. — Там же девочка плавает, смотри, какая красивая. Ты ей голову разобьешь.

Мальчик обернулся. Он совсем не был похож на сына Андрея — длиннолицый, мрачный — и глядел исподлобья.

— Не разобью, — угрюмо ответил он. — Мне туда не дострелить.

— А если случайно дострелится? Несчастный случай на то и случай, что происходит случайно. — Андрей, присев, собрал несколько плоских голышей. — Да ведь и девочка не знает, что тебе не дострелить, ей страшно. Видишь, уплывает?

— И пусть уплывает.

— Ну ты, брат, загнул, — возмущенно проговорил Андрей и аккуратно положил маки на гальку. — Прежде чем стрелять, проверь, нет ли кого на линии выстрела, причем обязательно с запасом. Потом берешь камень за ребрышки, приседаешь и кидаешь параллельно воде. Вот так. — Андрей показал. Мальчик слегка взвизгнул. «Да, — усмехнулся Андрей, — такого рекорда мне до конца своих дней не повторить. Бывает же… Чуть в Стамбул не ускакал». — Понял? — спросил он мальчика. — Смотри еще раз.

Он тщательно изготовился, внутренне уже оплакивая свое фиаско, и камень едва не сорвался, но ничего — проплюхался бодренько, а через секунду там, где он прошел, вынырнула лысая голова в маске и стала шумно, с удовольствием отфыркиваться. «Тьфу ты, черт, — ругнулся про себя Андрей, мгновенно покрываясь потом. — Вот же — опять неконтролируемые последствия, сейчас бы как влепил… Муравейник».

— Дерзай, — сказал он. Мальчик смотрел на него с восторгом. — Во-он туда кидай.

Мальчик взял голыш и спросил:

— Я правильно делаю?

— Правильно, — одобрил Андрей, сел рядом с мальчиком, обхватил колени руками и уставился на море — громадное дышащее зеркало, расплеснутое от горизонта до горизонта.

Мальчик отставил одну ногу и пригнулся, смешно оттопырив попу.

— Я правильно делаю? — Он хотел, чтобы на него все время смотрели.

— Правильно, — сказал Андрей.

Мальчик замахнулся, задал опять свой вопрос и выронил голыш.

— Неправильно, — сказал Андрей.

Несколько минут они так играли, но мальчику быстро надоело. Лицо его вновь стало унылым. Андрей вскочил и выворотил изрядный валунище.

— А вот сейчас будет блин так блин! — закричал он и, как ядро, пустил камень в воду.

Поверхность вздрогнула, лопнула, выбросила вверх длинный, шипящий белый всплеск. Мальчик с облегчением засмеялся, схватил первый попавшийся булыжник и, с трудом его подняв, неумело кинул метра на полтора от берега.

— Вот блин так блин! — завопил он тоненьким голоском.

— А вот сейчас будет всем блинам блин! — завопил Андрей тоже тоненьким голоском, подхватил мальчика и, как был в одежде, вломился в воду.

Вода была чудесная, нежная, теплая — казалось, если попробовать ее, она окажется не соленой, а ароматно-сладкой, настоянной на розовых лепестках. Мальчик визжал, заходясь от смеха, и бил по воде руками и ногами; с берега, улыбаясь, смотрели человек двадцать. «Бли-ин!» — закричал мальчик, но Андрей уже увидел мужчину в очень яркой рубашке, завязанной на животе узлом, и очень ярких плавках; мужчина озабоченно спешил с громадным, очень ярким полотенцем в руках.

Андрей сразу же выволок мальчика на сушу, и тот бросился навстречу спешащему с криком «Папа! Пап! Во здорово!». С Андрея текло. Мужчина подошел ближе и — остолбенел, глядя Андрею в лицо. «Узнал, что ли», — с досадой подумал Андрей.

— Это вы? — потрясенно спросил мужчина.

С давних пор есть лишь один ответ на этот вопрос.

— Нет, — сказал Андрей, — это не я.

На подмогу мужчине перемещалась полная, тоже очень ярко одетая красивая женщина. Мальчик еще дергал отца за руку: «Ты почему никогда не пускаешь блинчики, пап?», но отчетливо повеяло морозом. Мужчина поколебался секунду, а потом решительно набросил полотенце на сына, как набрасывают платок на клетку с птицей, чтобы птица замолчала.

— Как вам не совестно, — процедила женщина. — Я вас давно заметила и позволила немного развлечь Вадика, но это слишком.

— Простите, — покаянно сказал Андрей. Ему было неловко и совестно. — Знаете, пацан стоял такой одинокий, прямо жалко стало…

— Духовно богатый человек никогда не бывает одинок. Я поощряю, когда Вадик оказывается в состоянии развлечь сам себя.

— Простите.

Ожесточенно растираемый Вадик что-то сдавленно загугукал из-под полотенца.

— Он уже купался сегодня свои два раза. Третий может оказаться вредным для его здоровья. Кроме того, это крайне вредно для духовного развития. Мы говорим: два и только два, и вдруг появляется совершенно чужой человек и разрушает все запреты! Во-первых, это подрывает уважение ребенка к ним, во-вторых — к нам.

— Простите, — сдерживаясь, сказал Андрей.

— Взрослый человек, а ведете себя, как недоразвитый. В одежде полезли в воду!

— Ах, простите, — сказал Андрей, уже откровенно издеваясь, но издевку понял лишь мужчина.

Его глаза сузились, он прекратил растирание.

— Клара, прошу тебя…

Мальчик высунул из складок полотенца всклокоченную голову и смотрел снизу то на отца, то на мать. Он был похож на черепашонка.

На набережной мужчина догнал Андрея.

— Подождите, — выдохнул он и схватил Андрея за локоть. — Я хочу сказать… я всегда мечтал встретить вас и сказать… Я вам завидую!

— Да что вы говорите?! — ахнул Андрей. — Да не может быть!

— Да. Да! Вы… — Мужчина дышал, как после долгого бега. — Вы так свободны. Захотел одетый в воду — пошел. Захотел уничтожить Шар — пожалуйста.

«Вот чудак, — с тоской подумал Андрей. — Ему бы эту свободу».

— Зря вы Шар со штанами в одну кучу мешаете…

— И с моим сыном вы свободнее меня!..

— Зато своего я уже лет сто не видел, — утешительно сообщил Андрей.

Мужчина помолчал, хмурясь.

— У меня была такая возможность! — выпалил он отчаянно. — Была! Но я не… Я когда услышал потом про вас… Господи, подумал, хоть один настоящий человек нашелся! Ведь пилоты уже стали побаиваться. А ну как встретится… подманит!.. И я боялся. Не признавался никому — а боялся. Как он исчез, подманив тех со станции, многие стали говорить — взорвать его, сжечь плазмой! Говорили, говорили… — У него запрыгали острые, крупные желваки. — Говорили! А духу только у вас хватило…

— Знаете, — ответил Андрей, — мне давно пришло в голову, что человек должен делать только то, что хочет. Если человек поступает не так, как ему хочется, а так, как хочется другим, мир становится беднее на одного человека. Но ведь чем шире спектр, тем динамичнее и перспективнее система. Выполнять свои желания — это просто наш долг. Иначе — одервенение социальной структуры, стагнация. В итоге — беззащитность.

«Разболтался, подумал Андрей, слыша самого себя как бы со стороны. — Напляжная проповедь… Истинно, истинно говорю вам — стагнация… Тьфу!»

— Любые желания?

Андрей неловко усмехнулся.

— Я понимаю, что приводит вас в. ужас… Но дикие, бесчеловечные поступки совершаются, по-моему, теми, кто вообще уже не имеет желаний, только придумывает, какой бы очередной фортель выкинуть… Такие есть… — Он умолк.

— Я вам завидую, — после долгой паузы сказал мужчина и отпустил локоть Андрея.

— А голосовали вы «за» или «против»? — спросил Андрей просто из интереса, но мужчина решил, что это упрек, и отвел глаза.

— Если бы я голосовал за ваше оправдание, товарищи не поняли бы меня, — произнес он изменившимся голосом.

— Ясно.

— Негодование тогда было очень велико.

— Я помню.

— Поймите меня правильно. Я как раз получил новое назначение. Прекрасный новенький пассажирский лайнер. Тот экипаж не сталкивался с Шаром. Никто не мог так бояться и ненавидеть Шар, как вы или я!

Андрей честно попытался вспомнить, боялся ли он Шара. Да нет, мысль о том, что Шар может подманить его прямо из кабины планетолета, даже в голову ему не приходила.

— Я впервые получил место третьего пилота. И Клара мною гордилась! Что же мне — против всех?

Андрей спокойно кивнул:

— Конечно… я понимаю. Человека уничтожить легче, чем Шар…

Мужчина вздрогнул.

— Вы не поняли, — проговорил он со всепрощающей укоризной. — Вы все-таки не поняли. А я так переживал за вас.

— Ах, простите, — сказал Андрей.

2

Первая партия благополучно вернулась на корабль, но судьба второй, более многочисленной и оснащенной, оказалась непостижимо трагической. Она проработала в Шаре более восьми часов, затем программа была исчерпана, и Спрогэ, державший с исследователями постоянную связь, скомандовал возвращение. Получение приказа было подтверждено, и связь прервалась. Через четверть часа, прошедшую в беспрерывных попытках связаться с умолкнувшей группой, Спрогэ отправил на выручку еще трех человек. Поговаривали, что именно из-за этих троих Спрогэ впоследствии застрелился. Спасатели с порога Шара сообщили, что трава не смята. Спрогэ приказал им войти в Шар и попытаться найти хоть какой-нибудь след — правда удаляясь от входа не более чем на сто метров и, если беглые поиски окажутся безрезультатными, немедленно возвращаться. Связь с тройкой прервалась через двенадцать минут. Буквально сразу после этого Спрогэ вызвали со спешащего к месту встречи грузовика — он должен был, как планировалось, отбуксировать Шар ближе к Земле — и сообщили, что их радар зафиксировал впереди, несколько в стороне от курса, металлическую цель, которую сразу смогли дешифровать. Это был медленно летящий скафандр, автоответчик которого давал позывные корабля Спрогэ. Сообщению невозможно было поверить — все скафандры были налицо, за исключением тех, в которых ушли в шар исследователи. Через полчаса, однако, грузовик сообщил, что взял скафандр на борт. Внутри был обнаружен труп человека. Причину смерти, как сообщили с грузовика, выяснить пока не удается (не удалось и впоследствии). Изображение передали на корабль Спрогэ — это был химик, из второй партии. Его обнаружили через сорок минут после прекращения связи в тридцати шести миллионах километров от Шара.

Оставив возле Шара три кибербакена, Спрогэ пошел навстречу грузовику, с помощью своей мощной аппаратуры просматривая пространство. Мысль его была ясна — если один исчезнувший член экспедиции оказался далеко в открытом космосе, там же могут оказаться и другие, которых, возможно, еще удастся спасти, — надежда явно иллюзорная, но разве можно было отказаться даже от такой надежды. Спрогэ встретил грузовик, никого не найдя, а еще через два часа все бакены одновременно сообщили, что перестали фиксировать объект слежения.

Он заулыбался издалека.

Одиноко и строго сидела Сима за столиком у бушприта «Эспаньолы», в глухом, до пят, со стоячим воротником платье из тяжелой, сумеречной парчи. Лицо да кисти рук с двумя массивными перстнями на длинных тонких пальцах — вот все, что она открыла светлому воздуху, настоянному на кипарисах и олеандрах.

Они познакомились год назад, и Сима сразу потянулась к Андрею. Ей было очень плохо в ту пору — она никогда не рассказывала почему, — и он поддерживал ее, как умел, и постепенно полюбил ее, насколько может вообще полюбить уставший от самого себя человек: стал нуждаться в ней. Иначе ему совсем не для кого было бы жить, а только для себя — он не умел.

— Это тебе, — сказал он, лихо падая на одно колено и протягивая букет.

— Спасибо, — рассеянно ответила она, подержала цветы на весу, как бы не зная, что с ними делать, а потом положила на стол.

Андрей встал. Ему вдруг стало жалко цветов, которые он напрасно убил. От его колена на полу осталось круглое влажное пятнышко.

— Ты почему мокрый? — спросила Сима и сделала маленький глоток из бокала.

— Купался, — ответил Андрей, засмеявшись. — Такой сейчас смешнущий случай вышел…

— Принеси мне соломинку.

Он с удовольствием принес желто-крапчатую, какие ей нравились больше всего.

— Представь себе, — проговорил он, садясь, — пятый день звоню Соцеро и никак не могу дозвониться.

— Что он тебе вдруг понадобился? — удерживая соломинку в углу губ, спросила Сима.

— Он мне всегда нужен… как и ты.

Она усмехнулась чуть презрительно, потом выронила соломинку изо рта в бокал и, не поворачиваясь к Андрею, нехотя произнесла:

— Неделю назад мне Ванда рассказывала, что большую группу опытных пилотов завербовал меркурианский филиал Спецработ. По-моему, она упоминала фамилию Соцеро.

Андрей удивленно склонил голову набок.

— Вот как? А цель?

Сима пожала плечами. Видно было, что мысли ее где-то очень далеко и она с трудом поддерживает разговор.

— Что ж он мне не позвонил…

— А зачем ему, собственно, перед тобой отчитываться?

— Ну, как… Друзья же. Знаешь какие! Знаешь, как мы в войну играли?

Да это было великолепно! Впятнадцатером все лето в замшелых лесах Западной Белоруссии прорывать окружения, спланированные учителями с великим хитроумием, чувствовать надежную сталь оружия, верить в себя и в тех, кто рядом, вдыхать пороховой дым. А на привале вдруг впервые в жизни задуматься и понять, каково это было на самом деле…

— И что чудесно, — мечтательно сказал Андрей и даже глаза прикрыл. — Всемогущество какое-то, правда, Единство. Как мы взорвали мост! Ох, Сима, как мы взорвали тот мост! Это же сказка была, поэма!.. — Он вздохнул. — А Ванда случайно не обмолвилась, в чем там дело?

Сима, чуть скривившись, качнула головой отрицательно. Потом произнесла:

— Ты же знаешь Ванду. Кто-то при ней сказал потрясающую фразу: «Не исключено, что благодаря нелепой случайности вскоре мы раскроем тайну подпространства, но цена за это может оказаться чрезмерно высокой». Эту фразу она повторяет без конца и делает вот такие глаза.

«При решении любой из крупных проблем цена может оказаться чрезмерно высокой, — подумал Андрей. — За атомную энергию пришлось платить атомным кризисом, и больше полувека человечество висело на волоске. За создание индустрии начального типа пришлось платить кризисом экологии, который едва не сгноил, к черту, все живое. Нет, похоже, тут есть какая-то система. Каждый крупный рывок, сама природа которого должна изменить жизнь и направление развития, по инерции — сиречь по близорукости людской — совершается в прежнем, с момента рывка уже фатальном направлении. И лишь в последний момент, сплотившись на платформе всеобщего ужаса, с потерями, с жертвами, удается вырулить на спасительный поворот, мимо которого пролетели с ветерком, с посвистом много лет, а то и десятилетий, назад…»

Трое парней за соседним столиком, горячась и ожесточаясь, повысили голоса. «Бун дошел на своей яхте до Луны за три двенадцать!» — «Что ты несешь, козел! Бун дошел за три семь, потому что Миядзава дошел за три девять и взял только серебро!»

— Послушай, Андрей, — задумчиво произнесла Сима и повернулась наконец к нему. От соломинки на ее губе осталась маленькая алая капля. — Я тебе нужна?

— Да, — ответил он удивленно. Она покачала головой.

— Тебе никто не нужен. — В ее голосе были слезы и торжество. — Ты одного себя любишь, настолько, что стараешься всем быть нужным. Все равно кому. Быть нужным женщине, в общем, самый простой способ быть кому-то нужным… особенно если женщина так нуждается в опоре, как я. Со мной ты был лишь потому, что был нужен мне, я — то тебе вот ни настолечко не дорога!

Она умолкла, глядя на него непримиримо и выжидательно. Он молчал.

— Разве я не права?

— Права, — ласково произнес он. — Как ребенок. Для ребенка ведь любая ситуация решается однозначно.

— Какой ты специалист по детям!

Когда ей хотелось, она била беспощадно, не задумываясь. Андрей погладил ее холодные пальцы, полуприкрытые длинным жестким рукавом. Ему всегда казалось, что человек, сделавший другому больно, сам мучается и жаждет прощения и тепла.

Она отняла руку и сухим тоном судьи спросила:

— Когда ты последний раз виделся с сыном?

— Давно, — ответил он негромко. — Зачем тебе?.. После всего, что случилось, я…

— Знаешь, — перебила она, — я не касаюсь этих твоих космических дел. Меня твой Шар мало трогал, даже когда он был, и уж совершенно перестал волновать с тех пор, как ты спалил его. Хотя я бы, конечно, такой глупости не сделала, да и любой здравомыслящий человек… Геростратов комплекс неудачника, так я сразу решила, еще не зная тебя. А узнала — подивилась. Ты же был приличный пилот! И только недавно поняла — ты просто любишь ломать то, что дорого другим. Тебя это возвышает в собственных глазах… Но не сваливай на Шар свою несостоятельность в семье. Надо честно сказать: да, мне захотелось сломать и тут! Честно, понимаешь?

— Ох, Сима, Сима, — выговорил он. — Ну хорошо. Вот представь: твой сын говорит тебе…

— У меня нет детей, — резко сказала она. — Ты намеренно стараешься ударить побольнее?

Он только стиснул зубы.

— У меня слишком много важной работы, товарищи не поймут меня, если я их оставлю! Тем более что на помощь мужчин, как видно по тебе, рассчитывать не приходится!

«Генных инженеров действительно зверски не хватает, — поспешно подумал Андрей ей в оправдание. — Но где я слышал про непонимающих товарищей, совсем недавно…»

— Ладно, — примирительно сказал он. — Пойдем лучше купаться.

— Нет уж, договаривай!

— Да не стоит. Пустяки все. Прости.

— Ты просто смешон! — Она резко поставила на столик свой опустевший бокал. — Посмотри! Ведь за что бы ты ни взялся, все ты делаешь не так, все — вкривь и вкось! И хоть был бы ты просто подлец, это бы еще полбеды! Нет, эта вечная поза! Я ведь думала, ты необыкновенный… добрый… все знаешь и все можешь. — Она замотала головой внутри своего громадного воротника. — А ты просто болтун.

— Ты сегодня так говоришь, будто меня ненавидишь.

— Да. Я ненавижу тебя. Слова, слова… Живешь в своем выдуманном мире!

— Каждый живет в своем мире, — мягко ответил он. — И каждый такой мир в той или иной степени выдуман.

— Ну уж нет! Я никого не мучила, никогда!

Он только усмехнулся.

— Ты очень плохой человек, Андрей. Ты разрушитель. Ты и меня искалечил. Но не сломал. Не обольщайся — не сломал!

Она резко встала. С хрустом распрямилась парча.

— Не провожай. Мне больнее, чем тебе. Мне гораздо больнее.

Рывком повернувшись, она пошла прочь.

— Цветы! — глупо крикнул он.

Но она даже не сбилась с шага.

Парни с соседнего столика, скалясь, смотрели на Андрея. Сидевший поодаль от «Эспаньолы» мужчина, расцветая в улыбке, поднялся Симе навстречу. Она взяла его под руку, мельком оглянулась, как бы оправляя воротник — видит ли Андрей, — удостоверилась, поцеловала спутника в щеку, и они двинулись по набережной. Андрею показалось, что это музыкант, недавно просивший у него фон. Но он не успел разглядеть. «Бедный мужик, сколько времени ждал, — подумал он. — Интересно, за кого она меня ему выдала? Товарищ по работе… У нас очень важная работа, у нас очень много важной работы. Срочный разговор на четверть часа. Ты не обидишься, милый, если я попрошу подождать вот здесь? Бедняга. Ищет, ищет того, кто за нее бы прожил ее жизнь, а она лишь при сем бы присутствовала в качестве томного, манерного, бесконечно хрупкого украшения… претендуя на воплощение бездеятельной горней справедливости, но на деле, по слабости своей, лишь сварливо беспощадная. Как тут поможешь? Это в детстве складывается. Неуверенность, страхи, запреты…» Он вспомнил Вадика, глухо и тщетно гугукающего под полотенцем.

Тоска была хоть вой. И еще — неловкое, стыдное какое-то сочувствие и досада, словно Дездемона на сцене, вдруг споткнувшись, выматерилась хриплым басом и закурила.

«Странно все устроено, — подумал Андрей совсем уже отстраненно. — Обычную измену или подлость простят, может не заметят даже. Но доброты и любви, проявленных не так, как хотелось бы ожидающим их, не прощает никто и никогда. В них видят наихудшую подлость, наистрашнейшую измену. Потому что знают: если лучшее уже отдано им, и отдано, пользуясь выражением Симы, „не так“ — больше не на что надеяться. И надо уходить».

3

Второй раз на Шар наткнулись спустя восемь лет, совсем в другом месте. Патрульный катер сообщил на Землю о встрече и на большом удалении остался ждать. Через неделю прибыла подготовленная в кратчайший срок мощная экспедиция.

Кибернетики открыли люк и ввели в камеру набитый аппаратурой кибер. Однако дальнейший путь оказался блокированным. Все попытки кибера пробраться за второй люк, длившиеся несколько дней, оказались тщетными. Заседания ученого совета шли почти беспрерывно, к ним подключались те или иные специалисты с Земли, прибыл даже грузовик со специальной режущей установкой — все впустую. Наконец третий пилот, Трамбле, предположил, что требуется человеческое присутствие. С научной точки зрения эта гипотеза была абсолютной чепухой, и так чепухой и осталась бы, если бы Трамбле, после двухдневных мучений, не вышел из корабля якобы для профилактического осмотра наружных маршевых конструкций. Лишь будучи у Шара, он связался с рубкой, задержать его не смогли. Люк открылся от первого же прикосновения человеческой руки, и Трамбле сразу вернулся. Медленно продвигаясь, кибер транслировал изображение спирального коридора, в котором царили космический холод и вакуум. Кто-то предположил, что им встретился совсем не тот Шар, который встретился Спрогэ, — но это был явный абсурд, на микроскопическом слое пыли, скопившейся на Шаре (по его толщине определили приблизительный возраст Шара в полтора миллиона лет), еще в первые часы экспедиция обнаружила следы, оставленные людьми Спрогэ. Прошло восемь часов, узкий металлический коридор казался бесконечным. Затем связь с кибером прервалась. Немедленно был послан второй, его сопровождал навигатор Марат Блейхман, который должен был открыть люки. Внешний люк закрылся, и по напряженным нервам столпившихся в рубке людей хлестнул крик: «Там Земля, я вижу! Только человеку дано видеть живое!» Затем связь прервалась. Послали человека с приказом открыть внешний — только внешний! — люк. В камере находился лишь кибер. Открывать внутренний люк не стали. Неделя прошла в бесплодных попытках что-то сделать. За полсуток до окончания срока автономности Марата сам командир, не сказав никому ни слова, улетел к Шару. Он открыл внутренний люк и действительно увидел высокую нетронутую траву и голубое небо. В течение получаса, не переступая границ камеры, командир вызывал навигатора по радио, а затем ввел кибер в Шар — ломая траву, тот двинулся вперед. Командир вернулся на корабль. Более суток кибер передавал в рубку изображение коридора, проделал почти тринадцать километров по узкому, извилистому каналу, затем связь с ним прервалась. Запас киберов иссяк; оставив на разном расстоянии от Шара восемь бакенов, экспедиция в тот же день ушла к Земле. Через сорок две минуты после старта все бакены сообщили об исчезновении объекта слежения.

Он вздрогнул.

— Вы ли это Андрей? — раздался сзади певучий женский голос.

Нет, конечно, это не Сима возвратилась. Перед ним стояла женщина ослепительной красоты, в неосязаемо тонком балахоне до пят. Балахон слегка колебался, повторяя колебания бриза, на миг прорисовывая и тут же скрадывая гибкие очертания безупречного смуглого тела. Рядом с женщиной высился не менее яркий мужчина в короткой, перекинутой через плечо пантерьей шкуре; длинные синие волосы его были завиты. Андрей узнал женщину, их знакомил зимой Гарднер — один из всем недовольных, которые с некоторых пор крутились вокруг Андрея, ошибочно принимая его за своего.

— Добрый вечер, Гульчехра, рад видеть вас.

— Мы не помешаем? — спросила женщина, изящным движением отбрасывая прядь волос на плечо.

— Нет, что вы.

— Андрей, познакомьтесь, это Веспасиан, — пропела Гульчехра. — Сиан, это Андрей. Это он сбросил Шар на Солнце.

Она произнесла это, словно предлагая урода в банке. «Это у него две головы».

— Ах, я слышал об этом, — молвил Веспасиан.

Гульчехра серебристо рассмеялась.

— Веспасиан совершенно особый человек, — с гордостью произнесла она. — Он пребывает в своем и только своем мире.

— Это удобно, — светски сказал Андрей. «Слышала бы Сима», — подумал он.

— Да. Мой мир прекрасен, — сказал Веспасиан. — Я придумываю его сам и объективирую ежесекундно. Гуль…

Гульчехра с готовностью удалилась к стойке, в то время как Веспасиан утвердился в кресле, в котором недавно сидела Сима, и уставился на Андрея своими громадными коричневыми глазами. Очевидно, это был его, так сказать, пронизывающий взгляд. Андрею стало смешно, но он сдержался.

— Ты был ее мужем? — бабахнул вдруг Веспасиан.

— Я? — опешил Андрей. — Да нет… где уж…

— Не надо лжи, не надо! Я чувствую тебя — ты прост и незамысловат, ты усреднен. Сам ты никогда не смог бы. Это Гуль, она шакти. Рядом с нею мужчина не может не стать гением. Шар! Ход гениальный! Так плюнуть в хари всем этим!.. — Породистые темные губы его дрогнули от презрения, он сделал широкий жест рукой. Из-под шкуры мелькнула жуткая звериная подмышка. — Великолепно! Гениально, я так сказал! Прекратить всю их суету, все их потуги разом! Саморазвертывание, самореализация такого масштаба, такой хлесткости в нашем мире пошлых, сусальных добродетелей — это подвиг! Перфектная деструкция стереотипа! Я никогда не поверю, что ты обошелся без соприкосновения с высшими силами.

— С чем, с чем?

— Там, — он воздел руки к небесам, — на перекрестках астральных путей, соединяющих поля восходящих и нисходящих инкарнаций…

Подошла Гульчехра, осторожно неся золоченый подносик с тремя бокалами. Непроизвольно Андрей вскочил помочь — от неожиданности женщина шарахнулась и едва не уронила поднос прямо на Андрея.

— Простите, — сказала она, обретая равновесие, — я такая неловкая… Ну, о чем вы здесь? — Она уселась и немедленно вцепилась в свой бокал.

— О тебе, солнце мое, — сказал Веспасиан.

— Гульчехра, — проговорил Андрей нерешительно, — я задам вам вопрос, который, быть может, не вполне сейчас уместен…

— Да-а? — заинтересованно пропела Гульчехра, наклоняясь к Андрею всем телом.

— Когда вы виделись с Гарднером в последний раз? Я к тому всего лишь, простите, что брат его работает, если мне память не изменяет, в хьюстонском управлении грузоперевозок. Может, вы помните, случайно… не упоминал ли он о новом строительстве на Меркурии?

