/ Language: Русский / Genre:city_fantasy / Series: Московские Сторожевые

Двери в полночь

Дина Оттом


Литагент «АСТ»c9a05514-1ce6-11e2-86b3-b737ee03444a Двери в полночь: Роман / Дина Оттом АСТ Москва 2013 978-5-17-080004-9

Дина Оттом

Двери в полночь

© Дина Оттом, 2013

© ООО «Издательство АСТ», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Пролог

1

Черный город, рыжие фонари, мокрый тротуар. Ночь. Бьют тяжелые лапы асфальт. Бьется в висках кровь, бьется в горле сердце, бьется в ушах крик.

– От…пус…ти…

Из пасти вырывается рык, из груди вырывается стон, из зубов – рука. Говорить не надо, и так она знает, что не отпустит.

Бежит по асфальту свет, бежит по ночному городу оборотень, бежит по груди струйка крови.

– Ос…кар… Не ус…петь…

Бежит время. Летит. Он и сам знает, что не успеть, но как отпустить? Как приказать себе остановиться, когда надежда и страх гонят вперед? Не за себя страх – плевать, что он оставил там, за спиной! – за нее.

Но оборотень останавливает бег, и человеческое тело неуклюже падает с кошачьего. Гигантская черная пантера склоняется над худенькой белой фигуркой и шумно дышит. Ходуном ходят ребра, из оскаленной до сих пор морды вырывается пар.

– Оскар… – Она проводит рукой по его морде, оставляя кровавый мазок, а он ищет, ищет глазами то, что принято называть печатью смерти. У них, у людей.

Она улыбается, а он прижимает к голове уши. Понял, поймал эту незаметную тень, уже упавшую на ее лицо.

– Ты… был… лучший… – шепчет она и уже не морщится от боли, когда говорит. Запах крови щекочет ноздри, обдирает горло, и он мотает головой, пытаясь прогнать наваждение, а она думает, что он спорит с ней.

Мокрый асфальт, тонкая луна, черные тучи, рыжие фонари, темные дома. Одежда испачкана, но уже все равно. Ее кровь засыхает на его морде, и он не может, не может просто ее отпустить.

– Когда-то… и ты… должен был… проиграть… – улыбается она, – хотя бы… раз…

Нет. Он не проигрывает. Никогда.

Уткнувшись лицом в его шерсть, она закрывает глаза и автоматически считает, как ходят туда-сюда его лопатки при каждом новом прыжке. Она знает, он отомстит. Она знает, ему не успеть.

Он знает – он не проигрывает. Никогда.

2

Попискивал аппарат, отсчитывающий удары сердца, в капельнице сочилось лекарство… Белые стены, синий пол, стеклопакеты на окнах – палата повышенного комфорта. Как будто этот комфорт нужен человеку в коме, теряющему память с каждой каплей лекарства и даже не видящему, кто сидит рядом с койкой, до боли стиснув подложенные под подбородок кулаки.

Едва слышно скрипнула дверь, Оскар дернулся, напрягаясь, но тут же расслабился – это был Шеф.

– Как она?

– Все так же.

Молчание.

– Шеф, неужели так необходимо было убивать ей память? Ну что она сможет…

– Вот именно, – оборвал его Шеф, глядя куда-то в окно. – Подумай, что она сможет после восстановления. Точнее, прости уж, если она выживет и восстановится. Ничего. Ранения были слишком серьезными – ты же лучше меня знаешь.

…Бьют тяжелые лапы в мокрый асфальт. Бежит оборотень по улице, бежит кровь по шерсти… Оскар резко дернул головой, прогоняя воспоминания. Сколько еще он потом отмывался от ее засохшей крови?

– Она ничего не может больше. Ее проверили, как только ты принес ее…

…Все самообладание понадобилось медсестре, чтобы не закричать, увидев окровавленную пантеру с окровавленным человеком на спине. Что за мысли успели пронестись у нее в голове?.. О чем она подумала, увидев, что белоснежные клыки стали красными? Что глава оборотней сошел с ума и искусал своего штатного эмпата?

– Сила уходила из нее. Ты знаешь, перенапряжение отражается на физическом здоровье. Видимо, в ее случае процесс был обратным.

…Падает на пол хрупкое тело в изорванной, изрубленной одежде. Бежевый кафель становится бурым. Бока пантеры ходят ходуном. Какое-то мгновение мешкают врачи, не решаясь подойти к ним. А он все смотрит на ее лицо – уже спокойное, ведь они добрались до цели. И теперь он больше всего боится, что она опустит руки, расслабится, и… все.

– Она могла бы восстановиться со временем.

– Оскар, это ты у нас оборотень. Она – простой человек, хоть и одаренный. Она не проживет больше восьмидесяти лет. А на восстановление ей понадобится лет тридцать. Прости.

Едва слышный вздох, чуть тускнеют янтарные глаза.

– Я все равно буду здесь.

– Будь. Только не говори ей, что произошло. Она теперь ничего не знает. И сообщение, что в больницу Института ее принес огромный черный леопард, – нелучшее начало новой жизни. Уважай ее жизнь.

Дверь закрывается. Оскар не сводит глаз с мертвенно-бледного лица. Тридцать лет. Но ведь она всегда была самой одаренной. Может быть, не тридцать? А меньше?

«Десять? Пятнадцать? – вдруг ехидничает внутренний голос. – Она изменится. Ты не узнаешь ее. Той девочки, что ты катал по ночному городу, уже не будет…»

Оборотень опускает голову. Он смотрит на нее последний раз. Он знает, что этот раз – последний. Если она выживет, ее переведут в обычную больницу. Она больше никогда не вспомнит о своей работе. И о нем.

Скрипит закрывающаяся дверь. Стул еще хранит тепло.

Уважай ее жизнь.

3

А потом случилось чудо: она выжила. Хоть и потеряла память, хоть и поверила, что занималась исследовательской работой – изучала европейские мифы. Именно поэтому слова «оборотень», «вампир» и «демон» ей настолько привычны. Единственным человеком, который остался в ее жизни, был Шеф. Только теперь он стал научным руководителем и куратором. Пресекал ненужные вопросы, заставлял отбрасывать сомнения… И когда он вел ее по больничному коридору мимо подпирающего стену Оскара, она не повернула головы. Ну что ты, дорогая, оборотней не существует. Это только мифы, дорогая. Это просто твои исследования, дорогая. А это? Это просто посетитель, дорогая, не смотри на него…

Шли ночи. Возвращаясь с дежурства, Оскар по привычке проходил мимо ее дома, автоматически находя среди десятков слепых окон то единственное… Но и оно было темно теперь. И со временем он забыл дорогу к ее дому.

Шли ночи. Луна сменяла солнце. Шли месяцы. Полнолуние сменяло в небе узкий серп. Шел по спящему городу оборотень. И ничего не хотел помнить. Но не имел права.

Часть 1

1

«Сделай шаг… Всего один шаг – и жизнь уже никогда не будет такой, как раньше… Забудь про все…»

Я вздрогнула и проснулась. Часы показывали пять утра, за окном серая хмарь – предрассветные сумерки. От одного взгляда на них почему-то защемило сердце. Я потянула носом воздух – пахло холодом, еще ночью, уже утром, полями и немного – адреналином. Голова мгновенно закружилась, к горлу подступили слезы и даже, кажется, выступили на глазах.

Я встряхнула головой, пытаясь прогнать наваждение. Такое происходило каждый раз в промежутке от вечерних сумерек до утренних – а в голове кружились один за другим неясные образы, нагоняющие такую тоску по чему-то забытому, что хоть сейчас в окно и головой вниз – лишь бы больше не мучиться.

Со сдавленным стоном я попыталась зарыться головой в подушку, пряча нос под одеялом, и попытаться заснуть. Безнадежно, и я это уже знала – глаз мне больше не сомкнуть. Повалявшись для очистки совести несколько минут, я натянула джинсы, накинула рубашку и вылезла на балкон, привычно зажав зубами сигарету. Мгновенно налетевший ветер растрепал волосы и принес сотни запахов, я даже вздрогнула. Благословенный табачный дым! Через пару мгновений он забьет все остальные и не даст мне сойти с ума от обилия информации…

– Куришь…

Я вздрогнула. Маме тоже не спалось в час предрассветных сумерек. Почему я опять не услышала ее шагов? Ведь слышу все чуть ли не за километр, различаю людей по манере ходить, а вот ее – никак. Она вообще до сих пор остается для меня загадкой. Когда я смотрю на скорость ее реакции, на крепкое спортивное – в 55 лет – тело, невольно возникает вопрос: а точно ли она просто собирала мифы до той автокатастрофы?..

Но она никогда не подвергала это сомнению, и я не настаиваю. Стоит мне завести разговор на эту тему, и я вижу, как между бровей у нее залегает складка, а лицо мгновенно становится каменным.

– Курю. Не могу – голова кружится от запахов.

– Да ладно, не оправдывайся, – она облокотилась на край балкона рядом со мной и стащила у меня из пачки сигарету. Щелкнула зажигалка. – Не мне тебя ругать.

Мы помолчали. Воздух все еще пьянил и кружил голову.

Я краем глаза следила за ней. Жесткий профиль, все еще черные волосы, собранные в хвост, внимательные глаза. Никто бы никогда не догадался, что ей пришлось пережить. И сколько шрамов осталось на теле.

– Ладно, пошла я собираться, а то опять опоздаю, – я притушила хабарик о железный бортик балкона и ушла. Мама кивнула, задумчиво глядя куда-то вдаль, и я даже не была уверена, кивает она мне или своим мыслям…

2

Когда я пришла в себя, первой очнулась боль. Не сильная, но постоянная и зудящая, она разбудила любопытство, а следом и все мое «Я» вынырнуло из ниоткуда и открыло глаза. Резкий свет заставил зажмуриться и заныть, звук обжег высушенное горло, и я закашлялась.

– Ага! – довольно проговорил молодой мужской голос где-то впереди меня. – Очнулась, голубушка!

Я попыталась навести резкость на изображение, зачем-то усиленно помогая себе бровями. Это оказался врач. Молодой, с растрепанными рыжими кудрями, выглядывающими из-под синего колпака. Огромные очки в бесцветной «дедушкиной» оправе закрывали пол-лица, из-за них, как чертик из коробочки, периодически выскакивали широкие светлые брови.

– Ужас… – невольно вырвалось у меня.

– Не, это еще не ужас, просто вывихи, – доверительно сообщил он мне, усаживаясь на край кровати. – Правда, множественные. Меня, кстати, зовут Олег Станиславович, я твой лечащий врач.

– Оч-ч…

– Да ты молчи, тебе небось говорить больно. Ты тут без сознания провалялась всю ночь, считай. И кусок утра.

– Мм?!

– Ты что-нибудь помнишь?

Я честно попыталась вспомнить, что было после того, как утром я вышла из дома. Добралась до работы, получила нагоняй от менеджера за опоздание. День прошел совершенно обычно: я пыталась впарить людям мобильники, рассказывая про разрешение экрана и объем памяти, но никто ничего, конечно, не купил… В 8 вечера салон закрыли, я пошла домой… А вот дальше – провал. Я нахмурилась, напрягая память, но что-то будто обожгло сознание, и я невольно вынырнула из воспоминаний, удивленно уставившись на врача. Он с любопытством рассматривал меня.

– Не мучайся, – его брови снова выскочили наружу, – это фрагментарная амнезия. Бывает при сильном стрессе.

– Стрессе? – Я кое-как прокашлялась и могла разговаривать. – Каком стрессе? Слушайте, да что вы загадками разговариваете? Что со мной, в конце концов, случилось?!

– Спокойно, – Олег Станиславович успокаивающе выставил вперед руку, – на тебя напали. Трое.

Я невольно ахнула. Воображение живо нарисовало ужасы, которое могло выкинуть из памяти сознание.

– Не пугайся. Тебя кто-то спас. Но тебе успело достаться – видимо, руки выкручивали. Зачем-то. А вот им намного хуже, поверь мне.

Я недоверчиво выгнула бровь.

– Правда-правда, – врач заговорщицки повел бровями, – множественные рваные раны. Они тут у нас лежат этажом ниже – полночи их зашивали.

Я невольно поморщилась, представляя, в каком виде должны быть мои обидчики.

– Кто ж их так?

– А вот неизвестно! – Олег Станиславович придвинулся ко мне почти вплотную. – Скрылся твой спаситель! Полиция расследование ведет, найдут…

Он уже собрался уходить, когда я поняла, что меня тревожит: мама! Она же ничего не знала и волновалась!

– Стойте, мне позвонить надо!

– Да тут твоя мама, – улыбнулся врач, – вышла просто вниз перекусить чего-нибудь. Она сразу примчалась, как только ей позвонили. Мобильник у тебя в сумке нашли.

Я выдохнула и стала ждать, когда мама вернется. В голове был полный кавардак. На меня напали? Странно, всякие напасти позднего вечера всегда обходили меня стороной, я только по ТВ про них слышала. Это всегда было где-то там, а я – тут. И вдруг… И почему я ничего не помню? На тысячи людей нападают, но они не выпадают из реальности! Мне всегда казалось, что нервная система у меня крепкая, и такой вот «подарок» в виде амнезии казался чем-то совершенно неуместным. Что же со мной делали ТАКОГО? Мысли плавно свернули в другую сторону: кто и чем отделал моих обидчиков, что они оказались в таком состоянии? Может быть, память решила выкинуть именно это? Что ж, тогда этот защитник, кажется, не слишком лучше нападавших…

Тут дверь открылась, и вошла мама. Глаза у нее были красные – не спала и плакала – и ненакрашенные. Мама без косметики – это серьезно. Я ее такой видела только однажды – когда утром встала в школу и узнала, что папа от нас ушел…

– Чирик! – Она обняла меня прямо лежащую, и я заметила, что ее щека мокрая. Неужели со мной все было настолько серьезно? – Лежи, не дергайся, – она села рядом на стул, прерывисто дыша и улыбаясь чуть криво – это она старалась не плакать. – Как ты себя чувствуешь?

– Ничего, нормально. Только ничего не помню.

– Может, так и лучше, – она опустила голову, – подсознание бережет тебя от плохих воспоминаний.

Мы поговорили еще какое-то время, условившись, что она приведет ко мне следователя, когда он будет звонить, хотя смысла мало – я все равно ничего не помню. Удостоверившись, что умирать я не собираюсь, она немного успокоилась. Минут через двадцать плотных уговоров мне удалось отправить ее домой – спать и есть, с обещанием дать знать, если мне что-то понадобится. Невыносимо клонило в сон, и я задремала.

Однако стоило мне закрыть глаза и поймать первый расплывчатый образ, как дверь снова распахнулась. Я приоткрыла глаза, недовольно ворча и пытаясь разглядеть, кого там черт принес.

Это был самый невероятный мужчина, какого я когда-либо видела. Я даже не смогла бы сказать, что именно в нем так потрясало, но на него хотелось смотреть. Высокий, мускулистый и смуглый, с матово-черными чуть длинноватыми волосами и удивительными прозрачно-желтыми глазами, он шел к моей кровати совершенно бесшумно и легко, как ходят профессиональные танцоры. Черные джинсы и черная же рубашка делали его похожим на тень. Я таращилась на него – что такому красавцу может быть от меня нужно? И – как часто бывает в минуты смущения – совершенно некстати хихикнула.

– И что же такого во мне смешного? – миролюбиво спросил красавец. Его голос походил на смесь мурлыканья с мотором гоночной машины.

– Извините, ничего. Вы следователь?

Он улыбнулся, и я увидела белоснежные зубы – такие бывают только в рекламе.

– Не совсем. Я не из милиции. Мне нужно с вами серьезно поговорить, – он перестал улыбаться, посерьезнев. – Разговор может быть не из приятных.

– А может, потом, когда я отсюда выйду? – взмолилась я. Серьезных разговоров совершенно не хотелось – да и больница – не самое подходящее место для таких бесед.

Он снова улыбнулся.

– Вы одна в палате, так что подслушать нас никто не может. Вы помните, что случилось вчера?

– Нет. Мы уже обсуждали это с Олегом Станиславовичем.

– Понятно. До какого момента вы помните вчерашний день?

– Слушайте, – возмутилась я, – может, представитесь, прежде чем вопросы задавать? Кто вы, вообще, такой?

Он снова улыбнулся. Так бы, наверное, ротвейлер смотрел на лающую на него болонку.

– Здесь болит? – Он быстро пробежал горячими пальцами по нескольким точкам на обеих руках, и я взвыла, хоть и была на обезболивающих. Он улыбнулся еще шире, и мне вдруг показалось, что улыбка у него какая-то хищная. – Меня зовут Оскар.

– Черна, – нехотя представилась я. Мне всегда было трудно говорить свое имя. Оно было слишком необычным для нашей страны. Если имя кто-то и мог посчитать нормальным, то уж его сочетание с фамилией любого заставит фыркнуть от смеха: Черна Черненко.

– Необычное имя, – вежливо улыбнулся Оскар.

– Кто бы говорил, – брякнула я прежде, чем успела что-то подумать, и испуганно уставилась на него. Вдруг разозлится? Но он только коротко хохотнул, и мне опять подумалось про ротвейлера и болонку.

– Итак, вы ничего не помните о вчерашнем вечере, у вас вывихнуты все суставы на руках, какие можно, порваны связки на плечах и запястья опухли. А еще, насколько я знаю, подвернуты обе лодыжки, – в ответ на мой удивленный взгляд Оскар пояснил: – Сказался вашим братом и поговорил с врачом. Надеюсь, вы меня простите.

– А у меня есть выбор? – нахмурилась я.

– Есть. Можете меня не прощать и жить дальше обычной привычной жизнью, – Оскар вдруг заговорил совершенно серьезно, даже тон его голоса изменился. Я удивленно подняла на него взгляд и заметила, насколько изменилось его лицо, став жестким и серьезным.

– Не-не-не! – поспешно выдавила я. – Обычного в моей жизни и так слишком много!

Выражение его лица снова смягчилось, и я облегченно выдохнула.

– Тогда, как только сможете передвигаться, позвоните мне, – он протянул визитку. Насколько скромно, в общем-то, был одет он, настолько роскошной была она: черная с золотыми буквами. – Нам надо поговорить.

– Ага… – удивленно протянула я, разглядывая прямоугольник картона с одним лишь именем и номером телефона. Он положил визитку в ящик тумбочки.

– Не потеряйте. Я не хочу вас снова искать, – и прежде, чем я успела что-то спросить, он вышел из палаты.

3

Я всегда была обычной. За исключением имени, все во мне было средним: рост, вес, лицо, работа, достаток. Хотя последний упорно стремился к планке «ниже среднего». Даже глаза и волосы – серо-голубые и темно-русые, «мышиные». Меня вообще нельзя было отличить от тысяч таких же двадцатипятилетних девушек. Даже образование было средним – продавец. В школе я как-то тоже зависла где-то посередине, будучи слишком гордой, чтобы присоединиться к отбросам класса, держащимся обособленной крепко сбитой (к сожалению, сбитой в прямом смысле) кучкой, и слишком неуникальной, чтобы попасть в его «сливки». Мне не устраивали «темных» – было не за что. Училась я тоже не ахти, так что учителя скользили по мне равнодушным взглядом, который загорался только на отличниках или двоечниках.

Я думала, что надо быть в «сливках», чтобы привлечь внимание мальчиков. Но когда самый желанный хулиган класса стал гулять с главной «отверженной», я поняла – надо просто быть не такой. Другой. Хорошей, плохой – но только не средней. И желание выделиться вскипело во мне. Самым простым способом казалось одеться во все черное, проколоть все, что можно, и придумать себе пафосное прозвище. Но когда я осуществила эту затею, оказалось, что все не так просто: пару дней школа показывала на меня пальцем, а потом снова забыла про мое существование. Я погрузилась в черную массу таких же непонятых и проколотых. К счастью, благоразумие взяло свое, я вернулась к джинсам и кофточкам, вынула из себя половину пирсинга и состригла пережженные черной и белой краской волосы.

Окончив школу, я решила не замахиваться на университет: никаких особенных наклонностей у меня не было. И торговый техникум распахнул мне свои двери – два года прошли в легком тумане однообразия. Подруг у меня не было, личной жизни тоже. Провалявшись все лето после окончания на диване, я пошла работать в средненький салон мобильной связи.

И тут появляется человек с еще более необычным именем, чем у меня, и предлагает изменить мою жизнь. Сделать ее другой. Не-обычной. Не знаю, что там у него за разговор ко мне был, но, если он хоть как-то изменит мою жизнь, – я согласна.

Врачи что-то напутали: оказалось, что связки у меня не порваны, а только растянуты и через некоторое время встанут на место. Вообще, мое состояние оказалось совсем не таким плохим, как показалось врачам вначале. Это было странно, но все списали на суматоху, в которой в больницу доставили меня и нападающих.

Через две недели меня все-таки выписали. Когда наконец разрешили снять бинты, я невольно удивилась: кажется, побои и вывихи пошли мне на пользу. Руки как будто стали немного тоньше и аккуратнее, а в мышцах в то же время чувствовалась непривычная для меня сила.

Вместе с этим открытием пришло странное беспокойство. Я и раньше просыпалась по ночам, а теперь и вовсе перестала спать. Почти все время проводила на балконе, пока улица не серела от предрассветного света. Тогда я спокойно уходила в комнату и падала на диван. День и ночь поменялись местами. Я еще находилась на больничном, и мама ничего не имела против. Она только наблюдала за мной с какой-то странной тревогой, которую я никак не могла понять. Кажется, она тоже. Я все чаще видела ее сосредоточенно изучающей свои конспекты или листающей очередную подборку мифов. Однажды ночью я вышла на кухню и заметила в ее комнате свет. Тихонько подойдя ближе и заглянув в щелку, я увидела, что она сидит за столом прямо в ночной рубашке и сосредоточенно листает замусоленную тетрадь. Потом она ахнула, прижав пальцы ко рту, и сжала голову руками. Я уже хотела войти и спросить, что происходит, но что-то меня удержало.

– Нет… Не может быть… – Она потерла виски, закрыла тетрадь и отошла от стола. – У меня просто буйная фантазия.

Она легла в постель, и свет погас.

Не знаю, почему я оттягивала столь желанный звонок Оскару. Его визитка уже замахрилась по краям – столько раз я доставала ее из кошелька, проводила пальцами по буквами и убирала обратно. Что-то каждый раз останавливало меня, уже готовую взять трубку и набрать номер. Я уже почти передумала ему звонить вовсе, когда выдалась одна особенно ветреная ночь.

Я, как всегда, стояла на балконе и курила. Пепел сносило в сторону, волосы нещадно трепало, сигарета сгорала в два раза быстрее. Я прикидывала, сколько еще осталось до рассвета, и любовалась на почти полную луну, когда в темноте где-то внизу послышался крик. Протяжный женский крик. На какое-то мгновение в голове помутилось, меня качнуло в сторону, а когда я снова открыла глаза, то чуть не заорала. Я стояла на цыпочках снаружи балкона, удерживаясь на бортике шириной в три сантиметра кончиками пальцев. И, к слову сказать, стояла совершенно спокойно. Пока, конечно, не поняла, где нахожусь. Автоматически раскинув руки в разные стороны, я вскрикнула от резкой боли – еще не зажили плечи. Кое-как вцепившись в край балкона и матерясь сквозь зубы, я втянула себя внутрь и упала на пол. Что за черт?! Как я там оказалась?

Я уже успела выучить этот номер наизусть. Длинные гудки. Я автоматически глянула на часы – без пяти минут два ночи. Ладно, будем надеяться, у него тоже бессонница. Мне почему-то казалось, что извиняться не придется.

– Алло?

– Оскар? Простите, я вас разбудила, наверное…

– Нет, – короткий смешок, – у меня бессонница. А сегодня так я вообще дежурю.

Я одернула себя, чтобы не спросить, где.

– Вы просили позвонить, и вот я звоню.

– Да. Насколько я знаю, вас выписали неделю назад. Чего вы ждали?

Я замялась. Говорить честно, что мне было страшно ему звонить?

– Закрутилась.

– А почему позвонили сейчас?

Черт! Ну да, могла бы и до утра подождать вообще-то… Я набрала в грудь воздуха и закрыла глаза, как делала всегда, на что-то решаясь.

– Со мной происходит что-то странное. Я подумала, может быть, вы знаете.

Его голос поменял интонацию и стал почти отеческим:

– Что именно?

– Я тут на балконе стояла, – и я рассказала ему все. Мы проговорили около часа. Он подробно расспрашивал обо всем, что происходило со мной после его визита, включая ошибку врачей. Наконец мы вернулись к тому вечеру, с которого все началось. Провал. Все равно провал.

Он вздохнул на том конце трубки.

– Черна, завтра жду вас у арки Главного штаба в шесть вечера.

Я кивнула и только потом догадалась сказать вслух:

– Буду.

Повесив трубку, я повернулась к балкону. Ночь может быть такой родной и уютной. Ветер, звезды, зовущее вперед невыносимо огромное пространство всего города. Я вдруг с убийственной отчетливостью поняла, что моя обычная жизнь кончилась, – вот только, что ждет меня впереди, я не имела ни малейшего понятия.