При имени Гарднера женщина с отработанной загадочностью заулыбалась было а-ля Мона Лиза, но конец ее явно разочаровал. С соломинкой в зубах и бокалом в руке она откинулась на кресле — груди ее упруго вздрогнули.

— Оставь это! — гневно вскричал вдруг Веспасиан и так стукнул кулаком по столу, что с маков посыпались лепестки. — Я так сказал!

Гульчехра и Андрей с почти одинаковым испугом повернулись к нему.

— Рядом с тобой, — он ткнул в лицо Андрею длинным пальцем, — прекраснейшая из женщин мира! А ты говоришь о какой-то возне! Трус! Ты ищешь забвения в мелочной суете вещей, боясь освобождения духа из контраверзов ложно и гипертрофированно усвоенных социальных облигаций! Ты никогда не достигнешь просветления и вечно будешь задавлен рефлексией, как и пристало ничтожеству!

— Успокойся, милый, пожалуйста, — испуганно залепетала восхищенная Гульчехра. — На каком накале ты живешь, ты совсем не щадишь себя…

— Да, — с грустью произнес Веспасиан и обмяк в кресле. — Идти ввысь нелегко… Но я иду! — Он опять устремил взгляд на Андрея. — На пляже. В горах. Дома. Даже когда ем. Даже когда сплю. Самосовершенствование не может быть дискретным. Хвала Вседержителю, странствующим святым теперь не нужно просить подаяние, чтобы не умереть с голоду. — Он небрежно вышвырнул соломинку из бокала прямо на пол, крупными глотками допил коктейль и встал. — Гуль, нам пора.

Царственно повернувшись к Андрею спиной, он взял за руку послушно вскочившую Гульчехру и удалился, сообщив во всеуслышание: «Странные у тебя знакомые. Он мне испортил настроение!»

Андрей резким движением выплеснул свой нетронутый коктейль. Его тошнило. «А ведь я чуть ли не теми же словами объяснял Вадькиному отцу про желания… Или нет? Слова, что вы с нами делаете. — Неожиданно для себя он рассмеялся. — Я же их спас! Спас!!»

Всех, кто по собственному почину или выполняя приказ, раньше или позже опять полез бы в этот проклятый Шар! Неужели мы сами не додумаемся до подпространства и до всего на свете, без этого зверства, когда один посылает на смерть, а потом стреляется, а другой идет на смерть и пропадает без следа!

А они сочли себя униженными, потому что я поставил на одну доску и тех, кто стремился бы вперед, и тех, кто отполз бы назад…

Да, я знал: и настаивающие на консервации, и рвущиеся в Шар равно расписываются в бессилии понять, постигнуть, подняться на новый уровень осмысления мира. Но разве бессилие будет длиться вечно?

Нет, нет, не вечность меня интересовала, а те несколько десятков — или даже просто несколько — человек, которых Шар сожрет, прежде чем мы сами, без его помощи, не поймем загадку, не придем к нему во всеоружии…

Наверное, существует принцип: нет ничего, что подлежало бы насильственному уничтожению. Но с молоком матери впитанное стремление оберегать и радовать диктовало другое. Люди не должны погибать! Люди не должны страдать! То, что опасно, должно уничтожаться! В глубине души Андрей до сих пор был уверен в этом. И это оказывалось страшнее всего — потому что теперь он не мог доверять никому, даже глубине собственной души.

4

Шар стал легендой; старые капитаны рассказывали о нем жуткие сказки. Смертельная опасность исследований придавала Шару особое очарование — вероятно, сродни тому, которым обладали прежде таинственные кладбища и заколдованные замки, — что же касается спящих красавиц, их с лихвой заменяла перспектива овладеть подпростанством, которым, очевидно, пользовался Шар.

К тому времени как на него набрела яхта с молодоженами, на счету его было уже два десятка загадочных смертей. Парочка в панике вызвала патруль, а сама, едва дождавшись его, прервала путешествие. По слухам, с тех пор оба зареклись покидать Землю. Диспетчерская едва сумела убедить их не улетать до патруля — дело в том, что одно из бесчисленных поверий, нагромоздившихся к тому времени вокруг Шара, гласило: он не ускользает в подпространство, покуда рядом находится и наблюдает его человек; диспетчер же, отлетавший возраст профессиональный космонавт, безоговорочно верил профессиональным суевериям. Патруль занял позицию слежения, а Совет Космологии и Космогации тем временем уже собрался на заседание, которое с короткими перерывами длилось несколько суток. Решено было исследований не предпринимать, но держать Шар под непрерывным наблюдением. Действительно, более полутора лет рядом с Шаром находилась станция, на которой, сменяясь каждые две недели, дежурили наблюдатели. Научные результаты этого дежурства оказались практически нулевыми, и существование станции было бы бессмысленным, если бы, во-первых, не подтверждение дикого поверья — Шар не исчезал. А во-вторых, что совсем не имелось в виду при создании станции, наблюдатели предотвратили семь самочинных попыток проникнуть в Шар.

Однажды смена не вышла в положенное время на связь. Патруль, посланный немедленно, нашел станцию пустой, а Шара уже и в помине не было. Инцидент был расценен как повышение агрессивности Шара: прежде он только ждал добычи, теперь стал подманивать ее — на пульте рубки станции был найден кристаллофон, и десятки ученых самых разных специализаций часами вслушивались потом в заикающийся от волнения голос: «Он сам позвал, и мы пошли. Как мы могли не пойти, раз он сам?! Меня он отпустил, но Чэн и Джошуа остались, они меня ждут. Ваш проклятый патруль уже рядом, он все испортит! Но мы вернемся, я знаю, он сказал, мы уцелеем, мы вернемся!» Они не вернулись.

Грузовой планетолет Андрея, везший на Меркурий тяжелое оборудование, встретил Шар между орбитами Меркурия и Венеры три года назад. Оставив груз болтаться в пространстве, Андрей взял Шар в гравизахваты и, не сообщая на Землю, на большом ускорении поволок к Солнцу. Едва не возник бунт. Но Андрей подавил его в зародыше, просто заперев людей в каютах, хотя решиться на это было едва ли не тяжелее, чем на само уничтожение Шара. Он продолжал разгонять Шар далеко за орбитой Меркурия и лишь вблизи короны выпустил его. Перегрузка при торможении и повороте была почти предельной, но Андрей в течение нескольких часов не отрывался от телескопа, чтобы Шар не ушел, — врачи поражались потом, как он не потерял сознания. Уже далеко в глубине верхней фотосферы Шар начал разрушаться. Отчетливо было видно — эти кадры потом смотрела не раз вся Земля, — как он, прокалывая бушующие слои твердого пламени, медленно начал оплывать, а потом вдруг упруго распался на вереницу ослепительных громадных капель, которые со страшной, все увеличивающейся быстротой, соскальзывали в огненную глубину.

Он очнулся.

Совсем стемнело, над сонной громадой моря вспорхнули первые звезды. «Искупаться, что ли», — вяло подумал Андрей и тут же вспомнил, как они с Лолой, совсем молодые, купались в ночном море, как теплая вода баюкала их, мягко разъединяя и вновь поднося друг к другу, как сумеречно вскипало в них желание от прикосновений… Сейчас он ничего не почувствовал — как будто кино вспомнил.

Он достал фон, машинально подбросил его на ладони, а потом набрал номер справочной и запросил данные на Соцеро.

— Место пребывания — Меркурий, станция слежения, — ответил автомат после очень долгого молчания. — Должность — пилот-оператор. Беседа в настоящее время невозможна, поскольку доступ персонала станции к меркурианским переговорным пунктам в силу специфики осуществляемых работ затруднен.

— Что это за работы?

— Информация отсутствует. Станция находится в процессе ввода в строй, информация пока не полная. Приносим свои извинения.

«Ну вот, — подумал Андрей. — Что за станция объявилась? Из-за станции закрывать планету?» Его вдруг зазнобило, почему-то стало тревожно. Он несколько раз подбросил фон на ладони, а потом позвонил приятелю из Бюро Спецработ.

— А, привет, — обрадованно сказал Семен, растолстевший еще больше с момента их последней встречи. Он совсем стал похож на Винни Пуха. — Ты как снег на голову. Я, знаешь, думал, тебя и на Земле-то давно нету…

— Я по делу. Что вы там строите на Меркурии?

Семен заморгал.

— Может, нужны пилоты-одиночки?

— А ты что… — осторожно спросил Семен. — Так все и бездельничаешь?

— Ну, нет, конечно. Мы работать приучены. Всю весну вот у вулканологов отбарабанил. Побираюсь, где придется… Но это ж — летать, Семен.

— Побираюсь… Экий ты, знаешь, ядовитый, Андрюха. Ты ж добряк был!

— Добряк с печки бряк, — буркнул Андрей.

Семен тяжело вздохнул.

— С Лолой так и не видишься?

— Так и не вижусь.

— И с парнем?

— И с парнем. Есть там мне работа?

Семен шевельнул губами, будто собираясь что-то спросить еще, но смолчал; через мгновение открыл было рот и опять закрыл.

— Слушай, черт возьми, — проговорил Андрей. — Я же люблю его. Не годится человечку… Однажды он подошел ко мне и спросил: папа, почему тебя никто не любит? К пяти ему шло… Я так и сел. Как же, говорю, а мама, а дядя Соцеро. А он говорит: ты когда уходишь, мама, если думает, что я не вижу, плачет и спрашивает: за что мне такое наказание. — Он помедлил. Больно было складывать эти мысли в слова. — Я ведь до сих пор не знаю, может, я и впрямь сделал это неправильно. Значит, не имею права сказать ему: они не поняли, а ведь я у тебя самый лучший. Но, с другой стороны, не годится человечку с малых лет знать, как жестоко иногда наказывают тех, кто совершает поступки. — Он запнулся, словно закончил фразу, но потом все же добавил: — Необычные. — Опять запнулся. — Знать, что такое остракизм. Рабом вырастет, сможет лишь повторять за другими, а сам — ни-ни… И хватит, говори дело!

— Нахватался слов умных, — проворчал Семен. — Остракизм, остракизм… Лола твоя до сих пор эдак небрежно, знаешь, осведомляется, как ты… здоров ли… модны ли рубахи, которые тебе подружки твои подбирают…

— Подружки? — сквозь внезапно вспухший ком в горле спросил Андрей, а потом надтреснуто рассмеялся.

— Га-га-га! — передразнил его Семен. — Враг ты себе, чудила. Ты бы с парнем поцацкался хоть пару дней… по грибы сходил бы, или что… Знаешь, как с ними здорово? Сразу бы сообразил, что настоящее, а что — так… из пальца высосано…

Андрей молча смотрел ему в глаза. Семен опять тяжко вздохнул.

— Нет там для тебя работы, — почти мстительно сказал он. — Черт его знает, что за станция, я сам толком не знаю. Она не по моему отделу шла. Астрономы что-то вынюхали на Солнце и взбесились. Из-за станции этой, знаешь, два объекта законсервировано, а еще у семи отложено начало работ на неопределенный срок.

— Ого! Но туризм-то с чего закрыли?

— Какой туризм?

— На Меркурий.

— Откуда я знаю? — Семен развел руками. — Впервые слышу. Туризм… У меня, знаешь, своей работы навалом! Да и дочурки в основном на мне… Если я еще туризмом начну… Станция и станция! Не поставили меня в известность, не сочли нужным — и спасибо от всей моей души! Если я еще туризмом и станциями начну заниматься, кто тогда мою работу сделает? Надо делать свое дело! Как можно лучше! Между прочим, сам-то ты, знаешь, на этом и сгорел! А теперь мне советуешь!

— Да угомонись! — опять засмеялся Андрей. — Я слова не сказал!

— Я вижу, куда ты гнешь. Полез не в свое дело — вот как твой подвиг называется. Я даже голову не хочу, знаешь, себе ломать — стоило Шар жечь или нет. Но наказали тебя… я, знаешь, давно собирался тебе сказать по-дружески… наказали тебя справедливо. Потому что взялся не за свое дело. И разумеется, дров наломал. А как иначе? Для каждого дела есть специалисты. И не смей, знаешь, меня обвинять, что я про туризм твой слыхом не слыхал!

«Твой Шар», — вспомнил Андрей Симу. Теперь и туризм уже «мой».

— Ладно, — сказал он. — Счастливо оставаться, прости, что вторгся.

— Погоди, — запнувшись, пробормотал Семен. — Ты бы, знаешь… зашел бы как-нибудь?..

— Да что я тебя отрывать буду…

— Оторви ты меня, пожалуйста, — вдруг тихо попросил Семен. — Знаешь, как все… Изо дня в день, изо дня в день одно и то же. И так ведь до конца. Оторви, а?

— Хорошо. — Андрей улыбнулся, и Семен нерешительно улыбнулся в ответ. — Обязательно.

Андрей бросил погасший фон на столик. Непонятный ужас все усиливался. И вот все тревожные намеки собрались воедино, и догадка режуще, жгуче хлестнула Андрея.

Солнце!!!

Да нет, не может быть, что за бред! Разве мог Шар… Я же видел сам, как он расплавился!

Что я знаю? А если при разрушении оболочки раскрылся подпространственный канал? И теперь отсасывает плазму неведомо куда?!

Полный бред… Почему я не подумал об этом тогда? Ведь Даже в голову не пришло!

Не может быть, слышите? Быть не может!

Он позвонил в ближайшую гелиообсерваторию. Директор был в командировке на неопределенный срок. Где? На Меркурии. Он позвонил в Космологический отдел Европейского Космоцентра. Там ничего тревожного не знали. Он позвонил на Гиндукушскую Обсерваторию. Трое ведущих ученых, занятых исследованиями Солнца, в командировке на неопределенный срок. Где? На Меркурии.

Он позвонил в космопорт.

И через пять минут убедился, что ему ни под каким видом не попасть на Меркурий. Почти бегом он вырвался на набережную.

Где-то там… в ста пятидесяти миллионах километров отсюда… в непостижимой, сверкающей глубине… Что там? Что?!

Вот они, неконтролируемые последствия! Лысая голова в маске… Цена может оказаться слишком высокой…

С таким трудом подавили планетарный кризис экологии — так теперь без Солнца останемся по моей милости? Андрей даже застонал.

Вот почему мне не дает покоя сгоревший Шар! Он — такая же часть природы, как человек, как планета, и только наша вина, что мы сдуру подвернулись под его «не так».

«Не так» еще не зло. Зло возникает, когда встретившийся с «не так» человек не понимает его, называет злом, не в силах запихнуть в привычные рамки и оттого духовно уже мертвый и бесплодный набрасывается на свое «не так», словно мельница на Дон Кихота. А ведь только «не так», при всей болезненности встреч с ними, при всей угрозе уничтожения, которую они несут, дают возможность мыслить. Встреча с «не так» — это и кризис, и проба сил, и выходов только два — гибель или подъем на новую ступень.

И тогда он заказал одноместную скоростную яхту.

«Будь все проклято, но ясности я добьюсь, — думал он, краем уха слушая ответ автомата. — Поднимусь над эклиптикой, а потом сверху разгонюсь, как в мишень — черта с два меня успеют перехватить. Или я зря в тех местах столько лет корабли гонял? Или зря мне терять нечего?» Его охватило дикое возбуждение. Он заказал гравилет до космопорта, выключил фон и, бросив его в траву, каблуком втоптал поглубже, а потом пошел купаться.

Он невесомо, беззвучно скользил в прохладной жемчужной дымке — не понять было, где кончается море и начинается небо, все светилось равномерным серебряным сиянием, и только висящая над морем луна горела, почти слепя.

Он хохотал, пеня воду растопыренными ладонями. Он вспоминал Лолу, и от принятого решения воспоминания вновь стали свежи и болезненны, будто в разлуке, а не в одиночестве, будто ничего не кончилось, а только прервалось. Что-то плеснуло поодаль — Андрей весело закричал на полморя: «Водяной лохматка, не хватай за пятки, меня дома ждут малые ребятки!..»

Его ждали на пляже.

— Привет, — сказал Андрей. — Ты что тут делаешь, Вадик?

— Смотрю, когда ты вылезешь, — сказал, сидящий возле его одежды мальчик. — Я видел, как ты залезал. Мама разрешила тебе со мной играть.

— Ох, Вадик, прости. — Андрей поспешно натягивал брюки, прикидывая про себя, как давно гравилет уже стоит на стоянке. — Мне сегодня больше некогда играть. Очень важное дело, я сейчас улетаю.

— Давай играть! — потребовал мальчик.

— Вадим, дорогой, правда не могу, — виновато сказал Андрей, застегивая рубашку. — Через три часа меня будет ждать яхта на космодроме, какая уж тут игра. Сам посуди.

— Ты плохой! — крикнул мальчик и довольно ощутимо ударил Андрея кулаком по ноге. Его интонация удивительно была похожа на интонацию Веспасиана: «Он мне испортил настроение». — Стой здесь, я маму приведу. Она тебе скажет!

Андрей молча покачал головой и двинулся к набережной. Вадим ожесточенно замолотил его по ногам обоими кулачками.

— Дядька-долдон! — закричал он. На них смотрели, делали Андрею неодобрительные мины. — Долдон-блинон! Ты врешь! У тебя нет дел! Папа сказал, тебя в космос не пускают! Играй со мной! Играй со мной!

5

Вначале Андрей не был наказан, но никто не захотел летать под его командованием, экипажи один за другим выносили ему вотумы недоверия. Это его не удивляло, он знал, на что шел, когда блокировал двери кают.

Месяц спустя состоялось специальное заседание Совета Космологии и Космогации, призванное урегулировать то ненормальное положение, в котором из-за своего беспрецедентного и малопонятного поступка оказался великолепный специалист. Дать Совету официальное объяснение своим действиям Андрей отказался; когда ему предоставили слово, он сказал лишь: «Я считаю, что поступил честно, следовательно, должным образом. Одна проблема, давно требовавшая решения, наконец решена; то, что на ее месте возникла другая, вполне естественно Я выполнил свой долг так, как его понимал, и теперь с благодарностью приму любое решение высокого Совета». Его долго обвиняли в высокомерии потом ~ и в глаза, и за глаза.

Мнения членов Совета разделились; дискуссия быстро зашла — или ее участникам показалось, что зашла — в тупик. Во всяком случае, стало ясно, что директивно вопрос решить нельзя.

Тогда Совет призвал ко всеобщему референдуму пилотов, в результате которого Андрей довольно значительным большинством голосов был отстранен не только от командования, но и от пилотирования в составе экипажей навечно.

Не раз Андрею снилось с тех пор, что на Солнце сброшен он сам; не раз он с криком просыпался, чувствуя нестерпимый жар протуберанца…

Он шагнул вперед.

Люк еще не успел полностью раскрыться, еще не успокоился воздух в переходной камере, встревоженный выравниванием давлений, а он шагнул вперед, потому что там, по ту сторону распахивающегося панциря, он уже видел глаза Соцеро.

За спиной Соцеро были какие-то люди. Андрей видел их смутно, у него все плыло перед глазами.

Так они стояли.

— У тебя рубашка в крови, — произнес наконец Соцеро.

— Пришлось резко тормозить, — сипло ответил Андрей. — Да еще расхождение с этим дурным космоскафом… Текло из носу.

— И на ушах…

Андрей потрогал и тут же отдернул руку.

— Значит, и из ушей.

В глазах Соцеро стояли слезы. И гордость, и жалость, и только что пережитый страх.

— У тебя отнимут права, — сказал он, подразумевая яхтправа.

— Не привыкать, — ответил Андрей, и Соцеро понял, что Андрей имеет в виду гораздо большее.

— Ты мог крышку ангара пробить.

— Черт с ней.

— Ты чуть скаф с академиками не размазал.

— Провалились бы они все!

— Андрей, тебя же немедленно отправят обратно!

— Ха, посмотрим, как у них это получится. Я обогнал ближайший патруль на полтора часа. К тому же я, может, еще и нетранспортабелен, — добавил он почти кокетливо.

У Соцеро задрожали губы. И только тогда он обнял Андрея, а уж тогда Андрей обнял Соцеро. И повис на нем. Соцеро понял. Так и не успев расплакаться, он подхватил Андрея на руки и поволок прочь из залитого ослепительным светом ребристого ангара.

— Это мой друг, — сообщил он расступившимся людям.

Один из них бросился вперед и раскрыл перед Соцеро тяжелую дверь.

— Как я летел, — шмыгая носом, сладостно прошептал Андрей, прикрыв глаза. — Это же сказка… поэма… Если бы ты видел, как я летел.

— Я видел кое-что, — ответил Соцеро. — Псих. Бандит. Это мой друг, — сообщил он двум шедшим навстречу людям, которые молча прижались, пропуская их, к стене коридора.

— Ой! Дай я ногами! — вдруг опомнился Андрей.

— Ради бога, не гони волну, — ответил Соцеро. — Помолчи, подыши глубоко и умиротворенно. Умеешь?

— Умел когда-то, — улыбаясь, ответил Андрей.

Так они шли минуты три. Потом Соцеро остановился.

— Жми сюда, — велел он.

Андрей, продолжая блаженно улыбаться, оттопырил левый мизинец и изящно ткнул им в кнопку Дверь беззвучно спряталась в стене.

— Здесь я живу, — проговорил Соцеро, внес Андрея в каюту и бережно уложил на койку.

Потом уставился Андрею в глаза. Губы его опять задрожали.

— Андрей… я правда ничего не мог сообщить. Если бы просто нарушение режима секретности — знаешь, я бы куда его послал. Но это же ты… первопричина… — Он глотнул, дернув головой. — Кто мог тогда предположить, что эта ситуация даст такую исключительную возможность скакнуть лет на пятьдесят вперед! Если не успеем, — его лицо помрачнело, — ты и так бы обо всем скоро узнал… как и все. А если успеем — я бы к первому к тебе, к первому, веришь? Знаешь, мне даже снилось несколько раз — все уже хорошо, хочу рассказать, порадоваться, пришел к тебе, а ни слова вымолвить не могу. — Он надорванно засмеялся, продолжая ищуще заглядывать Андрею в глаза. — Ы! Ы! А больше — ни звука…

— Да ладно тебе, — сказал Андрей. — Давай подышим умиротворенно.

— Тебе не мерзнется? Не укрыть одеялом?

— Да нет, что ты! — Андрею было так уютно и тепло, как, наверное, с детства не было. — Посиди.

— Нет, но как ты догадался? Откуда?

Андрей заулыбался опять.

— Магическим путем, — загробным голосом сказал он. — Там, на перекрестках астральных путей, соединяющих поля восходящих и нисходящих инкарнаций…

Соцеро облегченно захохотал.

— Может, кофе хочешь? Или чаю? Хочешь чаю с медом, а?

— Погоди. Все в порядке, — сказал Андрей, — сейчас я прочухаюсь. Ты давай-ка излагай, что у вас стряслось.

ВРАГ на ОРБИТЕ

Вступление

Тема «звездных войн» всегда была большой редкостью в советской фантастике. Ее расцвет пришелся на 1920-е годы. И это понятно, ведь писатели того времени не только принимали участие в военных действиях (Первая мировая и Гражданская), но и жили в ожидании новой войны — за победу Мировой революции.

Можно вспомнить произведения Виктора Гончарова «Психо-машина» (1924) и «Межпланетный путешественник» (1924), в которых описаны межзвездные войны, или роман Николая Муханова «Пылающие бездны» (1924), в котором описана космическая война между Землей и Марсом.

После Великой Отечественной, благодаря усилиям Ивана Ефремова, восторжествовало мнение, что войн в космосе не будет, поскольку все цивилизации перед началом космической экспансии должны достигнуть высшей общественной формации, то есть коммунизма. Подразумевалось, что коммунисты друг с другом не воюют. Тем не менее, когда в США была принята к разработке программа СОИ, названная в прессе программой «звездных войн», в советских журналах и сборниках снова начали появляться небольшие и совершенно корявые рассказы, в том или ином виде критикующие эту программу, — читая их, можно было подумать, что у нас самих никогда не было военных космических проектов (хотя на самом-то деле вся советская космонавтика с момента ее рождения курировалась Министерством обороны).

В период разрушения стереотипов, обусловленный падением СССР, идея о мирном сосуществовании в космосе была быстро похоронена. Значительное влияние на этот процесс оказало бурное проникновение на книжный рынок англоязычной фантастики, в частности — «звездной оперы». В качестве образца российские фантасты взяли далеко не шедевры, а потому тема реальных военных разработок в космической сфере осталась без внимания и художественного осмысления.

Положение несколько улучшилось в начале XXI века. Взять хотя бы выход такого романа, как «Лунный вариант» Федора Березина (2004).

В разделе «Враг на орбите» представлены два рассказа, связанные общей и довольно необычной историей появления на свет. Один петербургский научно-популярный журнал (назовем его, допустим, «НС») заказал фантасту и популяризатору космонавтики Антону Ивановичу Первушину фантастический рассказ на произвольную тему, но «чтобы было про орбитальные войны». Первушин написал этот рассказ, озаглавив его «Выступление космонавта Комарова в сельском клубе» и снабдив небольшой статьей с кратким пересказом истории реальной военной космонавтики. Рассказ в том виде, в каком он был представлен в журнал, главреда не устроил, и со схожей просьбой сотрудники «НС» обратились к известному петербургскому писателю Андрею Наримановичу Измайлову, который, воспользовавшись научно-популярной книгой вышеупомянутого Первушина, написал свой вариант войны на орбитах под названием «Наш ответ Чемберлену». Но и этот вариант не устроил редакцию. В результате эти два рассказа были отпущены в «свободное плавание» и были позднее опубликованы в журналах и сборниках.

Представляем их здесь именно в том виде, в каком они были написаны. Четко прослеживается разница во взглядах двух авторов на недавнюю историю. Антон Первушин возлагает вину за гипотетическое боевое столкновение на околоземной орбите в равной степени на обе стороны: СССР и США, — но утверждает, что такая война способствовала бы прогрессу, избавив планету от многих бед. Андрей Измайлов более категоричен: он считает, что если бы такая война началась, то ее инициатором стал бы Советский Союз. Так или иначе, но эти два рассказа — первые ласточки новой российской фантастики, оперирующей реально существовавшими или существующими на сегодняшний день космическими технологиями.

Рассказ популярного харьковского писателя Алексея Бессонова «Возвращение в красном» (2003) стоит в этом разделе особняком. Перед нами небольшая изящная вариация на классические темы американской «звездной оперы», однако здесь нет супергероев или богов-императоров. Таким образом автор пытается «очеловечить» откровенно эскапистский поджанр, приблизив его к нам и к нашим проблемам. «Возвращение в красном» — это рассказ о том, как мир (и в смысле отсутствие войны, и в смысле Вселенная) возвращает любовь. А значит, смерти нет — космос дает нам надежду на возрождение…

АНТОН ПЕРВУШИН

Выступление

космонавта Комарова

в сельском клубе

Антон Первушин родился 27 мая 1970 года в городе Иванове. Среднюю школу закончил в 1987 году в Мурманске. В 1988 году поступил на кафедру турбиностроения энергомашиностроителъного факультета Ленинградского политехнического института. Фантастикой занимается с 1986 года. Стал победителем викторины «Фантастика под микроскопом» журнала «Уральский следопыт». Дебютировал рассказом «Иванушка и автомат» (журнал «Измерение-Ф». 1990. № 2). В настоящий момент профессиональный литератор. Автор научно-фантастических и приключенческих романов, а также публицистических книг, посвященных истории космонавтики и истории оккультизма. Лауреат премий «Звездный мост», «Еврокон», премии имени А.Беляева, Международной премии имени А. и Б.Стругацких и ряда других. С 1997 года — действительный член семинара Бориса Стругацкого.

КАК ЭТО МОГЛО БЫТЬ

— Это здесь, товарищ генерал-майор, — сказал сопровождающий офицер, и водитель сразу затормозил.

«Волга» остановилась у большого бревенчатого дома, стены которого почернели от времени и дождей, а крыша местами прохудилась, обнажив дранку. Над входной дверью была прибита доска с надписью: «КЛУБ».

Сопровождающий офицер первым выбрался из машины, обошел «Волгу» и предупредительно распахнул дверцу со стороны старшего по званию. Комаров тяжко вздохнул и полез наружу, ступив начищенным сапогом в грязь.

Из-за угла клуба выглядывали дети. Им явно очень хотелось подойти и поговорить с самым настоящим космонавтом, но они, воспитанные в строгих правилах русской деревни, не решались этого сделать и только пугливо глазели, как невысокий генерал в огромной фуражке и кожаном плаще выбирается из черной блестящей машины вроде той, на которой ездят «большие начальники» из райцентра.

Комаров снова вздохнул, но улыбнулся и поманил детей пальцем. Не все рискнули преодолеть стеснительность — к машине подошли четверо: три мальчика лет по двенадцать-тринадцать и совсем маленькая девочка, которую один из пацанов вел за руку, — наверное, сестра. Одеты все четверо были бедно, но добротно. При том выглядели вполне здоровыми и сытыми, а уж Комаров в войну насмотрелся на отощавших до синевы детей и знал, чего на самом деле стоит и эта сытость, и ухоженность.

Вперед выступил один из мальчуганов — вихрастый и краснощекий.

— Разрешите обратиться, товарищ генерал-майор? — спросил он звонким голосом, встав по стойке «смирно».

Комаров чуть не рассмеялся от неожиданности. И с удивлением про себя отметил, что настроение, напрочь испорченное долгой поездкой, бездорожьем, осенней хмарью и слякотью, постепенно улучшается.

— Обращайтесь, — дозволил он пацану.

Но паренек отчаянно заволновался и нарушил правила игры:

— А вы ведь космонавт… дяденька… товарищ генерал? Космонавт, правда ведь?

— Космонавт, он самый, — кивнул Комаров.

— А кто вы? — задал уточняющий вопрос подросток.

— Летчик-космонавт Комаров. Владимир Михайлович.

Мальчишка отступил к сверстникам, и они зашептались, поглядывая на Комарова с нескрываемым обожанием. Затем вихрастый вернулся на исходную позицию и сказал важно:

— Это вы управляли «Звездой-7», а потом — «Звездой-9»? И вы летали на «Алмаз-1»?

— Я, — не стал отрицать своих заслуг Комаров.

Тем временем дверь клуба распахнулась, и крыльцо быстро заполнилось народом. Навстречу гостям двинулись председатель местного сельсовета в выходном костюме с орденскими планками и девушка в русском национальном сарафане при кокошнике. На вытянутых руках девушка удерживала поднос: хлеб, соль, стопарик водки. Комаров пожалел девушку: было хорошо видно, что она мерзнет на холодном сыром ветру, да и ступать по жидкой грязи в маленьких сапожках вряд ли доставляло ей удовольствие.

Впрочем, сначала нужно было подумать о мальчишках. Комаров сунул руку в карман плаща и вытащил горсть сувениров. Издалека каждую из этих безделушек можно было принять за патрон от автомата Калашникова, однако на самом деле то были миниатюрные модели космических кораблей, выточенные из «космической» стали умельцами Куйбышевского завода. Пока председатель и девушка приближались, Комаров роздал ракеты пацанам и попрощался с ними так:

— Бывайте, орлы! Захотите стать космонавтами — милости просим в Звездный. А пока надо учиться. Неучей среди космонавтов не бывает.

— Так точно, товарищ генерал-майор! — вновь перешел на язык устава вихрастый; глаза его сияли.

Сопровождающий офицер кашлянул, и Комаров переключился на председателя сельсовета. Сердечно пожал его мозолистую руку, поинтересовался делами и здоровьем. Потом пришлось выпить водки и закусить ломтем теплого хлеба.

— Призывники ждут, — сообщил председатель. — Пожалуйте, товарищ генерал.

— Не надо так, товарищ председатель, — поморщился Комаров. — Я же моложе вас. Называйте меня просто Владимиром.

— Не могу, товарищ генерал, — отозвался председатель, пряча глаза. — Никак не могу.

— Воля ваша, — согласился Комаров и двинулся к дому.

Люди на крыльце смотрели на него во все глаза: кто с удивлением, кто с любопытством, кто с обожанием. Многие улыбались. Комаров, не задерживаясь, прошел прямо в клуб. Внутри было тепло, почти жарко. В большой комнате стояли лавки и высилась импровизированная трибуна. На лавках тоже сидели мальчишки, но постарше — в возрасте от семнадцати до двадцати. Было тут человек сорок, и K°маров понял, что «призывников» собирали со всех окрестных деревень. При появлении генерала-космонавта общий гомон стих, и «призывники», как один, поднялись на ноги.

— Садитесь, товарищи, — сказал тот и прошествовал к трибуне.

Краем глаза он заметил, что сопровождающий офицер не последовал за ним, а остался у входа, прислонился плечом к косяку.

Комаров повернулся лицом к собранию и вгляделся в лица сидящих перед ним молодых людей. В который уже раз перед ним стояла непростая задача: он должен был найти контакт с этой аудиторией и как можно более понятно объяснить ей, почему так неотвратимо изменилась жизнь в стране и почему большинству из этих здоровых и уверенных в себе ребят никогда не придется служить в армии. А еще он должен рассказать, что такого особенного в этой космонавтике и почему лучшие люди страны отдают ей все свои силы и всю свою жизнь. Для детей, которые встретили его на улице и получили за это заслуженные сувениры из космической стали, таких вопросов просто не существовало, но в зале сельского клуба собрались те, кому в скором времени предстояло сделать самый главный выбор в жизни — определить путь, по которому идти, а в этот период человек очень подвержен чужому влиянию и сиюминутным порывам.

Что же им рассказать? Как начать?..

…Может быть, рассказать, как прекрасен в космосе солнечный восход? Корабль движется по орбите быстро, и в течение рабочих суток можно успеть многократно полюбоваться этим незабываемым зрелищем. Огненно-красный диск начинает подниматься над горизонтом, спектральные полосы расстилаются по темно-фиолетовому краю, а над Солнцем на короткое мгновение вспыхивает необычайный по красоте ореол, напоминающий по форме русский кокошник. Еще несколько секунд — и Солнце становится золотым, и в его лучах отливают позолотой восьмиметровые колонны орбитальных боевых кораблей, в тесных кабинах которых сидят твои друзья…

…А может, рассказать о напряжении старта? Словно струна, натянут каждый нерв, секунды становятся текучими, замедленными до умоисступления, а предстартовый отсчет доносится будто бы из далекого далека — с другой планеты или со звезды:

«Пять… Четыре… Три… Два… Один…»

Медики советуют в эти минуты «расслабиться и получать удовольствие», но, наверное, это невозможно. Потому что впереди не просто еще один полет в космос, впереди — бой!

«Пуск!» — произносит наконец «стреляющий».

«Поехали», — шепчут привычно губы.

Полковник аэрокосмических сил Владимир Комаров не может видеть лица своего напарника по этому полету — подполковника Бориса Белоусова, сидящего сзади, но знает твердо: напарник тоже шепнул эту фразу, ставшую в отряде космонавтов традиционной с подачи начальника летной подготовки Марка Галлая.

Перегрузка возрастает, вдавливает в кресло. Поле зрения сужается, перед глазами стелется дымка, сердце отчаянно бьется в груди, проталкивая по венам враз потяжелевшую кровь. Однако первейшая обязанность командира экипажа — контролировать все этапы полета, не отвлекаться на трудности и частности и поддерживать связь с пультовой Центра управления полетами.

«„Звезда-9“, время — семьдесят, — сквозь треск сильнейших помех доносится голос с Земли. — Как чувствуете себя? Прием».

«Понял вас, — отвечает Комаров. — Время — семьдесят. Чувствуем себя отлично. Вибрация и перегрузки в норме. Продолжаем полет».

Оттикало еще десять секунд. Шум от работы двигателей усиливается, а вибрация разом прекращается. Это отделилась первая ступень ракеты-носителя. Нужно доложить.

«„Заря“, я „Звезда-9“. Закончила работу первая ступень. Полет продолжается нормально. Прием».

На третьей минуте полета с громким характерным щелчком срабатывает система сброса головного обтекателя. В иллюминатор корабля брызжет яркий солнечный свет.

«„Звезда-9“, сброшен конус, — информирует ЦУП. — Все нормально. Как ваше самочувствие? Прием».

«„Заря“, я „Звезда-9“. Сброс прошел хорошо. Самочувствие отличное. Прием».

Ложемент командира экипажа в космическом корабле класса «Звезда» располагается не так, как на классических «Востоках», «Восходах» или «Союзах». Чтобы увидеть Землю, Комарову пришлось бы отстегнуть привязные ремни, встать и подобраться к иллюминатору. Однако делать этого, пока не отработали вторая и третья ступени, не стоило — можно переломать кости. Впрочем, полковник и так хорошо представлял себе, как выглядит планета. Высота еще относительно невелика, а значит, вид Земли мало отличается от того, какой можно увидеть с борта реактивного истребителя — сине-зеленая поверхность, складки местности, реки, белые и аккуратные прямоугольнички городов.

На девятой минуте полета раздается резкий отрывистый звук — сработали пиропатроны, отстрелив третью ступень ракеты, а значит, корабль вышел на орбиту. Теперь можно вздохнуть полной грудью и дожидаться, когда со своих площадок в Тюратаме стартуют «Звезда-10» и «Звезда-11»…

…А может, рассказать о спрессованных до предела минутах космического боя? Свора космопланов класса «Дайна-Сор» выходит на обратную приполярную орбиту, чтобы уничтожить автономную платформу «Ураган», несущую на себе шесть ракет с термоядерными боеголовками. Но разведка успела вовремя сообщить о готовящейся операции, и на перехват истребителей устремляются три «Звезды». На борту этих изящных космических кораблей, спроектированных в бюро Дмитрия Козлова, находятся по паре пилотов — итого в перехвате участвуют шестеро. Из них двое — новички, впервые вышедшие в космос. Это противоречило существующей инструкции, однако у командования аэрокосмических сил не оставалось другого выхода — «потенциальный противник» наглел день ото дня, и за участившимися в последнее время катастрофами на околоземных орбитах чувствовалась злонамеренная деятельность. Чашу терпения переполнила ничем не спровоцированная атака на орбитальный танкер, обслуживающий запуски в поддержку постоянной научной базы на Луне. На высшем правительственном уровне было постановлено: подобные акции отныне должны встречать самый решительный отпор. Но в последний момент оказалось, что не хватает подготовленных экипажей, и в бой вместе со стариками пошли новички…

Корабли летят наперехват; они наводятся на вражеские космопланы с помощью радиолокационных пеленгаторов; источником электроэнергии для них служат термогенераторы на плутонии, а маршевые двигатели на перекиси водорода позволяют свободно маневрировать и ускоряться при необходимости. Единственным оружием космических кораблей класса «Звезда» является пушка НР-23, ее двадцатитрехмиллиметровые снаряды способны поражать цель на расстоянии прямой видимости, а видимость в космосе преотличная.

Полковник аэрокосмических сил Владимир Комаров, выполняющий обязанности ведущего в группе, пытается связаться с вражескими истребителями на УКВ-частоте в 121,75 мегагерц. На хорошем английском он предупреждает пилотов «Дайна-Сор», что если они приблизятся к автономной платформе на расстояние десяти километров, то будут уничтожены. При этом Комаров чувствует, как намокла хлопчатобумажная рубашка под полетным костюмом, а голос становится хриплым и слова чужого языка даются с трудом. Противник продолжает сохранять радиомолчание и на полной скорости входит в зону отчуждения. Белоусов без приказа поворачивает «Звезду», удерживая передовой космоплан в перекрестии прицела, и тогда Комаров, поколебавшись всего мгновение, нажимает спусковую скобу. Пушка выплевывает двухсотграммовые снаряды, и они на скорости семисот метров в секунду устремляются к цели. Маршевым двигателям приходится выдать компенсирующий импульс, чтобы стабилизировать корабль после выстрела. А Комаров продолжает напряженно следить за экраном радиолокатора — визуально попадание снарядов и степень повреждения корабля противника не определишь: в космосе нет привычных нам взрывов с ярким пламенем, столбом черного дыма и оглушительным грохотом. Но цель явно сошла с курса, и от нее отделились объекты поменьше — значит, есть попадание и кто-то уже никогда не увидит восхода Солнца…

Потом были и другие схватки. Разведывательный рейд к одной из вражеских орбитальных станций «МОЛ» едва не закончился гибелью «Союза» со всем экипажем — пришлось выручать ребят. Ответный визит боевых «Блю-Джемини» к «Алмазу-1» обошелся обеим сторонам в потерю десятка пилотируемых кораблей. Хотя его корабль был в числе подбитых, Комарову удалось выжить в вымороженном аду космического пространства, но порой он жалел об этом — особенно когда приходилось встречаться с женами и матерями пилотов, навсегда оставшихся там, наверху…

Нет, наверное, об этом не следовало говорить молодежи. Эти мальчишки еще успеют познать и радость побед, и горечь утрат… Успеют…

Пока Комаров размышлял, выбирая тему для разговора, в клубе стало тесно от подошедших посмотреть и послушать сельчан. Десятки глаз были устремлены на генерала-майора, и он понял, что момент настал.

— Друзья мои, — начал он, — один умный человек как-то сказал: «Существа, которые не осваивают космос, ничем не отличаются от животных». Это утверждение очень категорично, и с ним можно спорить, но несомненным представляется одно — человек должен летать в космос, потому что такова природа человеческого разума. Мы, граждане Советского Союза, первыми поняли это и находимся теперь в авангарде космической экспансии. Сначала Юрий Гагарин проложил дорогу на орбиту; затем Алексей Леонов первым высадился на Луну; скоро мы полетим на Марс, чтобы увидеть вблизи марсианские каналы и, может быть, познакомиться с жителями этой загадочной планеты. Нас ждет увлекательное будущее… — Комаров откашлялся в кулак, перевел дыхание и продолжил: — Однако для осуществления всего этого нам пришлось от многого отказаться. Мы продемонстрировали всему миру свою готовность к добрососедским отношениям, мы до предела сократили свою сухопутную армию и флот. На высвободившиеся средства мы построили аэрокосмический флот, который дал нам возможность не только осваивать межпланетное пространство, но и защищать себя в случае атаки. А такие атаки, как вы знаете, уже были и, наверное, еще будут. Кое-кто на Западе считает наши космические устремления претензией на «мировое господство». Это неправда. Мы готовы сотрудничать на Земле и в космосе, но нам пытаются навязать не сотрудничество, а гонку… — Комаров сделал паузу. — Что я хочу сказать? Я прекрасно знаю, что многие из вас мечтают послужить Родине в рядах Вооруженных сил. Но наша современная армия не такая, как прежде. Ей больше не нужны миллионы солдат в шинелях и с автоматами, не нужны тысячи танков и боевых машин, не нужны сотни крейсеров и подводных лодок. Аэрокосмические силы вполне способны охранить Родину от вражеского нашествия, но служить в аэрокосмических силах должны высокообразованные и специально подготовленные люди. Чтобы служить в современной армии, нужно не только закончить среднюю школу, но еще от четырех до шести лет провести в академии. И даже после этого нет гарантии, что вы будете зачислены в состав Вооруженных сил, — конкурс очень велик и отбирают лучших из лучших… По этой причине я призываю вас задуматься, прежде чем подавать заявление о зачислении, — вполне может оказаться, что вам не хватит сил и воли, чтобы стать когда-нибудь пилотами космических кораблей. Но при этом я призываю вас помнить, что все специальности хороши; вся страна работает на нашу космонавтику, а это означает, что на любом месте любой из вас уже участвует в освоении космоса, вносит свой посильный вклад и подготовку экспедиции на Марс, и в защиту страны… А теперь я расскажу вам, какой замечательный межпланетный корабль мы строим на орбите…

***

Уехали затемно. После «лекции» Комарова и его спутников пригласили за стол и накормили до отвала. Когда поселок скрылся за поворотом, сопровождающий офицер наклонился к Комарову и тихо спросил:

— Товарищ генерал-майор, вы и вправду считаете, что все мы работаем на космос?

Комаров вдруг поскучнел, нахмурился, но ответил:

— Да, я так считаю. Иначе всё, чем мы жили, зря…

ИСТОРИЯ ОРБИТАЛЬНЫХ ВОЙН.

КАК ЭТО БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ

Уже в те времена, когда вся космонавтика сводилась к обсуждению формул и идей, а первые ракеты, шипя и плюясь огнем, с трудом отрывались от земли, чтобы тут же упасть обратно, многим было ясно, что этот новый вид человеческой деятельности будет неразрывно связан с военным делом. К сожалению, ожидания эти оправдались в полной мере. Страшные ракеты «Фау-2», которыми нацисты обстреливали Лондон, появились на свет как продукт невинных мечтаний группы немецких инженеров — энтузиастов идеи межпланетных полетов. После победы союзников по антигитлеровской коалиции эти ракеты вместе с чертежами и теми, кто их делал, оказались в руках Советского Союза и США и практически сразу были использованы для войны. Предложение британцев создать на основе «Фау-2» космический корабль для полета на Луну просто проигнорировали, а все усилия конструкторов-ракетчиков были направлены на то, чтобы воспроизвести успех инженеров Третьего рейха и поставить ракеты на вооружение в качестве носителей боевых (и прежде всего атомных) зарядов.

Вся современная космонавтика тоже выросла из боевых ракет. Например, знаменитая «семерка» (ракета «Р-7», созданная под руководством Сергея Королева), с помощью которой наши ученые запустили первый спутник, вымпел — на Луну и Юрия Гагарина — на орбиту, изначально предназначалась для решения куда менее мирной задачи — доставить атомную боеголовку до Вашингтона или Нью-Йорка.

Однако то, что было понятно специалистам, стало всеобщим достоянием лишь 4 октября 1957 года, когда маленький серебристый шарик с четырьмя антеннами пролетел над планетой по круговой орбите. Мы, жители России, привыкли воспринимать запуск первого искусственного спутника Земли как триумф научной мысли и достижение всего человечества. Совсем по-другому его восприняли на Западе.

Признанный мастер «литературы ужасов» Стивен Кинг в одной из своих книг признается, что самым сильным страхом в его жизни был именно страх перед советским спутником. В тот октябрьский день русские показались ему завоевателями с Марса, которые запустили свою «летающую тарелку» над Америкой, чтобы уничтожить его родину. Этот же страх породил в США волну публикаций, в которых красочно расписывалась угроза появления на орбите советских «орбитальных боеголовок». И в первые дни октября 1957 года особо горячие головы из Пентагона предложили «закрыть небо», то есть выбросить на орбитальные высоты тонны металлолома: шарики от подшипников, гвозди, стальную стружку, что привело бы к прекращению любых космических запусков. Однако расчеты показывали, что это очень дорогая затея с сомнительным исходом, а потому исследовательские лаборатории вооруженных сил США начали экспериментальные работы по созданию космических перехватчиков, способных сбивать вражеские спутники.

Уже 19 июня 1959 года американцы провели первое испытание ракеты «Балд Орион», которая была запущена с бомбардировщика «Б-52» и должна была поразить спутник «Эксплорер-6», к тому времени выработавший свой ресурс. Ракета прошла в четырех милях от цели. Это было преподнесено как первый успешный перехват спутника. Но последующие пуски не отличались высокой эффективностью, и работы над этой ракетой постепенно сошли на нет.

Понятно, что и советские военные не остались равнодушными к идее орбитального перехвата. Так, один из проектов практически повторял американские испытания 1959 года. А именно предполагалось создание небольшой ракеты, запускаемой с самолета с высоты около тридцати километров и несущей заряд около пятидесяти килограммов взрывчатки. Ракета должна была сблизиться с целью и взорваться не далее как в тридцати метрах от нее. Работы по этому проекту были начаты в 1961 году и продолжались до 1963 года. Однако летные испытания не позволили достигнуть тех результатов, на которые надеялись разработчики. Система наведения оказалась не настолько эффективной, как это было необходимо. Испытаний в космосе даже не стали проводить.

Следующий проект родился на волне той эйфории, которая царила в СССР в период первых полетов советских пилотов в космос. 13 сентября 1962 года, после совместного полета «Востока-3» и «Востока-4», когда эти неманеврирующие орбитальные корабли за счет точности запуска удалось свести на расстояние пяти километров, Научно-техническая комиссия Генштаба заслушала доклады космонавтов Андрияна Николаева и Павла Поповича о военных возможностях кораблей «Восток». Вывод из докладов звучал так: «Человек способен выполнять в космосе все военные задачи, аналогичные задачам авиации (разведка, перехват, удар). Корабли „Восток“ можно приспособить к разведке, а для перехвата и удара необходимо срочно создавать новые, более совершенные космические корабли».

Такие корабли тем временем уже разрабатывались в конструкторском бюро ОКБ-1 Сергея Королева. На основе пилотируемого орбитального корабля «7К-ОК» («Союз») планировалось создать космический перехватчик — «7К-П» («Союз-П»), который должен был решать задачи осмотра и вывода из строя космических аппаратов противника.

Проект получил поддержку в лице военного руководства, поскольку уже были известны планы американцев о создании военной орбитальной станции «МОЛ», а маневрирующий космический перехватчик «Союз-П» был бы идеальным средством для борьбы с такими станциями.

Однако из-за общей перегруженности проектами ОКБ-1 пришлось отказаться от заманчивой военной программы. В 1964 году все материалы по «Союзу-П» были переданы в филиал № 3 ОКБ-1 при Куйбышевском авиазаводе «Прогресс». В то время филиал возглавлял ведущий конструктор Дмитрий Ильич Козлов. «Союз-П» был не единственной разработкой военного назначения, переданной в филиал. Здесь, в частности, создавались спутники фоторазведки «Зенит-2» и «Зенит-4».

Первоначально предполагалось, что «Союз-П» будет обеспечивать сближение корабля с вражеским космическим объектом и выход космонавтов в открытый космос с целью обследования объекта. Затем, в зависимости от результатов осмотра, космонавты либо выведут объект из строя путем механического воздействия, либо «снимут» его с орбиты, поместив в контейнер корабля.

По здравому размышлению от такого технически сложного и опасного для жизни космонавтов проекта отказались. В то время практически все советские спутники снабжались аварийной системой подрыва, страхующей его от захвата. Адекватных действий ожидали и от потенциального противника, потому резонно заключили, что при таком варианте космонавты могут стать жертвами мин-ловушек.

Теперь предполагалось создать корабль «Союз-ППК» («Пилотируемый перехватчик») на двух космонавтов, оснащенный восемью небольшими ракетами. Изменилась и схема действия системы. По-прежнему корабль должен был сблизиться с космическим аппаратом противника, но теперь космонавты не должны были покидать корабль, а визуально и с помощью бортовой аппаратуры обследовать объект и принять решение об его уничтожении. Если такое решение принималось, то корабль удалялся на расстояние километра от цели и расстреливал ее с помощью бортовых мини-ракет.

Ракеты класса «космос — космос» для этого перехватчика должно было делать оружейное КБ Шипунова. Аппарат представлял собой модификацию радиоуправляемого противотанкового снаряда, уходящего к цели на мощном маршевом двигателе и маневрирующего в космосе путем зажигания маленьких пороховых шашек, которыми была буквально утыкана его передняя часть. При подлете к вражескому объекту (например, к американскому спутнику-шпиону) по команде от радиовзрывателя боевая часть подрывалась, и ворох осколков на огромной скорости попадал в цель, уничтожая ее.

Помимо корабля-перехватчика «Союз-П» в филиале № 3 Дмитрия Козлова разрабатывались военные корабли «Союз-ВИ» («Военный исследователь») и «Союз-Р» («Разведчик»).

Проект корабля «7К-ВИ» («Союз-ВИ», «Звезда») появился во исполнение постановления ЦК КПСС и Совета Министров от 24 августа 1965 года, предписывающего ускорить работы по созданию военных орбитальных систем. За основу «Союза-ВИ», как и в предыдущих случаях, была принята конструкция орбитального корабля «Союз», но начинка и система управления сильно отличались. Конструкторы филиала № 3 обещали военным создать универсальный боевой корабль, который мог осуществлять визуальную разведку, фоторазведку, совершать маневры для сближения и уничтожения космических аппаратов врага.

Серьезные сбои в программе испытаний орбитального «Союза» заставили Козлова в начале 1967 года пересмотреть проект своего военного корабля. Новый космический корабль «Звезда» с экипажем из двух человек имел полную массу шесть тысяч семьсот килограммов и мог работать на орбите в течение трех суток. Однако ракета-носитель «Союз» могла вывести на расчетную орбиту только шесть тысяч триста килограммов полезного груза. Пришлось дорабатывать и носитель — в результате появился проект новой модернизированной ракеты «Союз-М».

Проект очередного варианта комплекса «Союз-ВИ» был одобрен, правительство даже утвердило срок испытательного полета — конец 1968 года.

В корабле «Союз-ВИ» изменилось расположение основных модулей. Спускаемый аппарат располагался теперь на самом верху. Позади кресел экипажа имелся люк для доступа к цилиндрическому орбитальному отсеку, который был больше, чем по стандарту «Союза». В отличие от других модификаций, места экипажа располагались не в ряд, а друг за другом. Это позволило разместить приборы контроля и управления по боковым стенам капсулы. На спускаемом аппарате находилась авиационная пушка Нудельмана — Рихтера НР-23 — модификация хвостового орудия реактивного бомбардировщика «Ту-22», доработанная специально для стрельбы в вакууме. Для отработки этой пушки был построен динамический стенд — платформа на воздушных опорах. Испытания на стенде показали, что космонавт мог бы нацеливать космический корабль и пушку с минимальным расходом топлива.

В орбитальном модуле имелись различные приборы для наблюдения за Землей и околоземным пространством: оптические системы, радары, фотоаппараты. На внешней подвеске орбитального модуля были закреплены штанги с пеленгаторами, предназначенными для поиска вражеских объектов.

Еще одним новшеством, примененным на «Звезде», стала энергоустановка на базе изотопного реактора. Вначале Дмитрий Козлов рассматривал возможность использования солнечных батарей, но быстро отказался от этой идеи, поскольку хрупкие панели батарей делали корабль чрезвычайно уязвимым.

Уже в сентябре 1966 года была сформирована группа космонавтов, которым предстояло осваивать новый космический корабль. В нее вошли: Павел Попович, Алексей Губарев, Юрий Артюхин, Владимир Гуляев, Борис Белоусов и Геннадий Колесников. Экипажи Попович — Колесников и Губарев — Белоусов должны были отправиться в космос первыми.

Однако на проект корабля «Союз-ВИ» ополчился Василий Мишин, пришедший на место Королева после смерти генерального, и ряд других ведущих конструкторов ОКБ-1 (ЦКБЭМ). Противники проекта утверждали, что нет смысла создавать столь сложную и дорогую модификацию уже существующего корабля «7К-ОК» («Союз»), если последний вполне способен справиться со всеми задачами, которые могут поставить перед ним военные. Другим аргументом стало то, что нельзя распылять силы и средства в ситуации, когда Советский Союз может утратить лидерство в «лунной гонке».