4

Я проспала почти весь день и проснулась около четырех. Сонно покосившись на часы, я вдруг вспомнила, что уже в шесть мне надо быть в центре. Дорога от моих новостроек занимает кучу времени! Я сдернула себя с дивана и побежала одеваться, на ходу поедая оставленную ночью около подушки колбасу. Честно покрутилась перед зеркалом, пытаясь выбрать что-то посимпатичнее, но махнула рукой – мне никогда ничего особенно не шло. Черканула маме пару строк в блокноте у телефона и убежала. Выйдя из дома, я посмотрела на часы и охнула: оставался ровно час. А мне только на метро столько ехать, а до него идти полчаса, да плюс еще пересадки. Я ускорила шаг, потом автоматически перешла на бег. Как оказалось, мои лодыжки уже чувствуют себя нормально, и на них можно положиться. И хоть в последний раз я бегала, кажется, на школьных уроках физкультуры, это оказалось на удивление легко и даже приятно. Я не задыхалась, как раньше, в боку не кололо, и я вдруг осознала радость самого движения.

Подлетев к метро, я с разбегу перепрыгнула железный ограничитель, чего со мной прежде никогда не случалось. Хлопнула по турникету БСК, борясь с желанием перепрыгнуть и его, и полетела по эскалатору вниз, едва успевая переставлять ноги. Пассажиры, видя меня, шарахались в сторону, прижимаясь к самому поручню. Перепрыгнув несколько последних ступеней, я влетела в вагон за секунду до того, как двери закрылись.

Немного запыхавшаяся и безумно довольная, я глянула на часы. С момента моего выхода из дома прошло всего десять минут. Я прислушалась: тикают. Странно, тут явно ошибка.

Рабочий день потихоньку заканчивался, метро было переполнено. Бабули с тележками норовили отдавить мне ноги, красотки – истоптать шпильками. В вагоне к тому же было невыносимо душно: я чувствовала запах подросткового пота, чьих-то сладких духов, резкого горького одеколона и кошмарного дезодоранта а-ля «Морской бриз». В носу щипало, к горлу подкатил комок, и я прокляла колбасу, съеденную перед уходом.

На пересадке я только собралась вдохнуть свежего воздуха, но не тут-то было: спешащая домой толпа зажала меня со всех сторон не только телами, но и запахами. Снова духи, дезодоранты, а от одной молодящейся дамы с ядерным макияжем несло старой помадой.

Когда я наконец выскочила наружу и закинула в рот сигарету, мне показалось, что небеса спустились на землю. Да, в центре сейчас совсем не сладко, ходить можно только строем и поворачиваться по команде, но тут пахло хотя бы не людьми!

До Дворцовой площади было минут двадцать пешком, а часы уже показывали без трех минут шесть. Опаздывать на серьезный разговор – что может быть хуже?! Интенсивно работая локтями и бормоча извинения, я продвигалась вперед, заодно поглядывая на транспорт. Бесполезно: весь Невский стоял в одной большой пробке. Еще раз глянув на часы, я плюнула на технику безопасности и выскочила на проезжую часть. Машины недовольно загудели, хотя все равно почти не двигались с места, а я бегом бросилась вперед.

На площади как всегда торчали туристы и пара карет. Девушки с зажатыми в углах рта сигаретами пытались поймать меня за рукав и уговорить покататься на их бедных измученных лошадях. Я слишком торопилась, чтоб высказать им все, что думаю. Когда я затормозила у арки, мне показалось, что на асфальте остался тормозной путь, а от кед идет дым. Сдувая челку, я вытащила телефон:

– Я тут. Простите, я…

– Ничего. Столб у вас за спиной?

– Да.

– Тогда идите в арку, остановитесь посередине справа. Там будет дверь. Я сейчас спущусь.

Я прошла вперед, автоматически скользя взглядом по лоткам. Все то же: буденовки, матрешки, балалайки. Обстановку слегка оживлял саксофонист, спрятавшийся от нещадного солнца в тень арки.

Прикинув на глаз, где здесь середина, я остановилась, оглядываясь по сторонам, и вдруг поняла, что вообще никогда не знала, что находится в этом здании. Пока я размышляла, меня откровенно разглядывал парень моего возраста, очевидно вышедший покурить. Симпатичный, даже смазливый. В другой раз я бы попробовала предпринять какие-то действия, но сейчас все мысли были заняты Оскаром и предстоящим разговором. Я вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает комок, ладони становятся влажными и крутит живот. Я дико волновалась и ничего уже не хотела. Может, стоит позвонить и сказать, что мне пришлось срочно уехать? Ну да, я для этого мучилась в метро целый час!

Вдруг между лотками для туристов открылась дверь. Я бы ее ни за что не увидела: она совершенно не выделялась на фоне стены. Оскар вышел из нее, мгновенно нашел меня взглядом и помахал, приглашая войти. Я кивнула, стараясь не думать о том, насколько сногсшибательно он сегодня выглядит, и не пялиться на него в открытую. И ведь вроде ничего особенного: джинсы и черная рубашка с закатанными рукавами! Там, в палате, было темновато, да и я сама была не совсем адекватна, так что его лицо почти стерлось из моей памяти.

Сейчас, идя ему навстречу, я могла разглядеть его. Высокие скулы, на щеках – легкая щетина, губы, в любой момент готовые изогнуться в усмешке. Он больше напоминал какого-то средневекового герцога, чем жителя современного Петербурга.

Когда я наконец подошла к нему, Оскар мягко подтолкнул меня в спину, поторапливая, и мы очутились внутри. Было темно, но не слишком – откуда-то сочился свет, и я могла видеть лестницу впереди, да и он, взяв меня за руку повыше локтя, уверенно вел наверх.

– Где мы?

– Это НИИД – Научно-исследовательский институт имени Дарвина.

– Что-то я о таком не слышала! – удивилась я, стараясь успеть за его быстрым шагом.

– А о нем вообще мало кто слышал.

Мы прошли еще один лестничный пролет в темноте и явно не собирались останавливаться.

– Как-то не похоже на институт, – с сомнением заметила я, стараясь на бегу оглядеться по сторонам.

– Это черный ход.

– Почему не парадный? – искренне удивилась я.

Оскар едва заметно улыбнулся уголками губ и бросил на меня быстрый оценивающий взгляд:

– Потому что для вас так будет лучше, поверьте мне.

Наконец мы подошли к очередному этажу, и он открыл дверь в коридор. Тут уже все больше напоминало современный офис: евроремонт, двери под красное дерево… Или и правда красное дерево?! Я едва успевала крутить головой по сторонам, стараясь запомнить все – кто знает, вернусь ли я еще сюда? Оскар затормозил у какой-то двери, постучал и сразу вошел – я даже не успела прочитать табличку и понятия не имела, к кому это мы так бесцеремонно ввалились.

Кабинет был большой. По углам – черные кожаные кресла, в которых чувствуешь себя совершенным ничтожеством, потому что утопаешь и заваливаешься назад. Какая-то чернобыльская пальма в кадке – с радостным черным стволом и позитивной кроваво-красной верхушкой. Посреди кабинета стоял огромный черный стол в стиле «ампир» – весь резной, вместо ножек – лапы. На стене за ним, там, где у обычных людей портрет президента, висел другой – пожилой мужчина с бородой как у Толстого и усталыми глазами. Судя по всему, это был Дарвин.

– Шеф, – окликнул Оскар хозяина кабинета, и я наконец перестала оглядывать стены. Возможно, сейчас передо мной сидел самый важный человек в моей жизни! Надо было постараться произвести на него хорошее впечатление раньше, чем он меня разглядит.

Я опустила глаза и немного прищурилась, стараясь присмотреться к загадочному начальнику Оскара. В высоком резном красном кресле сидел смазливый парень, разглядывавший меня на улице.

Челюсть у меня просто отвисла и, кажется, стукнула об их шикарный пол. Судя по лицу Шефа, именно такой реакции он и ожидал. Может быть, это розыгрыш? Я покосилась на Оскара – нет, непохоже, он был как всегда серьезен. Зато молодой человек передо мной издал короткий смешок и встал, заправив руки в карманы. Вид у него был вполне официальный: черные брюки, черный галстук-селедка, белая рубашка с закатанными рукавами. Это у них тут мода такая? Хоть я и собиралась произвести благоприятное впечатление, я не смогла совладать с эмоциями и издала недовольный писк. В открытую говорить, что я о нем думаю, у меня не хватило духа, а просто проглотить ситуацию не позволяла гордость.

Меж тем парень вышел из-за стола и сел на него прямо передо мной, задумчиво потирая подбородок рукой.

– Вот, – Оскар отошел от меня и присел на стол рядом с ним – отношения у них явно были панибратские. Как два рентгеновских луча, они разглядывали меня сантиметр за сантиметром. Я решила, что ничем не хуже, и стала в свою очередь разглядывать Шефа. На вид ему было не больше моих лет, кожа светлая, будто никогда не знавшая загара. Глаза – ярко-голубые, волосы – светло-русые. Лицо в целом было приветливым, на губах замерла легкая усмешка – видимо, он все еще смеялся в душе над моим удивлением, – глаза только неожиданно серьезные, усталые и… старые. Сколько же ему лет на самом деле? Не бывает у молодого мужчины такого выражения глаз, начальником чего бы он там ни был! Рядом с Оскаром он казался совсем молодым, почти юным.

– Хм, – задумчиво протянул он, продолжая потирать подбородок и не отрывая от меня взгляда. – Сколько времени прошло?

– Три недели, – Оскар склонил голову набок.

– И как?

– Уже.

– Любопытно. Насколько?

– Процентов на 5 пока что.

– Хм… Конституция…

– Думаю, не конечна.

Я чувствовала себя как корова на рынке.

– Может быть, вы мне что-нибудь объясните? – нерешительно спросила я. На решительно не хватило… решимости.

– Вытяни руки вперед и растопырь пальцы, – приказал Шеф. – Как будто я на приеме у невропатолога.

Я повиновалась.

– А, – он вдруг обрадовался, я не смогла понять чему, – смотри-ка! Не, уже 7!

– Да? – Оскар был честно удивлен. – Однако, шустро.

– Свидетельства? – спросил Шеф, отвернулся от меня и, не глядя, указал рукой на одно из кресел. Я предпочла сесть.

– Никаких. Только последствия.

Больше всего мне было интересно, что они обсуждали. Понять что-то из обрывков фраз было совершенно невозможно, однако по манере разговора было ясно, что они знакомы и работают вместе уже очень давно.

– Идеи?

– Вывихи – крылья. Ноги – видимо когти, ими и атаковала, скорее всего…

– Птица? – поднял брови Шеф.

Вот тут я окончательно перестала что-либо понимать. Какие крылья? Какие когти? Какая птица? Кто атаковал?! В голове всплыл почему-то образ атакующей курицы. Я начинала злиться.

– Слушайте, может быть, вы мне все-таки объясните, что происходит?!

Они разом посмотрели на меня, как будто совсем забыли о моем существовании, потом переглянулись. Шеф улыбнулся и сделал приглашающий жест Оскару. Тот сморщил нос. Шеф засмеялся и, перегнувшись через стол назад, вытащил из ящика трубку. Такую обычно курят очень крутые и очень пузатые начальники. Рядом с его юной физиономией она смотрелась несколько смешно. Но ему шла.

– Видишь ли, – Оскар сделал паузу, – нам сейчас как раз предстоит тот серьезный разговор, который я пытался завести с тобой еще в больнице. Скажи, как ты себе представляешь устройство нашего мира?

Вопрос как-то совершенно застал меня врасплох.

– Наш мир?.. – переспросила я, стараясь собраться с мыслями. – Ну… Планета, континенты, страны, города…

Эти двое дружно засмеялись. Заразы.

– Я немного не о том, – улыбнулся Оскар, и я невольно залюбовалась им в этот момент. Желтые глаза смеялись, белые зубы еще больше оттеняли смуглую кожу. – Кто живет в нашем мире?

– Люди, – я недоуменно посмотрела на него и на Шефа. Последний только посмеивался, храня молчание и зажав в зубах трубку. По кабинету полз запах яблочного табака. – Или вы о чем? Я что-то не понимаю.

Оскар вздохнул, словно общался с тупой первоклассницей.

– Я знаю, твоя мать изучала мифы Европы. Что ты думаешь по этому поводу?

– А откуда вы?… – начала было спрашивать я, но Оскар махнул на меня ладонью:

– Потом. Что ты думаешь?

Я задумалась, изучая оптимистичную пальму в углу. На самом деле я никогда не думала всерьез над этим. Мифология была частью маминой жизни, той, до катастрофы, которую она практически не помнила и не хотела вспоминать.

– Я думаю, – наконец выдавила я, – что дыма без огня не бывает. Но я слишком мало знаю, чтобы строить какие-то теории.

Оскар улыбнулся.

– То есть ты допускаешь, что оборотни, вампиры, духи и прочая и прочая существуют?

– Ну, скорее, существовали. Трудно представить оборотня в современном мире, в джинсах и футболке, – я беспомощно улыбнулась.

Шеф на столе прыснул под нос и подавился дымом. Оскар вздохнул и устало потер переносицу.

– Черна, прости меня за то, что я сейчас скажу. Я точно знаю, что однажды ты меня поймешь: я ужасно устал, и у нас совершенно нет времени.

Я недоуменно воззрилась на него. О чем это он? Что он мне сейчас такое скажет, что мне придется его прощать?

– Оборотни существуют. И сейчас тоже. И даже сейчас больше, чем когда-либо – спасибо цивилизации и прогрессу.

У… дядя, вам тоже в больницу.

– И я – один из них.

Точно, в больницу. Надо делать ноги.

– И ты – тоже.

Ой.

5

Головой я понимала всю абсурдность его заявления, но что-то внутри меня взвыло от радости и сделало тройное сальто. Оборотень! Сильный, независимый и наконец-то – не такой как все! Однако ликование длилось всего пару секунд: голос разума безжалостно его задушил.

Я с сожалением посмотрела на Оскара, а затем и на его загадочного Шефа. Я больше их никогда не увижу: тут явно секта, надо сматывать удочки с максимальной скоростью. Жаль, они такие… Я не могла подобрать слово, но рядом с этими людьми хотелось работать.

– Я бы с удовольствием вам поверила. И была бы безумно рада, если бы ваши слова оказались правдой, но вы сами-то понимаете, что говорите?

Оскар устало вздохнул и прикрыл глаза. И хотя внешних проявлений усталости на нем заметно не было, мне вдруг стало ужасно неудобно перед ним. Что бы он там ни говорил, он искренне в это верил. А тут я – упрямая как стадо ослиц.

– Черна, я говорю правду, какой бы удивительной она ни была. С вами уже происходят странные вещи, и происходят несколько быстрее, чем обычно. У нас нет времени на подготовку вашей психики к новой жизни. К вашей новой жизни.

Мне отчаянно хотелось ему верить. Эта новая жизнь явно предполагала связь с этим странным местом и… с ним. Я в замешательстве закусила губу.

– Вы меня простите, если я попрошу доказательств?

– Люди! – Они сказали это хором с такой непередаваемой интонацией, что мне мгновенно стало стыдно за весь род человеческий.

– Если вам недостаточно того, что вы оказались за балконом… Что ж, будь по-вашему, – Оскар встал и задумчиво огляделся вокруг.

– Оскар, не надо! – Шеф поспешно отошел за стол. – Я тебя, конечно, люблю, но не надо. Не у меня. У тебя свой кабинет есть. Вот его и громи. Он под это рассчитан.

Оскар ухмыльнулся половинкой рта и, махнув мне, чтобы шла за ним, вышел из кабинета.

Дверь была точно такая же. На этот раз я успела скользнуть взглядом по табличке: простым шрифтом было выведено только его имя – ни должности, ни чего бы то ни было еще. Как будто это имя говорило само за себя. Внутри же все оказалось совершенно иначе, чем у Шефа. Стены покрашены в темно-синий цвет, сам кабинет больше раза в четыре. У стены располагался довольно большой круглый стол, окруженный массивными стульями. Они будто вышли из сказки про Машу и медведей и явно предназначались для медведя-папы.

– Сядьте.

Я послушно залезла на один из стульев, с трудом отодвинув его. Забравшись наверх, я поняла, что могу болтать ногами в воздухе, как в детстве.

– Какие вы, люди, все же скептики.

Я перестала изучать стул и подняла на него взгляд. И тут я уронила челюсть второй раз за день: Оскар задумчиво расстегивал рубашку.

– В-вы что делаете? – не удержалась я.

Он невесело хихикнул:

– Совсем не то, что вы думаете. Просто берегу свою одежду.

Рубашка полетела на пол, в сторону. Я совершенно по-идиотски хлопала глазами, пытаясь выдавить из себя что-то разумное. Он с улыбкой следил за моей реакцией. Однако не пялиться на него стало еще труднее: тело у него было как у древнегреческой статуи. Под бронзовой кожей играли мышцы – я только теперь полностью осознала смысл этого выражения. Они именно играли, наслаждаясь собственной очевидной силой.

– Готовы? – Он по-прежнему ухмылялся.

– К чему? – задала я тупейший вопрос.

А дальше у меня с глазами что-то случилось. Потому что фигура Оскара вдруг стала дрожать и размываться. Я инстинктивно попыталась проморгаться и потерла глаза. Когда я их открыла… Шок был настолько велик, что я задохнулась, не в силах издать ни звука. Я замерла с открытым ртом и вытаращенными глазами.

Передо мной стояла пантера. Огромная совершенно черная пантера, ростом примерно с лошадь, с открытой будто в ухмылке пастью, от которой несло жаром. На блестящей шерсти играл отсвет лампочек. И только ярко-желтые глаза казались знакомыми.

И тут я наконец смогла вдохнуть.

Спустя несколько месяцев я узнала, что Шеф у себя в кабинете вынул из ящика старый затертый листик и, ухмыляясь, поставил там галочку. Очередную.

Тяжелая лапа «легонько» ткнула меня под дых, и мой вопль оборвался. Я снова задохнулась, согнувшись пополам, но в глубине души была ему благодарна: еще немного – и мои связки просто оборвались бы. Я закашлялась, уткнувшись лицом в колени и, кажется, собираясь в обморок. В голове пронеслось «Какой позор!..», в глазах стало стремительно темнеть.

– Э, э! – Голос Оскара, такой неожиданно привычный и человеческий, на мгновение вернул меня в нормальное состояние. – Вот только не надо в обморок падать!

Я судорожно кивнула, все еще обнимая колени, и мягко сползла со стула на пол, уперевшись спиной в ножку.

– Люди… – снова протянул Оскар и отпустил меня. – Сначала вы просите доказательств, потом орете так, что у меня в ушах закладывает, а потом еще и в обморок валитесь.

Он сделал паузу. Видимо, мой беспомощный вид все же тронул его сердце, потому что следующие слова он произнес уже мягче:

– Теперь веришь?

Я судорожно кивнула, продолжая дышать ртом. Он опустился на пол рядом.

– Если бы ты поверила мне сразу, все это шоу устраивать бы не пришлось.

Оскар сидел в позе врубелевского демона, только левая рука вытянута вперед, и я невольно им залюбовалась. Рубашка наброшена на плечи, челка упала на глаза – он был сейчас хорош настолько, что захватывало дух. Оборотень или человек, но он явно был древних и непростых кровей.

– Вы хотите сказать, что я… – я замялась, с трудом веря в то, что говорю, – что я тоже так могу?

Он улыбнулся, откинув голову назад.

– Ну не точно так, конечно. И не в пантеру. Судя по полученным тобой повреждениям, у тебя были крылья. Так что ты, скорее, птица. Не то чтобы совсем диковинка, но случай довольно редкий.

Я попыталась осознать услышанное. Я – оборотень. Да еще и птица.

– А вы уверены?

Он посмотрел на меня как на полную дурочку.

– Про повреждения я уже сказал. Они весьма характерны для первого превращения твоего подвида. Это раз. Потом – травмы нападавших. Там были когти и, скорее всего, клюв. Это два.

– Стойте-стойте, – перебила я его, – вы хотите сказать, что у меня не было никакого неведомого спасителя? Что это я их… сама?!

– Ну да! – Оскар посмотрел на мое разочарованное лицо и засмеялся. – Подумай, ты довела до реанимации троих немаленьких парней. Зачем тебе нужен какой-то загадочный спаситель?

– Вам не понять, – надулась я.

Оскар снова засмеялся и легко встал на ноги, ни на что не опираясь. Он протянул руку мне, я с готовностью за нее ухватилась, и неимоверная сила вздернула меня вверх, даже немного оторвав от пола. Голова закружилась, я покачнулась.

– Осторожнее. Я же простой человек. Ой… – Я замолкла, удивленно таращась на него. – Я уже не простой человек, да?

– Да, – он улыбнулся, – ты теперь простой оборотень.

Я подняла на него взгляд. Простая мысль снова пришла в мою голову: моя жизнь уже никогда больше не будет обычной. И эти веселые желтые глаза – единственное, что останется на память о ней. И что я буду видеть все ближайшее время.

– А кто я?

Оскар пожал плечами:

– Пока не знаю. Это нам предстоит выяснить. И это займет много времени. Ну что, готова? – Он протянул мне руку. Я протянула свою и будто в тумане ее пожала.

6

Я вернулась домой поздно. Мама еще не спала – варила макароны. Я взглянула на часы: первый час ночи, самое время. Судя по тому, что она их постоянно помешивала, мысли ее были далеко.

– Хорошо погуляла?

– Да, – я села на стул не раздеваясь. Чувствовала, что сейчас будет важный разговор, и от того, какое направление он примет, будет зависеть мое положение дома. Я чувствовала себя как в шестнадцать лет, когда отвоевывала право приходить домой не к 9, а к 10 вечера.

– Где была? – Она смотрела в сторону, мимо меня, и я знала, что скоро будет буря, а это всего лишь затишье.

– В центре. Я давно там не была, ты знаешь…

– Знаю.

Мы обе замолчали. Продолжая мешать макароны, она второй рукой нашарила на столе пачку сигарет и закурила. Я не сводила с нее глаз, отмечая каждое движение на ее лице и стараясь его истолковать. Часы тикали неожиданно громко.

– У тебя что-то случилось? – наконец спросила она, все так же глядя в сторону.

Я опустила глаза. Провела пальцем по клетчатой клеенке на круглом столе. Как бы я хотела рассказать ей, поделиться радостью, что наконец-то жизнь сделала меня другой, по-настоящему другой!.. Но Оскар запретил. Запретил настолько яростно, что у меня даже мысли не было ослушаться. Тогда он сказал, что многие отселяются (благо НИИД великолепно спонсирует своих сотрудников) в отдельные квартиры и живут одни – сохранить тайну от семьи непросто. Точнее, невозможно. Он сразу же предложил мне переехать. Но уезжать не хотелось. Дело было не в нашей занюханной, хоть и отдельной, «двушке». Дело было во всем сразу. Моя квартира и моя мама были еще оставшейся у меня частью привычной реальности, в которую не надо было вписывать пантер и разодранных хулиганов. Я привыкла, просыпаясь, на ощупь включать свет в комнате, протягивая руку за шкаф. Привыкла чувствовать утром запах черного кофе, который мама всегда пила перед работой. Привыкла видеть ее, склонившуюся над чашкой и пробегающую глазами записи прошлого дня. Я не могу лишиться всего этого. Сразу.

– Да.

Она затянулась так, что щеки ушли внутрь, и выпустила дым через зубы.

– У меня почему-то такое чувство, что мне лучше ничего у тебя не спрашивать. Кажется, нам обеим так будет спокойнее. Просто скажи: ты рада?

– Безумно, – я задумалась ровно на мгновение и невольно улыбнулась.

Она наконец-то посмотрела на меня, и губы ее слегка дрогнули в улыбке:

– Я за тебя рада, Чирик. Расскажешь мне, когда сама захочешь…

Я встала и в каком-то непривычном порыве обняла ее. Прямо с сигаретой в одной руке и ложкой в другой. Она аккуратно приобняла меня в ответ, чтобы не прожечь футболку, и чмокнула в щеку. Я уже развернулась идти в свою комнату – сегодня я просто валилась с ног, – когда услышала ее тихий голос, она говорила себе под нос: «Или когда разрешат…» Я вздрогнула и резко обернулась. Но она уже сосредоточенно что-то сыпала в кастрюлю.

В ту ночь мне приснился первый кошмар. Я резко села на постели, мокрая от пота. Судорожно вытащила мобильник, набрала номер.

– Оскар.

– Простите… Я… – Тут я поняла всю глупость своего звонка, но было уже поздно. – Оскар, мне кошмар приснился.

– Про тебя?

– Про вас.

– Рассказывай. Кстати, хватит мне «выкать». Уважение выражается не в этом.

– Хорошо, – я сглотнула, теребя край пододеяльника, – мне приснилось, что ты сорвался с крыши при прыжке.

– Понятно, – он рокочуще засмеялся, – бывает. Не волнуйся, это твое подсознание лютует. Со временем пройдет. Как только психика «акклиматизируется» к твоему новому «Я» и новым стандартам нормального.

– Ясно… – я помолчала. – Ладно, спасибо, что выслушали… Спокойной ночи.

Он снова засмеялся:

– Мне спокойная ночь не грозит. Но все равно спасибо. Спи.