Был и еще один мотив. Конструктор Борис Черток пишет в своих мемуарах предельно откровенно: «Мы (ЦКБЭМ. — А. П.) не хотели терять монополию на пилотируемые полеты в космос».

Интрига сделала свое черное дело, и в декабре 1967 года проект военного космического корабля «Союз-ВИ» («Звезда») был закрыт. А разработки системы противоспутниковой обороны сосредоточились на создании беспилотных перехватчиков класса «ИС».

АНДРЕЙ ИЗМАЙЛОВ

Наш ответ Чемберлену

Альтернатива

Андрей Измайлов родился 5 июня 1953 года в Баку. Писатель, журналист, автор фантастических и детективных романов. Окончил факультет журналистики ЛГУ в 1981 году. Работал дезактиваторщиком на ЛАЭС, литконсультантом в Доме писателей, журналистом. Литературный дебют — повесть «Дело принципа» в газете «Балтийский луч» (г. Ломоносовск) в 1977 году. С 1979 года — член семинара Бориса Стругацкого. Большую известность приобрел в конце 1980-х годов как автор интеллектуальных триллеров. На Конгрессе писателей в Красноярске в 1995 году получил литературную премию «Самому читаемому автору».

Все совпадения с реальными событиями

и реальными героями намеренны, но случайны.

…Однако инженер Джеймс Чемберлен

выдвинул предложение использовать

«Джемини» в качестве лунного

космического корабля…

Битва за звезды. Космическое противостояние

Мы никогда первыми не нападем.

Но наш удар может быть упреждающим.

Доктрина

ПРОЛОГ

См. эпилог.

1

— … Шнурки сначала завяжи!

— А вот за это тем более! Выбирай — одно из трех: или сразу извиняешься, или два раза по морде.

— Ну, извини.

— Не верю.

— Ну, еще раз извини.

— Снова не верю.

— Тьфу! Многоуважаемый Егор Алексеевич! Товарищ Гарин! Полковник Бобович нижайше просит прощения за невинный намек, который вами, первым и единственным, истолкован как неуместный! Удовлетворен? Хоть частично? Гош?

— Вот другое дело! Верю, Вик! Частично.

— Могу для полного удовлетворения… твоего… подползти на коленях, склонить повинную голову.

— Это вряд ли! В невесомости-то? Подползти?

— Ну, допустим, в невесомости и у тебя бы не получилось по морде мне дать. Тем более два раза! Я тебе не Губарь, и тут тебе не «Охотничий зал» в Звездном.

— Не понял!

— Да все ты понял, Гош!

— Нет, я не понял, откуда ты знаешь, что Губарь на меня попер в «Охотничьем зале». Нас тогда двое было в сортире, он и я.

— …А из унитаза на него смотрели проницательные глаза майора Пронина. То бишь полковника Бобовича.

— Нет, кроме шуток!

— Кроме шуток? Вас двое было? Ты мне ничего не говорил. Значит?

— Что, тебе Губарь рассказал?

— Рассказал. Губарь. Мне.

— А еще кому?

— Вот подойдем к «Алмазу» — сам у него и спросишь. Без свидетелей. Я отвернусь. И Вольту отвлеку. И обещаю из унитаза не подглядывать.

— Плохо…

— Что?

— Все плохо! Если Губарь наябедничал кому-то еще, кроме тебя, не видать мне…

— Ну-ну?

— Да ладно, так…

— Так, да не так, Гош. Насчет вашей стычки в сортире Губарь никому не ябедничал. Тем более руководству.

— Никому?! А тебе?!

— Мне — потому что не ябедничал, а попросил через меня перед тобой извиниться. Ну стресс, минутное затмение, нервы, лишний стакан. Короче, извини. Губаря. Гош?

— А сам он не мог мне сказать? По-мужски! Почему через тебя?

— Когда? Он же сразу, через трое суток, — на Байконур, в ТКС, и — к «Алмазу». Вместе с Большой.

— Ну да, ну да…

— Он больше не будет. Гош?

— Ладно, проехали.

— Он сказал «Проехали!» и махнул рукой…

— Вик-тор! Все-таки напрашиваешься?

— Шутка!

— Плохая шутка!

— Хуже, чем про шнурки?

— Да елки-палки!!! Не шнурки это были. Тесемка от кальсон вылезла!

— О, это, конечно, в корне меняет дело! Тесемка от кальсон — абсолютно иное!

— Виктор Степаныч, почему вы все меня так не любите?

— Да ты что, Егор Лексеич! Наоборот! Обожаем! Весь советский народ! От мала до велика! В едином порыве! И беспробудно пьем твое здоровье! Как Хрущ в Георгиевском зале: «Хочу выпить за первого-нашего человека, поднявшегося в Космос и опустившегося там, где ему приказано!»

— Серьезно. Не про народ. Про наш отряд.

— Серьезно? Не про народ? Про отряд?.. А за что, Гош? Любить тебя — за что?.. Первый? Ну первый! Погрузили, как чурку с глазами, намалевали на лбу «СССР», запустили, потом встретили как опустившегося там, где ему приказано. Улыбочку, улыбочку!

— Я ведь мог тогда и не вернуться, Вик…

— Каждый из нашего отряда мог тогда не вернуться. Пусть номером вторым-третьим-четвертым. Гера, Толя, Андрон… я, в конце концов. Да что там! Саша Комарин на «Звезде» — не вернулся.

— Моя вина?!

— Никто тебя не винит. Просто…

— Зависть?

— Н-не так. Досада. Легкая. В манере «на его месте мог быть я».

— На месте Комарина?

— Не юродствуй, Гош… Впрочем, по сути, мы на месте Комарина сейчас, на «Звезде».

— Тьфу-тьфу-тьфу.

— Брось! Дважды в одну воронку…

— Нет, если задаться целью…

— У нас ведь с тобой другая цель. Так, Гош?

— А то ж!

— Итак, цель — потенциальный противник, ракетоплан-перехватчик «Дайна-Сор-2».

— Почему?

— Гош?

— Почему потенциальный? Оч-чень даже кинетический!

— Угу, смешно.

— Не смешно.

— Не смешно, да. Попытаемся быть первыми, чтобы смеяться последними. Как-то они там, Губарь с Большой, «орланы» наши…

— Думаю, сложно.

— Успеем, Гош?

— Должны, Вик…

— А что если…

2

— «Орлан-2», «Орлан-2»! Ответьте «Антею»! «Орлан-2»! Ответьте!!! «Орлан-2»! Ответьте «Антею»!

— Волына, оглох?! Алик!!! Ответь! Видишь, я занят! Я ж пленку проявляю! Ответь, ну! Это же ЦУП! ЦУП на связи! ЦУП, твою мать!

— Да тумблер заклинило, Костя, тумблер! Сейчас! Сейчас-сейчас… Вот! Уф!.. «Антей», «Антей»! Я — «Орлан-2», я — «Орлан-2»! Слышу вас хорошо, слышу вас хорошо!

— Да ты не слышь меня, майор, а докладывай! Это я тебя слушаю! Ну?! Докладывай!

— Есть! Мм… Значит, так… Тут такая петрушка… В общем, на первый взгляд всё паршиво, но если присмотреться…

— Волына! Вернешься на Землю с «Алмаза» — разжалую в сторожа! По периметру Байконура! И Губаря — до кучи!

— …но если присмотреться, то так оно и есть.

— Вол-л-л-лына!!! Дай-ка Губаря!

— Виноват! Докладываю! Полковник Губарь занят проявкой пленки. Сейчас подойти не может. А то засветит. Тут интересная петрушка… «Антей», «Антей»! Слышишь меня? Кажется, мы их зафиксировали. Буквально с минуты на минуту они способны запустить «Джемини» к Луне. С последующей посадкой и высадкой… Ну понятно, да? Так что делайте что-нибудь, делайте.

— Это мы — делайте?! Это вы делайте!!!

— Что?

— Что-нибудь!

— Виноват, не понял!

— Так-к-к! Волына, дай-ка все-таки Губаря!

— Я ж говорю, он…

— И это уже приказ!!!

— Есть!.. Губарь! Костя! Тебя…

— Я ж говорю, я…

— А они говорят: и это уже приказ.

— Вот блин!.. Да, здесь «Орлан-2»! «Антей»?

— Костя, давай открытым текстом. Не до того! Это ЦУП, ЦУП!

— Понял я, понял, товарищ генерал.

— Значит, Костенька, родненький… Значит, вот ситуация… Нам звонили из… Тебе понятно, да? Нахмурь брови и пойми. Брови, понял, нет? Сказали, если на первом году после пятидесятилетия советской власти на Луне высадятся астронавты, а не космонавты, то… Понимаешь?

— Так точно, товарищ генерал!

— Пленку проявил?

— Почти.

— Ай, не важно уже! Но ты на сто процентов уверен, что они запускают свое… свой… к Луне, на Луну?

— На девяносто девять, товарищ генерал.

— Достаточно. Теперь послушай меня, сынок. Внимательно, Костенька, меня послушай. Ты же советский человек! Была бы страна родная, и нету других… Понял меня, понял?

— Понял вас, понял!

— Значит, задача тебе, сынок! Следи! Следи за ними! Внимательно, Костенька, внимательно! И как только они будут пролетать мимо тебя… постарайся — не мимо. Понял меня, сынок, понял меня?

— Виноват, не понял вас, не понял.

— Постарайся понять! Ты не виноват. Во всем виноваты… а, черт с ним!., евреи! По фамилии… ну?!

— Ну?..

— …дель…

— …ман! Понял вас, понял… Я вас правильно понял, «Антей»?

— Правильно, сынок, правильно. А дирижер — Рихтер! Такой… энергичный. Можно сказать скорострельный.

— Да понял я, понял!

— И молодец!.. И еще!

— Еще?

— В твоих интересах, Костенька… Сынок… Мы никогда первыми не нападем, но…

— Дальше знаю!

— Молодец! И постарайся. Чтобы, понимаешь, никаких… В смысле, они были первыми. То есть в смысле агрессии.

— Товарищ генерал, простите, какое вооружение на «Джемини»?

— Никакого, никакого! Откуда нам знать?! Но что-то есть! Должно быть! Не может не быть!

— Понял вас, понял!

— И еще!

— Еще?!

— Опять в твоих интересах, генерал-майор Губарь! Не исключается, что они просчитали нашу реакцию. С мыса Кеннеди час назад совершен пуск ракетоплана-перехватчика «Дайна-Сор-2».

— Ох-ё!

— Вот тебе и ох-ё! Я о чем и толкую!

— И?

— Да по твою душу, по твою, сынок.

— А я? А как же я?! Скажи ему, Губарь!

— Отстань, Волына!

— Нет, пусти!.. Товарищ генерал! А я?!

— Слышу вас, полковник Волына, отчетливо слышу. Ну и вы, конечно. Тоже.

— Тоже — что?

— Тоже — всё!..

— Служу Советскому Союзу!!!

— Уж послужи, герой, послужи. Дай-ка снова Губаря… Костенька, ну ты всё понял?

— Нет.

— Что-о-о?!!

— Товарищ генерал, вы меня неправильно поняли. Я на данный момент не понял только одного…

— Слушаю тебя, «Орлан-2», слушаю.

— Если… если нас не грохнет «Дайна-Сор» до того, как мы с Большой постараемся не пропустить «Джемини» к Луне, то… Кто потом, впоследствии, станет первым… на Луне?

— Мы!

— Мы — кто? Конкретней?

— Вы что, торгуетесь со мной, рядовой?

— Никак нет!

— То-то! И слушай сюда, сынок! Сначала выполни поставленную задачу, а по возвращении мы… рассмотрим вопрос. Обещаю тебе, что буду за тебя. Слово офицера. Это во-первых. А во-вторых… Слушай сюда, сынок… Никакая «Дайна» вас не грохнет, понял? Мы им на перехват уже послали наш «Союз-ВИ»! Нашу «Звезду»! Вся аппаратура работает нормально! Ждите! Они уже на подлете! Они подстрахуют. В крайнем случае двумя ихними меньше, двумя ихними… меньше…

— Они — кто? Наша «Звезда» — кто? Состав экипажа? Товарищ генерал?

— Это так принципиально, сынок?

— Да!.. Волына, отстань! Мне терять нечего! Отстань, сказал! А по сопатке?! Ну, н-на!!! Гм… Да, товарищ генерал, так принципиально.

— Гм. Экипаж «Звезды» в составе… гм… бортинженера Виктора Бобовича и…

— …командира корабля Егора Гарина. Нет?

— Сынок, видишь ли…

— Всё я вижу! А потом в перспективке он, Гоша наш Гарин, — не только первый в космосе, не только первый в отражении ихней агрессии, но и первый на Луне. Да?!

— Ты что, снова торгуешься, Костенька?

— Я думаю.

— Не о том! Не о том думаешь, сынок!

— И это всё о нем!

— А-а-атставить!!! Отставить думать! Думает он, мать твою ЦУП!!! Выполнять!

— Есть!

3

— … И что если? Гош?

— А что если чуть скорректировать? И — не к нашей «Звезде», а — к их орбитальной! Что мы будем витки наматывать?! Их орбитальный «МОЛ» — ближе. Тут каждая секунда на счету, а тут совпадем с «МОЛ-ом» на час раньше, чем с нашим «Алмазом». А?

— И на кой нам?

— Элементарно! Берем их «МОЛ» на прицел и говорим: если вы — наших, то мы сразу — ваших!

— Блеф?

— Почему? По правде!.. Они же не посмеют тогда! Вик?

— Или посмеют.

— А мы тогда им по правде — ка-ак вдарим! Замолотим их «МОЛ» — мало не покажется!

— А много?

— Что — много?

— Много тебе не покажется, Гош?

— Объяснись.

— Вот только не надо! Сам ты себе всё объяснил. И сам с собой договорился. С кем проще всего договориться, так это с самим собой.

— Объяснись!

— Уверен, что хочешь этого?

— Уверен!

— Что ж… Предположим… Только предположим — мы берем на прицел орбитальный «МОЛ» в качестве ответной меры на то, что они взяли на прицел наш орбитальный «Алмаз». Действуем на нервы. Так?

— Так!

— Ну и… У них нервы сдают, и они все-таки бьют по «Алмазу». Как?

— А мы тогда в «МОЛ»! Прямой наводкой! Гори всё синим…

— Всё — это и Губарь? И Волына?

— Да не посмеют они!

— Неужто?

— Мм…

— И еще одно, Гош. Небольшой такой нюанс. Когда и если они таки посмеют грохнуть наш «Алмаз» с нашими ребятами, тебе точно легче не станет… Стоп-стоп-стоп! Ты из ложемента не выпрыгивай — не в «Охотничьем зале», чай. Сидеть!!! Слушать!!! Так вот, Гош, пока мы тут на орбите друг дружку будем нечаянно или… чаянно… изничтожать, «Джемини» проскочит мимо и — благополучно прилунится. А?

— Еще вопрос, насколько благополучно!

— Не вопрос! Не вопрос, Гош. Главное — прилунится. Даже если «Джемини» вдруг не вернется с Луны, их президент изречет нечто вроде того, что… Мол, судьбе было угодно, чтобы представители человечества, которые стали первыми покорителями Луны, остались там навеки. Мол, эти двое мужественных астронавтов знают, что надежды на их спасение нет, но знают они и о том, что их жертва несет человечеству надежду. Мол, они жертвуют своей жизнью во имя самой благородной мечты человечества, во имя поиска истины и понимания. Мол, оплакивать их будут друзья и близкие, все народы мира и сама Земля, которая осмелилась послать их в неизвестность. Мол, своим подвигом они заставили людей всей планеты почувствовать свое единство и укрепили человеческое братство…

— Спиши слова, Вик!

— Так запомнишь! Тебе ж пригодятся, когда снова будешь первым — уже на Луне.

— Запо-о-омню! Ой, запо-омню! И припомню. Тебе.

— Слушай, Гарин! Не там ты ищешь врагов, где они есть. А там, где их нет.

— Поговори у меня, поговори!

— Эх! Вот смотрю сейчас на тебя и прихожу к выводу… А ты, оказывается, действительно не такой, как…

— Ну?! Как кто?! Говори, ну!

— Как все.

— Моя вина?!!

— Вина? Нет. Беда…

— Семь бед — один ответ! Подпой-ка! «Время выбрало на-а-ас!»

— Извини, командир! Медведь на ухо наступил, слуха нет!

— Извиняю, бортинженер! Чего не дано, того не возьмешь!.. Теперь так! Слушай мою команду, полковник Бобо-вич… Ракеты к бою! Сблизиться с противником на расстояние километра и уничтожить! Цель — ракетоплан-перехватчик «Дайна-Сор-2»!

— Есть, командир!.. Вижу!

— Вик?!

— Вижу! Это наши! Это «Алмаз»! Губарь, Волына!.. Там!

— Не то! Витя, не то!

— Не учи ученого, Гош! Сам знаю!

— Витя! Ну?! Где?! Где они?!

— Где-где! В… вот они! Вижу цель!.. Она! «Дайна»! Сволочь, с тыла к нашим подходит, с тыла! В спину, блин! Нашим никак не сманеврировать! Пушку не навести! Никак! Ой, никак! Не успеют, Гош! Ой, нет!

— Витя, гаси ты их! Напрочь!

— Лексеич! Никак! Наши — на линии огня!

— Витя! Родной ты мой! А поднырнуть?!

— Как?! Как ракетой поднырнуть, Лексеич! Она ж дура! Она — по прямой!

— Витя! Витя!!! Не ракетой, Витя!!! Сами! Пошли! Нырнем. А?! Мимо наших! И — в них! Таран! Таран!

— Гоша?!

— Да, Витя! Да! Они ж сейчас пальнут!!! Витя!

— Да, Гоша! Да!

— Поехали!!!

***

Дальше — тишина.

4

Режиссер Джордж Лукас на премьере «Звездных войн»:

— Друзья мои! Вы, конечно, знаете, что звук в вакууме не распространяется. И я об этом знаю. И в космосе, даже если взрываются целые планеты, они при этом не бабахают. Так вот, у меня в фильме планеты, взрываясь, — бабахают!

***

Дальше — тишина…

***

Из рапорта полковника ВВС, Героя Советского Союза т. Губаря Константина Васильевича:

«…совместно с бортинженером, майором Большой Альбертом Глебовичем на орбитальной станции „Алмаз“ выполняя задачу по наблюдению и фиксированию в обычном и инфракрасном режиме земных объектов потенциального противника…

…отмеченного старта космического корабля „Джемини“ с мыса Кеннеди (США) 6 ноября 1968 года…

…приняв к исполнению команду, поступившую из ЦУПа, скорострельная пушка Нудельмана — Рихтера (НР-23) была нацелена экипажем „Алмаза“ на…

…ввиду того, что НР-23 предназначена только для отражения нападения, но никак не для нападения как такового, экипажу „Алмаза“ не удалось…

…став свидетелями столкновения в открытом космосе американского ракетоплана-перехватчика „Дайна-Сор-2“ и советского „Союза-ВИ“ („Звезда“), никак и ничем не могли…

…прошу принять рапорт об отставке и…»

***

6.11.68.

ТАСС уполномочен сообщить:

Очередной неудачей завершилась попытка американской военщины расширить сферу своего влияния теперь уже и на Луну. Широко разрекламированный проект «Джемини» потерпел полную неудачу. Космический аппарат с двумя астронавтами Джеймсом Олдрином и Робертом Чаффи на борту, как утверждают американские средства массовой информации, совершил успешную посадку в районе кратера Тихо. Но это обернулось настоящей трагедией для самих астронавтов, лишенных возможности вернуться обратно на Землю из-за недоработок в конструкции корабля.

Президент США выступил с речью, поражающей своим цинизмом и звериным оскалом. Вот что он сказал:

«Судьбе было угодно, чтобы представители человечества, которые стали первыми покорителями Луны, остались там навеки. Эти двое мужественных людей знают, что надежды на их спасение нет, но знают они и о том, что их жертва несет человечеству надежду. Они жертвуют своей жизнью во имя самой благородной мечты человечества, во имя поиска истины и понимания. Оплакивать их будут друзья и близкие, все народы мира и сама Земли, которая осмелилась послать их в неизвестность. Своим подвигом они заставили людей всей планеты почувствовать свое единство и укрепили человеческое братство».

Слова президента — лишнее свидетельство тому, что в безнадежно проигранной Америкой гонке за лидерство в космосе она готова идти на любые жертвы. В том числе — человеческие. И даже если эти жертвы — из числа собственных граждан. Но и не только! Стоит отметить, что траектория полета «Джемини» к Луне проходила таким образом, что создалась реальная угроза столкновения американского космического аппарата с советской орбитальной станцией «Алмаз». Только благодаря самоотверженным и слаженным действиям космонавтов Константина Губаря и Альберта Волыны в последний момент удалось избежать…

5

…Доезжаешь от Москвы в электричке до станции «Циолковская». Там еще потом пройти чуток надо… И — Звездный городок!

Направо — Центр подготовки за тройным кордоном колючей проволоки. Там — тренажеры и все такое.

А налево — городок как городок. Точечные домики. Правда, в каждом подъезде — охрана. На то космонавты и народное достояние — беречь их надо.

В центре городка — памятник Королёву. Весь такой цветной металл, целеустремленно шагающий… Шагающий — к?.. Шагающий — от?..

Если — к… то ясно — к звездам.

Если — от… не менее ясно для старожилов: за спиной у Королева — цветмет — Музей космонавтики. Двухэтажный. На первом — непосредственно музей. На втором — «Охотничий зал»… Тот самый, да… Натуральный — с рогами, с мордами по стенам! Там «звездные братья» традиционно отдыхают перед подвигами и после!

А чем, собственно, отдыхают? Водку-то в Звездном не продают, нету ее!

Мм… Она есть, но… не продают. Мм… Она есть, и ее продают, но не везде! То есть ее — нигде. Но продают. (На заметку отрокам-энтузиастам, упорствующим с младых ногтей: «Буду космонавтом!» Когда и если вы, отроки-энтузиасты, действительно станете, и вдруг вам в Звездном приспичит… идите в овощной магазин! Там — тетка за прилавком. Просто даете ей денег и произносите: «Вот вам денег!» В зависимости от количества денег и получаете! И не овощи!)

***

— Устал я что-то, парни!

— Ничего! Мы отдохнем, мы отдохнем! Ну? Давай еще по одной, Губарь?

— Мне хватит.

— А за Гошу?

— За Гошу? Наливайте! И за Витю…

— И за Витю, и за него! Слушай, Губарь, ну а вот так, между нами… что там у вас было?

— Где?

— Ну не в сортире же! Хоть теперь-то расскажи! Все ж свои, ну! И звезда с звездою говорит! Давай-давай! Как первый ступивший на Луну про первого шагнувшего в космос. Губарь, а?

***

Дальше — тишина.

ЭПИЛОГ

Сведения, почерпнутые из книги «Битва за звезды. Космическое противостояние» А.Первушина:

«Звезда», или «Союз-ВИ» (СССР).

Перехватчик, модифицированный «Союз». На спускаемом аппарате находилась авиационная пушка Нудельмана — Рихтера НР-23 — модификация хвостового орудия реактивного бомбардировщика «Ту-22», доработанная специально для стрельбы в вакууме. Наведение пушки осуществлялось маневрированием корабля. Испытания на стенде показали, что космонавт способен нацеливать космический корабль и пушку с минимальным расходом топлива. На внешней подвеске орбитального модуля закреплены штанги с пеленгаторами, предназначенными для поиска вражеских объектов.

«Однако на проект корабля „Союз-ВИ“ ополчился… и ряд ведущих конструкторов ОКБ-1. Противники проекта утверждали, что нет смысла создавать столь сложную и дорогую модификацию уже существующего корабля „7К-ОК“…»

«Дайна-Сор-2» (США).

Ракетоплан-перехватчик. Вооружен управляемыми ракетами. Экипаж — точно неизвестен, но не более двух человек.

«10 декабря 1963 года министр обороны Макнамара отменил финансирование программы „Дайна-Сор“ в пользу программы создания орбитальной станции „МОЛ“». (См.)

«Алмаз» (СССР).

Орбитальная станция. Экипаж — два человека. Станция работает с пристыкованным транспортным кораблем ТКС (крупнее «Союза-Т»). Задачи — наблюдение за Землей в видимом и инфракрасном диапазоне (спецбинокли), фотографирование и проявка пленок на борту, изучение космических объектов противника и (с выходом в открытый космос) уничтожение их или съем с орбиты. Для самообороны — скорострельная пушка Нудельмана. Наведение — всей станцией.

«В 1968 году уже появились макеты комплекса „Алмаз“ на заводе № 22 (ныне — завод имени Хруничева). Однако работы над приборным составом станции затянулись и…»

«МОЛ» (США).

Орбитальная станция. Экипаж — два человека. Задачи те же, что и у «Алмаза».

«В марте 1968 года был закончен и отправлен на статистические испытания основной блок станции „МОЛ“, однако в течение года было принято решение о полном сворачивании всех работ по программе…»

«Джемини-Центавр-ЛМ» (США).

Проект, предложенный Чемберленом и фирмой «Макдоннел», был намного дешевле аналогичного этапа, предусмотренного в рамках программы «Аполлон».

«Однако руководство НАС А предпочло не замечать инициативного конструктора, ведь схема прямого полета с использованием сверхтяжелого носителя получила одобрение на уровне президента…»

АЛЕКСЕЙ БЕССОНОВ

Возвращение в красном

Алексей Бессонов (настоящее имя Алексей Ена) родился 16 декабря 1971 года в Харькове в семье врачей. После службы в Вооруженных силах некоторое время работал в автомастерской, профессионально занимался рок-музыкой. Литературный дебют состоялся в 1996 году, когда в свет вышел роман «Маска власти». На настоящий момент — один из ведущих авторов так называемой «боевой фантастики». Живет в Санкт-Петербурге.

***

Десант благополучно высадился на заранее намеченный плацдарм — двоих рядовых и одного унтера санитары споро утащили в реанимацию с переломами позвоночника, а один молоденький лейтенант умудрился свернуть себе шею, с разбегу всунувшись в люк боевой машины, — «синие» лихо отстреляли «красных» и подготовили плацдарм к приему тяжелых кораблей, после чего все пошло как и положено, то есть по плану. Офицеры от капитана и выше достали из сапог контрабандные фляги со спиртом, пьянство очень скоро перешло в феерическую стадию, но летальных случаев не наблюдалось.

Откланявшись, отбыли посредники из союзных миров. Маневры закончились: командующий поставил свою размашистую подпись под резолюцией, приложил к идентификатору ладонь и поднял голову — крупный, слегка погрузневший вице-маршал с гренадерским черепом над левым карманом темно-зеленого кителя.

Он смотрел на наблюдателя от военно-космических сил, седого, с висячими усами, генерал-коммодора, который сидел, прихлебывая лимонад, в соседнем с ним переносном креслице.

Генерал встал: синий мундир липко облегал его ладную юношескую фигуру.

— Благодарю вас, ваша милость, — произнес он, склоняясь над почтительно придвинутым к нему штабным документом.

Росчерк пера; маршал вскочил и протянул старику широкую пухлую ладонь.

— Нас ждет ужин, ваша милость. — Маршал сверкнул глазами и с трудом подавил в себе желание облизнуться.

— Польщен, старина. — Теперь, после того как чернила легли на пластик тесным, трудноразборчивым узором, генерал позволил себе дружелюбную улыбку. — И чем же вы станете потчевать старика?

Коммодор был не тщедушен, а узок, словно вытянувшийся от долгой службы канат. Здороваясь со штабным офицером, он неизменно касался пальцами его плеча, и молодой здоровяк с аксельбантским шнуром тянулся в нитку, испытывая страстное желание пасть ниц перед этим стариком с Рыцарским крестом на небрежно завязанном узле черного форменного галстука.

Даже фуражка всегда сидела на нем как-то криво, фа-товски, будто бы сдернутая ветром и небрежно водруженная на место.

В нескольких метрах от серебристого пенного блока штабного узла уже был накрыт стол. Слабый ветерок гнул бирюзовую траву — то был новый, недавно открытый мир, и вокруг штаба охрана рассыпала цепь силовых эмиттеров, отсекающих наружу все живое. Впрочем, генераторы уже готовились отключить. Энергорота сворачивалась, теперь на ее место заступали обычные караульные, а биологи клялись, что опасных насекомых здесь нет в принципе.

В прохладном, наполненном травяными ароматами воздухе витал запах жарящегося на огне мяса. Четверо поваров в белых халатах поверх формы колдовали над вертелами и мангалами, еще несколько их коллег поспешно проверяли, все ли приборы стоят там, где положено.

Офицеры, потягиваясь и перешучиваясь, высыпали на скошенную поляну. Под высокими ботфортами штабных хрустнули чужие камешки: поплыл сигарный дымок, и вице-маршал, улыбаясь, махнул рукой, призывая всех к столу.

Адъютант подвел генерала к столу под правую руку командующего, но маршал вдруг замялся, глядя на старика в синем: тот мягко улыбнулся, обвел глазами стоящих у стола офицеров и разомкнул узкие губы:

— Прошу… леди и джентльмены.

Адъютант ловко поправил за ним стул. Гомон возобновился. Маршал налил наблюдателю полную рюмку виски и постучал по своему бокалу вилкой.

Шум стих — командующий, враз посерьезнев, встал, вроде бы нечаянно стукнул ножнами меча по столешнице и кашлянул.

— Первый тост — за нашего уважаемого гостя!..

Командир отдельного дивизиона атмосферных машин, сидевший на противоположном конце стола, неожиданно поморщился. Вчера, после окончания учебно-боевых действий, старик вдруг попросил у него целую роту наблюдательных катеров и, прихватив с собой старшего офицера связи, умчался в неизвестном направлении. После десяти часов отсутствия связист рассказал ему, что они навертели бесчисленное количество витков вокруг планеты, разыскивая обломки какого-то старинного корабля. Ни обломков, ни вообще каких-либо следов катастрофы найдено не было, но вежливый старикашка заморил экипажи до такой степени, что люди едва добрались до своих коек. Не иначе, решил «атмосферник», он связан с флотской разведкой, а все эти маневры всего лишь ширма… настроения эта мысль ему не прибавила.

Выпивка привела штабных в приятное расположение духа, и поданный к столу шашлык был встречен одобрительным ревом. Седой генерал вполголоса разговаривал с командующим, сидящий напротив него начальник штаба от нечего делать рассматривал красивые руки главного энергетика — крупной, немного флегматичной блондинки, а фланги давно уже перестали обращать внимание на начальство и погрузились в размышления по поводу предполагаемых отпусков. Кто-то визгливо толковал о политике.

Неожиданно взгляд начштаба сосредоточился на лаково-черном кресте, висевшем чуть ниже левого кармана флотского старца.

— Ваша милость, — начал он, видя, что тот умолк и задумчиво глядит куда-то вдаль, — я вижу, вы участвовали в Винийском побоище?

Коммодор недоумевающе взмахнул ресницами, словно не понимая, о чем его спрашивают, потом вдруг опустил глаза.

— Это было так давно… — негромко произнес он.

— Чуть меньше ста лет тому, — услужливо подсказал начштаба. — Ваш крест…

— Да, вы, конечно, правы… понимаете ли, я тогда был совсем молод…

Начштаба встал и поднял свою рюмку:

— Имею честь предложить тост! За вас, генерал, за то мужество, которое…

— Ах, что вы, — взмахнул рукой коммодор. — С этим временем связано слишком многое…

Он умолк, проглотил свою порцию и в задумчивости повертел вилкой с наколотым на нее куском мяса — но все сидящие рядом умолкли, поняв, что старик не просто переполнен своей памятью, нет, с черным крестом действительно связано нечто, во многом определившее всю его дальнейшую жизнь.

— Я командовал тактическим разведчиком. — Вилка мягко легла на тарелку, в зубах генерала сама собой возникла тонкая черная сигара, и командующий поспешил поднести ему зажигалку. — Это были маленькие кораблики, нас отстреливали от линкора-носителя, и мы шли — часто на верную смерть. Пять человек, стиснутые в крохотной, кое-как бронированной коробочке, мы не имели ни мощного оружия, ни моторов, способных унести нас от противника, — только аппаратура наблюдения и связи, ничего больше. Но — война: кто из нас выбирал?.. Я… мне было чуть больше двадцати, и у меня была она: мы росли с ней вместе, потом мы закончили одну и ту же академию и, так уж сложилось, получили назначение на один и тот же корабль. Она была моим штурманом: сейчас уже совершенно не важно, как ее звали… Я, знаете ли, не боюсь запутаться в событиях, я помню все так, словно это произошло вчера. Приблизительно в этом районе, может быть, в парсеке отсюда, ожидалась незначительная концентрация сил неприятеля. Знаете, как это бывает: аналитики предполагают… Цель казалась слишком заманчивой, и нам следовало проверить, насколько их домыслы похожи на реальность. В таких случаях, как вы понимаете, не очень принято думать о жертвах и потерях. Задача ставится — и все, тем более что бортразведчик есть единица, расходуемая… изначально.

Генерал умолк и сам налил себе виски. Командующий и остальные слушатели поспешили сделать то же самое, но старик, по-видимому, не обращал на них ни малейшего внимания.

— Она была рыжая, даже, я бы сказал, красная: мутации Парадайз-Бэй, мы родились там, уже потом наши родители перебрались в другое место. В экипаже мы шутили, что ее необыкновенные волосы служат нам чем-то вроде талисмана. Удивительно — в ту прагматичную эпоху, очень далекую от сегодняшнего романтизма, мы не искали друг в друге выгоды, мы были друзьями… Боюсь, сегодня это понять нелегко, мы вернулись к стародавнему идеализму, а тогда, уж поверьте мне на слово, хорошенькие девушки гнались за контрольными пакетами акций, а не за лейтенантскими погонами.

Кто-то негромко фыркнул. Генерал с улыбкой посмотрел на светловолосую женщину-энергетика и пригубил из своей рюмки.

— Мы не просто любили друг друга — мы жили только в те минуты, когда оказывались вместе. Нет-нет, мы не давали никаких клятв, тогда они были не в ходу, но все прекрасно знали, что наши отношения… э-э-э… далеки от предписанных уставами. Как ни странно, мы совершили несколько весьма удачных вылетов, не получив ни единой царапины. Нас считали удачливым экипажем, постепенно мы и сами поверили в собственную неуязвимость. Мы надеялись, что пройдем всю войну без потерь… В тот день мы благополучно отстрелились и пошли к точке поиска. Операция была спланирована тщательно: нам следовало пройти на пределе разрешения поисковых систем, передать на борт полученную информацию и немедленно возвращаться обратно. Но на войне самые лучшие планы часто превращаются в ничто: в точке поиска никого не оказалось, и мы получили приказ следовать к этой системе. Тогда она была еще не исследована, никто не знал даже точного количества планет. Спустя сутки мы вытормозились после сверхсветового броска и буквально через минуту были атакованы малым сторожевиком охранения. Мы огрызнулись: у нас были две легкие башни, и он слегка отошел, но следующим же залпом снес нам главную антенну. У нас была необходимая информация, однако передать ее мы не могли. Я понимал, что обязан вернуться на носитель любой ценой, но…

Шум за столом постепенно стих, и офицеры, немного удивляясь сами себе, завороженно слушали ровный, лишенный эмоций голос генерала. Он рассказывал свою историю так, словно читал академическую лекцию — и в то же время громадная, странная для них сила его страсти заставляла штабных недоуменно щуриться, прислушиваясь к этому сухому, казалось бы, рассказу. Вокруг них едва слышно шумел травами ветер.

— Проблема заключалась в том, что на тактических разведчиках типа «Рифи» штурманский пост расположен в корме. Залп сторожевика уничтожил бортинженера и оператора систем наблюдения, вся средняя часть корабля была изуродована и перекручена, но мы с офицером информационного узла могли уйти и добраться до базы на отстреливаемой носовой части. Она оставалась в корме… В ее распоряжении находились двигатели и навигационное оборудование, но перейти на сверхсвет она не смогла бы, так как залп сторожевика уничтожил главный генератор. Она могла двигаться в пределах этой самой системы и даже смогла бы сесть, — скорее всего используя спасательную аппаратуру, подала бы сигнал. Возникал вопрос: мог ли я бросить ее?

— Уйти вместе вы не могли? — тихо спросил командующий.

Генерал пожевал губами, потом опрокинул в рот остатки виски и взял тлеющую в пепельнице сигару.

— «Рифи» был устроен по-дурацки, — ответил он, не поднимая на гренадера глаз. — Я убил бы того, кто его сконструировал. Генератор!.. До носителя могла дойти только носовая часть, но у моей… у нее, видите ли, не было возможности туда пробиться. Я… — он глубоко вздохнул и провел рукой по лицу, — принял решение искать место для посадки. Тогда офицер обработки достал бластер и приставил его к моей голове. Я ударил его в висок, он отлетел в угол рубки и потерял сознание. И через секунду я услышал ее последние слова… а потом — толчок, она отстрелилась.

Командир дивизиона атмосферных машин ощутил, как на лбу у него выступили капли пота. Он незаметно сплюнул себе под ноги и, схватив ближайшую бутылку с коньяком, налил себе полную рюмку, а потом, убедившись в том, что на него никто не смотрит, одним махом всунул коньяк себе в глотку. Через несколько секунд очертания командующего приобрели несвойственную им четкость, комдив моргнул и дал себе слово сегодня же ночью напиться по-настоящему.

— И что же она сказала вашей милости? — осторожно поинтересовался вице-маршал.

— А? — Генерал облизал губы и ответил ему своей обычной вежливой улыбкой. — Она сказала: «Ты найдешь меня»…

— И что же, ее не искали? — удивилась блондинка-энергетик.

— Тогда не искали даже генералов, кто ж стал бы искать какого-то лейтенанта… Мой офицер обработки выжил, но не сказал ни слова: эта история забылась, и я…

Над столом повисло молчание. Некоторое время штабные сидели как истуканы, пораженные только что рассказанной драмой — сухой и короткой, однако же потрясшей их до того, что хмель неожиданно ушел, оставив после себя лишь тяжесть в сердце, — а потом генерал как ни в чем не бывало подлил командующему виски, и они опять тихонько заговорили о каких-то своих делах. Повара подали нескольких поросят, выпивки было достаточно, кто-то уже принялся целовать хохочущих дам, посреди стола икотно цитировали Мольтке, а далекое солнце разлило над бирюзовой степью спелую закатную медь. Небо приобрело удивительный, непривычный глазу лиловый оттенок, и вряд ли кто различил в нем небольшую тень, кругами снижающуюся над серебряным куполом командной времянки. Начальник штаба спохватился только тогда, когда над столом промелькнуло ярко-красное пятно и довольно крупная птица с красивым, отливающим золотым блеском алым оперением неожиданно уселась на левое плечо генерал-коммодора. Начштаба вскинул бластер, но генерал вдруг предупреждающе поднял руку.

Птица наклонила свою изящную, украшенную черным хохолком голову к его уху и мелодично промурлыкала что-то. Командующий замер с рюмкой в руке — он смотрел на старика-генерала и видел, как разглаживаются лучики морщинок, разбегающиеся от его светлых, как у ребенка, глаз.

— Это… ты? — прошептал генерал, осторожно касаясь оранжево-красного крыла.

НАШИ в КОСМОСЕ

Вступление

В разделе «Наши в космосе» собраны преимущественно юмористические рассказы.

Дело в том, что в условиях масштабной космической экспансии наши приземленные представления неизбежно будут изменяться под воздействием новой среды обитания, что приведет к различным забавным коллизиям, которые на самом деле можно разглядеть даже из сегодняшнего дня. Ведь все мы — взрослые люди, прекрасно знаем свои достоинства и недостатки, а следовательно, способны проэкстраполировать их в виртуальное будущее, придав милым сердцу мелочам поистине вселенский размах.

В небольшой повести Олега Игоревича Дивова «Эпоха великих соблазнов» (2003) международный экипаж космической станции, болтающейся на промежуточной орбите между Землей и Луной, против своей воли вступает в контакт с представительницей древней сверхцивилизации. Казалось бы, классический сюжет, но прописан он «дивно» по-дивовски — вот такой, антуражной и остроумной, должна быть любая современная фантастика. А главное — повесть Дивова при всей ее фантастичности совершенно реалистична: описание космонавтики ближайшего будущего не вызывает нареканий даже у специалистов.

Рассказ Сергея Васильевича Лукьяненко «Мальчик-монстр» (2005) был написан специально для литературного сетевого конкурса «Рваная грелка-10». На первый взгляд можно подумать, что перед нами — юмореска, литературная «безделушка», однако это обманчивое впечатление. На самом деле «Мальчик-монстр» — один из лучших рассказов Сергея Лукьяненко. Если попытаться изложить в общих чертах все идеи и смыслы, заложенные в этом маленьком шедевре, то получится текст, по объему значительно превышающий сам рассказ. Мы не возьмем на себя решение этой благородной задачи, но упомянем лишь о некоторых идеях, затронутых Лукьяненко.

«Мальчик-монстр» — это прежде всего пародия (и в какой-то степени автопародия!) на распространенные сюжетные ходы, характерные для так называемой социально-психологической фантастики. Автор выступает как остроумный, но незлой пародист. Затем в рассказе обыгрывается классическая тема, оказавшая в свое время значительное влияние на развитие жанра. Мы знаем, что космос — это враждебная среда, способная убить человека за пару секунд. Но всё ли мы знаем об опасностях космоса? Может быть, в космосе таится нечто, способное так повлиять на нас, что изменится сама суть человека? Не превратятся ли отважные космонавты из передового отряда человечества в непонятных и враждебных человечеству существ? Насколько мы готовы принять эти превращения? Готовы ли мы противостоять им, сохраняя в чистоте земную породу? На все эти вопросы автор вместе с персонажами дает совершенно неожиданный ответ, переворачивающий старую тему с ног на голову.

В рассказе Александра Васильевича Етоева «Экспонат» (1992) из цикла юмористических рассказов «Наши в космосе» советская командно-административная система, проникнув в Дальний космос, сталкивается с внеземными формами жизни и терпит полный крах. Рассказ Етоева особенно хорошо смотрится на фоне романа «Фиаско» Станислава Лема — вроде бы о том же самом, но гораздо веселее и, как следствие, злее.

Представленные в разделе «Наши в космосе» произведения не только остроумны, но имеют одну общую черту. Они возвращают нас к традициям фантастики 1960-х годов, когда космос казался близким, а энтузиасты верили, что сегодня или завтра наш мир расширится до размеров Галактики, включив в себя всевозможные чудеса и диковины, но по сути оставшись прежним. Похоже, на каждом новом этапе развития космонавтики и фантастики авторы будут переосмыслять эту традицию в надежде, что как раз их поколению повезет и в наш вялотекущий быт ворвется Вселенная во всем ее бесконечном великолепии…

ОЛЕГ ДИВОВ

Эпоха великих соблазнов

Олег Дивов родился 3 октября 1968 года. Профессиональный литератор, с 14 лет публикуется как журналист. Служил в армии (1987–1989, самоходная артиллерия большой мощности, сержант). С 1990 года копирайтер (реклама всех видов, концепты, кампании «под ключ»). Работал в крупнейших рекламных агентствах страны. Летом 1995 года ушел на вольные хлеба. Первый крупный художественный текст (фантастический триллер «Мастер собак») опубликовал в 1997 году. Лауреат премий «Странник», «Басткон», «Звездный мост», «Роскон», «Интерпресскон» и многих других. Входит в редколлегию журнала «Если» и жюри Мемориальной премии Кира Булычева. Член Союза литераторов России и Совета по фантастике и приключенческой литературе при СП РФ.

***

Рожнов прижимал Аллена к стене, а Кучкин с наслаждением хлестал американца по физиономии. В отдалении болтался Шульте и что-то нудил про нетоварищеское поведение и утрату командного духа — причем к кому именно это относится, не уточнял. Русские поняли начальника так, как им показалось удобнее: поменялись местами, и теперь уже Рожнов навалял астронавту по первое число… Увы, первый орбитальный мордобой — событие, безусловно, историческое, сравнимое по значимости, если разобраться, с лунным шагом Армстронга — случился лишь в мечтах летчика-космонавта РКА подполковника Кучкина. Верных полсуток он воображал, что именно и каким образом сделает с насовцем, когда удастся выколупать того из спускаемого. Кучкин не был по натуре злым или жестоким, просто мысли о справедливом возмездии помогали держаться в тонусе.

Примерно о том же все это время размышлял инженер Рожнов. Правда, он еще прикидывал, как удержать Кучкина, чтобы тот, паче чаяния, Аллена не забил.

Начальник экспедиции посещения «лунной платформы» Шульте не поддавался эмоциям, бессмысленным перед лицом смерти. Он думал только о борьбе за станцию. Когда стало ясно, что Аллен не отделит спускаемый аппарат, Шульте догадался, какая беда приключилась с несчастным астронавтом, пожалел его и забыл. Тут как раз и Кучкин утихомирился — он сначала метался по отсекам, искал биг рашен хаммер, но потом Рожнов что-то рассказал ему, оба русских вдруг принялись хихикать, просветлели лицами и доложили: командир, распоряжайтесь нами.

Было холодно, сыро и душно. Отвратительное сочетание.

Королёвский ЦУП помогал советами. Судя по бодрому и деловому тону, все ответственные лица там просто с ума сходили.

В Хьюстоне, сгорая от стыда, вычитывали по буковке контракт астронавта Аллена. Их главный уже заявил русскому и европейскому коллегам: «Что я могу сказать? Мне нечего сказать. Давайте сначала попробуем спасти нашу станцию. А там посмотрим».

Коллеги решили, что это разумно. Аллен давно мог отделиться и идти на посадку. Но не стал. Он просто сидел в ТМ4, глух и нем — спрятался, как мышь в норке, отгородившись крышкой люка не только от надвигающейся на станцию гибели, но и от всего мира. Когда так поступает бывший военный летчик, значит, плохо с человеком. Ну и пусть сидит пока.

Русских только бесило, что Аллен заперся не где-нибудь, а именно в «Союзе». Ладно бы в «Осу» залез… Бешенство это было по сути абсолютно иррационально, и люди из Королёва постарались его в себе подавить.

А вот Кучкин именно о том орал, когда искал по станции биг рашен хаммер, — мол, падла насовская, ты чей спускач угнал?!

Шульте мог приказать русскому прекратить истерику — и тот, без сомнения, немедленно прекратил бы. Но командир сам на какое-то время потерял ощущение реальности — висел посреди головного модуля, тупо глядя в развернутую инструкцию, не в силах разобрать ни буквы, и пытался вспомнить, где он в последний раз видел кувалду. Очень уж кучкинское озверение было заразительным.

На самом деле продолжалось это состояние вселенской паники от силы несколько минут. Экипаж собрался с духом очень быстро, потому что не имел права тратить время на ст ах — и по инструкции, и по совести, и чтобы выжить. Нужно было намотать на себя все, что найдется, теплого и хвататься за инструмент.

До визита Железной Девы оставалось восемнадцать с половиной часов.

***

Когда система жизнеобеспечения начала рушиться, в головном отсеке работал Чарли Аллен. Не исключено, что более опытный космонавт приближение опасности почувствовал бы спинным мозгом, навострил уши и обнаружил: из привычного звукового фона станции выпало тихое, на пороге слышимости, гудение вентиляторов. Но Аллен был на орбите третьи сутки — в жизни вообще, — чувствовал себя неважно, двигался опасливо, слышал плохо и соображал туго. Остальные члены экспедиции уже адаптировались настолько, что успешно делали вид, будто их не подташнивает. Аллен знал: через недельку ему положено освоиться с постоянным ощущением желудка под горлом — и старался не переживать. Невесомость — дело привычки. За всю историю орбитальных полетов не тошнило двоих. Оба были русские, но не какие-то там особенные, а просто отставной боевой водолаз и очкарик-научник, что окончательно сбило с толку медицину.

Аллен как раз думал об этой забавной прихоти судьбы, когда ему стало неудобно дышать. Некоторое время он прикидывал, какой внутренний орган мог засбоить, не придется ли снимать кардиограмму, жаловаться Земле, и вообще, не слишком ли много напастей на одного астронавта. Потом заставил себя полегоньку раздышаться и еще пару минут относительно спокойно вставлял штекеры в разъемы. Потом забеспокоился, обернулся и увидел мигающую лампочку.

Воздух в головном сразу показался влажным, мокрым, тяжелым — каким он, собственно, и был.

— Ох, дерьмо! — выпалил Аллен и полез за аварийной инструкцией, благо та была закреплена в пределах досягаемости.

«Если красный предупредительный сигнал мигает, сначала прислушайтесь. Слышно ли гудение вентиляторов? Да, нет. Если нет, плотно закройте ладонью решетку воздуховода. Ощущается ли циркуляция воздуха? Да, нет. Если нет…»

— Ох, дерьмо! — повторил Аллен совсем другим голосом.

— Да! — согласился кто-то за спиной.

Аллен резко, по-земному, обернулся и начал взлетать, но Шульте его поймал.

— Извините, — сказал начальник экспедиции, принудительно втыкая астронавта на рабочее место. — Не хотел вас пугать.

— Я ничего не делал! — сообщил Аллен, имея в виду моргающую лампочку и подозрительное состояние атмосферы.

— Вы и не могли, — успокоил Щульте. — Дайте мне инструкцию. Спасибо. Та-ак… Угу. Кажется, это серьезно. А который час? Ага. Плановая связь через… Двадцать три минуты. Ничего, пока сами попробуем.

— Почему не дать сигнал «паника»? — осторожно спросил Аллен.

— Потому что я еще не готов паниковать, — отрезал Шульте. — И не понимаю, о чем спрашивать у Земли. Нужно хотя бы разобраться, что именно у нас сломалось.

— Да все сломалось. Даже аварийный зуммер! Наверняка это компьютер.

— Зуммер молчит, но лампочка мигает… Безумие какое-то. Эй, господа!

— Я здесь, — сказал Рожнов, просовываясь из переходного модуля в головной. — Кто испортил воздух? Ха-ха. Черный юмор.

— Не смешно. — Шульте уже перебрался на командный пост и, припав к монитору, щелкал клавишами. — Как там в инженерном?

— Немного лучше, чем здесь. Менее влажно. Командир, я потрогал руками то, до чего дотянулся. Впечатление такое, будто упало три контура одновременно. Смотрите компьютер. Это он их уронил.

— Компьютер доволен. Говорит, порядок.

— Значит, точно он. Давайте быстро поменяем блоки и перезагрузимся. Ну-ка, пустите меня.

— Быстро? — переспросил Шульте с нажимом. — Поглядите, что на приборах.

— М-да… Согласен, опоздали. Чарли, что же вы?..

— Он не виноват, звуковой сигнал не сработал, — вступился за американца командир.

— У-упс… А лампочка мигает? Фантастика. Спонтанное бешенство электропроводки. Не бывает так, понимаете? Все очень плохо, командир. Знаете, я не удивлюсь, если платформа сейчас развалится.

— Она не может развалиться! — сказал Шульте строго. — Модули скреплены механически.

— Это была гипербола. Черный юмор. Ну, какие планы? Допустим, кислород мы подадим вручную. Отсечем головной от других модулей, чтобы не расходовать попусту. Регенерация… Она точно не сломана, там нечему — когда запустим подачу, сама заработает. А вот что с климат-контролем? Без него и воздух не понадобится. Без него платформа гибнет. Черт! Тут хуже, чем на субмарине!

— Лучше, — возразил Шульте. — У нас есть тээм-четыре. Но платформу жалко. Будем чинить.

— Будем, конечно! Эй, где мой тестер? Нужно сначала померить несколько цепей. А то как оно взорвется… Спокойно, командир, черный юмор. Но вы, серьезно, ничего не трогайте пока. С такими сумасшедшими неисправностями не шутят… Хорошо, только блоки придется менять в любом случае! Представляете, если мы починимся — чего я не могу гарантировать, — а компьютер снова все обрушит? Давайте так: я делаю машину, остальные берут на себя по контуру. Нет, виноват, пусть лучше Чарли займется блоками, а меня поставьте на воздух. Чарли, вы знаете, где запасные части для компьютера?

Появился Кучкин, мокрый и трясущийся.

— Дерьмо, как это моментально! — выпалил он, и все его поняли. Английский у Кучкина был сугубо прикладной, зато доходчивый.

И вправду, атмосфера на станции испортилась поразительно резко.

— Все не работает! Это конец! — сообщил Кучкин, оглядывая коллег и веселея на глазах. — Командир, жду приказаний!

— Несколько часов мы продержимся, — сказал Шульте. — Думаю, не меньше двух. Через двадцать минут будет Земля, они смогут консультировать нас. Давайте займемся диагностикой. Поделим роли. Господин Рожнов смотрит, как у нас с подачей, господин Кучкин разбирается с обогревом, на мне контроль влажности. Каждый идет по цепи и, что видит, тут же комментирует голосом. Есть поломка, нет поломки — говорите вслух. Господин Аллен… Э-э… Не понял. Чарльз! Где вы?

— Здесь он. — Кучкин мотнул головой. — Сзади меня. Думаю, пошел за блоками в инженерный. Они там.

— Я еще не поставил ему задачу!

— Чарли умный.

— Мне не понравилось его лицо. Оно не было умным. Оно было… Незнакомым.

— Остановите это, — попросил Кучкин. — Каждый нервничает. Очень странное положение. Финально нештатное. Так начнем работать?

Они расползлись по стенам и потолку. Минуту — другую в головном слышны были только пыхтение и возгласы «Я не понимаю!», «Ох, дерьмо!», «Но тут все в норме!», «Ох, дерьмо!», «У нас точно напряжение не падало?», «Что за чертовщина?!», «Я совсем ничего не понимаю!», «Кто-нибудь что-нибудь понимает?» Потом Шульте спросил:

— Какого черта он делает в спускаемом?

И тут мягко хлопнула крышка люка.

На миг воцарилась тишина.

— Убийца… — негромко констатировал Рожнов.

— Наша ошибка, — сказал Шульте. — Мы его запугали. Он же новичок.

— Может быть, это случайность, — туманно предположил Кучкин.

Еще через секунду все трое хором заорали:

— Ча-ар-ли!!!

И бросились, нещадно толкая друг друга, в переходной.

Им понадобилось совсем немного времени, чтобы уяснить: астронавт НАСА Чарльз Аллен заперся в четырехместном спускаемом аппарате российского производства, на вызовы по интеркому не отвечает, чем занимается — непонятно, и, в общем, бог знает, чего теперь от упомянутого астронавта ждать.

Шульте натурально позеленел. Рожнов схватился за голову. А Кучкин деловито спросил:

— Куда подевался биг рашен хаммер?