Я кивнула, повесила трубку и провалилась в теплую уютную темноту.

В НИИД я приезжала почти каждый день. Я бы охотнее ездила туда ночью: и толкучки бы в транспорте избежала, и время бы скоротала, – но Оскар говорил, что ночью у него работа. А днем я постигала азы своей новой жизни. Устало упав на один из огромных стульев, он рассказывал мне, как устроен мир на самом деле. Я слушала раскрыв рот и только жалела, что нельзя записывать.

– Феномен оборотничества открыл Дарвин – именно поэтому наш институт носит его имя. Он назвал это «боковой ветвью». Ему, видишь ли, покоя не давала мысль, что человек – венец творения. Что все, тупик. А оказалось, что вовсе не тупик.

– Так мы – следующая ступень?

– Не совсем, – Оскар чертил пальцем на столе какие-то знаки, – альтернативная. Может быть вот так, а может – вот так. Сложность в том, что оборотни больше подвержены инстинктам, более импульсивны и порывисты – читай: менее разумны. Зато люди – слабее и менее живучи. Скинь человека с пятнадцатого этажа – что от него останется? Лепешка. Скинь оборотня (не такого как ты, конечно, а уже подросшего и набравшегося сил) – ну лапы переломает. Но выживет. То есть по теории эволюции, где выживает сильнейший, будущее за оборотнями. Парадокс.

– Что-то я не понимаю, – призналась я.

– Вот и он не понял. Не могло быть у последней ступени эволюции двух вариантов. А поскольку не понял, то и закрыл эту тему. И огласке не предал, за что ему большое звериное «спасибо». А то растащили бы нас по лабораториям, и, что бы там дальше было – никто не знает.

– А что было дальше так?

– А так не было ничего. Он мог наблюдать оборотня-волка – самый стандартный и старый вариант. Мальчишка, прислуживающий у него дома и таскавший тяжести, оказался не так прост. Поверив профессору, он рассказывал ему все, что с ним происходило, как есть. Но паренек все же был необразован, на многое не обращал внимания, и картинка складывалась мутная. Так Дарвин и умер, не поняв до конца, что же за чудо такое он мог наблюдать.

Я кивнула, давая понять, что слушаю.

– Итак, наука не стояла на месте, и доступна она была не только людям. Это сейчас мы умеем брать себя в руки и превращаться, когда мы этого хотим, а не когда придется, да еще и сохранять трезвый рассудок. А раньше внезапное превращение приносило множество неудобств, бед, а иногда становилось причиной смерти. Представь себе Средние века. Добропорядочный отец семейства, ходящий в церковь и исправно платящий десятину, вдруг превращается в волка посреди какой-нибудь ночной службы и срывается с места на волю, опрокидывая скамейки и распугивая прихожан! Когда он снова приходит в человеческий вид где-нибудь в поле и вообще пытается понять, что же с ним случилось, его уже ждет небольшая группа с факелами и вилами, со священником во главе. И он даже не успевает толком понять, что произошло, как сердце уже пронзено, а голова отрублена.

Я вздрогнула.

– Успокойся, не надо зеленеть лицом, – Оскар потянулся, разминая затекшие мышцы. – Перерыв?

– Ага! – Я так истово закивала, что он засмеялся. – Я тут видела кофейный автомат на каком-то этаже…

– А они на каждом есть, – в приоткрытой двери показалась голова Шефа.

Я невольно подскочила на стуле, порываясь вытянуть по стойке «Смирно!», Оскар просто обернулся к двери.

– Откуда такая честь? – Он приподнял бровь и слегка улыбнулся.

– Да мимо проходил, – Шеф уже был внутри. Он поднял глаза к потолку и всем своим видом изображал невинность, – думаю: дай зайду? Вдруг ты ее уже сгрыз в порыве праведного негодования? Он у нас знаешь какой, – обратился он уже ко мне, – чуть что не по нему – лапой по башке! Неповиновение – поймать и съесть! Будешь тупить – точно съест, я тебе говорю!

Я вздрогнула.

– Шеф, не пугай мне девочку, а? – Уже поднявшийся на ноги Оскар ткнул его кулаком в плечо. Я мимолетом отметила, что Шеф не покачнулся. Странно.

– А что я? – Шеф приподнял плечи и широко улыбнулся. Просто дурачащийся мальчишка. – Пошли-ка все вместе кофе пить!

Мы вышли из кабинета, причем Оскар даже не потрудился закрыть дверь.

– Это знаешь почему? – шепотом спросил меня Шеф. – Это потому, что все заходить боятся. Вот стоит мне оставить дверь, сразу припрутся всякие пить мой виски и курить мои сигары, а потом еще претензии выставляют, что у меня кофе кончился или сахар! Эх, надо было оборотнем родиться… – И он притворно вздохнул. Я хихикнула. С каждым днем мне нравилось тут все больше.

Автомат оказался сущей сказкой: в него не надо было опускать деньги. На мой восторженный вопль Оскар только картинно заткнул уши, а Шеф развел руками: «Ну ты сама подумай, какой смысл выдавать сотрудникам зарплату, чтобы они ее тут оставляли, а потом выгребать и снова отдавать им!»

Я радостно защелкала кнопками. Начала с шоколада со сливками, причем оказался он действительно горячим шоколадом со сливками, а не той коричневой бурдой, которую можно получить в городе. Потом был капучино, потом снова шоколад… Когда я заметила выражение лиц мужчин, было уже поздно. Оскар смотрел на меня, как смотрит взрослый на дорвавшегося до конфет ребенка. Шеф, сцепив руки и прижав их к сердцу, театрально умилялся. Я замерла, забыв проглотить шоколад.

– Кушай, деточка! – воскликнул самый главный начальник и, схватив с автомата салфетку, вытер мне рот. – Не обляпайся. Оскар, ты почему за ребенком не следишь?!

– А это не мой ребенок, – зевнул Оскар, – а наш общий. И сейчас твоя очередь быть мамой.

Шеф опустил голову, сокрушенно вздохнул и хлюпнул носом.

– Вот сколько уже лет его знаю, – доверительно прошептал он мне, – столько лет он меня угнетает!

Я наконец вспомнила про шоколад, завороженная этой сумасшедшей сценой – двое взрослых мужчин профессионально валяют дурака!

– А сколько вы друг друга знаете?

Они переглянулись и хором грохнули:

– Много!

Эта чашка шоколада все же была последней, и я потянулась к автомату с шоколадками.

– А вот это уже лишнее, – Шеф мягко убрал мою руку, – у меня в кабинете есть шоколадный торт. Пошли, сластены!

– Ты мне ребенка не балуй, – Оскар погрозил ему пальцем, – я тут дисциплину пытаюсь в ней насадить.

– И аскетизм, ага! Скоро заставишь спать на гвоздях! – Шеф повернул налево, на ходу доставая из кармана ключи. – Я у нас мама, мне положено.

Но дверь оказалась открыта.

– У тебя опять кончился сахар.

От небольшого шкафчика, стоящего в углу, нам улыбнулась самая красивая женщина, какую я когда-либо видела. Высокая, с идеальной фигурой, затянутой в черный комбинезон, облегающий ее как вторая кожа, она будто сошла с рекламного плаката. Платиновые вьющиеся волосы мягкими волнами спадали вниз, спускаясь до талии. Огромные (действительно огромные!) голубые глаза смотрели умно и весело. В изящной руке она держала пустую стеклянную банку из-под кофе с остатками сахара на стенках. Я замерла, открыв рот. Оскар чуть подтолкнул меня, проходя внутрь.

– Привет, Айджес, – Шеф улыбнулся и, подойдя к ней, вынул банку у нее из рук. – Ты же знаешь, я склеротик. Но завтра обязуюсь исправиться!

– Я надеюсь, – она улыбнулась и направилась к двери, на ходу скользнув по мне любопытным взглядом. – Оскар… – Она чуть склонила голову в знак приветствия.

– Айджес… – Кажется, он даже не посмотрел на нее. Никогда еще я не слышала в его голосе столько безразличия.

Дверь закрылась, и Шеф уселся на стол.

– Ну что я говорил! Стоит отвернуться – и кто-то уже шарит по твоему шкафу!

Оскар упал в одно из черных кресел и прикрыл глаза:

– Тебе не надоело, что она у тебя тут хозяйничает?

– Надоело. – Шеф уже деловито рылся в нижнем отделении шкафа, вытаскивая на стол пластиковые тарелки и вилки. – Но иначе она бы хозяйничала у тебя. А ты бы ее за это убил и съел. А она ценный кадр, и я не могу рисковать своими сотрудниками.

– А она кто? – спросила я, переводя взгляд с одного на другого. Оскар молчал и делал вид, что его здесь нет.

– Чего молчишь, кошатина? – Шеф распрямился, держа в одной руке коробку с тортом.

Оскар издал низкий рык, от которого у меня по спине побежали мурашки.

– Она суккуб, – объяснил мне Шеф, раскладывая куски по тарелкам, – демон-соблазнитель. Профессиональный. Устоять не может никто. Иногда бывает очень-очень полезна для наших операций.

– Совсем никто? – спросила я, отправляя в рот кусок торта, и тут поняла, что спросила.

Шеф хихикнул, стрельнув глазами в кресло.

– Ну почти никто. И это ее очень задевает. Ты есть идешь? – обратился он к Оскару.

– Я тут лучше. Кинь мне?

Только я хотела усомниться, что можно кидать по комнате торт на картонной тарелке, как Шеф подхватил одну и вращающим движением запустил по диагонали. Я невольно ойкнула, но Оскар, не глядя, поднял руку и поймал тарелку на раскрытую ладонь. Я ахнула.

– Вот, – заметил Шеф поучительным тоном, облизывая ложку, – слушайся дядю Оскара, тоже так уметь будешь. Кстати, поздравляю: ты познакомилась с еще одним побочным видом разумной жизни.

– А сколько осталось?

– Много. Ну, считай, троих ты видела…

– Почему троих? – Я непонимающе свела брови. – Оборотни, суккуб…

– …Я, – продолжил за меня Шеф и хитро подмигнул.

7

Проснулась я на полу. Сердце бьется в горле, кровь стучит в ушах, дыхание сбито. Пара секунд уходит на то, чтобы понять: сон. Просто очередной кошмар. Они теперь часто стали мне сниться – и всегда про Оскара.

Я села, завернувшись в упавшее вместе со мной одеяло, и запустила руки в волосы. Первым порывом было позвонить Оскару и узнать, все ли с ним в порядке. Но он будет мной недоволен. Не из-за ночного звонка – все равно не спит, – а из-за того, что не могла взять себя в руки. Умение владеть собой во всех смыслах – вот что теперь является моей целью. Оскар говорит, что без контроля эмоций невозможно контролировать тело. Оскар вообще много всего говорит, а я слушаю, слушаю… Иногда мне кажется, что я снова в школе, – такое количество материала мне приходится впитывать. Курс истории перемежается курсом биологии и естествознания. К концу разговора у меня обычно разыгрывается мигрень, и я уползаю к автомату пить кофе. Если Шеф не занят (у меня складывается ощущение, что он вообще никогда не занят), то я осторожно сую нос к нему в кабинет, и там находится печенье или еще что-нибудь – он оказался страшным сластеной. Так и бегут мои дни, один за другим, не давая мне продохнуть и что-то понять.

Я посмотрела на часы, было около десяти вечера. Самое время вставать, все равно будильник прозвонит через пару минут – сегодня мне в НИИД в ночь. У Оскара случился какой-то аврал, весь день он пробегал, по его выражению, «на четырех», так что время нашлось только ночью.

– Оборотничество – это ген. Передается только по мужской линии, а вот проявиться он может у кого угодно. Ген может передаваться из поколения в поколение и не проявлять себя, пока не найдет в организме необходимое сочетание группы крови, количества некоторых ферментов… – Заметив, что я смотрю в окно, Оскар сделал паузу. – Что с тобой?

Я не повернула головы. Белые ночи закончились, за окном было темно. Город спал, и даже Институт как будто стал несколько тише.

– Оскар, я не уверена, что это все для меня.

Ну вот, я наконец это сказала. Вместо того чтобы прыгать от счастья и зубрить матчасть, я сомневалась. Мне казалось, что прошлая моя жизнь была в разы проще – теперь я это понимала. А я привыкла идти по пути наименьшего сопротивления. Поэтому вначале обрадовалась: ура, не придется искать работу, вся дальнейшая жизнь предопределена! Все оказалось не так просто.

Оскар не шевелился, только постукивал ногтем по краю стола.

– Сдаешься? Так быстро?

Я не могла смотреть на него. Мне было стыдно.

– Я не знаю. Нужно столько всего делать…

– А ты не можешь себя заставить, да?

Я гневно на него взглянула, а потом опустила глаза. Слушать правду неприятно, но…

– Не в моих правилах неволить, но мы с тобой принадлежим к тому побочному виду, которому сложно прикинуться нормальными людьми. Черна, – он наклонился вперед, – ты не сможешь жить среди людей. Не сможешь вести обычную, легкую жизнь. Наша жизнь здесь – она непроста. Но это то, в чем мы действительно можем быть собой. И это не пустые слова. Ты просто еще не знаешь, как тяжело жить не превращаясь. Это как ломка у наркоманов. Ты еще этого не чувствуешь, потому что оборачивалась только один раз.

Я пыталась собраться с мыслями, но они разбегались в разные стороны. Что тут происходит на самом деле? Ведь не только шоколадные тортики с начальством они едят. Мне хватило наблюдательности, чтобы заметить, сколько денег стоило только одно это здание. И как тут одеваются сотрудники. Да и мне выдали «подъемные» – золотая карта, а столько цифр на счету я в жизни не видела.

– Что вы тут делаете на самом деле? – Это было моей маленькой победой. Я смогла задать этот вопрос, глядя прямо в сухие желтые глаза.

Его лицо вдруг стало жестким, а у меня по спине пробежал холодок. Он так и смотрел на меня – тяжело, устало – и мне стало страшно. Я не могла узнать в этом… существе того Оскара, который препирался пару дней назад с Шефом, который ловил в воздухе торт и который возился со мной как с маленькой. Я уже хотела как-то улыбнуться, обратить все в шутку, но откуда-то появилось ощущение, что я должна выдержать его сейчас таким – и что-то изменится.

Наконец он заговорил:

– Тебе еще рано это знать. Пожалей свою психику.

И тут я взорвалась:

– А я не хочу ее жалеть! Я хочу знать, во что я ввязываюсь, буквально закрыв глаза! Это просто какой-то лохотрон для нелюдей! – Я вскочила со стула и, схватив сумку, направилась к выходу.

Дотронуться до двери я не успела. Где-то на уровне моей головы смуглая рука с нечеловеческой силой ударила в красное дерево так, что петли затрещали.

– Ты никуда не пойдешь, – проговорил Оскар, и в его голосе я слышала отчетливое рычание, – пока не научишься владеть собой.

Я обернулась, прижавшись к двери спиной. Он нависал надо мной – сильный, темный, страшный, – и ослушаться его приказа просто не было сил.

Но упрямство взяло свое:

– Нет, пойду! Вы мне тут парите мозг, не давая ничего возразить! Почему я должна вас слушаться?!

Он отступил, но не под моим натиском, а что-то для себя решив:

– Иди.

Я замешкалась. Не перегнула ли я палку? Но если тебе говорят «Иди» – оставаться глупо. Я повернулась и вышла.

Четвертый час утра. Накрапывает дождь. Дворцовая площадь пустынна, только где-то издалека раздавался звук саксофона. Надо же, не спится кому-то в такое время. Как добираться до дома, было не очень понятно – метро заработает только через пару часов. Придется ловить машину, а это всегда вызывало во мне опасения. Но не идти же пешком? Я подняла воротник плаща, засунула руки в карманы и втянула голову в плечи.

Для начала надо было сообразить, в какой стороне мой дом. Я попыталась представить карту метро и сориентироваться по ней. Вывернув из арки, я пошла по Невскому, для разнообразия не забитому машинами. Мелькнула Дума, «Гостиный Двор» – все темное, спящее.

Я думала о том, насколько глупой была моя выходка. Мне просто хотелось, чтобы он меня уговаривал остаться, – а он приказал. Я хотела увидеть на его лице огорчение – увидела ярость. Я дура. Я просто маленькая дура, которая пытается играть в «кошки-мышки» с пантерой и не быть при этом мышкой.

Мигали вывески некоторых бутиков, странные личности спешили по улице по своим делам.

Я разозлила и без того уставшего человека. Попыталась показать характер там, где надо было кивать и говорить только «Да!» и «Как скажете!». Какая я молодец… Что теперь будет? Есть ли у меня другой путь? И… примет ли он меня обратно? Кажется, я только сейчас поняла, какую неимоверную глупость совершила, как легко разрушила все то, что только начинало строиться. Впервые рядом со мной был человек, который был сильным и умным, который мог защитить меня и научить чему-то. А я… В носу защипало, и я равнодушно подумала, что даже если и заплачу, то под дождем никто этого не заметит. Да и вообще, кому есть дело до девушки почти в четыре утра?

Поздним вечером, до закрытия метро, Невский не слишком отличается от дневного, разве что потемнее и народу чуть-чуть меньше. Ночью все иначе. Редкие машины проскальзывают какими-то неуместными призраками – даже в центре жизнь замирает. Я была уверена, что тех, кто сейчас спокойно идет куда-то, днем здесь не увидишь. Ночная жизнь – она совсем другая. Будто попадаешь в какое-то совсем другое место, будто это и не твой привычный Питер вовсе, а какой-то другой, манящий город, живущий по своим законам и правилам.

От работающих магазинов было уютнее, они светились в темноте окошками далекого дома, как будто обещая что-то хорошее и доброе в будущем.

Чего стоило мне сейчас вытащить мобильник и сказать Оскару, что я просто дура? Всей жизни. Я просто не могла. Не потому, что пыталась сохранить лицо, а потому, что мне было безумно стыдно за себя. И я никак не могла оправдаться даже в собственных глазах. Я повела себя как подросток, взбунтовавшийся против своих родителей, когда ему сказали приходить домой не в полночь, а в десять. Ужасно… Мелькнула мысль поговорить с Шефом – он наверняка сможет уговорить Оскара принять меня обратно, – но тут поняла, что у меня нет его телефона. Прийти так? Я почему-то не была уверена, что смогу найти эту дверцу справа, и что темная лестница приведет меня куда надо…

Я не заметила, как уже порядком намокла – дождь усилился. Я любила дождь ночью, когда можно стоять на своем застекленном балконе, курить и смотреть, как дым становится более плотным из-за влажности. Сейчас было уже совсем не здорово: плащ и джинсы промокли, кеды хлюпали. Пора было ловить машину, как ни крути.

Я перешла улицу к Дворцу пионеров и вытянула руку. Пара машин проскользнула мимо, но симпатичный светлый джип остановился и распахнул дверцу:

– Садитесь!

– Мне далеко, – крикнула я, подходя ближе.

– Садитесь!

– А сколько?

– Да садитесь же!

Я сдалась и послушно прыгнула внутрь. Бежевый салон, тонированные стекла, тихий джаз… Скорее напоминает ресторан, чем машину.

– Спасибо, – я расстегнула плащ и вытерла капли с лица.

– Нельзя давать мокнуть на улице красивой девушке, – улыбнулся водитель. На вид ему было лет 45, с лысиной и седоватыми волосами там, где они оставались. На маньяка не похож. Я смущенно улыбнулась на его комплимент, подумав, что ему бы очки носить пора.

– Да, там как-то совсем уж мокро, – попыталась я неуклюже поддержать разговор.

– Не надо в такое время, да еще и пешком, – он потянулся к панели и включил печку, направив ее на меня, – как вы оказались на улице? Чего такси не вызвали?

– Ну… – Я распустила «узел» и сейчас пыталась распушить волосы, чтобы они просохли. Что бы ему сказать… Врать почему-то не хотелось. – Поссорилась… На такси времени не было.

– А, понятно. – Он уже смотрел на дорогу сквозь мелькающие дворники. – Ничего, помиритесь.

– Не уверена… – Я смотрела в окно. Мимо скользили отели, промелькнул вездесущий «Макдоналдс», пронеслось закрытое метро.

– Вам куда?

– Мне далеко, – спохватилась я, – на Большевиков.

– Вам везет, – он улыбнулся, – я как раз в ту сторону.

Постепенно я согревалась и высыхала. Тихая музыка навевала дремоту, хоть я проснулась всего несколько часов назад. Я прислонила голову к стеклу и прикрыла глаза…

– Просыпайтесь, приехали, – донесся откуда-то издалека мужской голос, и я открыла глаза. Сначала я ничего не поняла: куда приехали? А потом вся горечь от моей сегодняшней глупости навалилась на меня свинцовой плитой. Кажется, я даже охнула.

Я села, сонно хлопая глазами, и огляделась. Машина стояла у тротуара на «аварийке», горел свет. Мы были всего в паре улиц от моего дома.

– Ой, я заснула… – Мне вдруг стало стыдно. – Простите.

– Ничего, – он улыбнулся, – тяжелый день. Я понимаю. Ну удачи вам.

На улице оказалось неожиданно холодно и темно. Из-за того, что пришлось проснуться среди ночи, меня била крупная дрожь, зуб на зуб не попадал в прямом смысле, даже челюсть свело. Я запахнулась в плащ поплотнее и прибавила шагу.

Рыжие фонари, знакомые с детства кусты и деревья, круглосуточный микромагазинчик с минимальным набором товара, от водки до пельменей. У его дверей красивый юноша затаскивал внутрь чуть менее красивую девушку. Оба пьяно посмеивались, но были скорее трогательные, чем раздражающие.

– Я не пойду за «Беломором», – смеялась девушка, цепляясь за дверь.

– Пойдешь! Дарлинг, ты же хотела брутальных фоток! Какие брутальные фотки без «Беломора»! – Юноша обхватил ее правой рукой, пощекотал где-то под ребрами, она взвизгнула, и оба наконец провалились внутрь. Я улыбнулась. Стало грустно.

Мой дом. Таковы новостройки: парадного входа там нет. Есть неприглядная часть дома, смотрящая на улицу, и все остальные, повернутые во двор, – совершенно такие же. Одинаковые двери с одинаковыми лестницами к ним и домофонами. Все обыденно и просто.

Я повернула во двор, на ходу нащупывая в сумке ключи.

– Стой.

Я замерла – не столько от команды, сколько от неожиданности.

– Повернись.

Что делать? Надо ли слушаться или орать во все горло? Пока я раздумывала, чья-то рука схватила меня за левое плечо и с силой дернула. Я чуть не потеряла равновесие. А когда подняла глаза, невольно вскрикнула: пятеро, в черных куртках, один в шапочке, а у самого левого – нож.

– Сумку давай. Мобильник есть?

Я кивнула. Что толку врать, он все равно в ней.

– Симку отдайте только, а? – слабо попросила я.

– Она тебе не понадобится, – ухмыльнулся самый левый, тот, что с ножом.

– Как? – не поняла я.

Что-то в их лицах было не так. И тут я заметила: один постоянно озирался и очень-очень быстро переминался с ноги на ногу, трогал себя за уши и быстро оглядывался по сторонам. У двух других зрачки были с копеечную монету, еще у одного, пребывающего в каком-то сомнамбулическом состоянии, их вообще почти не было видно в светлых водянистых глазах. Наркоманы, причем под дозой. Разговаривать с такими бесполезно – они неадекватны. Нормальным казался только самый правый. Он смотрел на меня спокойно и даже будто бы участливо, и мне на мгновение показалось, что он поможет мне и не даст им натворить бед.

– Чё смотришь? Раздевайся, – скомандовал тот, что с ножом.

– Чего? – не поверила я своим ушам. Ограбление – да, понятно. Но раздеваться…

– Чё слышала! – Другой, тот, что постоянно дергался, вдруг заехал мне кулаком в лицо.

Я оказалась на асфальте, в луже. В голове гудело, в глазах круги, нестерпимо болела скула. В тот же момент меня дернули вверх, скидывая с плеч плащ вниз на локти, так, чтобы он «связал» мне руки. Я пыталась устоять на ногах, не совсем понимая, что происходит. Голова кружилась и гудела, колени подгибались.

Они быстро переговаривались, слов я не могла разобрать, только «туда, к бачкам». Меня подхватили под руки, зажав рот, и поволокли в сторону. Я попыталась открыть глаза и не дать себе потерять сознание – то ли стресс, то ли удар был такой силы, но я чувствовала, что ко мне подбирается темнота.

Судя по запаху, мы действительно были у бачков. Меня отволокли за них, туда, где между крайним и стеной был небольшой зазор – днем там курили мальчишки втайне от мам. Я только начала приходить в себя, как на меня обрушились еще две оглушительные оплеухи, по голове пошел звон, а в глазах заплясали черные мошки.

В этот раз я ни в кого не превращаюсь. Но, может, вот сейчас, через мгновение, я порву внезапно прорезавшимися крыльями свой плащ, перекинусь в какую-то огромную птицу и хотя бы смогу отсюда улететь, если не порвать их? Ну когда же? Я ждала этого каждое мгновение, прислушиваясь к себе, но ничего такого не было. Я была самым обычным человеком. Самой обычной девушкой, на которую напали несколько наркоманов. Какая банальщина.

Один из них рванул мне воротник футболки, и я уже пожалела, что сознание не хочет меня покидать. То, что можно ожидать дальше, я видеть не хочу. И чувствовать тоже.

Я закрываю глаза. Это не я. Меня здесь нет.

Чей-то вскрик, удар, сдавленный мат – я снова открываю глаза, пытаясь понять, что за напасть случилась на этот раз. Может быть, вторая компания таких же пьяных и обколотых дебилов – не могут поделить территорию?

Темно, видно плохо. Вот валится на землю один, хрипя и хватаясь за бок. Вот второй отлетает к стене, стукается об нее, сползает вниз и больше не шевелится. Я не сразу понимаю, что происходит. Голова кружится, желудок подкатил к горлу. Я подтянула ноги под себя, готовая убежать в любой момент. Один, тот что с ножом, машет им в воздухе и ругается, второй прыгает вокруг него, и только тот, что показался мне нормальным, замер на месте, удивленно раскрыв рот. Я ничего не могу разглядеть. И, только когда движение на мгновение останавливается, я вдруг вижу замершую между ними пантеру. Хвост бьет по бокам, морда оскалена, уши прижаты. Прекрасный и яростный зверь замер на секунду в моем дворе, готовясь к следующему удару. Мне хочется плакать от облегчения, смеяться и одновременно кричать от страха – кажется, это называется истерика…

Я и правда засмеялась, смех перешел в икоту, икота – в плач. Я тихонько подвывала, сжавшись в комок и натянув на колени плащ. Губы дрожали, горячие слезы обжигали глаза, и почему-то было очень жалко себя. А еще очень хотелось броситься в самую гущу, расшвырять этих идиотов и просто повиснуть у него на шее, зарывшись лицом в теплый мех…

Я повернула голову и вдруг увидела, как один из нападавших тянется за пазуху. Я перевожу взгляд на Оскара и понимаю, что он замер над поверженными телами, что он не шевелится и в него можно попасть. Я пытаюсь крикнуть, предупредить, но, пока я набираю в грудь воздух, парень уже успевает достать пистолет и прицелиться. Я вдруг совершенно отчетливо вижу, как его палец уже нажимает на курок, всего одна секунда…

В его руку врезается блестящая «звездочка», прорезая ладонь насквозь. Ладонь мгновенно набухает кровью, пистолет надает на асфальт, он хватается за руку и кричит. Я вообще перестаю что-либо понимать и только пытаюсь угадать, кто еще пожаловал по нашу душу.

Шеф выступает из тени, как будто он всегда там стоял, и одним легким движением с противным хрустом сворачивает парню голову. На нем длинный бежевый плащ, как у копов в голливудском кино 50-х годов. Он поворачивается ко мне и улыбается. За его спиной возвышается Оскар – он все еще пантера, пасть раскрыта, и, кажется, он тоже улыбается.

Я пытаюсь встать, наклоняюсь, меня рвет.

И наступает темнота.

8

– Что-то хлипкие у тебя подчиненные пошли, Оскар…

– Отстань. Сам же знаешь, какой у нее сейчас период. Кстати, она и твоя подчиненная тоже.

– Вот это меня и угнетает…

Пока я была без сознания, Оскар успел превратиться, и теперь они переговаривались где-то высоко над моей головой. Я медленно возвращалась в себя, постепенно, сантиметр за сантиметром начиная чувствовать свое тело. Меня удивили голоса, особенно Шефа. При мне он всегда балагурил, шутил и улыбался. Сейчас он был серьезен и спокоен.

– Скажи-ка мне… Как ты здесь очутился? – Я чуть не подпрыгнула, хоть и витала еще где-то там. Получается, они приехали не вместе, и Оскар также не знал, откуда здесь Шеф!

– Как всегда, – я расслышала в голосе улыбку, – примчался тут к вам на выручку. У тебя сегодня был бы очень тяжелый вечер, если бы не я.

– Скорее утро. Я успел увидеть парня с пистолетом.

– Да, но ты не быстрее пули.

– Заживать пришлось бы пару недель… Это дело времени. Еще лет двести – триста…

– …И сможешь показывать фокусы, да. Но пока что – я не мог рисковать тобой.

– Шеф, за кем из нас ты приехал?..

На мгновение повисла тишина, и тут мои легкие вдруг разодрал кашель. Меня подкинуло на месте, я попыталась сесть, но голова закружилась, а спина не держала, и я рухнула назад. К моему удивлению и счастью, под спиной я почувствовала не жесткий асфальт, а горячие даже через обрывки футболки руки. Я едва смогла сдержать улыбку – это был Оскар.

– Тихо-тихо, куда, – он аккуратно прислонил меня к стене, – давай, уже все.

– Смотри-ка, очнулась! – Голос Шефа вновь был ненатурален и бодр.

Я открыла глаза. Прошло не так уж много времени с того момента, как я отключилась: на улице ни капли не рассвело, все было точно так же. Только рядом со мной лежала моя сумка, а тела были убраны. При воспоминании об этом желудок снова подкрался к горлу, но я взяла себя в руки. Передо мной на корточках сидел Оскар. Его лицо, сосредоточенное и внимательное, было совсем рядом. Брови сошлись в одну черную линию, губы сжаты.

Я попыталась понять, что делаю, но было уже поздно: я обнимала его за шею изо всех сил и тараторила, почти не разделяя слов:

– Оскар, простименяпожалуйста, я такая дура, господи, ябольшеникогдатакнебуду, я всегда-всегда буду тебя слушаться, только, пожалуйстапожалуйста, возьми меня обратно!! Я тебя умоляю, простименяядура!! Оскар, я буду делать все, что ты скажешьобещаю!!

Тут воздух в легких кончился, и я поняла, что сейчас зареву.

– Если ты меня не отпустишь сейчас, – спокойно проговорил Оскар, и я с долей облегчения заметила, что голос его снова звучит мягко и будто срываясь на мурлыканье, – то говорить тебе, как делать, будет просто некому…

Я послушно отпустила его шею и прижала руки к телу:

– Ты меня прощаешь?!

Несколько секунд он сидел совершенно неподвижно, как статуя, и изучал мое лицо. Потом его губы медленно разошлись в улыбке, обнажая слишком длинные для человека боковые зубы.

– Спасибо! – Я снова бросилась ему на шею с твердым намерением придушить.

– Боже, какая драма! – Шеф картинно шмыгнул носом, громко сглотнул, будто в горле у него ком, и смахнул со щеки несуществующую слезу.

Я, улыбаясь, повернулась к нему, и улыбка замерла на моих губах: хоть он и был как всегда весел, но глаза его были неожиданно грустны и пусты. Кто знает, может, и у него была когда-то ученица, висевшая на шее…

– Так, на ногах стоять можешь? – Оскар озабоченно разглядывал меня сверху вниз.

– Не знаю, – я нашарила в сумке пачку и пыталась совместить дрожащую в руке зажигалку и кончик сигареты. Меня всю колотило.

– Вставай, – скомандовал Оскар, подавая мне руку. Я ухватилась за нее и попыталась встать, не отпуская. Ноги подгибаются, в глазах все плывет.

– Ой, – я покачнулась.

– Хороша, нечего сказать, – хмыкнул Шеф, набрасывая мне на плечи свой плащ. – На, замерзнешь.

Он повернулся к Оскару, и они долго смотрели друг на друга. Потом Оскар кивнул:

– Согласен.

Я, ничего не понимая, переводила взгляд с одного на другого. Они успели о чем-то поговорить? О чем? Явно что-то про меня, и снова не спросили мое мнение.

– Так, сейчас к тебе домой. Переоденешься, приведешь себя в порядок, – скомандовал Оскар. – Оставь матери записку, что тебе пришлось срочно уехать… Недели на две. Иногда будешь звонить. С собой ничего лишнего не брать.

– К-куда уехать? – не поняла я.

Шеф устало вздохнул:

– Никуда. Ты будешь в Институте. Просто ты оттуда долго не вернешься.

Я ойкнула и непонимающе посмотрела на Оскара.

– Хватит уже. Я хотел сделать все медленно и плавно, но ты постоянно влипаешь в истории, а провожать тебя до дома каждый день мы не можем, – как жаль, подумала я, – так что придется тебе быстренько осваивать все…

Я решила не задавать больше вопросов. Будь что будет, им виднее.

До моего дома мы шли долго, в основном потому, что я все еще едва стояла на ногах. Оскар придерживал меня за плечи, Шеф просто шел рядом и курил. Было темно и тепло. В небе – неполная луна и звезды, на земле – рыжие фонари и спящий город. Ветер еле шевелит листья на деревьях и волосы Оскара. Вьется дымок от сигареты Шефа. Мне стало неожиданно тепло на душе просто от того, что они были рядом. И что я для них что-то значила.

Они остались внизу, а я как могла быстро заползла в лифт и нетерпеливо жала на кнопку своего этажа. Кабинка, как назло, ползла медленно, а когда доехала, я даже не стала дожидаться, пока полностью откроются двери. Вставила ключ в замок, бегом в комнату, натянула первую попавшуюся футболку – и замерла. Я не знала, что написать маме. Как написать ей, чтобы она поняла, что это не моя блажь, что обстоятельства сильнее меня и выбора нет! Бедная мама, сколько всего она приняла молча, не требуя ничего объяснять, и просто поверила мне. Что бы было, расскажи я ей все? Позвонила бы она в психушку или только подняла недоуменно брови, как делала всегда, когда в чем-то сомневалась? Что бы она сказала, если бы увидела Оскара, превращающегося в пантеру за пару секунду?

Я подошла к телефону, вырвала из блокнота лист и задумалась, грызя конец ручки.

«Мама, мне надо срочно уехать. Думаю, недели на две, смотря как пойдут дела. Это для меня важно. Закон не нарушаю. Постараюсь звонить. Прости, что ничего не объясняю». Получилось холодно. Слишком холодно. Я вздохнула и на цыпочках заглянула в ее комнату. Горела лампа у кровати, на полу валялись очки, а рядом – сборник мифов Западной Европы. Мама-мама, ты снова ищешь ответы на вопросы, которые сама не можешь сформулировать…

Я опустилась рядом с ее кроватью и положила листок на подушку. Рядом оставила свою кредитку от Института – ей этого надолго хватит.

Глаза, конечно, щипало, но уже из лифта я вышла взяв себя в руки. Закрывая дверь нашей квартиры, я вдруг поняла, что вернусь сюда совсем не через две недели. На какое-то мгновение захотелось бросить все, пробежать к себе в комнату, прыгнуть в постель и зажмуриться, шепча: «Это все просто сон, странный сон!» Желание захлестнуло меня с головой, но тут же отступило. Это была простейшая трусость и страх перед будущим. Будущим, которое было мне совершенно непонятно – что там задумали мои учителя? И тут появился новый страх: сейчас я спущусь вниз, а никого нет. И окажется, что у меня просто были галлюцинации, и все это время я гуляла по городу одна и разговаривала сама с собой. Это была такая паника, что я чуть не бросилась по ступеням вниз мимо лифта – настолько у меня не было сил ждать, пока он откроет дверцы и спустится вниз.

Дрожа от страха, я выскочила на улицу, чуть не упав через железный порожек у подъезда.

Никого.

Я несколько раз моргнула.

Никого.

Я прислонилась к стене. Не может быть. Мне все примерещилось. Никого нет. Правильно, таких не бывает. Это мое больное воображение, не в силах прийти в себя после первого покушения, нарисовало…

– За кем из нас ты сюда последовал, Шеф?

Я сорвалась с места, перескакивая ступени, и завернула за угол. Они стояли чуть в стороне от моего подъезда и разговаривали. Большой навесной уличный фонарь серебрил волосы. Если бы вы только знали…

– Я вернулась! – бодро заявила я, возвращая Шефу его плащ.

– Тогда пошли, – скомандовал он, бросив на Оскара долгий взгляд.

Как выбираться в такое время суток из моей глухомани, я не очень представляла. Однако Оскар умудрился поймать машину, и мы радостно отправились в центр. Шеф с нами не поехал, как сказал Оскар, недовольно скрипнув зубами: «У него свои методы перемещения».

Вскоре мы уже были на месте. Я по привычке отправилась в арку, но Оскар поймал меня за рукав и развернул в другую сторону. Я удивленно покосилась на него, но он кивнул куда-то вперед:

– Сегодня нам надо с основного…

Если бы не он, я бы никогда не нашла это здание. Не могу понять, как оно – многоэтажное тяжелое здание темно-серого мрамора со стеклянными дверьми – могло быть незаметным в самом центре города! Но факт оставался фактом: я никогда его прежде не видела и, если бы Оскар не ткнул меня носом в дверь, не заметила бы и сейчас. Шеф ждал нас рядом с входом. Спокойно покуривающий трубку, ни капли не запыхавшийся, небрежно-элегантный как всегда. Интересно все же, как он перемещается и кто он вообще такой, – на все мои приставания по этому поводу Оскар только недовольно отмахивался.

Мы прошли внутрь. Я никогда еще тут не была. Проходная напоминала обычный бизнес-центр: просторный холл с панорамным окном наверху, несколько турникетов, кабинка охранника. Оттуда мгновенно вынырнула девушка в серой форме и бодро козырнула:

– Приветствую!

– Здравствуй, Мышь, – разом улыбнулись мои начальники, выставляя меня вперед, – знакомься, это наше новое приобретение. Если вдруг что: ближайшие две недели не выпускать. Чирик, знакомься: это Мышь, она у нас проверяет пропуска.

Я удивленно разглядывала девушку. Младше меня, совсем худенькая и бледная, со щеткой черных волос, торчащих из-под кепки, – она ну никак не тянула на охранника. Кого бы она могла остановить в случае чего?

– Здрасте, – на всякий случай поздоровалась я.

– Привет, – улыбнулась она. – Что же это за птица, что с ней такие личности под ручку ходят?

Я уже хотела было ответить что-то резкое, но поняла, что это скорее «проверка на вшивость», чем реальная подколка.

– Знала б я сама, кто я, – пожала я плечами, – а то эти двое не говорят.

Она засмеялась, потянулась внутрь кабинки, что-то нажала, и на турникете зажглась зеленая стрелочка.

Шеф почти сразу ушел от нас, сославшись на занятость, а мы с Оскаром немного поплутали по мраморным коридорам и оказались в странном помещении. Душевая, маленькая комната «кровать-стул-стол» и дверь еще непонятно куда. Это напоминало крохотную отдельную квартиру.

– Ну вот, – Оскар распахнул передо мной дверь жилой комнаты и прошел внутрь следом, – обживайся. На ближайшее время это твой дом. Сейчас можешь лечь спать, а завтра начнем.

– Начнем что? – не поняла я.

– Тренировки, – невесело улыбнулся Оскар, – хватит с тобой нянчиться. Учти, будет больно. Будут ушибы, синяки, растяжения, ссадины и вывихи.

Я невольно охнула.

– Но когда ты выйдешь отсюда, жить тебе станет легче.

– А что там, за дверью?

– Тренировочный зал. Спокойной ночи, – и дверь за Оскаром закрылась.

9

Кто-то тряс меня за плечо.

– Ммм?..

– Черна, вставай, – это был голос Оскара, и я подскочила как ужаленная, натягивая на себя одеяло до ушей: проклятая привычка спать голой!

– Ой, я не думала, что ты… Ты не мог бы…

Он только улыбнулся, глядя на мое замешательство и стремительно багровеющие щеки, и отвернулся, приподняв руки в примирительном жесте.

– Успокойся, я ничего не видел.

– Тем лучше, – я быстро нашарила футболку и джинсы, – поверь, я просто берегу твою психику.

Он хмыкнул и покачал головой:

– Ты к себе несправедлива.

– Еще как справедлива! – Я вынырнула из узкого ворота футболки. Он снова хмыкнул, и мы вышли из комнаты.

– А почему у меня там нет окон?

– Здесь их тоже нет. Это чтобы тренирующийся не знал, какое время суток, и не мог понять, сколько времени прошло. Эффект достигнутой цели: ты могла бы, например, тренироваться еще, но видишь, что вечер или, наоборот, утро, и срабатывает рефлекс «пора отдохнуть», – он открыл дверь тренировочного зала, пропуская меня вперед.

Зал очень напоминал обычный спортивный в школе: шведские стенки, маты в углу. Только под потолком были прикреплены несколько непонятных мне приспособлений, да у дальней стены висела боксерская груша и еще что-то непонятное.

– А это зачем? – Я указала на это «что-то» под потолком. Немного напоминало площадку канатоходца, только каната не было.

– Это для тренировки птичьих, – пояснил Оскар, скидывая рубашку в угол на скамью. Я невольно задержалась на нем взглядом. Он все еще был прекрасен. И всегда будет. Я же и так больше напоминала куль, пережатый посередине, а уж на его фоне…

– Привыкай, – меж тем продолжал Оскар, – в ближайшее время ты будешь проводить здесь 23 часа в сутки.

Я недоверчиво на него вылупилась.

– Я не шучу. Занятия будут прекращаться, только когда ты будешь падать от усталости. В прямом смысле.

По спине пробежал холодок. Кажется, я капитально влипла. Грела только одна мысль: когда я отсюда выйду, мое тело избавится от лишнего мяса, непонятного назначения, руки станут сильными, ноги – быстрыми, и вообще, вся я буду как Никита́.

Я вдохнула поглубже:

– Поехали!

Оскар улыбнулся, и его улыбка не предвещала ничего хорошего.

Полетели дни. Оскар, в основном, стоял рядом и, скрестив руки на груди, ухмылялся, глядя на мои мучения. Груша стала моим ближайшим другом – ни с кем еще я не проводила столько времени. Когда от ударов уже кровоточили костяшки (никаких перчаток и бинтов!), а плечи болели, Оскар, благодушно улыбаясь, велел переходить на ноги. Теперь я пыталась пнуть ее и не упасть. Получалось плохо. Конечно, первым делом я опробовала киношный удар ногой с разворота, который столько раз видела в фильмах. Не тут-то было! Равновесие я потеряла почти сразу, да еще и груша, качнувшись в мою сторону, наподдала – в общем, я оказалась на полу, пребольно стукнувшись всем, чем положено. Маты Оскар умышленно запретил. К счастью, только спортивные, так что я с чистой совестью могла высказать все, что думала.

Тренировались мы действительно много. И долго. Когда я только на минуту садилась, Оскар тут же подхватывал меня под мышки и пинком отправлял обратно к груше. Перспектива быть как Никита́ уже не казалось мне такой радужной, но, как и всегда последнее время, выбора у меня не было. Когда поставить меня на ноги не мог уже даже пинок, Оскар давал отмашку, и я ползла к себе в комнату спать, зачастую даже не раздеваясь. Снов не было – только темное благословенное забытье, которое будет нещадно прервано сильной рукой, за шкирку втаскивающей меня в зал. По утрам у меня болело все тело, от макушки до кончиков пальцев, а на грушу я даже смотреть не могла, но под строгим взглядом желтых глаз приходилось двигаться через боль. Сначала я подвывала, потом только морщилась, потом мне стало западло (да, именно так!) показывать, что мне больно. А потом боль вдруг отступила.

Мне казалось, что я немного меняюсь, во всяком случае руки и ноги точно стали сильнее, но в моей тюрьме не было зеркала. На мой вопрос Оскар ответил, что у этого решения тоже есть какая-то невероятная психологическая подоплека. Со временем я стала забывать, как выгляжу. Я пыталась понять, как у Оскара хватало времени на меня и на основную работу. Поскольку часы у меня забрали, а окон не было, я ничего не могла сказать о прошедшем времени. Иногда мне казалось, что я тут всего пару дней, разбитых на много коротеньких промежутков, иногда – что прошла уже вечность, и вся моя жизнь состояла только из этого зала. Во всяком случае, я могла сказать точно, что пару раз мне удавалось выспаться, – значит, у Оскара на работе был аврал.

– Ты дерешься как человек, вот в чем твоя проблема, – однажды сказал мне Оскар, подойдя к груше. Я проблемы уже не видела – по сравнению с тем, какой я была раньше, сейчас я превратилась в один сплошной комок мускулов.

– Ну, извини, – пробурчала я, недовольная его замечанием, – я двадцать пять лет была человеком!

– А вот и нет. Если бы ты слушала меня дальше, вместо того чтобы хлопать дверью, – я покраснела и опустила глаза, но Оскар продолжал: – То знала бы, что, в отличие от вампиров, которые не могут размножаться и часть своего существования являются людьми, оборотни никогда людьми в полном смысле слова не были. Это… все равно, что девочку до полового созревания считать мальчиком только потому, что у нее еще грудь не выросла! Она все равно женщина, просто отличия проявятся позже.

Ну и аналогии…

– Хочешь сказать, что я всегда была оборотнем и все такое, только сама этого не знала? – с сомнением спросила я.

– Да. Вспомни, наверняка было что-то, что не вписывалось в обычную жизнь.

Я честно наморщила лоб. И тут вспомнила, как умирала от обилия запахов под утро, как кружилась от них голова, как мне приходилось забивать их сигаретой… Кажется, можно было ничего не говорить.

– Но как я могу драться еще? С тех пор прошло уже два месяца, а я еще ни разу не превратилась снова! Для меня я все равно все еще человек, – возразила я.

– Именно. Вот с этим и надо бороться. Ударь грушу.

Я пожала плечами и двинула по груше со всей силы – она заметно качнулась от меня, а на обратном ее движении я успела отскочить в сторону. Боли в руках больше не было.

– Для человека – хорошо, – Оскар отодвинул меня в сторону, – а теперь смотри, как должно получиться у оборотня. Вариантов два: общий и точечный. Сначала общий.

Он пару секунд смотрел на грушу, а потом просто ударил по ней на уровне своего плеча – без замаха и без видимых усилий. Груша сорвалась с крепления, пролетела пару метров в воздухе и тяжело упала на пол. Я такое только в кино видела.

– А теперь точечный, – не обращая внимания на мое изумление, он взял грушу под мышку без видимых усилий и прицепил на место. Я на всякий случай отошла в сторонку.

Короткий удар с легким возвращением руки назад – и внутренности груши, кружась в воздухе, опадают на пол. В ней аккуратная дыра, по диаметру чуть больше кулака Оскара.

– Ааа… – прохрипела я, не в силах выдать больше ни слова. А мне-то казалось, что я продвинулась вперед! – Как это? И почему ты меня тут гонял как дурочку?

– Ну, – он улыбнулся, отряхивая руки от шелухи и обрывков кожи, – тебе надо было разогреться как следует и – ты будешь смеяться – поверить в себя. Иначе не получится.

Я надулась. Конечно, не помогло.

– Итак, – Оскар уже вешал на крюк вторую грушу, – вперед. Тренируйся, а я пошел. И когда я вернусь, она должна быть прорвана.

И он вышел. А я осталась один на один с этой махиной.

Лупила я по ней долго. Уже даже ноги отказывались меня держать, а я все била ее и била, вспоминая Уму Турман в «Убить Билла».

– Мучаешься?

Я подскочила. Кроме Оскара, сюда никто не заходил, он ушел на смену, и я точно знала, что никто меня не побеспокоит. Это оказался Шеф.

– Есть немного, – я облегченно улыбнулась, радуясь нежданному перерыву, – босс велел к его возвращению порвать грушу, как тузик грелку.

– Сурово, – пожалел меня Шеф. Он был немного растрепан, а под глазами залегли круги, но выглядел все равно как с рекламы мужских духов. – А я тут решил, что немного кофеина тебе не повредит.

Я была готова броситься ему на шею. Мы уселись на скамейку, потягивая кофе из бумажных стаканчиков. Прихлебывая горячий напиток, я вспомнила, что ела последний раз сто лет назад, но это, кажется, никого не заботило. Да и голода я почему-то не чувствовала.

Шеф как-то грустно косился на меня. Точнее, на мои руки.

– Что-то не так? – Я решила идти напролом.

Он вздохнул:

– Да нет, все так, все правильно. Просто не могу видеть, как нежные девичьи ручки превращаются в два куска отбивной.

Я удивленно посмотрела на свои руки. С тех пор как я сюда попала, у меня совершенно не было времени обратить внимание на себя. Я просто падала спать и надеялась, что пробуждение наступит попозже. Руки и правда изменились. Ногти обломались, кожа грубая, испещренная ссадинами – какие-то уже зажили, какие-то еще кровоточили. Зрелище то еще…

– Но ведь так не навсегда? – обеспокоенно спросила я его, думая, как буду выглядеть в будущем.

Шеф улыбнулся, глядя в свой кофе.

– Нет. Конечно, нет. Тебе просто надо пройти определенный рубеж. В голове ты все еще человек, поэтому ты устаешь, и кожа твоя разрывается от ударов…

Мы замолчали. Ну конечно, человек! Это им уже по черт-те сколько лет, и они привыкли к своей сущности…

И тут меня кто-то дернул за язык.

– Шеф, а ты кто? – выпалила я и сама испугалась своей смелости.

Он оторвался от кофе и повернул голову ко мне. Шеф разглядывал меня долго, так что стало не по себе, хотя я и знала, что он просто ищет в моем лице ответ, стоит ли мне доверять.