— Заче-ем? — простонал Рожнов. — Молотить по крышке?!

— Да-а!!! — заорал Кучкин. — Именно! Падла! Гнида! Расшибу! Изуродую! Где?!

И улетел в инженерный.

— Похоже, наш коллега слегка потерял голову, — через силу выдавил из себя Шульте. — Рожнов. Помогите. Чарли может отстыковаться быстрее, чем мы думаем. Нужно закрыть внутренний люк.

— Ни черта он не отстыкуется, — сказал Рожнов очень уверенно. — Но люк давайте закроем, да.

— Я тоже знаю, что он не отстыкуется, — непоследовательно согласился Шульте.

— Почему вы знаете это? — заметно удивился Рожнов. На родном языке он наверняка ляпнул бы «А вы-то откуда знаете?», выдавая себя с головой любому мало-мальски сообразительному русскому.

— Понимаю людей. Но… Закрываем?

— Безусловно.

В переходной влетел Кучкин, еще злее, чем был.

— Нарочно спрятал?! — накинулся он на Рожнова. — А что это вы тут делаете?! Зачем?! Пусти! Дай! Убью гада! Сучара насовская, ковбой сраный, ты чей спускач угнал, техасская вонючка?! Наш родной тээм-четвертый! Да за такое полагается яйца на кардан намотать!..

— «Союз» не «Жигули», кардана нет, — сказал Рожнов спокойно. — И вообще не мешай. Командир! Я взял. Толкаем.

— Свиньи! — рявкнул Кучкин и опять улетел.

— Да, — вздохнул Шульте, — немного потерял голову…

— Я думал, вы это про Аллена.

— Нет, Чарли потерял голову совсем. Так, закрыли. Теперь подтягиваем.

— Есть. Уф-ф… Нечем дышать. И давит на уши. Как тяжело.

— Дальше будет еще тяжелее. Как вы считаете, господин Кучкин скоро успокоится? Работать должны все. Или мы погибнем.

— Увидите, через пару минут он будет о’кей. Поразительное невезение! Трое суток до «Осы»! И поразительная неисправность. Вам не кажется, что это саботаж?

— Я не знаю, — сказал Шульте. — Честно. Посмотрим. Давайте пока выживать.

Снова появился Кучкин.

— Нету… — выдохнул он с таким похоронным выражением, будто у него пропал не биг рашен хаммер, а смысл жизни. — И что делать?

— Пустите меня, пожалуйста, — грустно попросил Шульте и просочился в головной.

— Это ж надо так влипнуть! — снова набрал обороты Кучкин. — Это ж надо так влететь! Это же какой-то просто конец! Это же не поверит никто, если рассказать!.. Между прочим, а чего наш дорогой американский гаденыш там вошкается? Почему не отстыковался до сих пор?

— А он не может, — сказал Рожнов, через плечо коллеги наблюдая, как Шульте потерянно висит посреди головного, развернув перед собой инструкцию.

— Чего — не может?

— Да ничего. Тебе будет легче, если я расскажу?

Кучкин захлопал глазами. В других обстоятельствах это выглядело бы комично.

— Мы вообще-то как бы помираем, — сказал он. — Времени кот наплакал. Но ты давай, говори. Тем более я на этой лайбе за пилота. И если ты ее испортил…

— А драться не будешь?

— Совсем дурак?! Ну, докладывай.

— Я сегодня утром это сделал и просто не успел тебе сказать. Тумблер ручного отстрела нужно сначала повернуть на девяносто градусов, иначе он не замыкает.

— Ну-ка, повтори!

Рожнов повторил. Кучкин поскреб затылок и поглядел на инженера с плохо скрываемым опасением.

— Ты не думай, я там ничего такого! — быстро выпалил Рожнов. — Просто махнул штатный тумблер на секретку. Мне ее ребята дали. Сказали, на всякий случай. А почему нет? Согласись. Извини, конечно, за самоуправство, но…

— Вот так работаешь с человеком бок о бок долгие-предолгие годы… — протянул Кучкин.

— Нет, ты хочешь, чтобы Чарли взял и удрал?

— Нет, я хочу, чтобы он вместе с нами подох! Да плевать мне на Чарли! Меня некто Рожнов волнует! С его загадочными «ребятами»!

— Давай обойдемся без имен. Но это не ФСБ, а просто хорошие ребята. Которые не очень доверяют американцам. Правильно делают, как мы теперь видим. И вообще, я же у тебя не спрашиваю, кто запихнул кувалду в тээм-четвертый ЗИП… Вы бы еще домкрат положили, хохмачи. Кстати, юмор донельзя типичный, военной авиацией отдает за версту.

— Чем тебе не нравится биг рашен хаммер? — почти обиделся Кучкин. — И каким местом я бы вправлял ту паскудную трубу в инженерном? Головой о нее биться прикажешь?

— Ты про трубу что, заранее все знал?.. — Теперь настала очередь Рожнова оторопеть.

Кучкин рассмеялся. Заржал в полный голос. Рожнов сначала несмело улыбнулся, потом тоже хохотнул.

— Эх, дурачина ты подозрительная, — сказал Кучкин ласково. — Но я тебя прощаю. Даже разрешу подержать Чарли, когда бить его буду. Чтобы отдачей не сносило. Ну? Полезли бороться за живучесть, пока еще дышится?

— Слушай, ты кроме шуток, извини меня! — попросил Рожнов.

Шульте в головном что-то с громким хрустом отломал. Кучкин ободряюще хлопнул Рожнова по плечу. Душевно, но легонько.

Чтобы не снесло отдачей.

***

Через два часа они едва дышали. Чувствительность перчаток русских скафандров позволяла вдеть нитку в иголку. Но сама перчатка не пролезала, хоть ты тресни, туда, где приходилось орудовать руками.

Поэтому еще часом позже, когда они почти умерли, в скафандр запихнули измученного Рожнова, поминутно терявшего сознание, и продолжили работать вдвоем. Инженер немного отошел и взялся помогать, но толку от него почти не было.

Еще через полчаса, совершенно уже погибая, они все-таки запустили один контур. На «платформе» в тот момент было плюс три градуса при нечеловеческой влажности, но зато пошел воздух. Оставалось всего ничего — продолжить гонку, починить обогрев и кондишен, пока модули не обледенели изнутри. Рожнова попросили из скафандра обратно и, двигаясь как сомнамбулы, почти не чувствуя прилива сил, полезли ломать климат-контроль.

Потом стало еще холоднее и влажнее — хотя уж почти некуда — но как-то веселее, что ли. Живее. Шульте приказал по очереди поесть горячего — это было умно и вовремя. Рожнов, заправившись супчиком, выдвинул теорию, объясняющую, почему упали сразу все три контура. Его догадка оказалась неверна, зато помогла чинить отопление.

Влажность уже регулировали в психологической обстановке, более-менее приближенной к норме. То есть стало очень страшно, у всех тряслись руки, Шульте совершенно окаменел лицом, Кучкин без конца шепотом матерился, Рожнов по поводу и без повода нервно хихикал.

Значит, обошлось.

В начале двенадцатого часа командир доложил Земле, что станция — как новая, местами даже лучше, только почти не осталось запчастей, а еще в ходе ремонта испортили тестер, согнули две отвертки, сломали гаечный ключ и потеряли кувалду… Ну эту, сами знаете, не совсем кувалду, а на короткой ручке — в общем, биг рашен хаммер из ТМ4. Обидно, полезная вещь, и главное, совершенно непонятно, куда мы ее могли засунуть…

Внизу, услышав про кувалду, занервничали, но виду не подали. Только из ФСБ товарищ записал себе в блокнотик: «Молот на короткой ручке. Кто использует в МИКе и на стартовой? Проверить наличие. Подозреваемых в разработку. Комплектность инструмента на контроль. Составить рапорт о необходимости. Запросить помощь кадрами. Провести совещание. Назначить ответственных. Доклад еженедельно». Подумал и «еженедельно» исправил на «ежедневно сдача всего инструмента под подпись». Почувствовал, что это уже смахивает на идиотизм, и зачеркнул.

Видел бы главный, чего он там кропает, — заставил бы, невзирая на чины и подчинение, блокнот съесть. Давясь и тужась, сожрать. А дальше пускай органы сами разбираются, кого умнее назначить верблюдом.

Но главный был занят, он решал сложную задачу — думал, как прощупать Шульте насчет Аллена. То ли из-за помех, то ли, наоборот, вопреки им, три оставшихся в наличии члена экспедиции визуально так и просились в дешевый фильм ужасов… Вроде знаешь всех как облупленных. Хорошие люди, отличные работники. Вот только Чарльз Аллен тоже был редкий симпатяга и надежный парень. Всего полсуток назад. Что теперь с ним сделают эти зловещие мертвецы… Если, конечно, удастся вытащить американца из спускаемого. Но ведь не прописался же он там!

— Самое поразительное, что неисправность не цепная, — говорил Шульте. — То есть мы думаем так. Контроль влажности точно сломался от перегрузки, а обогрев и подача воздуха обрушились спонтанно и почти одновременно. Конечно, в основе электронный сбой — иного быть не может, — но мы его не установили. Вероятно, из-за спешки. Я прошу разрешения сейчас поспать, а потом мы с отдохнувшими головами начнем тестировать снятые блоки и, наверное, разберемся, что это было. Тут и Аллен придет, он нам поможет. Так правильно?..

Земля с облегчением сказала — да, конечно, правильно. Умученная троица расползлась по спальникам. Дежурить не стали — Рожнов поклялся, что сигнализация теперь будет орать как резаная, или пусть зарежут его.

— И все-таки, где кувалда? — спросил Шульте, зевая.

— Вы будете смеяться, командир, — сказал Рожнов. — Вчера она летала за мной весь день и пыталась стукнуть. Поэтому я закрепил ее в спускаемом.

«Пусть Чарли ею там убьется», — буркнул Кучкин себе под нос.

— Ничего смешного, — возразил Шульте. — Это очень хорошо, и я доволен. Все на месте, мы ничего не потеряли. Значит, на платформе снова порядок. Благодарю. Приятных сновидений.

Начальник экспедиции отключился мгновенно. Русские, напротив, долго ворочались, просили друг у друга транквилизатор, вычисляли, кому ближе до аптечки, спорили, как делить упаковку — по-братски или поровну, — и за этим делом безо всяких таблеток впали-таки в дрему.

Через шесть часов все трое одновременно проснулись и увидели своего американского коллегу.

Потом явилась Железная Дева.

***

Рожнов на орбите ни разу не чувствовал себя по-настоящему выспавшимся. И снов не видел. А тут ему впервые нечто пригрезилось, только он не успел толком разглядеть, что именно. И открыл глаза ну очень злой на Аллена. Чарли вроде бы не шумел, просто его заждались и сразу почувствовали.

Астронавт выглядел чрезвычайно виновато, что, впрочем, не мешало ему интенсивно жевать. В одной руке он держал тубу с паштетом, в другой поилку с соком.

— Вот гляжу и поражаюсь — ведь это летчик-истребитель… — лениво протянул Кучкин. — Подумать страшно. Летает и истребляет, летает и истребляет… Фу! Доброе утро, коллега. Мне такие чудеса снились, просто восторг. Просыпаюсь — и вот.

— Доброе утро, — кивнул Рожнов. — Дома хуже бывает: проснулся, в зеркало глянул, а там типичный мудак в типичных обстоятельствах. Тут, на платформе, вставать интереснее — и обстоятельства нештатные, и мудак из НАСА. Ну, каковы наши планы? Я держу, ты колотишь? Только чур не до крови, лови ее потом по отсекам…

— Здравствуйте, — сказал Аллен невнятно. — Я приношу вам свои извинения.

— Нет, ты только представь, как он истребляет! — обратился Кучкин к Рожнову, демонстративно не обращая внимания на астронавта. — Что ни подсунь, истребит! Знаешь, давай и вправду набьем ему морду! За всё сразу! За Фолкленды, за Гренаду, за Балканы, за соколов Хусейна!

— Фолкленды-то при чем? А Хусейн вообще козел. Ну его.

— Тогда за Вьетнам! — предложил Кучкин.

— А вот за Вьетнам я согласен. И за то, что со вторым фронтом тянули, и за интервенцию в восемнадцатом году. О-о, ты еще забыл блокаду Кубы. А кто Че Геваре руки оттяпал?!

— И нашу Аляску прикарманил!

— Блин! — заорал вдруг Рожнов. — Они же, гады, Лен-нона убили!

Аллен сносно понимал по-русски и издевательство терпел стоически — жуя, — но когда дошло до Леннона, бедняга просто окаменел. Сразу бросилось в глаза, до чего астронавт побледнел и осунулся — страшнее, чем остальные трое.

— Доброе утро, господа, — очень вовремя сказал Шульте.

— Коллеги! — взмолился Аллен. — Я не знаю, что со мной случилось! Все это время я был в депрессии. В настоящей глубокой депрессии. Не хотел двигаться. Не хотел есть и пить. Не хотел жить. Понимаете? Как только закрылся люк, я словно умер. Это было ужасно! Мне стало легче около часа назад. Тогда я немедленно вернулся к вам. Простите.

— «Сорри», «сорри», — передразнил Кучкин.

— Вы недостаточно опытны, господин Аллен, мы должны были учитывать это, — произнес Шульте холодно. — Мы напугали вас и оставили без поддержки в трудную минуту. Мы виноваты. Простите вы нас.

Аллен посмотрел на начальника экспедиции так, будто тот ни за что ни про что опрокинул ему на голову ведро помоев.

— Вот таким он мне офигенно нравится, — заметил Кучкин. — Красавец. Слышите, Чарли? Мне нравятся слезы в ваших глазах. Расскажите нам про депрессию. Я серьезно.

— Это было ужасно. Я внезапно испытал острое желание спрятаться, — пробормотал Аллен. — Впервые в жизни. Спрятаться, закрыться. Было невозможно преодолеть это. А когда спрятался — началась депрессия…

— Вы могли бы залезть в спальный мешок, — предположил Рожнов. — Головой вперед. Мы бы поняли.

Аллен выронил еду и закрыл руками лицо.

— Мы беспокоились за вас, — сказал Рожнов. — Очень. Все это время.

— Да, — поддержал Кучкин. — Мы спрашивали: почему Чарли не улетел? Может, ему очень плохо? Финально плохо?

— Я не мог улететь… — простонал Аллен. — То есть даже не хотел. Мне просто надо было спрятаться. Я закрыл люк, сел в кресло — и исчез. Перестал существовать. Это было ужасно! Сейчас мне кажется, это был сон. Кошмарный сон. Не представляю, как я мог сделать так!

— В следующий раз, — сказал Рожнов, — мы сами засунем вас в мешок. Головой вперед.

— Следующего раза не произойдет! — отрезал Шульте. — У нас нет для этого запасных частей. Мы будем вынуждены оставить платформу. Кстати, «Оса» теперь задержится. Это позволит нам закончить текущие работы без спешки и получить больше времени на личные программы. Хорошо, не правда ли?..

Рожнов подумал, что на станции, которой больше не доверяешь, хорошо только с ума сходить, но промолчал.

Кучкин хотел объяснить, как Аллену повезло, что биг рашен хаммер оказался заперт в «Союзе», но не вспомнил достаточно убедительных английских слов и тоже промолчал.

Аллен хотел сказать, чтобы на него не обращали внимания, потому что он больше не тот Чарли, с которым все дружили и работали, а какой-то совсем другой Чарли, и бросил товарищей в беде третий Чарли, вообще чужой… В итоге он ничего не сказал, потому что даже мысленно запутался.

А Шульте подумал, что, раз проснулись, надо жить дальше. Жить и работать.

— Итак… Кто первый в туалет? — спросил он.

— Первый — командир! — заявил Кучкин. — Командир всегда первый. Везде. На белом коне.

— И с кувалдой. Признайтесь, господин Кучкин, вы ее украли? Мне только сейчас пришло в голову, что я никогда не видел никакой кувалды в тээм-четыре. Извините, кажется, я выдал вас, докладывая Земле о потерях инструмента. Клянусь, не хотел.

— Расслабьтесь. Хорошая вещь? Я знаю, почему она вам так нравится.

— Коллеги, если вы намерены поболтать, тогда я пошел, — сообщил Рожнов, выбираясь из спальника.

— Дуй. Пусть идет, да, командир? Так вот, кувалда вам нравится, потому что это ваша мифология. Бог Тор. Я прав? Не смейтесь. Это еще психология. Вы берете кувалду в руки, и э-э… нечувственно?.. Нет. В общем, часть вашего сознания понимает: вот именно та штука, которую должен иметь реальный немец. Вы не думаете, что вы могучий Тор, но чувствуете себя богом. И вы счастливы. Знаете, я подарю ее вам. После всего. Если посмотреть научно, это не кувалда, а просто биг рашен хаммер. Но это хаммер, который был в космосе! Три раза.

— Три раза?! — поразился Шульте. Слушая вдохновенный монолог Кучкина, он усмехался, а тут у немца глаза полезли на лоб.

— Ну… Мужик без кувалды не мужик, — скромно заметил Кучкин.

— Я понял, не переводите. А вы пробовали сосчитать, каких денег ваш хаммер стоит теперь, после трех подъемов на орбиту? Он же золотой.

— Хм… Я как-то не думал об этом.

— Три килограмма? Четыре?

— Три. Оптимальная масса для монтажа и демонтажа всяких… Устройств, которые тут есть. А вы решили, я могу взять в космос бесполезную вещь?

— О нет, я же видел ее в деле! Но вы посчитайте! Три подъема! Девять килограммов! Почти сто тысяч долларов!

Кучкин глубоко задумался. Шульте с интересом наблюдал, как у русского пилота идет процесс осознания.

На Аллена, скорчившегося в углу, оба старались не смотреть.

Как и Рожнов, они едва-едва свыклись с мыслью, что находятся на станции, которой больше нет доверия. Родная, своими руками собранная, любимая до последней заклепочки «лунная платформа» — третий подъем у Кучкина, по второму у Рожнова и Шульте — попробовала их убить, причем самым коварным и эффективным способом. Для полного счастья не хватало провести тут полгода бок о бок с коллегой, тоже пытавшимся убить их.

Шульте подумал, что, если Аллен не восстановится — или они не смогут нормально работать с ним, — можно будет отправить астронавта домой обратным рейсом «Осы». Никто не осудит. Только переживет ли Чарли такое унижение?

Кучкин умножал разные суммы на три и жалел, что закончилась эпоха шаттлов. А то кувалда легко набрала бы тысяч под триста. И в шаттле удобнее прятать контрабанду. Впрочем, американские «Оу-Эс-Эй»[1] по сравнению с «четвертыми» «Союзами» тоже были просторными и не могли похвастаться низкой стоимостью заброски грузов на орбиту. Между прочим, Шульте, подобно большинству европейцев, успевших поработать с русскими, называл маленький космический самолетик не «Оу-Эс-Эй», и даже не «ОСА» — он говорил «Веспа». Американцы почему-то считали это прозвище уничижительным, все остальные совсем наоборот.

— Если бы я летал на «Осе»!.. — сказал Кучкин наконец.

— О да! — согласился Шульте. — Кувалда стала бы намного дороже. Но и так неплохо.

— Плохо. — Кучкин удрученно помотал головой. — Как мне подтвердить остальные два раза? Есть свидетели, но они не смогут уверенно сказать, что это именно тот биг рашен хаммер. Я не догадался просить ставить автографы на нем. Я брал инструмент, а не э-э… Артефакт.

— Слушайте, но этот инструмент не положено иметь на платформе. Теперь ваше начальство знает, что он здесь. А если РКА решит потребовать оплаты провоза багажа? — спросил Шульте нетактично.

Кучкин так посмотрел на немца, что тот нырнул в свой мешок по самые глаза.

Рожнов за переборкой расхохотался.

— Извините, — буркнул Шульте, подавляя смех. — Как сказал бы коллега Рожнов — черный юмор…

— Пусть сначала оплатят мне все нештатные ситуации, в которых работал биг рашен хаммер, — сообщил Кучкин хмуро. — В первый раз мы просто забили болт. Но во второй — это было реально круто — чинили телескоп.

— Телескоп?!

Кучкин тяжело вздохнул.

— Надо было просить автографы? — спросил он с интонацией ребенка, поздно осознавшего, что упустил шанс до отвала наесться мороженого.

— Вы смеетесь надо мной! — понял Шульте.

— Конечно. Но клянусь, биг рашен хаммер правда чинил телескоп. Не оптику, вы понимаете! Механику. Наш хаммер, тот, который я подарю вам.

— Простите, я не смогу принять такой подарок. Не имею права. Это больше не кувалда, а именно артефакт. Предмет истории русской космонавтики. Оставьте себе. Потом внуки отдадут в музей. А как понимать — забили болт?

— Не завинчивался. И не отвинчивался. Мы решили обстучать его. И случайно забили. Я ударил с большей силой, чем было нужно.

Шульте начал оглядываться.

— Не ищите. Он снаружи.

— Спокойно. Я командир, — пробормотал Шульте. — Я впереди, на белом коне. С артефактом. Воображаю себя богом Тором. Меня ничем не удивишь… Господин Рожнов, как вы там?

— Милости прошу, свободно. А я готов подавать завтрак. Есть деловое предложение. Земля, наверное, думает, что мы будем спать еще два часа. Может, не надо их разубеждать? Они наверняка имеют десять версий насчет того, что тут случилось. И все версии ложные, но придется ведь проверять их. Зачем нам лишняя суета? Поедим, достанем запасной тестер, прозвоним сомнительные блоки и устроим мозговой штурм.

— Вы постоянно меня провоцируете на нарушения, господа. Но поскольку система жизнеобеспечения — вашей конструкции, и сам модуль русской сборки…

Шульте осекся.

— Вы знаете нас, — сказал Рожнов, появляясь в поле зрения.

— Мы вместе пили водку, — добавил Кучкин.

— И если мы обнаружим, что был саботаж…

— Командир, они не станут обманывать, — подал голос Аллен.

— Ты вообще молчи, чмо! — неожиданно сорвался Кучкин. — У тебя права голоса больше нету! Вот Юлька прилетит, она настоящий американец, с ней будем разговаривать. А ты — знаешь куда пошел? Туда и пошел. Урод моральный и физический!

— Ты чего?! — удивился Рожнов. — Брось. Пожалей его чуточку, и так лица на человеке нет. Еще от тоски самоубьется, возись потом с трупом. Гы-ы, черный юмор. Хотя я не шучу.

— Легче, коллеги! — Шульте взял приказной тон. — Это не командное поведение.

— Не беспокойтесь, я все равно почти ничего не понял, — сказал Аллен. — Простите, господин Кучкин, что заговорил с вами. Больше не буду. А Джулия вряд ли прилетит теперь. После аварии нам скорее всего пришлют второго инженера… Слушайте, я же извинился! Ну простите меня! Пожалуйста! Я виноват! Я так виноват!

— Сорри, сорри… Они еще вместо Юльки подсунут нам зануду и страшилу какую-нибудь! Ну народ! Ну страна! Командир, мои извинения. Я вспомнил сейчас, зачем искал хаммер. И очень разозлился. Потому что этот урод Чарли сделал меня таким, таким… Уродом! Хотите знать, что я планировал сделать?

— Нет! — отрезал Шульте, вынырнул из мешка и скрылся за переборкой.

— Хочешь знать ты, Чарли?!

— У вас не будет со мной проблем! Я попрошу отвезти меня вниз на «Оу-Эс-Эй»! — простонал Аллен. — Скажу, что заболел. Я, наверное, и правда болен. Ради всего святого, простите! Я так несчастен! Мне нужен психиатр! Я виноват!

— Еще одно «сорри», и тебе будет нужен патологоанатом! И тут появилась Железная Дева.

***

Шульте сначала обрадовался, что в головном успокоились. Ему было дискомфортно в ситуации, когда такие славные люди ссорятся, а долг командира требует резко одергивать их. Он давно знал русских и американца, они много тренировались вместе, но никогда еще за компанию не летали — судьба разводила. Если ты не «чемодан»-турист, а настоящий работник на зарплате, попадание в космос требует удачи. Например, общий стаж Аллена был ничуть не меньше, чем у остальных членов экспедиции. И полететь он мог раньше всех. Но тогда отлаживали систему «Оса», долго и мучительно, прямо сдувая пылинки — ведь не дай бог навернется, конец пилотируемой космонавтике. И экипажи Чарли дважды снимали с пуска, один раз прямо со «стола», по откровенно ерундовым поводам. Специфика профессии. Многие ждали полета всю жизнь и не дожидались ничего.

«А кое-кто слетал аж на Луну и потом все равно умер глубоко несчастным человеком».

Эта мысль так расстроила немца, что он перестал орудовать зубной щеткой и замер в глубокой задумчивости — пристегнутый к унитазу. Его всегда занимали судьбы участников программы «Аполло». Таинственная гибель, сумасшествие, алкоголизм, уход в тень — Шульте подозревал, что за этим кроется.

Никакой мистики. Просто человеческая трагедия. Одна на всех.

Ну да, они забрались туда, где до них не ступал никто. Сначала было очень здорово. Подвиг, риск, приключение, слава, адреналиновая эйфория. Потом наступило сильнейшее похмелье. То, что иногда называют «Гагарин-синдром». Но так говорят только дураки, подонки или недостаточно компетентные умники. У Гагарина были совсем другие проблемы. Он рвался в новый полет — насладиться сполна тем, что почувствовал едва-едва. Хотел быть не первым, а настоящим космонавтом. А ему не давали.

С «Аполлонами» вышло хуже, они сработали почти вхолостую. Умчались от родного дома невероятно далеко. Но там уже валялась куча нашего железа, по большей части русского.

Ничего интересного они на Луне не увидели. Русские давно все сфотографировали, да еще и с обеих сторон.

Ничего полезного они оттуда не привезли. Русские уже нарыли достаточно для исследований и честно поделились.

Ничего такого особенного своими полетами они не доказали. Только сэкономили русским деньги и, возможно, спасли жизни. Советы ведь тоже собирались штурмовать Луну, какой-то сырой корявой системой на базе «Восхода», Америке назло, чисто из принципа, — и с заметным облегчением бросили эту рискованную затею.

Одни ходили по лезвию, другие гибли — зачем? Полно-Ценной лунной программы, с дальним прицелом, все равно не было. А словосочетание «гелий-три» что-то говорило только узкой группе специалистов, чьи робкие голоса успешно глушило нефтяное лобби… Вот и получился вместо прорыва — пшик, запуск ракеты клубом юных астронавтов. Высота подъема этажей пять — шесть, отстрел спускаемого аппарата, парашютирование экипажа в составе лягушки и таракана. Ракета взлетела, посадка успешная, лягушка прыгает, у таракана обморок, все довольны, можно с чувством глубокого удовлетворения идти пить кока-колу и жевать чипсы.

Ликующие толпы на улицах — о-о, маленький шаг одного человека! О-о, звезды и полосы гордо реют! Возьми любого и спроси: а зачем они там реют и для чего был маленький шаг?! А этот любой тебе сразу в морду. Потому что знать не знает, для чего и зачем. И ты своим дурацким вопросом сделал ему больно. Зерно сомнения посеял.

Ведь действительно — зачем?

Ни одна зараза не знала.