– Я пришел из сказки, – наконец ответил он и встал. – Мне пора.

– Спасибо за кофе! – По телу разлилось тепло, и жить стало проще.

Он уже совсем было подошел к двери, когда неожиданно обернулся:

– Хочешь совет?

– Конечно! – Я обняла грушу и повисла на ней.

– Попробуй не просто бить. Ощути силу, которая в тебе скрыта. Когда замахиваешься и твоя рука несется вперед – возненавидь эту грушу! Оборотнями движет ярость.

Я кивнула, и дверь за ним закрылась.

– Хм… – Оскар задумчиво разглядывал наполовину оторванную грушу. Весь его облик выражал глубочайшее сомнение в происходящем. – Похоже, ты и правда ее двинула со всей дури. А дури в тебе, похоже, много, – наконец заключил он, – и я бы хотел, чтобы ты повторила сей подвиг при мне.

Я, хоть и до сих пор едва могла отдышаться, согласно улыбнулась. Как ни банально звучал совет Шефа, он помог. В очередной раз замахнувшись, я вдруг почувствовала, что у меня в руке спрятана пружина, способная разнести не только эту разнесчастную грушу, но и все вокруг. К сожалению, к тому моменту, когда рука уже почти достигла кожаной поверхности, на меня обрушились сомнение и неуверенность, так что удар вышел вполсилы, если не в четверть.

Оскар вытащил на свет еще одну грушу – совершенно целую, – отошел в сторону и скомандовал: «Вперед».

Возможно, сказался многодневный недосып. Или голод, который хоть и не терзал меня постоянно, но подсознательно я его чувствовала. Мне не хотелось думать, что причиной оказался равнодушный тон Оскара или его неуверенность в моих силах. Однако меня вдруг захлестнула ярость. Такая бешеная и всепоглощающая, что я даже стала плохо видеть. Легкий замах – «Что за хрень тут передо мной?!» – и груша полетела в другой конец зала, сорванная с крепежа. Волна раздражения охватила меня на долю секунды – «Я тут, а она там, далеко!» – и уже оказалась рядом с ней, молотя ее двумя руками и радостно наблюдая, как разрывается ее кожа и обнажается нутро. Но облегчение все не наступало, огненная злость только больше и больше разжигалась во мне, и я понимала, что это только начало. И тут я вдруг увидела мой двор.

Темно. Трое парней идут сзади. Я слышу их шаги.

Удар-удар-удар. Под руками уже одна дыра.

Они окликают меня. Я пытаюсь бежать. Меня ловят за рукав, начинают дергать.

Мои руки стали двигаться еще быстрее, хотя казалось, что я и так была на пределе.

И вдруг другая, застарелая ярость сменила проступивший было страх. Я вывернулась из рук одного, толкнула другого.

Боль пронзает все тело, руки и ноги. Если это происходит там, то почему так больно здесь?! Я чувствую, что со мной что-то не так.

Я вижу недоумение на их лицах, которое сменяется страхом, а потом и откровенным ужасом.

Что-то не так.

Что со мной?! Я чувствую силу, огромную силу, просыпающуюся во мне. Мои руки сильны, неимоверно сильны. Они поднимают меня наверх. Я могу уйти, могу убежать. Улететь.

Но что-то снова не так, мои чувства там и сейчас рознятся. Я чувствую, что воздух стал мне подвластен, но мои руки, мои невероятно сильные руки продолжают колотить остатки груши, кулаки уже достают до деревянного пола, и дерево разлетается в крошку.

Нельзя простить. Обидели, напугали. Да кто они такие?! И я пикирую вниз, на них. Они пытаются убежать, но я вижу их намного лучше, чем можно подумать. Или не вижу, а… слышу?! Я падаю вниз, на спину одного из них. Что это, чем я ухватила его? Я удивленно смотрю вниз, себе под ноги, но ног нет, есть лапы с когтями. Они впились в спину в синтетической куртке, и под ними проступает кровь. На мгновение мне становится противно, и я выпускаю его. Он валится кулем.

Я поднимаюсь выше.

Где я? Куда я поднимаюсь? Что происходит со мной? Я же не на улице, передо мной зал, а внизу стоит человек… Нет, не человек, зверь – такой же, как и я. Другой, но такой же, и я вижу, как бурлит в нем сдерживаемая ярость.

Я снова вижу их, они сидят сжавшись, лица их перекошены ужасом, рты открыты, но они даже не могут кричать. Их беспомощность и паника вселяют в меня отвращение, которое подстегивает мои действия. Руки… крылья… Я не знаю, что это, – я бью, и бью, и бью, пока они не падают и не перестают просить о пощаде.

Я чувствую, как эта дарующая силу ярость начинает утихать во мне, и тело сводит судорога, немыслимая, я кричу от боли. Я смотрю вокруг: кровь, кровь, клочья одежды и снова кровь. Я кричу и падаю. Темнота.

Но что-то не так. Что-то мешает мне провалиться в темноту и все забыть. Часть меня – там, в благословенной тишине. Но часть где-то… здесь. Кто здесь?! Меня захлестывают страх и обида, я снова превращаюсь в согнутую пружину и пытаюсь понять, что за человек мешает мне.

Но это не человек. Это мой брат по образу. Он что-то кричит мне оттуда, снизу…

– Черна, держись! Держи себя в руках, постарайся оставаться на уровне!

В мозгу начинает медленно проясняться. Очень медленно.

Я моргаю. Осматриваюсь, и на мгновение у меня кружится голова: я под самым потолком, держусь руками за ту самую площадку канатоходца. Держусь. Руками. А что за мышцы сейчас напряжены до предела? Мозг почти кипит, пытаясь понять, что со мной. И тут на меня снова наваливается благословенный туман, но я стараюсь отогнать его и понять, что он пытается от меня скрыть. Вот так, аккуратно, без рывков… Что же я так не хочу принимать, что готова упасть в обморок на десятиметровой высоте?

Крылья.

У меня за спиной бьются крылья. Автоматически, без моего контроля – так человек моргает или идет. Или дышит. Как только я поняла это и смогла почувствовать мышцы, ритм тут же сбился, и я полетела вниз. Взмах – вверх, взмах-взмах!..

Я зависла где-то посередине, совсем недалеко от Оскара. Я вижу его лицо. Вижу так ясно и четко, как не видела никогда. Я слышу, как бьется его сердце, вижу как бьется жилка под челюстью, отсчитывая пульс.

Я открываю рот, чтобы позвать его, но получается только хрип и писк.

– Довольно, успокойся. Ты молодец, молодец, – он осторожно подходит ко мне, боясь спугнуть, но он не человек, опасности нет, и я позволяю себе упасть еще немного ниже.

Он протягивает мне руки, взмах, меня подкидывает вперед, и я падаю в них.

– Молодец, девочка, молодец… – Он гладит меня по голове, а я слышу, как стучит его сердце. Я держусь руками за его рубашку, а он аккуратно расправляет мои крылья, чтобы не сделать мне больно.

– Болит… – жалуюсь я. Болит и правда все тело, сбитые в кровь руки и особенно – спина. Где-то между позвоночником и лопатками.

– Успокойся, – шепчет он мне на ухо, – просто запомни, что ты сейчас чувствуешь, и успокойся.

Я прикрываю глаза. Оскар. Тот, кто спас меня. Кто простил меня. Кто нашел меня. Оскар.

Покой. Доверие. Они падают на меня, как тяжелое одеяло, и я уже готова наконец провалиться в темное уютное ничто, но тут тело выворачивает, я выгибаюсь дугой – и наконец замираю. Я чувствую, что лишних мышц нет, я снова человек. Глаза закрываются, я понимаю, что он несет меня в мою «комнату», на кровать. Я уже почти сплю и успеваю только спросить:

– Оскар, кто я?

– Летучая мышь, – я слышу, как его голос улыбается мне.

Летучая мышь…

Я приоткрываю один глаз и смотрю на свою руку. Кожа гладкая и бледная – ни следа ударов. Только огромные когти царапают простыню.

10

– Что есть оборотень? Смесь человека и зверя. Что есть летучая мышь? Смесь зверя и птицы. Что есть оборотень – летучая мышь? Смесь человека, зверя и птицы. Матушка-природа отжигает… Ай!

Я таки попала в Шефа квадратиком льда, который в специальной грелке прижимала к голове. У меня была мигрень. И хотя сейчас от нее все равно хотелось сдохнуть на месте, это уже был детский лепет по сравнению с тем, что обрушилось на меня сразу после превращения. Она уложила меня в постель на три дня, я не открывала глаз и не могла шевелиться. Даже бесшумные шаги Оскара, когда он заглядывал ко мне, разрывали виски на части, а в самой черепушке провоцировали атомную войну. Утром четвертого дня я попросила есть и льда. Как только я приняла вертикальное положение и запихнула в себя детское фруктовое пюре со сливками, Оскар выдернул меня к начальству, несмотря на мои стенания. Услышав про мое превращение, Шеф несказанно обрадовался, услышав про форму – оторопел. Сейчас я утопала в одном из угловых кресел, пытаясь понять, кто вырывает мне глаза из орбит, если я прикрыла их ледяной грелкой. А Шеф изводил меня подтруниваниями.

– Зрелище было интересное, – признался Оскар, сочувственно косясь на меня, – я такого прежде не встречал. А ты?

– В том-то и дело, – Шеф раскурил трубку и выпустил в потолок колечко сизого дыма, – что такой вариант алогичен. Оборотень – сочетание двух элементов. А тут получается три. Это все равно, что превратиться в утконоса.

– Сами вы утконос… – слабо проблеяла я из кресла, – когда вы меня уже домой отпустите? Я устала… И дайте маме позвонить, – вдруг осенило меня.

– Звони, деточка, кто тебе мешает, – Шеф повернул ко мне проводной телефон в стиле «ретро» – такие продаются в сувенирных магазинах. А я-то думала, кто их покупает! Оказывается, всякие нелюди…

Я отложила грелку на стол – как бы случайно прямо на документы Шефу – и набрала номер дома.

– Привет, мам! Это я!

– Чирик! – Я услышала, как она улыбается. – Как ты там? И где это твое «там»?

По отстраненным лицам начальства я поняла, что они прекрасно слышат каждое слово. Да и скрывать мне от них было нечего, а вот помочь в формулировках они могли.

– Мое «там»… – Я поймала взгляд Оскара и скорчила максимально паническую физиономию. – Ну… Я не так уж чтобы очень далеко.

Мама хихикнула:

– Выкрутилась! Слушай, Чирик… – Ее голос вдруг посерьезнел. – Я нашла кредитку у подушки. Ты знаешь, какая там сумма?

– Знаю, – мне вдруг стало неудобно, будто я ее украла, – мам, это мои честные деньги! Тут нет никакого обмана!

Она помолчала, я слышала, как она дышит в трубку. Когда мама заговорила, от ее шутливого тона не осталось и следа:

– Чир, скажи мне только… Мне не придется потом выбирать тебе цвет гроба и надпись на венок?

– Что ты! – Я даже руками замахала. – Конечно, нет! Тут все совершенно безопасно!!

– Деточка, – она вздохнула, – безопасно за такие деньги не бывает.

– Ну… – протянула я. И замолчала.

Она была права. Эти два месяца я каталась как сыр в масле, получала бешеное содержание и немного информации под шутки и прибаутки. Потому что была человеком. Теперь же, когда мое превращение прошло во второй раз, я стала оборотнем в полном смысле слова, хоть и самым слабым. Куда меня пошлют, в чем будет заключаться моя работа – знает разве что Оскар.

Я постаралась прогнать эту мысль. Никому не хочется умирать молодым. Особенно мне не хотелось сейчас: когда я только начала овладевать своей силой, когда впереди маячила сладостно-длинная жизнь, а мир поворачивался новыми темными сторонами.

– Чирик, ты не с бандитами связалась, а? – Голос у мамы был извиняющийся, будто она сама чувствовала, что говорит глупость.

Начальство, хоть и чувствовало весь драматизм момента, хором хрюкнуло в рукава. Шеф что-то быстро написал на бумаге и пододвинул мне. Почерк у него был легкий, с наклоном, чуть вытянутый – я такого у мужчин вообще никогда не видела, обычно их каракули разобрать невозможно.

– Нет, мам, – я покосилась на листик, потом на Оскара. – Я тут с очень… интересными… людьми…

Боссы снова прыснули. Я погрозила им кулаком – не хватало еще, чтобы мама услышала! – и вдруг заметила на лице Оскара странное выражение. Он улыбался будто бы через силу.

– Нет, мам, это не бандиты, – поспешила я успокоить родительницу, – они хорошие, правда.

– Ну ладно. Ты на этой работе надолго?

Я подняла глаза на Оскара, затем на Шефа. Они переглянулись. Оскар что-то быстро черкнул на бумаге и подсунул мне. На листе была нарисована восьмерка, я непонимающе подняла брови – восемь чего? Дней, недель? Оскар, засунув одну руку в карман джинсов, аккуратно повернул лист на 90 градусов. Я невольно вздрогнула и произнесла:

– Мам, я тут навсегда.

Она поняла меня. Я даже не надеялась на это, но она поняла и не стала меня отговаривать или что-то говорить про себя… Наверное, ее собственная потраченная впустую жизнь была достаточным аргументом. «Жить как угодно, только не зря», – однажды сказала она мне. И сейчас не отреклась от своих слов. Я пообещала, что буду по возможности забегать, но призналась, что в офисе придется практически жить – как и всем сотрудникам. Все было довольно-таки обычно, я чуть не прокололась в одном месте: когда она спросила, что такого особенного во мне нашли. Я захлопала челюстью, как вытащенная из воды рыба, но Шеф вовремя подсунул мне красноречивый рисунок: перечеркнутый рот и повешенный человек. Пришлось отделаться дежурной фразой: «Прости, я не могу тебе сказать».

У меня было столько вопросов, что они никак не умещались в голове, и я в итоге не задала ни одного. Голова снова начинала гудеть от напряжения, и я отобрала свою грелку у Шефа, уже пристроившегося таскать оттуда лед в бокал с виски. Он проводил мою руку суровым взглядом.

– Киса, – тут же обратился он к задумавшемуся о чем-то Оскару, за что тут же заработал рык, от которого в углу затряслась пальма, – ты бы провел второй курс матчасти, а то как бы чего не вышло…

Я в своем кресле застонала: опять что-то запоминать, опять мне будут компостировать мозг! Неужели меня нельзя просто оставить в покое, чтобы я занималась своей работой?

– Кстати, – я безуспешно пыталась сесть в кресле прямо и выглядеть серьезно, – а что я теперь буду делать?

Оскар поднял взгляд на Шефа. Они долго смотрели друг на друга, наконец Шеф уронил: «Рано», – и стремительно вышел из кабинета. Оскар вздохнул и поднялся:

– Пошли, надо тебе еще кое-что объяснить.

Быть слабой и стать сильной – сложно. Деревянный стул в кабинете Оскара, который я раньше едва могла сдвинуть с места, повиснув на нем всем весом, теперь отлетал в сторону как пушинка. Я чуть не опрокинула весь стол, густо покраснев под осуждающим взглядом босса.

– Садись. И постарайся ничего не своротить.

Я послушно плюхнулась на ближайший стул и на всякий случай подтянула к себе руки и ноги, отложив грелку со льдом в сторону. Оскар задумчиво мерил шагами комнату. Когда он ступал на паркет, я слышала, как скрипят под его весом половицы. Слышала и как за окном шелестят под ветром листья. Как поскрипывает дерево, немного раскачиваясь из стороны в сторону. Слышала, как кто-то в туалете в конце коридора отматывает туалетную бумагу. Я слышала столько всего, что впору было плакать, зажав уши руками. А еще я видела и чувствовала. Запах кожаных ботинок Оскара, его собственный странный запах – пряный и солоноватый одновременно, – запах дерева, которым тут было обшито все вокруг… Можно было сойти с ума. Я снова притянула грелку к себе и водрузила на макушку.

Оскар остановился у окна, задумчиво глядя в темноту и заправив руки в карманы.

– То, что ты не могла вспомнить свое первое превращение, – вполне логично. В том-то и дело, что, вспоминая его, мы перестаем быть людьми, точнее мыслить как люди, и превращаемся в оборотней. Ты и раньше могла слышать, видеть и чувствовать запахи, только твоя психика ставила барьеры. Теперь они ушли. Ты перестала считать себя человеком – кожа стала регенерировать, тело с удвоенной скоростью подстраивается под твои нынешние нужды… Да, не удивляйся – ты продолжаешь меняться. Думала, уже все? Нет, тебе придется менять гардероб.

Он снова замолчал, на этот раз так надолго, что мне показалось, и вовсе забыл про меня. Его слова не произвели на меня такого уж сильного впечатления. Мне казалось, что теперь меня вообще уже ничем невозможно удивить.

– Для трансформации тебе нужна злость. Или испуг. Выплеск адреналина. Так люди под действием момента способны поднять неимоверную тяжесть или пробежать немыслимое расстояние. У нас принцип тот же, только последствия внушительнее. В большинстве своем – мгновенная вспышка ярости, которая должна пройти в тот момент, как только ты превратишься. Это, пожалуй, основная сложность – научиться контролировать свои эмоции. На это уходит не одна неделя, а иногда и не один год. Если так же оставаться под влиянием этой эмоции, то контролировать свой разум и действия практически невозможно – в нас просыпается зверь, который все делает на свое усмотрение…

Я подождала, пока он снова продолжит, но молчание затягивалось, и я решилась на вопрос:

– Оскар, а почему я превратилась не до конца? Я вообще смутно помню, но там, кажется, были крылья и когти?

Он наконец отвернулся от окна и посмотрел в мою сторону. Моя озадаченность вызвала у него легкую улыбку.

– Потому что полностью превратиться – тяжелейшая нагрузка на организм, я уже не говорю о психике. Я говорил, что твое тело все еще претерпевает изменения, подстраиваясь под твой тип. Сейчас оно просто не вынесет полной трансформации. Но, даже когда оно подстроится, ты сможешь изменять только части своего тела.

– Ничего не поняла, – созналась я, снова откладывая грелку на стол.

Оскар вытащил другой стул, оседлал его и сел напротив меня.

– Для полной трансформации необходимо прожить не менее двухсот лет в сознании оборотня.

Я невольно присвистнула. Ну вот, а я уже размечталась…

– Не могу тебе точно сказать, с чем это связано, – продолжал Оскар, сочувственно глядя на мою вытянувшуюся физиономию, – но факт остается фактом. Пока полная трансформация недоступна, задача оборотня развить максимально удобные для боя особенности своего образа.

В голове начинало гудеть от обилия сложных слов, но я держалась.

– Ты фильмы про оборотней смотрела? Старые?

– Да, было что-то такое, – я невольно свела брови, припоминая что-то черно-белое с плохим гримом и косматыми дядьками.

– Сценаристы писали тогда все вернее, чем могли предположить. Если рядом не оказывалось оборотня, который мог помочь новичку и проконтролировать его трансформацию, то так все и получалось. Из-за небольшого возраста в сознании оборотня трансформация проходила рывками, меняя только части тела. Молодой оборотень не мог справиться с обрушившимися на него эмоциями. Из-за этого совершенно невменяемое поведение и многие жертвы – зверь в нем побеждал человека. Из-за невозможности мыслить здраво большинство становилось жертвой крестьян и священников похрабрее. Чтобы выжить в одиночку и пройти все стадии, требовалась немалая сила воли и твердый характер.

– Как у тебя? – вдруг вырвалось у меня, и я прикусила язык. Когда ж я начну думать прежде, чем говорить?! Но Оскар пропустил мой вопрос мимо ушей. Он внимательно рассматривал меня.

– Почему мышь? – Он вдруг нагнулся ко мне так близко, что я увидела, как в его желтых глазах отражаются лампы на потолке. – Что это для тебя значит?

Я невольно отпрянула:

– А я-то откуда знаю?

– Все не так просто, – он вздохнул, прикрывая глаза. Потянулся к карману и закурил, глядя куда-то в сторону мимо меня, вновь погрузившись в свои мысли. Впервые я видела его с сигаретой. – Наш образ не предназначен нам изначально, а зависит от нашего подсознания. Ты можешь быть кем угодно – был бы в тебе ген. Внешний вид полностью зависит от тебя – поэтому даже без полной трансформации оборотень может быть полезен, если только ему удалось взять контроль над собой.

– Хочешь сказать, я могла быть кем-то другим?

– Точно, – Оскар встал выбросить окурок в окно. В кабинет ворвался ворох ночных запахов, от мокрой листвы до горячей резины проехавшего автомобиля. – Вот посмотри на меня. Никто уже просто не обращает внимания, что я неправильный.

– Это как? – Я вытаращилась на босса. На мой взгляд, он был самым правильным существом на земле.

– А вот так, – он улыбнулся, возвращаясь на стул, – я пантера. Черная шерсть, так?

– Так.

– Но на самом деле пантеры пятнисты, как любой другой леопард. Черные пятна на черном фоне. А у меня их нет вообще – я полностью черный. Это произвол моего подсознания. Неважно, почему так вышло, но факт остается фактом: превращаясь в пантеру, я нарушаю законы природы.

– Мы вообще нарушаем законы природы, в кого-то превращаясь, – не удержалась я и тут поняла, что впервые сказала «мы» про оборотней. Раньше я невольно старалась избегать местоимений, не в силах отнести себя ни к оборотням, ни к людям. – Слушай, но если со временем можно получить контроль над своим превращением, то почему все остаются в одной форме? Вот ты, например, мог бы сменить облик…

– Нет, – Оскар зевнул, мы грустно посмотрели друг на друга и, поймав одну и ту же мысль, отправились за кофе, – ты не можешь никуда уйти от первоначального вида. Такова судьба. Так что нам еще предстоит поломать голову над твоей структурой.

– Чего? – в очередной раз не поняла я, упираясь лбом в кнопку «эспрессо».

Оскар закатил глаза:

– Перевожу для тупых мышей: надо будет еще разбираться, что в тебе оставить, а что убрать. Крылья, когти – это хорошо. Большие лохматые уши и сплюснутый нос – это плохо.

От такой картинки у меня даже сон пропал.

Лекция на время прервалась, мы просто стояли, прислонившись к автомату, и потягивали кофе. Точнее, первые порции мы просто проглотили, заглушая голод и прогоняя сон.

– Все же кофе – это замечательно, – заметила я, в замешательстве передвигая палец с кнопки «капучино» на «шоколад» и обратно.

– Точно, – Оскар бросил в урну рядом пятую пластиковую чашку и тут же заказал еще один «американо», – мой тебе совет: когда переедешь, поставь у себя хорошую кофеварку. Можно даже, как в кафе, кофемашину…

Он обернулся ко мне и замолчал, наткнувшись на мой оторопелый взгляд.

– Когда – перееду – куда? – раздельно произнесла я, внимательно следя за его лицом. Он покачал головой:

– Черна, я же говорил тебе: невозможно оборотню жить в семье, в обычной квартире. Многим, очень многим боковым ветвям возможно, даже вампирам, если постараться, но оборотням – нет. Тебе придется переехать в квартиру от НИИДа. В таких живет бо́льшая часть наших сотрудников.

Я сникла, опустив голову, и радостное возбуждение, подхлестываемое обилием кофе, мгновенно куда-то улетучилось.

Не сказать чтобы я была маменькиной дочкой, нет. Мама рано дала мне свободу – наверное, чтобы искупить как-то отсутствие отца, за уход которого она постоянно чувствовала вину, – и у меня не было острого желания вырваться из дома. Именно потому, что у меня была такая возможность, и никто меня не держал, я с завидной регулярностью возвращалась в свою маленькую комнатку с бордовыми шторами и бежевыми обоями. Мне нравилось жить дома, нравилось делить быт с мамой и знать, что я не одна. Когда я простужалась, она вызывала мне врача, приносила что-нибудь вкусное и смотрела со мной кино. У меня не было необходимости в отдельной жилплощади – и вот, поди ж ты, она свалилась на меня сама. Многие мои сверстники прыгали бы от радости, а я грущу…

– Странная ты, – Оскар смял в обманчиво аккуратном кулаке последнюю пластиковую кружечку и бросил ее в урну.

– Согласна, – поддакнула я, не поднимая головы и разглядывая посеревшие носки своих кед.

– Ничего, у вас там будет веселая компания, скучать тебе не придется.

– У нас там? Это где? – Я удивленно посмотрела на Оскара. – И какая такая компания?

Он на мгновение прислушался и улыбнулся.

– Вот твои новые соседи с дежурства вернулись, пора вам уже познакомиться. Все равно будете постоянно сталкиваться.

Он взял меня за локоть и потащил к главному входу, где, бодро козыряя, здоровалась с вошедшими Мышь. Перед нами, шутливо вытянувшись по стойке «Смирно!», стояли две совершенно одинаковые крупные рыжеволосые девушки. Ростом они были всего на несколько сантиметров ниже Оскара, а телосложением напоминали сельских доярок, плотно занявшихся фитнесом.

– Знакомьтесь, – кивнул на меня Оскар, – это наша новенькая. А это, – он указал на девушек, – краса и гордость нашего НИИДа: лисички.

Девушки улыбнулись мне, и их ореховые глаза будто засветились изнутри. Ярко-рыжие локоны рассыпались по плечам в меховых курточках.