Если бы кто-то авторитетный сказал тогда: люди, максимум через сто лет мы должны летать на Луну и обратно как из Москвы в Нью-Йорк! И если бы добавил — не потому что «так надо», а потому что иначе нельзя! Не позже две тысячи семидесятого — а лучше пятидесятого — Море Спокойствия должен пахать наш бульдозер. И будет на нем написано «Катерпиллер» или «сделано в СССР», не принципиально.

Все равно в одиночку не потянуть.

«И тогда многие, слетав на Луну, умерли бы счастливыми».

Сам Шульте на межпланетную экспедицию даже в мечтах не замахивался. При удачном стечении обстоятельств ему светила должность сменного начальника космического депо, «лунной платформы» — в широких массах известной как МКС «Свобода» — и не более того. При серьезной удаче он успеет принять и загрузить на «Осу» первый контейнер с Луны. Если все пойдет совсем хорошо, в контейнере окажется не порода, а уже сжиженный гелий-3. Достаточные основания считать, что жизнь удалась.

«Если, конечно, платформа не выкинет еще какой-нибудь фокус».

Сколько влиятельных господ и мощных корпораций на Земле кровно заинтересованы в провале «лунной топливной программы», Шульте старался даже не думать. Хотя его волновали прикладные аспекты проблемы — например, не было ли вправду саботажа, и достаточно ли надежны в этом отношении русские члены экспедиции. Все-таки Россия по-прежнему страна очень небогатых людей. И если, допустим, Кучкин человек безусловно честнейший, то вот его приятели со старта, которые могут бесплатно, за красивые глаза, трижды забросить на орбиту кувалду… С ними Шульте водки не пил и насчет их моральных качеств сомневался.

Немца не так беспокоил личный риск — хотя вчера он перепугался очень — по сравнению с тем, что «платформа» может погибнуть. Отголоски былых катастроф еще звенели в ушах, пилотируемая космонавтика висела на волоске, и аварии системы жизнеобеспечения с избытком хватило бы для закрытия программы. Безвозвратного закрытия. Чего стоят объединенные усилия нескольких правительств, если они угрожают интересам тех, кто может правительства — менять? И как легко, как спокойно воспримут крах программы миллиарды землян, которым годами вдалбливают: осваивать космос дешевле и удобнее автоматами.

Лунный город, завод и железную дорогу вы тоже автоматами строить будете?

Шульте понимал: если первые десятки тонн гелия-3 не придут вовремя, значит, не будет смысла расконсервировать экспериментальные установки термоядерного синтеза. И тогда вероятность девяносто процентов, что скоро начнется большая война. Система обкатана — устроить провокацию и сразу бить. На опережение, чтобы успеть первыми. Вычистить планету для себя… Да, Шульте понимал, насколько все серьезно.

Про это федеральный канцлер очень прозрачно намекнул ему.

«Мы живем в эпоху великих соблазнов, — сказал канцлер. — Надвигается такой страшный энергетический кризис, перед лицом которого можно совершить любое бесчинство — и потомки нас простят. Значит, кризиса быть не должно».

Шульте очень бы смутился, узнай он, в каких именно выражениях примерно то же самое говорил его русским коллегам на инструктаже товарищ из ФСБ.

А пока что он собрался с мыслями, слил воду, подмылся, закрыл унитаз, натянул штаны, смотал с зубной щетки салфетку, запихнул ее в мусорный контейнер, щетку вставил в личный пенал… И снова испугался, почти так же сильно, как вчера. Потому что тишина за переборкой стояла чересчур напряженная.

А когда раздались голоса, стало еще страшнее.

— Голые бабы по небу летят, — сдавленно произнес Кучкин по-русски. — В баню попал реактивный снаряд…

— Вы тоже ее видите? — громко прошептал Аллен.

— Железная Дева, — сказал Рожнов. — Может, у нас проблемы с наркотиками, а мы и не знали?

Шульте сделал глубокий вдох, потом еще один.

— Приветствую экипаж станции «Свобода»! — провозгласило чистое и удивительно приятное на слух контральто. — Сохраняйте, пожалуйста, спокойствие. Вы вступили в контакт с иным разумом!

Шульте погляделся в крошечное зеркало и подумал, что не мешало бы побриться. Еще чуть-чуть подышал и решительно вытолкнул себя навстречу свежей проблеме.

Посреди головного висела женщина.

***

— Железная Дева — это шкаф с гвоздями! — возразил Кучкин. — А тут просто голая баба окраски металлик. Ну ты, чего застопорила? Батарейки сели?

— По-моему, у нее со связью нелады. Она рябит, видишь?

Женщина была, по земным меркам, очень даже ничего, хотя смотря на какой вкус — атлетическая фигура, приличный рост, совершенно лысая голова. Всё золотистого цвета с металлическим отливом. Шульте пригляделся и отметил странную форму черепа — от висков назад у Девы уходили какие-то ребра, вполне техногенного вида, словно она носила плотно охватывающий голову шлем. Черты лица усредненно-правильные, даже слишком правильные, чтобы быть красивыми. Глаза как у статуи, будто отлитые вместе с лицом. Но живые — Шульте заметил, что Дева медленно переводит взгляд с Кучкина на Рожнова.

Поза женщины вызывала в памяти дешевый манекен — руки немного в стороны, ноги слегка раздвинуты. Гладкий лобок и груди без сосков.

Шульте подумал, как интересно было бы увидеть Деву по-настоящему обнаженной. Ему такие нравились.

Он тоже знал, что Железная Дева — пыточный шкаф гвоздями внутрь. Но как еще называть визитершу, представить не мог.

— Итак, вы адаптировались и готовы принять знание, — сказала Дева.

Шульте поймал сразу три напряженных взгляда. Похоже, экспедиция проголосовала — ты начальник, тебе и разбираться.

— Мы слушаем, — кивнул Шульте.

Дева все так же медленно повернула к нему зрачки, и Шульте почувствовал: в головном стало теплее. Дева как-то воздействовала на людей. Это пока не выглядело опасным, но Шульте отметил про себя: быть настороже.

Кучкин выбрался из спальника и осторожно пополз по стене, заходя Деве в тыл. Выглядел русский донельзя воинственно.

Рожнов озирался, что-то выискивая в интерьере.

Аллен по-прежнему сидел в уголке, скрючившись, обхватив руками колени. Даже со спины было видно, как он мечтает о психиатре. Шульте не поручился бы, что глаза американца открыты.

— Вы не будете первыми, кто спасает ваш мир, — за последнее столетие мы привлекли к этому тысячи землян, лучших из лучших. Но только сегодня мы впервые прямо обращаемся к людям. Настало время для открытого сотрудничества, и были избраны вы!..

Рожнов нашел, что искал, — протянул руку, схватил гибкий кронштейн, развернул к Деве видеокамеру и оглянулся на начальника.

— Сейчас именно вы можете совершить главное, что навсегда и бесповоротно изменит к лучшему судьбу вашего мира. Примите знание. Закройте глаза и распахните ваш разум. Так будет проще — вы увидите и поймете сразу всё…

Шульте подплыл к командному посту и включил запись.

— Пожалуйста, закройте глаза и расслабьтесь, — мягко попросила Дева. — Будьте спокойны, мы не несем зла. Мы просто дадим вам знание.

Шульте вывел изображение на монитор. Камера работала, она исправно передавала Кучкина. Деву оптика не видела. Шульте посмотрел на Рожнова, помотал головой и постучал себя по лбу согнутым пальцем. Рожнов скривился. Ему тоже, видимо, не понравилось, что Деву транслируют прямо в мозг. Это отдавало насилием.

— Посмотрите, каким прекрасным станет ваш мир, если вернуть его на истинный путь. Еще остается время, но с каждым днем его все меньше. Разве вы не понимаете, что близится закат? Неужели вам никогда не казалось, что земная цивилизация в тупике?..

Кучкин придирчиво изучал Деву сзади.

— Ну, казалось, — буркнул он. — А что делать-то? Во главе государства поставить ученых и инженеров, города срыть и жить в единении с природой?

Он заложил вокруг гостьи дугу, перевернулся головой вниз и попробовал заглянуть Деве между ног.

— Земля пошла по технологическому пути развития, губительному для нее. И произошло опасное рассогласование — психика людей не выдерживает массированного применения высоких технологий. Вы несчастливы. И уже сейчас накопили достаточно ненависти, чтобы уничтожить свой мир, — вас удерживает только голый разум, когда чувства требуют войны. Не важно с кем, лишь бы сбросить напряжение. А теперь есть повод — надвигающийся энергетический кризис. Повод и оправдание. Это так опасно для вас, что мы не можем оставаться в стороне. Поймите, землянам было предначертано совершенствовать духовную сферу — будь так, сегодня вы достигли бы невероятного могущества. Говоря в понятных вам терминах, каждый стал бы как бог. Вы общались бы со звездами и усилием мысли перемещались по Вселенной. Вам не нужно было бы убивать, чтобы жить, ибо бессмертные любят все живое и лелеют его. Вы стали бы беспредельно счастливы…

— Ничего у нее там нет, — доложил Кучкин. — Эх, дурят нашего брата!

— Это ваш естественный облик? — перебил Деву Шульте.

— Миллион лет назад. Сейчас это специально для вас. Мы выглядим, как нам угодно. И вы могли бы…

— Покажитесь.

— Вы просто не увидите. Если бы каких-то двести лет назад Земля свернула на естественный для нее путь, вы уже могли бы видеть. Сейчас — нет. Однако еще остается время, чтобы принять верное решение…

— Интересно, если она общается со звездами, почему с нами говорит будто карманный переводчик? — вмешался Кучкин. — Не верю!

— Это не она плохо говорит, а наши мозги так дешифруют. Я, например, сплошное косноязычие слышу. И тоже не верю. Командир, у вас в голове немецкая речь?

— Да. И похоже, она не более убедительна, чем ваша русская версия. Для контакта с иным разумом это просто смешно. Я предпочел бы что-то другое. Визуальные образы, например. На словах леди слегка идиотична. Может, действительно имеет смысл посмотреть, что она собирается показать?

— Я против! — твердо заявил Кучкин.

— Вы напрасно сопротивляетесь знанию, — сказала Дева. — Поймите, нужно совсем немного доброй воли — и вы поймете всё. Пожалуйста, закройте глаза.

— А вот… тебе! — сообщил Кучкин, делая соответствующий жест.

— Фу, как грубо, — очень по-женски сказала Дева.

Кучкин густо покраснел и отплыл от Девы подальше.

— Я не понимаю смысла, но чувствую вашу эмоцию.

— Вы действительно женщина или?.. — спросил Шульте.

— Это тоже специально для вас, образ достаточно понятный и достаточно неземной. Я могу явиться в любом виде, поскольку я — всё. Перестаньте бояться и закройте глаза, это безопасно. Уясните простую вещь — я говорю с вами из окрестностей Беги, где мне нравится быть. Представьте, что я хочу причинить вам зло. Да мне достаточно подумать о чем-то, и это случится.

— Тогда подумайте, что наша камера пишет вас, — предложил Рожнов.

— Вы так уверены, что начальники на Земле готовы принять истинное знание? Отнюдь. Эта запись повлечет за собой множество смертей. Не возражайте, я отчетливо вижу. В частности, погибнет ваш друг.

— Чего это я погибну? — возмутился Кучкин.

— Вы ему не друг, — сказала Дева. — Он знает, о ком я.

— Чего это я не друг?! — рявкнул Кучкин.

— Его-то за что? — очень тихо спросил побледневший Рожнов.

— Потому что он, сам не зная того, изменяет мир к лучшему. Он направлял вас, помогал и будет защищать, когда вы спуститесь на Землю. Располагая информацией о нашем контакте, служба безопасности легко раскроет и вскоре уничтожит его.

— Хорошенькое дело… — пробормотал Рожнов. — Ну, вы просто всё предусмотрели.

— Ваша группа должна вернуться без потерь, — сказала Дева. — И как можно скорее. Это для светлого будущего Земли. Вы будете первыми, кто осознанно понесет херню в массы.

У Рожнова отвалилась челюсть, Кучкин довольно хихикнул, Шульте нахмурился.

— Очень интересно, — проворковал Кучкин, — если я реально напрягусь, получится выдавить ее из головы? Так, опять помехи. Видите, по ней пошла волна? Ха-ха, это мое!

— Нежелание отдельных членов группы адекватно воспринимать передачу начинает беспокоить нас, — сообщила Дева. — В ответ будет предпринято наращивание мощности, это может негативно сказаться на вашем здоровье.

— Но ведь действительно херня! — сказал Кучкин.

— Коллега, перестаньте хулиганить, — попросил Шульте. — Я сам не в восторге от того, что слышу, и тоже э-э… Подумал, какая это глупость. Но вы, кажется, не чувствуете достаточной ответственности. Нравится или нет, мы просто должны выслушать и разобраться.

— Совершенно правильно. — Дева изобразила вполне достоверный кивок. — Тем временем нами приняты меры к обеспечению бесперебойного диалога. На случай дальнейшего сопротивления возможные искажения блокированы. Сообщите об ухудшении самочувствия.

— Пока нормально, — буркнул Кучкин. — После вчерашнего…

— Да, если вы считаете нас такими ценными и хотите вернуть на Землю, — вступил Рожнов, — почему мы вчера чуть не умерли?!

— Так было надо для полной достоверности.

— Не верю!

— Закройте глаза на минуту, расслабьтесь, и вы поймете. Верить не надо, вера — чисто эмоциональная категория, она для несвободных, закрепощенных, подавленных. Свободный оперирует сутью. Он просто видит и сразу понимает. Вы — лично вы — уже не станете всемогущими, но еще в ваших силах обрести свободу. Первое, что вы получите, — интуитивное чувство правды, дешифровку эмоций других людей, ощущение счастья.

— О-о, какое вранье! Когда это чувство правды давало ощущение счастья?! — фыркнул Кучкин. — Эх, Господи Иисусе, я сейчас уссуси…

С этими словами он отвернулся от Девы, пнул ногой рундук-холодильник, стремительно пролетел головной модуль насквозь и скрылся за переборкой.

— Следите за Чарли! — раздался оттуда шепот. Шульте сместился вперед и заглянул Аллену в лицо.

Астронавт сидел с закрытыми глазами, расслабленный, безмятежный. Судя по всему, он больше не хотел психиатра.

— Эй! — крикнул Шульте. — Прекратите это! Чарли! Очнись!

— Через несколько минут, — сказала Дева. — Он недавно перенес шок, нужно сбалансировать его психическое состояние.

— Я требую немедленно! — Шульте принялся трясти Аллена, но тот был словно кукла.

— Через несколько минут.

— Чарли! — Шульте отвесил Аллену звонкую пощечину.

— Вот это по-нашему, по-бразильски! — обрадовался за переборкой Кучкин. — Слушайте, какая пакость, я эту бабу через стенку вижу!..

— Рожнов! Аптечку! Найдите стимулятор!

— Не мучайте его, — попросила Дева. — Потерпите немного. Вы ничего не измените — он все равно уже обрел знание. А сейчас мы оптимизируем психику, сильно пострадавшую из-за вчерашнего инцидента. Если не будете вмешиваться, получите своего коллегу совершенно здоровым.

— Да как вы смеете?!

— Мы смеем и не такое! — сказала Дева.

Шульте оторвался от Аллена и посмотрел на нее очень внимательно. И Рожнов замер, не дотянувшись до аптечки. Впервые Дева использовала угрожающий тон, и получилось это чертовски внушительно.

— С этого места поподробнее! — крикнул Кучкин. — И хватит мне мерещиться, черт побери, я тут интимным делом занят!

— Так что же вы смеете? — поддержал его Рожнов. — Мешать нормально жить? Водить за руку? А убивать?

— Люди, почему с вами настолько трудно, почему вы не хотите добровольно познать, увидеть?

— А вы нас заставьте. Вот как Чарли.

Аллен вдруг негромко всхрапнул.

— Никто его не заставлял. Не будите, пусть отдохнет. Заставлять — это крайность, и к свободе не идут через принуждение. А вас мы хотим видеть именно свободными. Пришедшими к выбору через знание. Вслушайтесь: мы — это вы. Мы начинали так же. Только наша цивилизация раньше свернула с гибельного пути. У нас тоже были проблемы, кризисы, случались войны, хоть и не такие масштабные, как ваши… Но мы вовремя получили знание. Как видите, ничего страшного в этом нет…

По телу Девы снова пробежала легкая рябь.

— Это не я, — сказал Рожнов. — Наверное, у всемогущих глючит связь. Слушайте, так, значит, вы не сами выдумали это бла-бла-бла?

— Бла-бла-бла? — Лицо Девы, до этого совершенно бесстрастное, впервые показало, что может выражать эмоции. Оно изобразило легкую усмешку. А потом случилось нечто.

— Назад! — взревел Шульте. — Вернись!

Рожнов нырнул под пульт командного поста.

Кучкин выскочил в головной без штанов, сжимая в руке отвертку.

Аллен все спал.

— Значит, изначально был выбран удачный образ, — констатировала Дева, принимая свой прежний вид.

Шульте, тяжело дыша, растирал грудь в области сердца.

Рожнов, совершенно белый, опасливо выглянул из-за пульта.

— Милая б-барышня! — произнес он с запинкой. — Зачем же так пугать?! Это грубо и негигиенично. Я чуть не испортил свежий памперс.

Кучкин медленно, поигрывая отверткой, подплыл к Деве и залепил ей оплеуху. Рука прошла насквозь, Кучкина закрутило, он с трудом остановил вращение.

— Не дури, — сказал Рожнов. — Она даже не голограмма. Это ты себе по мозгам дал. Врезал своему воображению.

— Плевать. Очень хотелось.

— Ты что видел?

— Чужого из кино. Во всех подробностях. Запах его почувствовал, сопли эти отвратительные…

— Откуда ты знаешь, как пахнет чужой?

— Теперь знаю. Командир, вы в порядке?

— Да, — кивнул Шульте. — Просто это было слишком неожиданно. И, знаете, немножко больно увидеть себя мертвым на мертвой платформе. Вчера. Я не думал, что мы прошли так близко от края.

Аллен немного пошевелился во сне и захрапел всерьез.

— Негодяй, то он в депрессии, то спит! Нам бы так! — Рожнов вылез из-под пульта и уселся в кресло. Достал из нагрудного кармана белую коробочку, что-то выщелкнул себе в рот и принялся жевать.

— Дайте мне, — попросил Шульте.

— Нам доктор прописал. А вам, может, вредно.

— Дайте!

— Не спешите! — с заметным нажимом произнесла Дева. — Прием транквилизаторов сужает канал восприятия. Вам будет труднее овладеть знанием. Поймите, вы находитесь в ключевой точке. От вашего решения может зависеть судьба Земли. Тех, кто вам близок и дорог, кого вы любите. Вы же хотите, чтобы ваши дочери прожили долгую и счастливую жизнь? Или пусть они лучше задохнутся в ядовитом облаке, которое накроет Гамбург?

— Ты, сука, детей не трожь… — сказал Кучкин очень тихо, но отчетливо.

— Это касается всех. Думаете, ваш сын не попадет на войну?

— Когда начнется глобальное месиво, в армии окажется больше шансов выжить, чем на гражданке, — бросил Рожнов. — Слушайте, ну скажите наконец открытым текстом, чего вам надо, вашу мать?

— Это уже сказано — примите знание, а дальше решайте сами.

— Вот прицепилась, железяка хренова…

— Друзья! — подал голос Шульте. — Мы все-таки на международной станции. Можно по-английски? Я не успеваю переводить вашу ругань.

— Виноват, командир. Мы так время тянем. Скоро вызов снизу — готов поспорить, эта железная леди сразу перестанет нам мерещиться.

— Я останусь, — возразила Дева. — И буду запугивать вас до тех пор, пока вы не покинете станцию.

Трое как по команде посмотрели на спящего Аллена.

— Вспомните свою вчерашнюю истерику — разве сейчас она не кажется вам неадекватной ситуации? Мне незачем внушать людям кошмары — это была просто демонстрация силы, — я могу напрямую добиться от вас определенного поведения. Вы будете спасаться, а я снова испорчу компьютер, и станция «Свобода» перестанет существовать.

Трое заговорили одновременно.

— Обязательно губить платформу? — процедил Шульте сквозь зубы.

— Не надо ля-ля, компьютер был ни при чем! — сказал Рожнов.

— А ху-ху не хо-хо?! — спросил Кучкин.

— Вы ошибочно назвали станцию, она ведет не к свободе, а совсем наоборот. Откройтесь навстречу знанию, и уясните, что доставка энергоносителя со спутника — всего лишь отсрочка гибели вашего мира, новый шаг по тупиковому пути. Люди, как вы упорны в своих заблуждениях! Неужели трудно понять — топлива, откуда его ни черпай, никогда не хватит на всех! Меря свободу энергией, вы навсегда останетесь разобщены! Свобода вообще не измеряется, она либо есть, либо ее нет — так станьте наконец свободны!

— Ваша проповедь несет оттенок идиотизма, — сказал Шульте. — С самого начала. Для представителя такой мощной цивилизации вы недостаточно убедительны.

— Слово «цивилизация» к нам вообще неприменимо, мы просто есть — вместе и по отдельности, повсюду, и всё. Мы очень далеко отстоим от вас, нам чудовищно трудно коммуницировать с людьми, вы представить не можете, насколько, — гораздо легче прыгнуть через Галактику, чем убедить землянина. Вот, еще одно неточное сравнение — мне достаточно захотеть, чтобы переместиться куда угодно. Поэтому я и прошу — не надо говорить, надо увидеть и понять. Люди, почему вы заставляете манипулировать вами? Мы так хотим сотрудничества!

— Да на хрена, мать твою?! Виноват, командир.

— Расслабьтесь, уж это я в состоянии перевести, слишком часто от вас слышал!

— Повторяю, миллион лет назад мы были как вы, и если изъясняться в понятных вам категориях… Большое наслаждение — направить на верный путь.

— Она трахает нам мозги и кончает… — пробормотал Кучкин. — Как знакомо. На Земле полно таких. И бабья навалом, а уж мужиков…

— Мы отрицаем подчинение и манипулирование, используем его только в крайнем случае, но люди слишком часто не оставляют нам выбора — как вы сейчас. Почему вас приходится заставлять, принуждать?

— Ну… Мы такие, — сказал Шульте. — И к чему вы нас уже принудили?

— Иногда мы вынуждены бываем сразу отсекать наиболее опасные направления, иногда помогаем вам самим выстроить систему противодействия. Например, об экологии вы задумались с нашей подачи — в противном случае уже к сегодняшнему дню Земля была бы испачкана до потери восстановительного потенциала. А против сверхмощного оружия, ядерной энергетики, клонирования человека или, например, запусков к Луне мы возражали с самого начала…

— Возражали?! — перебил Кучкин. — Это, мать твою, называется «возражали»? Травить людей ипритом, бросать на них атомные бомбы…

— Мама родная! — воскликнул Рожнов. — А мы-то головы ломали, за каким дьяволом в Чернобыле взялись проводить эксперименты, от которых станции взрываются!

— И зачем было портить жизнь несчастным астронавтам? — спросил Шульте с тоской и горечью.

— Вы поняли меня совершенно правильно, — сказала Дева.

— Коллеги, только подумайте, сколько народу она должна использовать, чтобы все это организовать! И вы, сударыня, уверяете, что раньше никому не открывались?

— Предпринималось несколько экспериментальных попыток, только чтобы попробовать соприкоснуться разумами — в полноценном контакте все равно не было необходимости. С прискорбием сообщаю, что каждый раз мы терпели неудачу — интересующие нас субъекты отчаянно сопротивлялись. Но сейчас, в критической точке, сотрудничество имеет особый смысл, поэтому мы решили пойти на прямой открытый контакт. Кроме того, вы хорошо подготовлены к встрече с иным разумом и очень умны, поэтому я надеюсь, что мы найдем общий язык.

— Как это получится, если вы не в силах убедить нас?! Какой может быть общий язык, когда вы не понимаете элементарных вещей! — Шульте заметно разозлился. — Почему вы решили, что развитие человечества пойдет по вашему сценарию, когда лунная топливная программа закроется? Мы слишком далеко продвинулись по собственному пути. Нам уже не свернуть. Это просто не имеет смысла. Да, мы сейчас у критической точки. Но зато получили стимул для серьезного рывка. Наша платформа — только начало, первый шаг. Если все получится, люди перестанут глядеть друг на друга со звериным оскалом, они вместе посмотрят в небо! Вопрос стоит так — или всемирная драка за энергоносители, или объединенное человечество, способное решать любые задачи.

— Неверно! Только утрата энергии как мерила свободы…

— Да вы ни черта не понимаете в людях! Либо у Земли будет лунная энергетика, либо на планете не останется и миллиарда живых!

— Командир, — позвал Рожнов негромко. — Вы не думаете, что нашу гостью интересует второй случай? Кто останется после войны, тех она и научит говорить со звездами?

— Рассуждая логически, ей так будет намного удобнее, — заметил Кучкин.

— Коллеги, вы сами-то в это верите? — спросил Шульте. — Вы бы могли спровоцировать глобальную войну, чтобы стало намного удобнее?

— Она не человек, — веско рассудил Кучкин. — Она Железная Дева. Мы понятия не имеем об ее этике. А вы немец.

— И что? — насторожился Шульте.

— Вы не можете знать, что такое хотеть войны. У вас моральный запрет.

— Он пытается сказать, что немцы… — начал было Рожнов.

— Спасибо, я понял вашу мысль, — перебил Шульте с нескрываемым сарказмом. — Восхищен глубиной познаний особенностей германского менталитета! Может, в ответ рассказать вам про русских что-нибудь смешное?!

— Не сейчас. Командир, эта леди действительно либо не знает, во что залезла, — тогда гнать ее надо отсюда пинками, — либо хочет, чтобы земляне развалили свой мир, а выжившие попали ей в руки беспомощными. А она будет работать богом. И получать удовольствие, направляя на путь… О-о, послушайте, может, боги как раз и есть такие?!

— Я чувствую абсолютное нежелание понимать и доверять, — сказала Дева. — Это очень прискорбно, что с вами придется обращаться так же, как со всеми остальными. Поверьте, я совсем не хочу причинять вам беспокойство!

— Побеспокой меня, детка! — попросил Рожнов елейным голосом.

Повисла короткая пауза.

— Ну да, противно, — сказал инженер. — Но как-то вяло, ты не находишь?

Шульте и Кучкин переглянулись.

— Ты сколько таблеток сожрал, пока на толчке сидел? — спросил Кучкин. — Думаешь, я не слышал, как упаковка хрустит?

— Ну две. А ты будто меньше!

— Три. Сразу как проснулся.

— Думаю, не в одних таблетках дело. Вон, командир ничего не ел.

— Между прочим, я бы позавтракал, — сказал Шульте. — Слушайте, вы! Госпожа. Нас действительно сейчас вызовут. Начнется работа, и дискутировать с вами не будет времени. Давайте сыграем в открытую. Или мы отказываемся сотрудничать.

— Я слушаю.

— Ответьте на простой вопрос. Чего вы хотите, черт побери?!

Дева замолчала надолго. В головном стало очень тихо, а храп Аллена совсем не мешал, напротив, успокаивал.

— Пока она тормозит, упакуем Чарли в спальный мешок? — предложил Кучкин.

— Головой вперед! Вот будет умора, когда проснется! Ха-ха, черный юмор.

Шульте смотрел на Деву и о чем-то думал.

— Я хочу, чтобы вы покинули станцию, — произнесла Дева очень медленно. — Если вы не сделаете это добровольно, я заставлю вас. Так понятно?

— А кто говорил, что мы должны узнать нечто и дальше решать?..