– Привет…

– …рады познакомиться, – заговорили они хором, и мне показалось, что я попала в двойное эхо.

11

Как ни грустно мне было покидать родной дом, но часть меня все же радовалась, что оставляет выцветшие обои и облупившуюся краску. Впереди меня ждало что-то новое и прекрасное. Как объяснили мне словоохотливые сестрички, то и дело перебивая друг друга, Институту принадлежало довольно большое количество недвижимости в центре города. «Полдома там, пара этажей тут…» – небрежно бросили они, будто речь шла о закупке картошки на неделю.

Сбыв меня на руки сестрам, Оскар растворился в дебрях НИИДа. С хихиканьем и шуточками (кажется, сестры вообще никогда не бывали серьезными) лисички проводили меня до жилищного отдела Института и убежали на планерку.

Толкнув дверь, я оказалась в просторном аскетично обставленном кабинете, покрашенном в серые цвета и собравшем в себе, казалось, все запасы офисной техники в мире. За стандартным черным компьютерным столом сидела совершенно обычная с виду женщина чуть за тридцать. Строгий деловой костюм цвета мокрого асфальта, волосы красивого шоколадного оттенка гладко зачесаны назад и собраны в узел. Светло-карие глаза прожгли меня насквозь. Я почувствовала себя школьницей на приеме у директора, которую сейчас за что-то будут ругать.

Пару минут она молча мерила меня взглядом. Мне мгновенно стало стыдно за поношенные кеды и прорвавшиеся кое-где джинсы. Ее взгляд будто говорил: «Я же знаю, что тебе недавно выдали астрономическую сумму. Почему ты не привела себя в порядок?» Я уже чуть было не открыла рот, начиная оправдываться, но тут же одернула себя: я ей ничем не обязана! И мой лохматый кавардак на голове даже показался мне знаменем моего невольного сопротивления. Я подняла голову повыше, выпячивая подбородок.

– Имя? – наконец уронила она, раскрывая тонкие губы.

– Черненко Черна, – выдала я с легким вызовом. Ее передернуло.

– Заселение?

– Да.

– Кто направил? – Не сводя с меня глаз, она доставала какие-то бумаги из пластиковой секции на столе.

– Оскар.

Я вдруг поняла, что произнесла его имя как вызов, будто давая ей понять, что мы с ним в доску свои. Пара клеток моего мозга, не охваченная суровой борьбой со стервозной представительницей бюрократии, зашлась хохотом от идиотизма ситуации.

У нее на щеке дернулась мышца.

– Не «Оскар», а «глава отдела трансформации», – поправила она меня таким ледяным тоном, будто хотела заморозить на месте. Я искренне понадеялась, что она все же обычный человек и на самом деле у нее это не получится.

Я с детства не переносила, когда меня учили жить, правильно говорить, и главное – таким вот тоном «я начальник – ты дурак». Особенно если мне она и не начальник вовсе. Меня понесло:

– Не знаю, как там он для вас называется, официально, – я сладко улыбалась, – может, и «глава чего-то там». А для меня он просто Оскар.

Ее лицо сначала побелело от злости, а потом стремительно посерело.

– Извольте соблюдать протокол, милочка, – выдала она с шипением, выплевывая слова в мою сторону, будто метательные ножи.

– Какой такой протокол? – Я невинно захлопала на нее ресницами. – Оскар мне ничего такого не говорил.

Теми самыми двумя клетками своего бедного мозга я понимала, что творю, в общем-то, непотребство, и от Оскара мне явно прилетит за такую вот самодеятельность, но… Я попыталась оправдать себя: у меня трудный период, я неделю провела взаперти, превращаясь из человека в зверя, не спала черт-те сколько, примерно столько же не ела, а тут какой-то человек меня жить учит! Забавно, кажется, я стала хомофобом…

У нее даже глаза побелели. А вдруг она все же не человек, и меня ждет долгая и мучительная смерть за несоблюдение протокола?

Я уже почти пожалела, что ввязалась в этот цирк, когда дверь у меня за спиной, скрипнув, приоткрылась. На лице мадам появилось растерянное выражение, мгновенно сменившееся подобострастным, она даже начала вставать со своего места. Я уже было подумала, что сюда заглянул сам «глава отдела трансформации», решивший-таки меня проведать. Облегчение мгновенно сменилось беспокойством: влетит мне от него прямо на месте…

Но это оказался Шеф. Он всунул в дверь свою модельной внешности физиономию и часть плеча в жемчужной рубашке, приобняв косяк идеальными пальцами. Увидев меня, он широко улыбнулся и вошел в кабинет. Я готова была броситься ему на шею: в данной ситуации это даже еще лучше, чем Оскар! Не знаю уж почему, может из-за возраста, но он легче поддавался на всякие бытовые авантюры и сейчас должен быть моим шахом и матом этой зализанной стерве.

Меж тем он уже церемонно склонил голову:

– Лидия Григорьевна, не стоит, садитесь.

Я проследила за его взглядом и с удивлением заметила, что Снежная королева так и замерла, полупривстав с кресла. Она судорожно кивнула и рухнула обратно, наблюдая за нами. Шеф повернулся ко мне, уже открывая рот, чтобы что-то сказать. Наши взгляды встретились. Какой-то доли секунды было достаточно, чтобы мы поняли друг друга. В его глазах заплясали черти.

– Чирик, – он игриво обвил рукой мою талию, – а я тебя везде ищу! А не выпить ли нам кофею, а?

Я почти вздрогнула от его внезапного прикосновения, но вовремя себя остановила – тогда весь театр пошел бы насмарку. Быстро взяв себя в руки, я повернулась к лукаво улыбающемуся Шефу и удивленно приподняла брови:

– А и правда! Только, – я картинно сникла, – меня тут захавала ваша бюрократия! Вселение оформляю.

– Дорогая, – Шеф хихикнул, – «вселение» бывает разве что душ в тело! А это – «заселение».

Я покраснела. Вот дернуло же его поправлять меня именно здесь и сейчас! Однако «дорогая» прозвучало практически интимно.

– Пошли-пошли, – он требовательно притянул меня к себе, будто подгоняя. В лазоревых глазах черти водили хороводы, – я сам все оформлю. Потом.

– Что вы, Александр Дмитриевич, – тут же вклинилась в разговор эта стерва, расплываясь в улыбке, – я для вас, – она как могла выделила, что именно для него, а не для меня, – все сделаю сама. Только скажите, куда заселять.

– Правда? – Шеф поднял брови, будто совсем и не ожидал такого поворота событий. – Я буду вам очень признателен. – Он тоже выделил это «очень», так что тетка даже покраснела. – А заселяйте в блок «Б».

И он резко крутанул меня в сторону двери.

Как только мы вышли, я шумно выдохнула и прислонилась к стене.

– Шеф, спасибо вам! А то она… – Не в силах найти подходящего слова, я скорчила гримасу. Видимо, получилось достаточно выразительно, потому что он рассмеялся.

– Не смогла найти общий язык с Лидочкой? Это, увы, часто бывает. Патологически не переносит тех, кто моложе ее.

– Она человек?

– Да, абсолютно. И это еще одна причина ее ненависти ко всем – комплексует.

– Так что ж вы ее не уволите?! – не удержалась я, отлипая от стены.

– Не могу! – Шеф страдальчески свел брови. – Отличный работник, хоть и подлиза!

Я вздохнула: вот так на работе и остаются всякие мымры.

Мы шли вперед по коридору. Впереди была колонна, и Шеф прижал меня к себе, не давая в нее врезаться. Только тут я поняла, что его рука до сих пор покоится на моей талии. Мне стало как-то неудобно. Пока я размышляла, как бы мне так выкрутиться, чтобы не создавать неловкого положения, впереди показалась еще одна колонна. Как будто чтобы не врезаться в нее, я легко вывернулась из объятий Шефа.

– Кстати, Александр Дмитриевич… – начала я, но Шеф меня тут же оборвал:

– Никаких Александров Дмитриевичей! – Он поморщился. – Это не мое настоящее имя, а официальное, для документов. Я уже привык, что близкие друзья зовут меня «Шеф», так что будь добра…

Оказаться в числе близких друзей высочайшего начальства было приятно, но я все же не удержалась от шпильки:

– Очень… корпоративненько!

Он улыбнулся, от чего в уголках глаз пошли мелкие морщинки.

Мы шли вперед, и снующие туда-сюда сотрудники с любопытством на нас поглядывали. Кто со злобой, кто просто с интересом. Но чувствовала я себя под такими хоть и скрытыми, но внимательными взглядами очень неловко.

– Шеф, – наконец сдалась я, – я, пожалуй, вернусь к этой милой женщине и все доделаю. Заодно узнаю, куда она меня заселила. Кстати, а что вы там искали, а то мы как-то…

Он оторвался от своих мыслей и пару мгновений непонимающе на меня смотрел. Потом его глаза приняли осмысленное выражение.

– Ну, во-первых, бумаги еще не готовы, и она все равно принесет их мне на подпись – бюрократия, она везде бюрократия. Даже у нас. А во-вторых, я действительно искал тебя.

Я недоуменно на него покосилась.

– Что, опять где-нибудь запрете и будете мучить?

– Нет, – он улыбнулся, – я просто не могу найти Оскара и подумал, может, ты знаешь…

Я мгновенно помрачнела и уставилась в пол.

– Я тоже понятия не имею, где он, – сказала я как можно безразличнее, – он сдал меня лисичкам и куда-то исчез.

Шеф резко остановился и с легкой печальной полуулыбкой начал меня разглядывать. Как ни старалась я сделать равнодушное лицо, обиды на Оскара, провозившегося со мной столько времени и вдруг бросившего среди бела дня, скрыть не удалось.

– Эге… – Он вздохнул. – А без кофе все же не обойтись. Пошли.

Он подтолкнул меня вперед, и вскоре мы оказались в его кабинете. Я без приглашения плюхнулась в уже закрепившееся за мной угловое кресло. Шеф полез в шкаф за кофе, но, к моему искреннему удивлению, вытащил оттуда приземистый хрустальный графин с янтарной жидкостью.

– Виски, – ответил он на мой немой вопрос и поставил графин на стол.

– Я не пью, – запротестовала я.

– Правильно не пьешь, – поддержал меня Шеф, наполняя два низких бокала льдом и пододвигая один мне, – вам, оборотням, вообще нельзя. Вы потом не можете четко превратиться. Такая умора получается…

Он налил нам шотландского самогона на два пальца.

– …но иначе я ничего не расскажу тебе об Оскаре.

Горло обожгло, и я стала хватать ртом воздух.

– Гадость!

Шеф рассмеялся, отпив из своего бокала:

– Ничего ты не понимаешь в гадости! Вот что мне однажды пришлось пить…

– Вы про Оскара обещали, – бесцеремонно напомнила я ему, видя, что он готов пуститься в воспоминания о своей бурной юности. Интересно, сколько же ему на самом деле лет?

– Оскар… – Шеф вздохнул, поставив бокал на стол, и вытащил трубку. – Оскар – краса и гордость нашего скромного заведения. Причем краса в той же степени, что и гордость, если ты меня понимаешь…

Я кивнула. Ни в том, ни в другом сомнений не возникало.

– Существо он очень занятое, – продолжал Шеф, и я с удивлением отметила, как легко он заменил слово «человек», – на нем фактически половина всей конторы. Да-да, он не только оборотнями занимается. На нем еще вампиры висят, суккубы-инкубы всякие, часть ведьм, что поагрессивнее…

Вампиры. Ведьмы. Мне как-то не приходило в голову, сколько тут всякой нечисти работает кроме нас… Видимо, лицо у меня стало уж очень выразительное, а глаза слишком большие, так как Шеф оборвал себя на полуслове и продолжил:

– Хотя юридически я здесь самый главный начальник, на самом деле всю работу мы с ним делаем вдвоем, – он покрутил кубики льда на дне своего бокала, и они застучали друг о друга с приятным звуком.

Что ж, это объясняет их панибратский стиль общения.

– Он и так угрохал на тебя массу времени…

Мне стало обидно.

– Я же не виновата, что у меня все так медленно происходит! Я, между прочим, и так из кожи вон лезу, стараюсь делать все, что он говорит, и побыстрее, и получше! К тому же я понятия не имела, что он на меня тратит свои выходные!

Кажется, еще чуть-чуть, и я бы разревелась от обиды. Я падала от усталости, а оказалось, что я просто отнимаю его время!

– Нет-нет, – Шеф поспешно спрыгнул со стола, на котором сидел, и опустился передо мной на корточки, придерживаясь руками за подлокотники кресла, – ты тут совершенно ни при чем, и происходит все у тебя довольно быстро! А тратить на тебя свое свободное время – была целиком и полностью его идея!

У меня отлегло от сердца, однако тут же возник новый вопрос:

– Погодите, получается, он обычно столько времени на новеньких не тратит?

Вид человека, который только что понял, что проговорился, очень забавен. Даже если он не человек. Пару секунд Шеф пытался найти способ выкрутиться, но потом сдался:

– Да. Обычно он проводит только общую беседу: смотрит, что перед ним за кадр. Да и то не всегда. Обычно всеми занимается Жанна – есть у нас такая Жанна Дарк, познакомишься еще… Он сам появляется только в сложных случаях, когда без его опыта или силы не обойтись.

Я наклонилась вперед, заглядывая в ярко-голубые глаза своего начальника. На мгновение в них промелькнуло что-то странное и тут же исчезло.

– Тогда почему он провел со мной столько времени? И не выкручивайтесь – я знаю, что вы в курсе!

Шеф посмотрел на меня так неожиданно грустно, что мой напор показался мне вдруг грубым и неуместным. Я замерла, пораженная своей внезапной неловкостью, а он так и сидел рядом, не сводя с меня печального взгляда.

– Черна, – наконец сказал он, и голос его был совсем тихим, – я действительно это знаю. И мне очень жаль, что я дал это тебе понять. Потому что это не моя тайна. Одно могу сказать тебе точно: никакой романтики здесь нет.

У меня внутри что-то оборвалось и полетело куда-то вниз. Дура… Дура!

– Однако, – продолжал он, не сводя с меня внимательного взгляда, – большинство наших сотрудников именно так и думает. Отсюда взгляды завистливые и злые. Те, что немного умнее, замечают, что много времени с тобой проводит не только он, но и я. Отсюда взгляды любопытные и недоуменные. Крепись, ты попала в переплет… Прости, мы не хотели, чтобы так вышло.

Я слушала его вполуха. В голове так и билось «никакой романтики здесь нет». На что я надеялась, бесцветная дура! После того как они вдвоем спасли меня тогда от шайки бандитов, мне показалось, что что-то изменилось, но нет! Я просто давно не смотрела в зеркало, вот и забыла, насколько ничтожна! А ведь за Оскаром бегает пол-Института, включая суккуба! На что уж тут мне надеяться?!

– Его заинтересовал просто мой случай, да? – выдавила я, стараясь не пустить слезы из горла к глазам. Голос прозвучал глухо.

Шеф грустно улыбнулся и отвел взгляд:

– Можно и так сказать.

– Спасибо, что объяснили, – я залпом выпила оставшийся виски.

Повисла неудобная тишина. Я уже собиралась резко встать и уйти, несмотря на то что алкоголь мгновенно ударил в голову, и она теперь существовала отдельно от меня, но тут дверь открылась.

– Александр Дмитриевич, я принесла документы…

На пороге стояла стерва из заселения. Увидев Шефа, сидящего у моих колен, она осеклась и стала оторопело переводить взгляд с него на меня.

– П-простите, я, кажется, не вовремя, – пролепетала она багровея, – я потом зайду…

– Нет-нет, Лидия Григорьевна, – Шеф молниеносно вскочил на ноги, и я невольно отметила нечеловеческую грацию его движений, – у нас тут был деловой разговор.

– Д-да, конечно… Документы… – Стерва, не сводя с нас пораженного взгляда, потянулась вперед, пытаясь положить документы на стол. Но наткнулась на пальму и, ойкнув, уронила листы на пол. Шеф тут же наклонился их собрать. Я решила, что, если встану и всем помогу, ощущение взаимной неловкости пройдет.

Я храбро качнулась из кресла вперед, стараясь вырваться из его мягких объятий, что мне и на трезвую голову с трудом удавалось, но рывок вышел сильнее, чем надо, и я начала в полный рост падать на пол. Услышав мое сдавленное «ой…», Шеф мгновенно отвернулся от бумаг, распрямился, подхватил меня одной рукой и поставил на ноги, придерживая за плечи. И все это за одну секунду. Нет, ну как я все-таки люблю нелюдей!

Стерва так и сидела на корточках, в одной руке держа собранные документы, а во второй как раз зажав очередной листок. Она так и замерла, не донеся его до стопки, и смотрела на нас очень большими и очень удивленными глазами.

Мой желудок сделал кульбит, перед глазами все поплыло. Лидия наконец сложила все на стол, расправила и без того идеальную юбку и направилась к выходу.

– Александр Дмитриевич, – обратилась она к Шефу подчеркнуто спокойным тоном, – не забудьте подписать. Я зайду позже.

– Ага, – откликнулся Шеф, не оборачиваясь. Он пристально смотрел на меня, пытаясь понять, в каком я состоянии.

Дверь за ней закрылась.

– Чирик, ты как? – Он все еще держал меня за плечи, озадаченно сведя брови.

Я вдруг почувствовала себя такой маленькой рядом с ним. Вместо ответа я подняла на него страдальческие глаза.

– В следующий раз предупреди, что тебе нельзя пить ВООБЩЕ!

Я истово закивала, отчего уже успокоившийся было вокруг меня мир снова пустился в пляс.

– Что ж с тобой делать… – задумчиво пробормотал Шеф, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. – Тебе заселяться надо, да и вообще у меня дел по горло, как назло…

Он смотрел на меня еще несколько секунд, задумчиво скривив резные губы.

– Чирик, извини, я чисто в лекарственных целях, – наконец сказал он, крепче сжимая мне плечи.

– Чсто в лекарссных це…ях что? – спросила я.

И тут он меня поцеловал.

Ощущение было такое, как будто я оказалась в эпицентре беззвучного взрыва, – все тело содрогнулось, будто сносимое ударной волной.

– Что за?!.. – взревела я, глядя на ухмыляющегося Шефа, и тут вдруг поняла, что совершенно трезва.

То есть вообще. Абсолютно.

Улыбка Шефа вот-вот должна была выбраться за пределы лица.

– Завидую я вам, оборотням, – заявил он, отстраняясь от меня и беря телефонную трубку, – немного повысить уровень тестостерона – и вы трезвы как стеклышко! Потому, кстати, и не пьете почти. Никак не получится свалить какую-нибудь интрижку на пьяную голову!..

Он нажимал какие-то цифры, совершенно не обращая внимания на мой разъяренный вид.

– Подожди, я тебе сейчас машину вызову, тебя отвезут на квартиру – наконец осмотришься.

11,5 – Лирическое отступление

Не могу сказать, что я никогда не хотела иметь парня. Кто не мечтает о прекрасном принце, посмотрев «Кейт и Лео»?! Я не была исключением. Все мои сверстницы уже обзавелись бойфрендами, и только я все морщила нос. Мне говорили, что я сошла с ума, что у меня требования как у королевы и что таких не бывает. Что надо снизить планку и ждать не Геральта из Ривии, а Васю из соседнего подъезда. Потому что Геральт в книжке, а Вася – в прихожей. С цветами.

Однако со временем выяснялось, что Геральт – рыцарь без страха и упрека, а Вася напивается в стельку со второй бутылки пива, путает «Касабланку» и «косынку» и считает, что два часа знакомства и потраченные на меня сто пятьдесят три рубля – абонемент на мою постель. После такого я с чистой совестью возвращалась к своим идеальным мужчинам: Росомахе, князю Олбанскому, Нео, Тони Старку, наконец… Годы шли, список все расширялся, а окружающие меня мужчины все больше и больше отставали от моих идеалов. Это были такие же, как я, молодые люди с кучей комплексов, возраст которых обязывал их потерять невинность или хотя бы научиться целоваться. Один взгляд на них мгновенно порождал чувство легкой тошноты. Вот стоит какой-нибудь Петя в футболке с надписью на английском, которую он сам прочитать не в состоянии, а мое воображение ставит рядом капитана Джека Воробья… Прощай, Петя, я пошла пересматривать «Пиратов…».

Я не была гордячкой. И оптимисткой тоже не была. Зеркало никогда мне не врало. Я знала, что, случись мне встретить кого-нибудь из моих идеальных героев в жизни, они бы даже не оглянулись. Рядом с ними были сильные, красивые женщины, которые могли обратить на себя внимание, просто войдя в комнату. Когда я куда-то входила, меня разве что просили прикрыть за собой дверь, чтобы не было сквозняка. Пустыми надеждами я тоже не страдала. Надо уметь довольствоваться тем, что есть: возможность просто смотреть на красивейших мужчин планеты – уже счастье. Вот они, всегда тут, под рукой – в стопке DVD.

А потом я просто встретила его на лестнице родного техникума. Как оказалось, он не учился у нас, а пришел встретить свою девушку. Она училась на моем курсе – высокая красивая блондинка модельной внешности. Я вообще не понимала, что она делает у нас, грешных. Входя на занятие, преподаватели невольно забывали, зачем пришли, зачарованные ее ослепительной неуместностью. Она так разительно выделялась среди нас, что нам было как-то неудобно за самих себя. Видимо, преподавателям было тоже неудобно, потому что они стремительно ставили ей отличную оценку и отпускали.

И вот у этой красавицы был Он. Высокий, с черными волосами, собранными во вьющийся «конский хвост», и с бакенбардами. Он одевался всегда чуть необычно. Достаточно, чтобы выделиться на общем фоне, однако не достаточно, чтобы вызвать усмешки или порицания, – ровно на столько, на сколько надо. Они были идеальной парой. Затасканное сравнение «ангел и демон» само приходило на ум, но рядом с ними оно обретало новую жизнь и переставало быть пошлым.

Его звали Марк. И его можно было ставить в один ряд с моими героями. Они даже как-то терялись – ведь они были в книге, а он тут. Проблема была только в том, что рядом с ним была она – Лилия. Вот такая удивительная пара ходила по нашей грешной земле, по моему городу. Рядом со мной. Каждый день рядом. Они меня просто не замечали. Но я не обижалась, я понимала. Каждое утро в зеркале я видела разницу. Кто-то завидовал, а я слепо восхищалась. И любила. Издали, иногда – чуть ближе, когда он ждал ее у входа в техникум. Слепо, истово, глупо, безнадежно и совершенно трезво.

Однажды я решила прогулять пару и вышла раньше обычного. Я услышала, как они ссорятся, как кричат друг на друга. Мне это показалось диким – такие прекрасные создания не могут вести себя так. Я замерла, спрятавшись за перилами. Разобрать, что они кричат друг другу, было невозможно, только голоса становились все громче, а интонации – все жестче. Наконец я услышала звук пощечины и стук ее каблуков.

Какое-то время было тихо. Я боялась дышать и даже моргать. Я боялась, что он поймет, что я подслушивала. Как могла неслышно, я опустилась на ступени и судорожно закурила.

– Угостишь?

Он стоял надо мной, заслоняя солнце. Я подняла голову. Только черный силуэт на фоне бирюзового неба и голос, который я не забуду никогда.

– К-конечно, – я протянула ему пачку.

Мы сидели на ступенях и молчали. От него ощутимо несло вином, хотя прежде такого не случалось. Он курил, невидяще смотря куда-то вперед, а я откровенно любовалась им. Так же, как и весь остальной техникум, будь он на моем месте: Марка любили все. И вдруг он заговорил. Он говорил долго и сбивчиво, явно не думая, что его кто-то слушает. Он говорил не для того, чтобы его кто-то услышал вообще, а просто чтобы слова перестали жечь изнутри. Оказалось, что это не первая ссора. Оказалось, что он хочет на ней жениться, а она хочет свободы. Оказалось много всего, что спустило ангела, которым она была, на землю.

Я зачарованно слушала его. Мне было все равно, что он говорит, – лишь бы слышать звук его голоса. Я не встревала, только иногда кивала и протягивала ему быстро пустеющую пачку, когда он докуривал сигарету и пытался затянуться фильтром. А потом он повернулся ко мне, безучастно окинул меня равнодушным взглядом, обнял за шею и поцеловал. Встал и ушел.

А я еще долго сидела на ступенях, оторопело трогая пальцами свои губы, которые еще хранили сладковато-горький запах его дыхания. Я никогда не забуду этот запах и этот голос. И этот день.

А потом они все-таки поженились.

Не знаю, как мне удалось доучиться рядом с ней. Видеть ее каждый день и знать, что он также целует ее – только любя. Искренне и сильно. Мне хотелось убить ее за то, что она не ценит его. Не ценит то сокровище, которым так легко обладала. Но я улыбалась, здоровалась и, как и все, передавала приветы.

На выпускной я не пошла. Потому что знала, что он там будет. И знала, что не смогу видеть их вдвоем – и молчать. Я просто не смогу.