— Вы выступили против.

— Ничего подобного, — сказал Шульте. — Я готов.

— О, сумрачный немецкий гений… — буркнул Рожнов. Кучкин захлопал глазами, и опять, как вчера, это не выглядело комичным.

— Кто-то обязан узнать все до конца, — вздохнул Шульте. — Чтобы потом сказать: мы решали не слепо.

— Давайте я! — предложил Кучкин.

— Нет. Подумайте, с технической стороны я наименее ценный член экспедиции. Вы лучший наш пилот, а господин Рожнов лучший инженер.

— Но вы командир!

— И это тоже важно. Ну, сударыня, так что мне делать?

— Вы должны расслабиться физически и ментально, — все так же медленно, будто не веря, сказала Дева. — С закрытыми глазами удастся легче, сам контакт займет несколько минут, возможно, больше или меньше, это зависит от того, как глубоко будет погружение в знание, — вы управляете самостоятельно проникновением в меня.

— Проникновением в вас? С самого начала трудно было объяснить по-человечески? — вклинился Рожнов.

— Не виделось необходимости, вы показались умнее и раскрепощеннее, чем есть, — очень по-человечески ответила Дева. — А что вы подразумеваете?

— Ну… Что это мы погружаемся, а не вы в нас кладете.

— Я не могу передать неофиту полное знание иным путем, так просто невозможно, мне приходится распахивать себя перед вами и давать путь. Мы слишком разные, в понятных вам категориях вы песчинка, я звезда, а если говорить о взаимодействии… Человек может войти в дом, но дом не может войти в человека, он в состоянии только обрушиться на него. Казалось естественным, что вы поймете это.

— Когда показываете нам страшилки, вы именно обрушиваетесь?

Дева второй раз слегка улыбнулась. Рожнов по старой памяти напрягся.

— Немного усиливаю давление на одну песчинку под собой. Если я обрушусь, то раздавлю Землю.

— Крутая тетя, — сказал Кучкин. — Командир, ваши приказания?

Шульте уже минуту висел в позе медитации, и у него, похоже, неплохо получалось.

— На время моего отсутствия принимайте руководство экспедицией. Начну странно вести себя — бейте по голове вашей кувалдой, — произнес он негромко, слегка приоткрыв глаза. — Пока наблюдайте.

— Но если вы… э-э… Реально овладеете знанием? И начнете спасать мир? А я вас — хаммером?

— Слушайте, Кучкин, идите в… — попросил Шульте по-русски.

— Наш человек! — гордо сказал Кучкин. — Пойду, что ли, по такому случаю надену брюки. Раз я теперь командир.

— Ох, и страшно мне… — пробормотал Рожнов, глядя, как Шульте медленно опускает веки.

— Опять тетя давит?

— Нет. Она ничего серьезного с нами сделать больше не может. Ни хре-на. Ты понял, да?

— Я могу убить вас одним желанием, — сообщила Дева.

— Цыц, дура, тебя не спросили. Понимаешь, коллега, она серьезный противник, у нее все ходы посчитаны далеко вперед. Но если спросить — какого черта ты, зараза, сожгла два шаттла, — она тут же соврет, что так надо было. Хотя к шаттлам никакого отношения не имела. Я скорее поверю в атомную бомбардировку, Чернобыль и «Гринпис». Легко поверю — там человеческий фактор был определяющим. Но вот грохнуть платформу ей слабо. Только нашими руками. Она даже компьютер испортить не в силах. Больше скажу, мы с тобой ей уже не по зубам — потому что освоились, попривыкли и можем осознанно сопротивляться. Доставать нас она будет постоянно — тебе вот не страшно? — ага, мне тоже хреновато. Ничего, на таблетках выдержим. Конечно, недооценивать тетю нельзя. Если она с самого начала подозревала, что Чарли пуганется сильнее, чем следует, и заставила одного хорошего человека подсунуть мне секретку на всякий случай…

— На какой случай?

— Э-э…

— Зуб даю, по ее плану мы должны были сдохнуть при загадочных обстоятельствах, все четверо, — сказал Кучкин. — Понятное дело, из-за того, что Чарли тронулся умишком. Мощный стимул к русско-американскому сотрудничеству, ничего не скажешь. Платформа бы вымерзла к такой-то матери, замучаешься восстанавливать. Потом наши приземлили бы спускач дистанционно, разобрали по винтику, нашли этот проклятый тумблер… Года два тотального самоедства гарантирую — аресты, допросы и ни одного старта. Эй, чего молчишь, железяка? Я прав?

— С дураками не разговариваю, — отрезала Дева.

Кучкин и Рожнов так заржали, будто ничего смешнее не слышали в жизни.

— Другого боюсь, — сказал Рожнов, отсмеявшись. — Вдруг она права?

— Ну… Про войну не знаю и знать не хочу. А насчет упущенных возможностей и духовного пути — сон она навеяла красивый.

— Проклятие, мне почти уже приснилось нечто, и тут Чарли все испортил. Ты уверен — это именно она?..

— Знаешь, я раньше как-то не задумывался о райских кущах и подобной ерунде. А сегодня — взял и увидел.

— И как оно было? — спросил Рожнов с откровенной завистью.

— Хм… Честно говоря, мне показалось чересчур стерильно. Почему и говорю — Дева навеяла. Зелень, цветочки, небо голубое, водичка прозрачная, солнышко яркое. И я в этом как бы даже не купаюсь, а присутствую. Она сказала — мы везде и мы всё — по ощущениям так и выходило. Только я почему-то безумного счастья не почувствовал. Но было интересно.

— А делать ты мог что-нибудь? Развалить дом, вырастить змею, срубить дерево?

— А я не хотел, — сказал Кучкин, поразмыслив.

— И я не хотел… — прошептал Шульте.

— Командир! За время вашего отсутствия происшествий не случилось!

— Почему-то очень хочется сесть. Как это ни бессмысленно в невесомости. Господин Рожнов, уступите кресло? Спасибо. Я должен зафиксировать себя. Значит, мы видели один и тот же сон?

— Я не видел, — сказал Рожнов, пожирая Шульте глазами. Тот выглядел неплохо, только говорил почти шепотом, а двигался осторожно, немного скованно. И смотрел мимо собеседника.

— Поверьте, вы ничего не потеряли.

— Вы потеряли всё! — сообщила Дева.

— Ой! — Рожнов от неожиданности чуть не влетел головой в потолок. — Она еще здесь?! Девушка, шли бы вы!..

— Она теперь с нами очень надолго, — сказал Шульте. — Пока не потеряет надежду обратить в свою веру или выгнать с платформы. Боюсь, такое давление вредно отразится на психике членов экспедиции. Думаю, надо переходить к активным действиям. Господин Кучкин, мне чего-то не хватает, чтобы ощутить себя германским богом. Где я могу взять свой молот?

— Момент, командир.

— Ты не найдешь, я принесу. — Рожнов упорхнул.

— Как вы себя чувствуете, командир?

— Недостаточно уверенно, — сказал Шульте. — С молотом будет лучше.

Вернулся Рожнов при кувалде.

— А может, я? — спросил он. — Куда бить? Шульте забрал у него молот и крепко прижал к груди.

— Теперь слушайте. Я сейчас буду некоторое время странно вести себя. Почему — объясню потом, если сами не догадаетесь. Но это в интересах человечества. Поверьте мне.

С этими словами он выбрался из кресла и улетел в переходной.

— Пока не поздно, скрутим его? — предложил Рожнов.

— Не имеем права. Он же старший. Командир.

— Форс-мажорные обстоятельства. Видишь же, у мужика шарики за ролики заехали. Вообразил себя богом.

— Во-первых, я ему верю, — сказал Кучкин. — Во-вторых, форс-мажор наступит, когда он натворит чего-нибудь.

Мягко хлопнула крышка люка.

— А в-третьих, уже все равно ничего не исправишь.

— Примите знание вы! — потребовала Дева. — Ваш начальник понял нас ошибочно и сделал неверные выводы.

— Отвали, галлюцинация, — отмахнулся Кучкин. — Слушай, коллега, давай и вправду засунем Чарли в спальник. А то непорядок, валяется астронавт бесхозный, вдруг его ветром сдует?

— Головой вперед засунем?

— Угу. Только молнию расстегнем, чтобы дышать мог. Все равно темно будет и страшно.

— Он принял знание, ему теперь все до фонаря.

— Вот мы и проверим…

***

Они действительно упаковали Аллена в мешок головой вперед и, очень довольные, принялись завтракать.

Дева им почти не мешала. Во всяком случае, Рожнов совсем не подавал виду, только Кучкин иногда вздрагивал и тихо матерился.

— Это мне кажется или приходят удары на корпус? — спросил Рожнов, жуя.

— Есть немного. Хорошо он там долбит, однако!

— Крепкий дядя. И отважный. И сообразительный.

— Дядя хороший, спору нет. А ты больше не боишься, я смотрю?

— Хрен ли теперь бояться? — усмехнулся Рожнов. — Главное, если что, мы с тобой ни в чем не виноваты. Хм… Интересно, как он собирается объяснить свой поступок.

— Думаю, никак. Чего-то нас снизу не беспокоят, а?

— Я не хочу, чтобы на вас оказывали давление, — сказала Дева.

— О боже! Это чудо природы навеки с нами?

— Да ну! Повисит и рассосется. Зачем мы ей теперь? Заставить нас сломать платформу — не на таких напала. А выгнать отсюда — как? Пешком в скафандрах? Фигушки, у нас инстинкт самосохранения. Мы теперь на своих кубометрах сели крепко и будем сидеть. Так что до «Осы» беспокоиться не о чем. А там видно будет.

В переходной высунулась мокрая всклокоченная голова.

— Я прикрою люк, чтобы обломки не летали по платформе, — сообщил Шульте. — Разогрейте мне тоже поесть, будьте любезны.

— С удовольствием. Как ваши физические упражнения?

— Жарко, — сказал Шульте, утираясь рукавом. — Можно сока? Благодарю. А это что такое? Почему из мешка ноги торчат? Опять черный юмор?

— Нет, Чарли с ума сошел. Он теперь всегда так спать будет.

Шульте выпил сока, немного поразмыслил и сказал:

— Естественно. Бедный Чарли, у него было кратковременное умопомешательство. Иначе как объяснить то, что он заперся в тээм-четыре и разбил там всю авионику?

— Финально? — спросил Кучкин.

— Летать нельзя. Мы теперь заперты на платформе.

— Какой плохой мальчик Чарли Аллен, — опечалился Рожнов. — Чем же он колотил аппаратуру? Головой?

— Ах, если бы! Чарли нашел кувалду. Не знаю, как она попала в тээм-четыре. Очень неприятная ситуация. Боюсь, кому-то придется ответить за это.

— Черт с вами, отвечу, — сказал Кучкин. — Не расстреляют же меня! Я надеюсь. Ну Чарли, поросенок! Уничтожить такой хороший спускаемый! И как! Использовав реальный исторический артефакт, биг рашен спэйс хаммер!

— О-о, уже спэйс хаммер! Прогресс. Расскажите, господин Кучкин, зачем вы искали кувалду вчера.

— Но мне показалось, вы не хотите этого знать.

— Теперь хочу.

— Очень простая идея. Представьте — мы не смогли починить нашу платформу. Что мы делаем? Надеваем скафандры и ждем смерти. Но Чарли наверное будет скучно умирать без нас. Тогда я выхожу наружу. Забираюсь на тээм-четыре. Демонтирую внешнюю теплоизоляцию, нахожу клапан уравнивания давления. И выбиваю его к черту.

— Добрый ты мужик, Кучкин! — фыркнул Рожнов.

— По пятницам. А сегодня уже суббота, так что следи за спиной. Можно я тоже спрошу? Вы оба совсем не жалеете Чарли?

— Прощайте, недоумки, — сказала Железная Дева.

— А? — Трое синхронно обернулись.

И не увидели ничего особенного. Только интерьер «лунной платформы». Без гостей.

Через секунду на них свалилось невероятное облегчение и едва не раздавило. Кучкин просто тихо плакал, Рожнов вдобавок стонал, а Шульте скрипел зубами. Только Аллен все храпел, и окажись его коллеги чуточку менее озабочены собственным душевным здоровьем, они наверняка задумались бы, не пора ли будить человека. И напрасно, потому что, в отличие от них, Аллен очень давно не спал.

Они утерли слезы и разъели на троих полпачки транквилизатора.

— Кто-нибудь понимает, что это было? — спросил Рожнов, оглядывая коллег с надеждой во взоре.

— Нонконтакт, — выдал Кучкин емкий термин. — Есть контакты, а мы сделали нонконтакт. Абсолютный. Финальный. Встреча двух цивилизаций стала полным уродством! Объясните, это Дева такая дура или мы тупые? Кто виноват?! И что делать?!

Он подумал и добавил тихонько:

— Два великих русских вопроса. Таких великих, что не может быть ответа никогда.

— Извините, пожалуйста, — сказал Шульте мягко. — Но у меня есть ответы. Сегодня. Виновата, конечно, Дева. А делать нужно свою работу.

— Так просто? — усомнился Кучкин. — И мы никому не расскажем?

— А вы намерены? Я, например, хочу летать. Выполнять программу. Господин Рожнов, ваши планы?

— Я хочу водки. Много водки прямо сейчас. И летать, да.

— Думаю, водка не помешала бы каждому. А чтобы летать, придется молчать. И стереть запись, компрометирующую нас. Сделаете?

— Принято к исполнению, — кивнул Рожнов. — Это нужно понимать так, что мы трое обо всем договорились? Случилось обрушение систем, потом безумный Чарли с хаммером, и ничего больше?

— Мне кажется, судьба платформы дороже личных предпочтений. — Шульте по-прежнему говорил очень мягко и глядел на русских почти виновато. — И еще мне кажется, что вы считаете так же. Вы знаете, для чего мы строим орбитальное депо. Испорченная репутация господина Аллена — не самая большая плата за открытую трассу к Луне. Это жестокий выбор, но так надо.

— Я все еще хочу понять, — напомнил Кучкин. — Вы приговорили Чарли и не жалеете его?

— Очень жалею. Но сейчас мы должны отладить платформу, — сказал Шульте. — И прилететь сюда еще не раз. Здесь потрачено столько наших усилий — будет несправедливо, если нас отзовут.

— А Чарли принял знание, — ввернул Рожнов. — Успешно или безуспешно, все равно ему теперь веры нет.

— Ты сам говорил — эта баба постоянно врала. Что если Чарли просто заснул? Отключился на нервной почве?

— Какая разница? Вспомни: он чуть не угробил нас. И ему никогда больше не летать. Парня скрутят и увезут в психушку, едва «Оса» приземлится.

— Уроды, — вздохнул Кучкин. — Я окружен бессердечными уродами. Ну… Расскажите нам про знание, командир. Может быть, тогда я прощу вашу жестокость к невинному. И умышленную порчу русской космической техники.

— Но… Вы уже владеете знанием, господин Кучкин.

— Простите, недопонял?..

— «Сорри», «сорри»! — передразнил Рожнов. — Гады вы оба! Пустите на рабочее место!

Он уселся за компьютер и начал крепко, с излишней силой, долбить по клавишам.

— Полегче, доску разобьешь, — сказал Кучкин.

— Некоторые целый спускач разнесли, и хоть бы хны. Пойди тоже чего-нибудь сломай. Платформа большая, железа много.

— Не ссорьтесь, друзья, — попросил Шульте. — Я же говорил, что вы ничего не потеряли, господин Рожнов. Господин Кучкин правдиво описал вам свои ощущения. Ему было скучно. Мне тоже. И вам — уверяю.

— Разобрался бы как-нибудь сам, — буркнул Рожнов.

— Командир, вы же побывали в голове Железной Девы — и?..

— Я увидел развернутую версию сна, более яркую. Но главное впечатление не отличалось. Понимаете, это не имеет никакого отношения к нам. Не наша жизнь, не наше отношение к миру. Дева хотела, чтобы мы восприняли свой потерянный рай во всей полноте, но чего-то не учла. Наверное, она и вправду слишком далеко от нас ушла. То ли мы не можем понять, то ли она не умеет показывать… Но скорее всего она просто ошибается, и это не наше предназначение. Дева пыталась соблазнить нас, и ничего не получилось — мы испытали только интерес, не выходящий за рамки обычного любопытства. А потом стало грустно. Я делаю вывод — соблазн был не по адресу. Наверное, Деве стоит попытать счастья в другом месте. Очень жаль, что из-за этой навязчивой дамы пришлось уничтожить тээм-четыре. Но я опасался за душевное здоровье экспедиции. Мы и так потеряли одного. А Дева не собиралась останавливаться на полпути, она достала бы каждого. Вы согласны?

— В целом — да… — сказал, помявшись, Кучкин.

— Спасибо за поддержку. Вы поймите, они — небожители. Но не демиурги. Поэтому нам скучно в их шкуре. Мы созданы для чего-то большего. Но чтобы до этого большего дожить, нужно сегодня решать текущие проблемы. Наша с вами задача — платформа. Вы еще, наверное, оба поработаете на Луне. А я буду встречать вас здесь. Неплохо?

— Трудно поверить, что мы никому не расскажем… — Кучкин уныло вздохнул. — Никогда? Никто не будет знать?..

— Почему? А Чарли? Уверен, при первой же возможности он раструбит о случившемся на всю планету.

— Это совсем не то.

— Я знаю, — кивнул Шульте.

— Командир, Земля спрашивает, все ли проснулись. Хотите громкую связь? Видео?

— Что с вами? — спросил Шульте, наклоняясь ближе к Кучкину. — Что с вами, дорогой мой друг?

— Командир, зовут вас. Готовы общаться?

— Это все проклятое чувство правды, — сказал Кучкин горько. — Я знал, оно не даст ощущения счастья!

— Согласен. Поговорим об этом позже, хорошо?

— Непременно, — произнес Кучкин со значением. — Теперь нам будет особенно легко разговаривать. Финально легко. Или нет?

— Эй, вы! — позвал Рожнов. — Занимайте места. Я не собираюсь отвечать за всех!

Это была трудная связь — Земля так и сыпала вопросами, а экспедиция старательно изображала заинтересованность. На самом деле трое космонавтов размышляли о чем угодно, кроме отказа системы жизнеобеспечения, причем некоторые мысли наверняка у них были общими, а некоторые вовсе нет.

Кучкин дважды громогласно обличил специалистов из Королёва в недостаточной искренности. На третий раз он не успел открыть рта — Шульте чувствительно въехал ему локтем под ребро.

Рожнов сидел с блокнотом и делал вид, будто записывает все рекомендации — просто чтобы не смотреть в камеру.

Аллен во сне вяло дрыгал ногами.

Наконец добрались и до него — в Хьюстоне сгорала от нетерпения целая бригада специалистов по душевному здоровью. Когда Шульте кратко и сухо изложил свою версию происшедшего, в эфире воцарилась тишина, холодная как межзвездное пространство.

— Только умоляю, вы с ним поаккуратнее, — закончил рассказ Шульте. — Не травмируйте парня окончательно. Ведь Чарли уверен, что у него была всего лишь депрессия. Мы постараемся сделать так, чтобы он не заглянул в «Союз». Люк уже закрыт.

Гробовое молчание было ему ответом. Наконец из Хьюстона робко донеслось:

— Разбудите Аллена, пожалуйста. Мы хотели бы посмотреть.

Шульте повернулся к Рожнову, тот, в свою очередь, легонько дернул астронавта за ногу.

— Ы-ы, — донеслось из спального мешка. — Мм.

— Чарли, подъем. Хьюстон на связи.

В мешке тоненько взвизгнули.

— Реагирует! — обрадовался Рожнов.

— Ни черта подобного, — сказал Кучкин очень тихо И Напряженно.

В мешке взвизгнули снова.

— Дайте мне. — Шульте деликатно, но решительно отодвинул Рожнова, взялся за клапан спальника и оглянулся на Кучкина. Выглядел начальник экспедиции заметно растерянным.

— Я сейчас заплчу, — сообщил Кучкин деревянным голосом.

— Мне кто-нибудь что-нибудь объяснит?! Вы, двое! — почти крикнул Рожнов.

— Сохраняйте, пожалуйста, спокойствие, — попросил Шульте. — На нас смотрит Земля.

С этими словами он откинул клапан мешка, схватил Аллена за ногу и потянул наружу.

— Ба-ба-ба! — сказал Аллен. — Ва-ва! Ам!

Шульте выпустил астронавта и отшатнулся.

— Мама… — пробормотал Рожнов. — У него штаны мокрые. Кучкин действительно заплакал.

Тут Аллен заорал и принялся брыкаться. Русские бросились на него, кое-как затолкали обратно в мешок, теперь уже нормальным образом, и притянули к стене ремнями. Астронавт выл и рвался наружу, но ему не давали — сотрясающийся от рыданий Кучкин и совершенно белый Рожнов. Шульте подтянул к себе камеру и сказал в объектив:

— Старт «Осы» нельзя задерживать. Его нужно ускорить. Поднимайте судно так быстро, как это возможно. Земля, вы меня слышите? Почему вы молчите, Земля?

***

Шульте не летал больше. И пятью годами позже разбился, в страшной цепной аварии на обледеневшем автобане. Кучкин сказал: командир почуял опасность заранее и мог спастись, но вместо этого нажал на газ.

Кучкину дали небольшой сельский приход, и Рожнов как раз приехал его поздравить. А бывший пилот встретил бывшего инженера словами: здравствуй, командир погиб.

«Послушай, он уже тогда знал, что ошибся? — спросил Рожнов. — Там, на платформе — знал?»

Кучкин слабо улыбнулся. «Глупый. Командир не мог ошибиться. Он должен был выбрать, и только».

«Не понимаю. Как это — выбрать?»

«Ему предложили два пути. Он выбрал тот, по которому человечество зашло дальше. Настрадалось больше. Решил, что добивать почти готовую программу умнее, чем затевать с нуля совсем новую, хоть и очень перспективную. Он был прагматик».

«А что бы выбрал ты?»

«Мне ничего не предлагали. Я же не заглядывал внутрь Железной Девы. А из сна вынес умение чувствовать правду, и только. Мне повезло. Не уверен, что пережил бы этот дьявольский соблазн. Командир тогда спас наши души, разбив тээм-четыре и показав Деве, что ей больше нечего ловить на платформе».

«Хорошо, но мог он выбрать неправильно? А еще представь — вдруг мы бы приняли другой путь, треснули командира по чану кувалдой и утащили вниз? Может, он это вычислил и нарочно лишил нас права выбирать?»

«Скорее всего. Но какая теперь разница? Уже монтируют лунный город. Вот увидишь, все устаканится. Земле был жизненно необходим рывок в космос. Пока люди сидели на поверхности, их так и подмывало разнести друг друга на кусочки — это командир верно подметил. Теперь народы вместе пашут. А говорить со звездами и прыгать через Галактику мы непременно выучимся. Когда-нибудь. Не верю я, что традиционные подходы дадут нам забраться далеко от дома. Хочешь не хочешь, придется выдумать нечто особенное».

«И все-таки, почему командир?.. Ты же знаешь, да?»

«Он сомневался. С первой минуты и до самого конца. Тебе, наверное, больно это слышать, но он врал нам. Врал во спасение, чтобы защитить. На самом-то деле он узнал и понял нечто такое… Невероятное. И ему было очень трудно решить. Логика требовала одного решения, эмоции совсем другого. Он просто не выдержал и сдался».

«Тогда за что мы подставили Чарли? Чего ради он в психушке сгинул, если сам командир так вот бездарно…»

«Еще одна ложь во спасение. А я спрашивал, между прочим — не жалко вам его, ребята?»

«Уроды, — сказал Рожнов. — Я окружен бессердечными уродами».

«Не твоя реплика».

«Ур-р-р-р-р-роды».

— Какого черта? Обязательно надо сверлить прямо над головой у спящего человека?

— Ой, извини. Мне с той стороны не видно. Я думал, ты уже встал.

Кучкин высунулся из спальника.

— Молодой боец должен спинным мозгом ощущать присутствие дедушки! — сказал он сварливо. — Эй! Кто сегодня принесет мне кофе в постель?

— Холодного сока? — раздался совсем рядом голос Шульте.

— Благодарю. Командир, я видел кошмар. Мы все бросили летать. Вы покончили с собой, Рожнов стал алкоголиком, а я священником. Чарли, оказывается, был нормален, это мы его выставили психом.

— Интересный кошмар, — улыбнулся Шульте, протягивая Кучкину поилку. — А было объяснение, почему?..

— Вас замучили сомнения. Меня выгнали за кувалду. А Рожнов ушел просто за компанию. Одна интересная деталь: через пять лет… Нет, получается, через три года уже монтируют лунный город.

— Раньше, — сказал Шульте. — У вас неверные данные. Монтаж начнется еще раньше. А Чарли, к великому сожалению, никогда не поправится. А что господин Рожнов в вашем кошмаре последовал за нами — так я всегда говорил: он настоящий товарищ.

— А как насчет вас?

— Я дальше сверлю? — раздалось из-за переборки.

— Работайте, коллега, — разрешил Шульте. — Все равно шумно.

Дрель взвыла. Кучкин, скорчив недовольную мину, присосался к поилке. Шульте висел рядом и, улыбаясь, глядел пилоту прямо в душу.

— А насчет меня — даже не думайте! — прокричал начальник экспедиции.

— Я не виноват! Это психология! — крикнул Кучкин в ответ. — Старая обида руководила моим кошмаром.

— Обида? На что?

— Зачем вы солгали тогда? Про то, что увидели внутри Девы?

Глаза Шульте заметно похолодели.

— Вы меня уже затрахали, господин Кучкин! Сколько можно?

— Сколько нужно! Это мое чувство правды! Оно требует ответов!

— Засуньте его себе в задницу!!! — рявкнул Шульте. Дрель смолкла, и во внезапно наступившей тишине командный рык начальника, казалось, сотряс платформу.

— Не лезет! — парировал Кучкин.

— Я не понимаю, — сказал Шульте уже спокойнее. — Чем мое чувство правды хуже вашего? У меня оно поддается настройке. Может, вы просто не умеете своим управлять? Или не хотите?

— О’кей, о’кей. Оставим это, командир. Доброе утро.

— Доброе утро, господин Кучкин. С вашего позволения, я вернусь к исполнению служебных обязанностей. Спасибо.

Шульте улетел в инженерный. Кучкин допил сок и решил, что по случаю пережитого кошмара позволит себе еще несколько минут побездельничать.

— Ну, у вас со стариком отношения, — сказали за переборкой, — аж завидно. А что такое «чувство правды»?

— Мы видим, когда врут, — объяснил пилот. — И даже немножко больше.

— А-а… Понятно.

Кучкин расстегнул спальник и уселся.

— Приветствую экипаж станции «Свобода»! — провозгласил он, ловко имитируя женский голос. — Сохраняйте, пожалуйста, спокойствие! Вы вступили в контакт с иным разумом! Передаем концерт по заявкам! Полковник Кучкин просит исполнить для него любимую песню военных летчиков «Первым делом мы испортим самолеты». А вот хрен вам, полковник Кучкин! Слушайте группу «Айрон Мэйден»!..

Шульте в инженерном модуле пристроился к иллюминатору и смотрел на Землю. Было душно, но не из-за жары, а от несправедливой обиды, нанесенной излишне прямолинейным Кучкиным. Горело лицо.

Да, он тогда солгал. Потому что взял на себя ответственность выбрать — одному за всех. То, что выглядело разумным.

Альтернативы все равно не было.