Дни летели за днями, я становилась старше, мои идеалы менялись, а воспоминания блекли, и только этот день оставался ярок и четок, будто все случилось вчера. Сегодня. Полчаса назад. Иногда я подходила к зеркалу и рассматривала себя. Неужели это была я? Пусть на одно мгновение, пусть не по-настоящему, но это была я. Там. Другая я, та, которая могла вызвать…

Я отворачивалась от зеркала. Этого не могло случиться со мной. Такого просто не бывает.

Мои герои, спасавшие меня столько лет, перестали быть идеальными. Они вообще перестали для меня быть. Был только он – в плаще до полу, в черной рубашке. Я читала про ведьмака-альбиноса, а видела его. Везде и всегда. В каждой мужской фигуре, в чьей-то мимолетной улыбке…

Шли годы. Дышать становилось легче. Сначала понемногу, потом все больше и больше. И однажды я поняла, что могу вспомнить его – и не задохнуться, а жить дальше.

Я старалась жить в полном смысле слова. Тогда я узнала, что напиваюсь не до счастливого забытья, о котором рассказывали подружки, а до рвоты, о которой никто не предупреждал. Что мужчина может быть отвратителен, когда он нелюбим, а когда пьян – так еще и бесполезен. И что даже нелюбимый мужчина может быть приятен. Я познавала жизнь шаг за шагом, стараясь новыми ощущениями выбить из головы старые, и они постепенно теряли цвет.

Но только не звук. И только не запах.

Я старалась не вспоминать – и образы блекли. Я вернулась к своим идеальным мужчинам – и они снова приняли меня, такие же прекрасные, как раньше. Теперь я заново училась их любить, и голова моя снова наполнялась мечтами о Нео, Алексе Роу и мистере Старке. Я начала жить, и жизнь эта хоть и не была интересна и весела, но больше не причиняла мне боли.

А потом я пошла на работу, а очнулась в больнице. И рядом со мной сидел самый удивительный и самый красивый мужчина, какого я когда-либо видела. Я вздохнула и записала его в раздел героев – существ прекрасных, но недостижимых. А он оказался рядом. Он был со мной почти все время, что я не спала. Он учил меня, оберегал и наставлял. Поил кофе, стыдил, учил драться и спасал… Я так отчаянно старалась уцепиться за свою новую жизнь и не потерять голову, что перестала понимать, что со мной происходит. А когда поняла, почему так слежу за каждым его движением, почему так остро реагирую на его безразличие или раздражение, было уже поздно. Впервые за семь лет я снова могла чувствовать и была в этих чувствах беззащитна и уязвима. Я снова любила. Бессмысленно, безразлично. Безответно.

Я настолько привыкла, что он есть в моем новом мире, что мне даже в голову не приходило, что его там может не быть, просто не оказаться. Я настолько к нему привыкла, что без него стало невозможно дышать.

«Никакой романтики здесь нет».

Что ж, я уже проходила этот путь. Через пять лет мне должно стать легче.

Раз…

12

Наверное, я очень смешно смотрелась. Обтрепанная девушка со спутанными, давно не видевшими расчески волосами, садящаяся в шикарный черный «мерседес» с водителем. Наверное, и правда пора было уже привести себя в порядок, а то позорю родной Институт.

Я захлопнула за собой дверцу и погрузилась в расслабляющую тишину. Шум машин был где-то там, в другом мире, вместе с другими проблемами. Я прикрыла глаза и растеклась по серому бархатному сиденью.

– Поехали? – спросил меня водитель. Что он был за человек (и человек ли?), разобрать я не могла. Стриженные под машинку светлые волосы, на лице – темные очки. Он даже не обернулся, когда заговорил со мной, и я поняла, что общается он через зеркало заднего вида.

– Если вы знаете куда – то поехали. Потому что я не в курсе.

Затылок кивнул, и машина мягко тронулась с места.

За тонированными окнами мелькали дома и торопились куда-то забавно медленные люди. Был август, и томительная питерская жара плавила все вокруг. Я успевала различить пунцовые лица мужчин в костюмах и веселую молодежь в шортах и подвернутых футболках.

Мы ехали быстро, и мне стало интересно, куда же он меня завезет – Невский не настолько длинный. Я соскребла себя с сиденья и усадила прямо, пытаясь разглядеть дорогу через лобовое стекло. Места я опознала. А еще – небольшой флажок, бьющийся на капоте. Если бы не Затылок, я бы все же высказала свое удивление в той форме, которая вертелась на языке.

– Любезнейший, разрешите полюбопытствовать, мне мнится или и правда у нас на капоте флаг нашей необъятной родины? – В плохом настроении я начинала изъясняться безумно выспренно.

– Вы совершенно правы, мадемуазель, – Затылок подхватил установленный мной тон. Кажется, я раздражала его примерно так же, как он меня. – У нас на капоте можно наблюдать один из символов государства. Наша дорогая организация пользуется особыми привилегиями, так же как и ее транспорт, сотрудники и вообще все, что с ней связано.

Я присвистнула и упала обратно назад. Однако. Мне казалось, что я уже осознала масштабы НИИДа, но, похоже, впереди еще было много всего интересного.

Наконец машина затормозила, Затылок вышел и галантно открыл дверь. Да, с лица он выглядел примерно так же, как и со спины: захочешь – не узнаешь из десяти таких же. Я подняла голову, приставив руку к глазам «козырьком». Передо мной был старинный пятиэтажный дом в розовых тонах с лепниной, балконами и всем прочим. У резных дверей стоял швейцар, милый седой дядечка, который тут же бросился мне навстречу.

– Мадемуазель Черненко? – поинтересовался он, расплываясь в искренней улыбке.

– Угу, – я ошалело продолжала таращиться на дом. Могу биться об заклад, да хоть собственную голову поставить – нет на Невском такого дома! Ну нет – и все!

– Мы предупреждены о вашем появлении, – продолжал дедуля, распахнув передо мной дверь, – и очень рады видеть вас среди наших жильцов.

– Спасибо, – я улыбнулась – так искренне он говорил. За спиной прошуршали шины возвращающейся в офис машины.

Я прошла внутрь, где меня тут же подхватил другой мужчина: полный, в темно-малиновом, совершенно диком костюме с ярко-алым галстуком. Объемная лысина, окаймленная мелко вьющимися темными волосами. Он вызывал расположение с первого взгляда, несмотря на свой нелепый наряд. Он излучал готовность костьми лечь за благополучие жильцов.

– Мадемуазель Черненко, – произнес он, улыбаясь, – меня зовут Ипполит Анатольевич, я управляющий. Вся компания в лице меня безумно рада вас видеть! Александр Дмитриевич предупредил о вашем приезде, но, к сожалению, мы не все успели подготовить…

– Ничего страшного, я подожду, – я улыбнулась в ответ, – Шеф у нас человек внезапный, так что вы тут ни при чем.

– Прошу, располагайтесь, – Ипполит подвел меня к глубокому бордовому креслу со столиком и усадил. – Мадемуазель пожелает кофе? Или, может быть, чай?

Я по привычке попросила кофе и предложила ему присоединиться. Пообещав лучший кофе с молоком в Питере, управляющий унесся куда-то воодушевленным аллюром. Я огляделась. Просторный холл, в глубине – стойка администратора, как в отелях, по бокам от него – два лифта, замаскированные ажурными позолоченными решетками. Там и тут – цветы и пальмы, среди которых прятались такие же, как у меня, кресла и низкие коричневые столики. Рядом со входом, справа и слева, журчали в стеклянных цилиндрах искусственные водопады. Сновали туда-сюда аккуратные женщины в изумрудной униформе, откровенно напоминавшие горничных.

Тут подоспел Ипполит с серебряным сервизом.

– Прошу, – он поставил передо мной поднос и самолично разлил кофе.

– У меня такое чувство, что это не дом, а отель, – поделилась я своими наблюдениями, следя, как ловко он вливает кофе в молоко. Ипполит кивнул:

– Александр Дмитриевич, когда отдавал распоряжение об обустройстве этого дома, выразил весьма четкие пожелания, – управляющий заулыбался, будто воспоминания о Шефе доставляли ему искреннее удовольствие. – Он объяснил, что жить здесь будут люди весьма занятые на работе, со сложным и ненормированным графиком. И что им, в большинстве своем, некогда будет ходить по магазинам за продуктами и готовить. Кстати, у нас внизу есть ресторан, многие там постоянно питаются… У нас есть штат прислуги, которая доставляет почту в квартиры, прибирает, исполняет поручения и круглосуточно дежурит у телефона на случай непредвиденных ситуаций.

Мое бурное воображение тут же нарисовало парочку волков-оборотней, среди ночи вваливающихся домой и небрежно просящих ключи от квартиры и новую смену одежды.

– Как… предусмотрительно… со стороны Александра Дмитриевича, – согласилась я. – Получается, это и правда отель, только без сроков проживания?

– Совершенно верно, – улыбнулся управляющий, с удовольствием прихлебывая из чашки и держа ее тремя пальцами, отставив мизинец. – Небольшой частный отель. Только для своих, – добавил он, и глаза его лукаво блеснули.

Похоже, этот милый полноватый мужчина знал или хотя бы догадывался, кто тут обитает. Не робкого десятка оказался дядя.

– Частный? – вдруг дошло до меня. – И кто же…

– Так Александр Дмитриевич же! – Ипполит поставил чашку на столик. – Он выкупил здесь два этажа, все устроил…

– Два этажа? Ничего не понимаю! – Я помотала головой. – А как же тут уживаются… свои… с не своими?

– Ааа! – Ипполит воздел указательный палец к потолку, довольно ухмыляясь. – К дому есть два подъезда. Этот – для своих. Второй – обычный дом. Этажи для своих расположены через один – второй и четвертый, – а остальные заселены обычными людьми. Но лестницы разные, жильцы не пересекаются.

Я задумчиво замычала, впитывая информацию. Да Шеф просто Великий Комбинатор – так все продумать. А дом, значит, частично принадлежит ему… Ощущение было странное. С одной стороны, я испытывала невольную гордость за то, что у меня такой сообразительный начальник. С другой – я чувствовала себя будто бы обязанной ему, будто бы жила не просто в принадлежащем ему доме, а в его собственной квартире.

– Ипполит Анатольевич, я уверена, что не видела этого дома на Невском, хотя исходила его вдоль и поперек, – заметила я, глядя ему прямо в глаза.

Он снова улыбнулся, от чего глаза его совсем потерялись за уютными щеками, а по лицу пошли морщинки.

– Не волнуйтесь, вы найдете этот дом снова.

– А если мне письмо кто-то захочет написать? – не унималась я.

– Я дам вам официальный адрес. Вся корреспонденция бережно передается жильцам.

Я задумалась. Похоже, система налажена и работает без перебоев уже давно.

К Ипполиту подошла блондинка в форменной одежде и, чуть поклонившись, сказала, что моя квартира готова. Я с готовностью вскочила и оглянулась на управляющего, который, покряхтывая, вынимал себя из кресла.

– Ох, говорил мне Александр Дмитриевич, что худеть надо, ох, говорил… – Он сокрушенно покачал головой, провожая меня к лифту. У стойки администратора он взял резной золотистый ключ. Ничего общего с привычными серыми штамповками – чеканное произведение искусства с переплетающимися в неясный вензель линиями.

– Прошу. – Ипполит протянул его мне. – Четвертый этаж. Квартира 88.

Я даже не могла бы толком объяснить, почему так волновалась, стоя на красном ковре перед шоколадного цвета дверью с золотой табличкой, на которой было выбито «88». Но руки мгновенно вспотели, и ключ заскользил в пальцах. Это было первое жилище, которое действительно было мое. Я могла делать здесь что хотела. Могла разнести всю мебель на кусочки, выкинуть из окна или сдвинуть в кучу и спать на полу. Самостоятельность и независимость пьянили, и даже голова немного кружилась.

Легкий щелчок – и дверь распахнулась. Я невольно ахнула. Все было сделано именно так, как хотелось бы мне самой: минимум аккуратной темной мебели, черные тяжелые шторы на панорамных окнах, мягкий белый, под цвет стен, ковер на полу и огромная кровать, на которой можно было спать поперек.

У меня перехватило дыхание. Я бродила по своей квартире, представляя, кто еще в моем возрасте может похвастаться такими апартаментами. Комнат как таковых не было, все было соединено в одно пространство, условно разделенное арками, – моя давнишняя мечта. Кажется, я так и ходила с открытым ртом, и челюсть волочилась за мной из помещения в помещение. Больше всего меня радовало, что убирать это все не мне!

Запиликал мобильник.

– А-а? – откликнулась я, продолжая разглядывать свою жилплощадь.

– Судя по отсутствующему голосу, ты уже осматриваешься, – усмехнулся Оскар.

Я подскочила как ужаленная. Трезвость сознания мгновенно вернулась, я прислонилась к ближайшей арке и попыталась сосредоточиться.

– Ага. Вот только что вошла.

– Нравится? – заботливо спросил он, и мое сердце прибавило в ритме раза в два.

– Не то слово, – честно сказала я.

– Я рад. У Шефа везде курс на современность, а у меня древность, и мы подумали, что тебе больше понравится…

– Не поняла, – прервала я его, – у тебя что, тоже есть дом?!

– Ну не дом, – Оскар засмеялся, – а всего один этаж.

Ну почему, почему меня заселили сюда?!

– Тебе бы там не понравилось, – будто услышав мой внутренний вопль, заметил мой босс, – у меня живут те, кому уже перевалило за первую сотню.

Я мысленно махнула рукой. В любом случае, насколько я могла заметить, Оскар постоянно пропадал в Институте, и, даже живя в его доме, я бы не видела его чаще.

– Как закончишь ахать и ползать по квартире, дуй в НИИД, – продолжал он, – пора тебя познакомить кое с кем – займешься, наконец, физической подготовкой…

– А ты? – вырвалось у меня против воли. Я тут же прикусила язык, но было поздно.

Оскар замолчал на минуту.

– Прости, я не могу всегда быть рядом, – сказал он мрачно. – Я довел тебя до того момента, где был действительно нужен. Теперь тобой займутся другие. Подготовка полноценного оборотня – дело непростое…

Я не слушала. Глаза застелила муть, и моя прекрасная квартира расплылась в легком тумане. Ну конечно, Шеф предупреждал меня. Но его слова – это было одно, я все же надеялась, что он ошибается. А вот услышать все то же самое от Оскара – это совсем другое…

Я осторожно вздохнула, надеясь, что он не различит через телефон, что я плачу. Буркнула: «Угу!» – и повесила трубку. Плюхнулась на свой изумительный белый ковер и как следует разревелась.

– Тук-тук! – позвал чей-то веселый женский голос, и я поспешно отерла глаза. Я уже успела успокоиться и искренне надеялась, что веки у меня не красные, а нос не разбухший. – Есть кто дома?

– Ага, секунду! – Минуту поплутав по аркам и переходам, я вышла к двери. Оказалось, она так и осталась открытой, как я в нее вошла. На пороге стояла одна из сестер-лис.

– С новосельем! – радостно улыбнулась она. Рыжие кудри, веснушки и ореховые смеющиеся глаза – в жизни бы не поверила, что передо мной оборотень! – А я смотрю, дверь открыта…

– Да, – я потерла лоб рукой, как всегда делала в замешательстве. – Я, признаться, настолько обалдела от этого великолепия, что забыла закрыть дверь.

– Бывает, – подмигнула мне девушка, – мы тоже поначалу не могли своему счастью поверить. После улицы-то…

– Улицы? – переспросила я ошеломленно. И тут сообразила, что совершенно ничего про них не знаю.

– Да, как-нибудь расскажем… – туманно пообещала лисичка и тут же оживилась: – Кстати, я Алиса! А моя вечно опаздывающая сестра – Алина.

– Очень приятно, – искренне призналась я и протянула руку. Пожатие у Алисы оказалось отнюдь не женское – крепкое, чуть не сломавшее мне кости. Я охнула.

– Ой, прости! – Лиса испуганно прижала руку к губам. – Я как-то забыла… Давно не общалась…

– Ничего страшного, – я ободряюще улыбнулась, хотя рука все еще болела. – Вы куда сейчас, не в Институт?

– Именно туда, – кивнула внезапно появившаяся из-за спины сестры Алина, – можем подбросить. А вы, я смотрю, уже познакомились?

Мы церемонно раскланялись со второй сестрой, на этот раз обойдясь без рукопожатий. Тараторя без умолку, сестры прошли со мной по коридору и спустились вниз на лифте, где нас тут же встретил Ипполит.

– О, рад видеть, что мадемуазель уже познакомилась с соседями, – расцвел он.

– Еще бы, – звонко рассмеялась одна из лис, кажется Алиса, – мы же работаем вместе!

К моему удивлению, мы пошли не к выходу, а в угол холла, к широкой стеклянной двери. Створки расступились перед нами, и я увидела подземный гараж. Сестры целеустремленно шли вперед, а я только успевала крутить головой и ахать: «БМВ-кабриолет», «лексусы», пара «хаммеров» («Это наших медведей», – небрежно заметила Алиса), «мазды» – я даже не знала всех названий, но все они, безусловно, стоили астрономические суммы.

– На улице такое богатство и ставить некуда, и заметно слишком, – пояснила Алина, – так что все тут, под землей. А выезд есть со второго входа.

Мы в очередной раз повернули, и я не смогла сдержать полусдавленный писк под дружный смех сестер – передо мной замерли, готовые сорваться с места, два ослепительно-красных «феррари». Я так и стояла столбом, пытаясь рукой нащупать рядом хоть какую-нибудь опору. Продолжая смеяться, одна из сестер, кажется Алиса (я уже начинала различать их: Алина была чуть худее и капельку серьезнее), подтолкнула меня вперед:

– Садись давай, в столбняке будешь стоять в офисе.

– Я такие машины видела только на картинке, – попыталась я оправдаться, чем вызвала новый громовой раскат хохота.

– Ничего, пройдет несколько месяцев, купишь себе машинку, – подмигнула мне Алина, открывая заднюю дверь.

«Феррари» рванули с места в мгновение ока.

Мы не ехали, мы летели. Нет, правда, мне казалось, что шины вообще не касаются земли, – я не чувствовала неровностей асфальта, не чувствовала ничего вообще. Алина только посмеивалась, глядя на мою ошеломленную физиономию, да хихикала в мобильник, который прижимала к левому плечу, – она не могла расстаться с сестрой ни на минуту.

– Мы близнецы, – пояснила она, на секунду отрываясь от телефона и перестраиваясь в правый ряд на такой скорости, что я даже зажмурилась, – а близнецы всегда вместе. Мы просто не можем иначе.

Они по очереди выезжали вперед, то одна, то другая, а я даже не успевала следить, где вторая машина. Только мелькала рука на рычаге коробки передач, позвякивая толстым золотым браслетом, да меня вжимало в сиденье. Такая гонка должна была приковывать взгляды, и мне оставалось только гадать, почему нас еще не остановили.

В офисе мы были минут через десять. Я вылезла у входа на подгибающихся ногах, а сестры поехали ставить машины в гараж.

– Ну как? – подмигнула мне Мышь на проходной. – Жива осталась?

– С трудом, – созналась я. – Это просто что-то.

– С ними всегда так, – она шагнула в свою будку, нажимая какую-то кнопку, – проходи.

– Ой, а у меня же пропуска нет! – спохватилась я.

– Ничего, Оскар предупредил. К тому же тебя уже ждут, – она кивнула вперед, в направлении лестницы, ведущей наверх. И, незаметно наклонившись ко мне, добавила: – Держись.

Я миновала турникет и подняла голову. Там, замерев, словно статуя, стояла девушка. Камуфляжные брюки, заправленные в берцы, майка защитного цвета. На шее – пара металлических жетонов, как в армии. Темные волосы коротко острижены, лицо жесткое и неприветливое: губы сжаты в одну линию, серые глаза смотрят исподлобья. Ноги расставлены на ширину плеч, как в стойке, руки сложены на груди, вырисовывая неженскую мускулатуру. Я нервно сглотнула и подошла ближе.

– Привет, я…

– …Черна, – оборвала она меня, беззастенчиво изучая с головы до ног, – знаю. Я – Жанна.

В животе как-то противно заныло.

Она обошла меня кругом и разочарованно цокнула языком:

– Работы предстоит много.

Можно подумать, она с рождения стены кулаком прошибала!

– В общем, так, сейчас у меня времени нет, начнем завтра. Встретимся в шесть вечера у третьего коридора. Знаешь где это?

Я кивнула. Коридоры вели вниз, к тренажерным залам, которые ветками метро расползлись под всем Институтом. Ну правильно, пыточные камеры всегда располагались в подвалах.

– Тогда все, – она крутанулась на месте и стремительно исчезла в дебрях НИИДа, только прямые волосы взметнулись.

Я постояла на месте пару секунд и решительно направилась к Шефу – я жаждала информации. И чем хуже она оказалась бы, тем лучше.

13

Дурной пример заразителен. Запомнив, что Оскар всегда вваливался к Шефу как к себе домой, я не стала дожидаться традиционного «да», а вошла прямо так, формально стукнув костяшками по двери, когда она уже была открыта. И успела увидеть, как Айджес лениво соскакивает с колен Шефа. Я так и замерла на пороге, до боли сжимая золотистую дверную ручку и забыв закрыть рот. Айджес, насмешливо улыбаясь и элегантно изогнувшись, следила за моей реакцией. Выглядела она как всегда сногсшибательно: ярко-красное платье до полу с разрезами в неожиданных местах, которые становятся заметны только при движении. Зато при малейшем. На ее фоне я была незаметна, но при таком контрасте в одежде (когда же я сменю джинсы и кеды на что-то пристойное?!) вся моя ничтожность вдруг вылезла на поверхность и возвестила о себе прожекторами и фанфарами. Хотелось провалиться сквозь пол.

Надо было что-то сказать. Я собиралась объяснить, что я, конечно, не должна была врываться без стука и что мне очень жаль. Между делом попытаться оправдаться, мол, так при мне делал Оскар, вот я и… И тут же поправиться, что он – это, конечно, о-го-го, а я – это я, и что по нему мерить не стоит. И добавить, что я зайду попозже. Галантно закрыть дверь и уползти к автомату пить кофе.

Получилось «Кхээээ…» и закашляться.

– Чирик, – радостно воскликнул Шеф, вставая мне навстречу. Он даже не выглядел смущенным, его киношная физиономия излучала неподдельное веселье – похоже, сложившаяся ситуация его откровенно забавляла. – А я тут как раз собрался кофе выпить. Присоединишься?

Я чуть было не заметила ему, что, оказывается, не в курсе последних тенденций пития кофе, но тут вспомнила выражение про «выпить чашечку кофе» и окончательно побагровела.

– Эм…

Айджес, наконец, надоело за мной наблюдать, она звонко рассмеялась, закинув голову назад и обнажив лебединую шею. Платиновые волосы волной хлынули вниз.

– Я зайду ночью, – она как бы невзначай скользнула рукой по его плечам и вышла, одарив меня долгим внимательным взглядом.

Я, все еще пунцовая, плюхнулась в «свое» кресло и закрыла лицо руками.

– Извините, я…

– Да все нормально, – голос у Шефа был совершенно беззаботный, и я решилась посмотреть ему в лицо, – что мы с ней, другого времени не найдем, что ли?

Я готова была провалиться сквозь кресло еще раз. Какая же я дура! Еще тогда, в самом начале, когда она рылась в него в шкафу как у себя дома и заметила, что кончился сахар, – еще тогда я заметила, что что-то не так, но была слишком занята собой. Сейчас перед моим взглядом снова встало ее лицо – спокойное и уверенное, когда она смотрела на него, когда не испугалась, что начальник застал ее роющейся в его ящике.

У меня появилось противное ощущение, что меня все бросили. Я понимала, насколько это глупо, и что она для него – женщина, а я просто занятная новенькая, но получалось, что у каждого есть своя личная жизнь, отдельная от моей, и только у меня – ничего, кроме работы. Я даже собралась было встать и уйти под каким-нибудь предлогом, но Шеф уже пододвигал мне чашку с кофе.

– Вы, вообще, когда-нибудь работаете? – Я невольно улыбнулась.

– Ну конечно – буфетом, – он подмигнул мне, размешивая сахар. – Чего хотела-то?

Я призадумалась. После этого эпизода та доверительная атмосфера, которая, как мне казалось, образовалась между нами, дала трещину, и задавать вопросы было несколько неловко, но я все же решилась:

– Я хотела узнать насчет этой Жанны, которую Оскар мне выдал, – я невольно поморщилась, и Шеф рассмеялся:

– Ну это скорее тебя ей выдали, – спасибо, босс, вы меня очень ободрили. – Не нравится?

Я виновато вздохнула и опасливо покосилась на начальство: мало ли что, может, она его любимица, и ее имя свято и непорочно? Может, он ее считает младшей сестрой? Нет, я этого не переживу – моральных ударов на один день будет явно многовато!

Но Шеф смотрел на меня с такой понимающей полуулыбкой, что я решилась – как в воду прыгнула:

– Да, не нравится.

– Ну… – Шеф раскурил трубку и по обыкновению уселся на стол. – Жанна Дарк существо трудное, не ты первая, не ты последняя.

– Да-а? – Я не поверила своим ушам. – Но она же такая…

Я не нашла подходящих слов и помахала в воздухе руками.

– Образцовая? – подсказал Шеф, хитро щурясь.

– Ага, – я с облегчением откинулась в кресле, осторожно потягивая горячий кофе. То, что я была не одинока в своих чувствах, как-то прибавляло сил. – Кстати, почему Жанна Дарк?

– Потому что может повести за собой сотни, – серьезно сказал Шеф, и мое облегчение куда-то испарилось. – Она очень талантлива, прирожденный лидер. Старается быть лучшей во всем, за что берется, и у нее обычно получается. Вот это людей и раздражает…

Он грустно вздохнул.

– Рядом с ней чувствуешь, насколько ты несовершенен. Вспоминаешь, что собирался сходить в зал потренироваться, а завалился на диван с пончиками. И что из тебя плохой руководитель, и что ты безответственный тип, не занимающийся делами конторы…

Шеф замолчал. Я удивленно на него таращилась – он вдруг перестал быть тем бесшабашным балагуром, которого я знала все это время, и даже будто бы изменился внешне, став на момент старше и строже.

– Кто же вам такое наговорил?.. – тихо спросила я.

– Никто, – его лицо мгновенно преобразилось, и широкая улыбка вновь сделала из него мальчишку из Голливуда, – кто же мне такое скажет? Я же тут самый главный начальник, вмиг всех уволю! И вообще, я идеален!

Он заговорщицки мне подмигнул, и я фыркнула.

– Вернемся к Жанне, – напомнила я.

– Вообще-то, это почти секретная информация, – Шеф невинно поднял глаза к потолку, поигрывая кончиком галстука.

Я шумно и сокрушенно вздохнула.

– Черт с тобой, – он махнул на меня рукой, подливая себе еще кофе. – Если ты надеешься услышать от меня что-то такое, чтобы потешить свое самолюбие и смотреть на нее сверху вниз не только в физическом смысле, то вынужден тебя разочаровать. Она и правда образец для подражания.

Я застонала.

– Она самый молодой капитан группы. Обычно в капитаны назначают только полностью превращающихся, но для нее сделали исключение – в сложной ситуации она сделала правильный выбор, и народ пошел за ней, не задумываясь. К тому же она у нас гений от трансформации: ей всего сто двадцать, а превращение почти полное.

Всего. Сто двадцать. Я охнула – да она мне в прапрабабушки годится!

– До полного превращения осталось ждать, думаю, не дольше десяти – пятнадцати лет, а в наших масштабах это мелочь, – продолжал Шеф канцелярским тоном. – Командует она совсем недавно – всего восемь лет, но уже провела несколько очень удачных и опасных операций. Группа ее, конечно, вначале приняла с трудом, но теперь на нее буквально молится. Она у нас самый перспективный сотрудник.

Она уже восемь лет командует группой взрослых оборотней. Что я делала восемь лет назад? Кажется, еще даже целоваться не умела. Я в отчаянии рухнула на спинку кресла. Еще одна женщина, рядом с которой я – полное и совершенное ничтожество.

– Шеф, – спросила я несчастным голосом, – а она, вообще, настоящая?

– Не знаю! – Шеф хохотнул. – Спроси Оскара, это он ее приволок.

Кажется, я лечу куда-то вниз, в темную-темную дыру, а меня бьют обухом по голове.

– Оскар?.. – прокашлялась я, дав изрядного петуха.

– М-да, – Шеф, кажется, понял, что сболтнул лишнего, – вообще-то это я уже точно не должен был тебе говорить. Он привел ее лет сто назад. Нашел в лесу рядом с какой-то захудалой деревенькой – он тогда любил выбраться на природу. Занимался с ней, тренировал все время – она оказалась способной.

Вот так. С ней он занимался. На нее у него время было. А на меня – нет. Хотелось вскочить сразу же, убежать и где-нибудь попинать как следует стенку, глотая слезы.

– Она ему предана до паранойи, один раз даже полезла под удар осознанно, потому что подумала, что ему грозит опасность. К счастью, у нас все было спланировано, и никто из них не пострадал. Оскар даже думал взять ее в пару, но все же побоялся рисковать. А она мечтает дотянуться до его уровня. Стать не хуже, не слабее. И, судя по тому, что мы видим пока что, у нее неплохие шансы.

Шеф поболтал кофейную гущу на дне и залпом выпил. Я несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.

– Убейте меня, – попросила я.

Он невесело улыбнулся:

– Оскар предупреждал, что будет трудно.

– Да! – Я в отчаянии взмахнула руками, сворачивая со стола тяжелое пресс-папье в форме дракона. – Но я думала, что будут тренировки и что-то еще, но не…

Я замолчала, уронив голову на руки.

– Шеф, с таким совершенством, вообще, рядом находиться-то можно?

– Вот и узнаешь, – он подмигнул мне, – вам вместе несколько месяцев придется провести. Каждый день.

Я застонала и встала, собираясь уйти. Шеф попыхивал трубкой, кося на меня ярко-голубым глазом.

– А она, – я перевела дыхание, – а она зато старая, вот!

Послышался кашель и сдавленное хихиканье.

Затылок домчал меня до дома, и я впервые подумала о своем жилище с облегчением, а не просто с радостью. Швейцар распахнул дверь, и я быстро скользнула к себе.

Белизна ковров поражала, и я скинула кеды сразу за дверью. Потом посмотрела выше – и приподняла джинсы. Потом вспомнила, сколько я не была в жилом помещении и в ванной вообще, – и пошла ее искать. Интересно, это все так кочуют из офиса домой и тут же обратно или только мне пока что везет?

Ванная нашлась не сразу – я ее просто не замечала. Оригинальным дизайнерским решением она располагалась в самом центре моей квартирки, этаким домиком внутри домика, облицованная снаружи темным деревом и заставленная полочками. Внутри все оказалось выше всяких похвал: черный кафель и белые аксессуары. Белый коврик на полу, белая вешалка для одежды – с черным, правда, халатом. Шелковым. Я нервно хихикнула – сколько такой стоил, даже представить было страшно.

Пол оказался с подогревом – мечта всей жизни. Я брезгливо сбросила с себя футболку и джинсы и огляделась в поисках чего-то типа корзины для грязного белья. Она нашлась в другом углу ванной, рядом с черным унитазом на львиных лапах.

Я задумчиво оглядела полки. Выбор поражал: казалось, сюда просто стащили весь ассортимент какого-нибудь гламурного магазина. Мыло всех форм и цветов, шампуни, кондиционеры и гели для душа занимали чуть ли не полстены, а в шкафчике нашлись огромные тяжелые свечи.

Искренне надеясь, что меня сейчас никто никуда не выдернет и что полученная смесь не взорвется, я высыпала в почти полную ванну все, название чему знала. Сначала меня одолела легкая жадность, обусловленная вечной нехваткой денег – всего надо поменьше, чтобы хватило на подольше, – но я взяла себя в руки и сыпала почти не глядя. Ломать привычки оказалось неожиданно приятно. Подобрав волосы и представив себя героиней какого-нибудь фильма, я с наслаждением улеглась в воду. Как ни странно, ядерная смесь не прожгла мне кожу, а наоборот, подействовала расслабляюще. Раздражало только одно: я немного всплыла над дном ванны. Сначала я подумала, что мне показалось, но нет – я и правда не чувствовала его под спиной. Стало как-то не по себе.

Плюнув на данный себе в обиде зарок не звонить Оскару, я потянулась за мобильником.

Гудок, второй, третий…

– Оскар, – голос немного удивленный и, кажется, радостный. Или мне показалось?

– Оскар, – начала я плаксивым тоном, – я всплываю в ванне. Я говно?..

Оскар хрюкнул и закашлялся.

– Гхм… Нет, – наконец он справился с голосом, – ты не… Не продукт жизнедеятельности. Это нормально при твоей форме трансформации. Она подразумевает крылья, а значит – полеты. А для полетов нужны легкие кости. Они просто становятся полыми.

– Полыми? – переспросила я в замешательстве. Стало как-то противно. – То есть… Они будут легче ломаться, да?

Оскар засмеялся:

– Ты же оборотень! Нет, конечно!

Я облегченно выдохнула. Мы помолчали.

– Слушай, у меня тут нет часов, сколько сейчас времени? Что вообще за время суток?

Кажется, он улыбнулся.

– Сейчас поздний вечер, почти полночь. Ты когда спала последний раз?

– Не помню, – честно призналась я, – кажется, еще в подвале.

– Тогда очень советую вылезать из ванны и спать. Насколько я знаю, у тебя там есть где расположиться.

– О, да! – Я с наслаждением бухнулась обратно в воду, подняв тучу брызг и расплескав пену. – Что есть, то есть!

Снова повисла тишина. Я уже собралась было прощаться, но тут Оскар снова заговорил:

– Вы сегодня встречались с Жанной?

А у меня только-только настроение улучшилось.

– Да, – сказала я как можно холоднее, рисуя пальцем круги в пене, – встречались. Завтра начнем.

– Я надеюсь, вы поладите. Она отличный специалист.

Он говорил так, будто подбирал слова. Может быть, и правда было так?

– Не сомневаюсь. Вид у нее внушительный, – не удержалась я от шпильки.

– У нее трудная жизнь, ей многое приходится делать, – мгновенно встал на ее защиту Оскар.

Мне стало совсем грустно. Стал ли бы он так же защищать меня? Разговаривал ли с Жанной, приходилось ли ему говорить ей что-то типа «Ну она же совсем недавно, ей столько всего приходится перенести!»?

– Трудная жизнь – это причина, а не оправдание, – злобно заметила я и, не дожидаясь ответа, бросила трубку.

Вода вокруг меня, наверное, должна была кипеть. Мобильник полетел в стенку и красиво разбился на несколько частей. Ну и черт с ним, давно пора купить новый! Очень хотелось уйти от всего этого под воду с головой и не вылезать.

Наверное, вся эта реклама про успокоительные свойства масел и всего прочего не такое уж фуфло. Прошло не так много времени, и я успокоилась, решив покориться настоящему. А что я могу сделать? Ничего. Ее он ценит, а меня бросил. Жизнь – она такая. Мне не привыкать, что выбирают не меня. Я задумчиво сдула с руки пену, следя, как она хлопьями падает на пол.

Как дошла до кровати, я уже не помнила.

Меня разбудил звонок в дверь. Улыбнувшись, я спихнула себя с кровати на пол. Помогло – я все же открыла глаза, позевывая, натянула халат и подошла к двери.

– Кому не спится в ночь глухую? – свирепо поинтересовалась я хриплым со сна голосом.

В ответ раздался звонкий смех, и я сразу же щелкнула замком – веселье лисичек не узнать было невозможно.

– Вообще-то не ночь, а два часа дня, – заметила Алиса, изящно проскальзывая внутрь.

– Петушок охрип давно, – поддержала ее сестра и встала рядом.

Я зевнула. Сестры улыбнулись.

– Пошли по магазинам? – предложила Алиса, и луч солнца, прокравшийся из-за штор, озорно блеснул на золотой оправе ее солнечных очков.

– А… – Во мне поднялось то чувство, которое знакомо каждой женщине, каким бы «синим чулком» она ни была, – тратить деньги на себя! Но радость тут же спала. – Девушки, моя кредитка у мамы, и я…

– Ой, глупости, – замахала на меня руками Алиса, – забудь про деньги!

– Мы решили сделать тебе подарок, день шопинга, – подмигнула Алина, – так сказать, со вступлением в нашу компанию.

– Ненене! – Я решительно заслонилась рукой от соблазнительного предложения. Рука предательски подрагивала. – Вы что! Я таких подарков не принимаю! Это же куча денег!

Сестры переглянулись и вздохнули.

– Чирик… Можно тебя так называть?

Я кивнула.

– Послушай, – Алина мягко мне улыбалась, как мама ребенку, собирающемуся до утра ждать появления Деда Мороза, – пройдет не так много времени, несколько лет, и у тебя денег будет столько, что ты не будешь знать, куда их девать. Поверь нам. Мы получаем от Института астрономические суммы, у нас есть все, о чем мы мечтали, и даже больше! Дай нам сделать себе приятно, порадовав тебя!

– Точно, – всунулась сбоку Алиса, – дай нам посчитать себя хорошими, а? Ты же не откажешь нам в такой малости?

Я подумала… И решила, что после такого теплого приема действительно не могу отказать сестрам в такой мелочи.

Однако все оказалось не так просто: моя единственная одежда была уже заношена до состояния тряпок.

– Ничего, наденешь что-нибудь из нашего! – решила Алиса.

Сказать оказалось проще, чем сделать: лисички носили сорок шестой размер, а я последнее время стремилась к сорок второму. В итоге я стояла в подвязанной под грудью рубашке и джинсовых шортах, безуспешно пытаясь удержать их на талии.

– Ничего, – решила Алина, – у нас где-то ремень был. Надо только затянуть потуже…

– У ушей… – пробурчала я себе под нос, но лисички услышали и дружно фыркнули.

Вид у меня был отмыто-шпанистый, этакий Филиппок XXI века. Сестры, во всем шике коротких рыжих юбок и блеске золота, шли по бокам меня и старались не смеяться. Получалось плохо.

Когда мы спустились вниз, я оценила профессионализм нашего Ипполита. Когда он увидел нашу дивную троицу, у него только чуть дрогнули веки, не давая глазам неприлично вылезти из орбит, да волосы чуть отъехали назад.

– Мы ее взяли в плен, – хихикнула Алиса.

– И везем по магазинам, – закончила Алина.

Ипполит важно кивнул: сомнений в необходимости протаскивания меня по магазинам одежды у него не осталось.

Такой момент бывает в большинстве голливудских фильмов. Берут девушку и делают из нее звезду. Берут воробья – получают волнистого попугайчика. И каждая втайне надеется, что вот так же «возьмут» и ее. Кто угодно. Фея-крестная или просто подвыпивший олигарх, перепутавший ее с пьяных глаз со своей женой и выдавший золотую кредитку. И каждая прекрасно понимает, что такое невозможно. А мне вдруг повезло.

Ощущение было странное, как будто я и правда попала в кино. Сестры уверенно вели меня от магазина к магазину, гоняя продавцов и уверенно называя марки, о которых раньше я только читала в журналах. Иногда у нас, правда, возникали разногласия.

– Мы же оборотни, – шипела я, пока продавец убегал исполнять какой-нибудь очередной каприз лисичек, – мы должны одеваться практично, чтобы можно было побежать, ударить… А это что? Тут каблуки длиннее, чем юбка, которая к ним прилагается!

Мы вернулись около пяти вечера – усталые и довольные. Сестры чувствовали себя почти святыми, я – Золушкой со сломанными часами, на которых никогда не наступит полночь. Ипполит улыбнулся, увидев обилие покупок, которые тащил за нами молоденький служащий. Я не удержалась от искушения и, проходя мимо управляющего, крутанулась на месте, демонстрируя разницу между собой днем и теперь. Ипполит закатил глаза и выдал банальное, но приятное: «Был бы я моложе…»

Дома я аккуратно расставила пакеты рядами и присела, любуясь их блестящими боками и логотипами. Меня одели с ног до головы, добавив всякую приятную каждой женщине мелочь типа солнечных очков. Совесть меня не грызла – по дороге девочки объяснили, что зарплата у них шестизначная.

Я посмотрела на часы – до встречи с Жанной оставалось 45 минут, и опаздывать не хотелось. Главное, найти среди всего этого многообразия наименее броскую вещь – меня сегодня явно будут валять по полу. Нарядившись в совершенно обычные тряпки за несколько сотен, я вызвала казенную машину, зашла к сестрам поблагодарить и села у себя на полу ждать транспорт. Сердце билось в горле, в желудок кто-то посадил жабу, лицо покалывало – я дико, дико волновалась.

14

Как ни странно, все оказалось совсем не так страшно, как я думала. Невольно взятый нами курс на честность позволил не скрывать взаимной неприязни – если я считала ее помешанной на работе выскочкой, то она меня, по-видимому, любимчиком начальства и неженкой. Избавленные от необходимости ежедневно лицемерить друг перед другом, мы довольно быстро выработали манеру общения, позволяющую заниматься общим делом, не вызывая друг у друга приступов всепоглощающего раздражения. Мы обе были невольницами приказов начальства. Жанна почти всегда молчала, только резко выкрикивая команды и объясняя, где я ошиблась, – на этом наше общение заканчивалось.

При всем моем негативном отношении, я скоро была вынуждена признать, что она оказалась действительно хорошим тренером и, видимо, первоклассным бойцом. Немногословная и сосредоточенная, она обладала всеми качествами, которых не было у меня и которые я страстно мечтала в себе выработать. Сила воли, целеустремленность, упорство и жесткость – вся она будто была сделана из стали. Я готова была ей восхищаться. Цитируя героиню одного фильма: «Если бы я не должна была ее ненавидеть, я бы ее обожала!» Однако было одно ежедневное «но», которое сводило на нет любые миротворческие поползновения моей души: стоило мне ее увидеть, я вспоминала Оскара.

Каждодневные изматывающие тренировки должны были бы выбить его у меня из головы, но, как оказалось, когда тело занято, мозг свободен. Отбивая ее удары или выучивая новый прием, я невольно вспоминала, что вот эту вечно хмурую молчунью он предпочел мне – пусть и не в качестве женщины, но в качестве ученицы. Сам факт ее существования служил достаточной причиной, чтобы я возненавидела наши занятия, которые, как назло, никогда не отменялись.

Если Оскар подстраивал мои тренировки под свои дежурства, то Жанна, казалось, поступила с точностью до наоборот. Мы начинали в шесть вечера каждый день, в полночь делали перерыв на полчаса, во время которого мне разрешалось только пить, и продолжали до четырех утра. К этому времени я обычно уже валилась с ног от усталости и засыпала на ходу, несмотря на регулярно приносимый Шефом кофе.

Его появления в равной степени удивляли и ее, и меня, но это было единственное, что нас роднило. Я, однако, быстро привыкла, что вскоре после полуночи дверь зала осторожно приоткрывалась и в щели появлялась рука, держащая картонный подносик с двумя высокими стаканами, затем – вечно улыбающаяся физиономия, и со словами «Брейк, дамы!» Шеф входил в зал. Мы перебрасывались парой шуточек, пока Жанна как могла делала вид, что ее здесь нет, – присутствие высочайшего начальства ее явно нервировало, а порция кофе всегда оставалась нетронутой. Минут через пять Шеф удалялся, всякий раз обещая устроить назавтра проверку моих успехов. Я могла бы, при должном воображении, возомнить что-нибудь такое, но почти ежедневное лицезрение Айджес, озаряющей то коридор, то кабинет, мгновенно спускало меня с небес на землю. Я бы не сказала, что Шеф мне нравился. Но осознание, что мне вновь и вновь предпочитают других, еще больше осложняло и без того непростое существование. А уж когда я заметила на ее руке кольцо с огромным бриллиантом, то вовсе утратила само понятие о самооценке. Кольцо означало помолвку, сомнений тут быть не могло, хоть это и была западная традиция. И хотя я отлично понимала их обоих, в душе все равно таилась обида.

Оскар не появлялся никогда…

Мы начали с тренировок по обычному рукопашному бою. Впрочем, как я вскоре убедилась, не такой уж он был и обычный: многие приемы и удары были изменены.

– В нашем случае, – объяснила мне в кои-то веки заговорившая Жанна, – надо учитывать, что ты уже не человек и драться тебе придется с таким же нелюдем, который не отрубится от удара в кадык. Там, где человек закричит от боли и отпустит, твой противник едва поморщится.

И я покорно повторяла за ней движения, которые, казалось, вот-вот выломают руки мне самой. Однако мое тело неизменно справлялось с невероятной стойкой или тройным сальто назад, чем немало удивляло меня саму.

Но самое трудное ждало впереди.

Научив меня соизмерять силу и владеть ошалевшим от возможностей телом, Жанна обратилась к моей «звериной» сущности. Все оказалось весьма запутанно. Превращение по-прежнему было для меня сложным и болезненным процессом, да и после того раза в подвале, когда стало ясно, кто я, превращаться мне больше не случалось. Теоретически я, конечно, знала, что необходимо испытать мгновенную вспышку ярости, а затем овладеть своими эмоциями, чтобы не натворить бед. С обратной трансформацией все обстояло несколько сложнее: ощутить спокойствие и гармонию у меня и в лучшие-то годы не получалось, тем более мгновенно и по приказу.

Жанна стояла, сложив руки на груди, и выжидающе на меня смотрела. Ее лицо обычно сохраняло мрачно-серьезное выражение и не отражало мыслей, но сейчас, по складке между бровей, я поняла, что она была полна решимости довести дело до конца и даже покуситься на святое – получасовой перерыв с кофе.

Я пыталась превратиться прямо на месте, и у меня ничего не получалось.

Не думаю, что от подбадривающих слов у меня бы стало получаться лучше, но ее молчание вкупе с буравящим взглядом могло вывести из себя кого угодно. Я постаралась ухватиться за эту мысль и развить ее. Какая-то малолетка (с виду Жанна тянула лет на шестнадцать. На очень-очень суровые шестнадцать), которая на самом деле годится мне в прабабушки, стоит, командует и собирается лишить меня законного перерыва!

Раздражение росло, но до всепоглощающей ярости ему было далеко, оно, наоборот, мешало. Необходимое мне чувство лишало людей разума и, заставив позабыть себя, творило их руками беды, убивая своих братьев и детей. Может быть, именно в этом все и дело, что надо позабыть себя? Я постаралась сосредоточиться и вспомнить какой-нибудь эпизод из своей скучной жизни, когда злость захлестнула бы меня с головой, превращая в слепое рычащее существо.

…Пятый класс. Меня зажали со всех сторон в гардеробе, и прохладные пуховики касаются моего горящего лица. Я вижу эти бездумно-злые лица, искривленные рты, сощуренные глаза. Вряд ли они сами понимают значение слов «жидовка» и «черномазая», но исступленно повторяют их, услышав когда-то от родителей. Однако от незнания их ненависть не уменьшается. А я стою, вжавшись в эти проклятые куртки, и не могу раскрыть рта. Я сжалась от этого напора, я не могу подобрать таких же обидных слов в ответ, я вообще не знаю, что сказать. Я вообще не знала, что так бывает. Я чувствовала, что вот-вот заплачу от обиды и жалости к себе, и это злило меня еще больше.

А надо было ударить.

В первую попавшуюся рожу, в первое еще по-детски пухлое, но уже такое злобное брюхо. Или опрокинуть на них вешалку. Или убежать, прорвавшись сквозь гогочущее кольцо.

Но только не стоять там, сжавшись, с раскрасневшимся лицом и надеяться, что они уйдут прежде, чем я все-таки разревусь – позорно и горько, как умеют только маленькие дети, что бегут потом искать правды и защиты в мамином подоле…

Я старалась никогда больше не вспоминать об этом. Я закрывала глаза и говорила себе, что это случилось не со мной, что это не я там, сползая на корточки, когда они ушли, тоненько выла от сиюминутного детского горя, надеясь, что кто-нибудь добрый найдет меня здесь и утешит, и искала, чем бы вытереть размокший нос. Этого не было – решила я. Потому что с такой безудержной и звонкой ненавистью к самой себе за ту трусливую слабость я просто не могла жить.

Тогда я так панически ставила блоки на собственной памяти, что сейчас мне стоило немалых трудов вспомнить все это и вернуть то ощущение гадливости по отношению к самой себе, как если бы я добровольно посреди улицы улеглась в самую мерзкую грязь и начала в ней кататься.

Несколько раз я рефлекторно, помимо воли, одергивала себя, не давая до конца опуститься в те старые, почти позабытые чувства, не давая вспомнить эту злость на себя, но разум взял верх, и блоки памяти пали. Я успела только горько улыбнуться банальности ситуации – забитая девочка, страшная школа.

И меня захлестнула ярость.

Сначала странное ощущение появилось в руках. Они будто потяжелели и частично онемели. Я испуганно глянула вниз, вырываясь из собственных воспоминаний, и ахнула. Ногти потемнели, став почти черными, огрубели и на глазах увеличивались в размерах.

Да и со всем телом происходило что-то странное, но, что именно – я никак не могла понять. Мне стало страшно. Так слепо человек может бояться только неизвестного, так первобытные люди боялись грома и молнии, придумывая им самые невероятные объяснения, чтобы только не сойти с ума от страха.

Я уже почти готова была остановить процесс (у меня почему-то не было сомнений, что, напомни я себе, что нахожусь в зале, а не в гардеробе, и все оборвалось бы), но тут мелькнула отрезвляющая мысль. «А она, наверное, не боялась. Нет, она с радостью принимала то, что дала ей природа!» Понятие собственной трусости уже в который раз заменяло мне отсутствующую храбрость. Вкупе с нахлынувшими воспоминаниями это очередное осознание, чего я сто́ю на самом деле, подхлестнуло мою ненависть к самой себе с новой силой, и превращение, кажется, пошло еще быстрее.

Руки приятно отяжелели. Собрав волю в кулак и заменив страх любопытством, я рассматривала себя. Кожа стала темно-серой и ощутимо более плотной, пальцы чуть удлинились, а ладонь немного расширилась. По тыльной стороне руки жесткими линиями выступили кости, черным обозначились вены. На пальцах проступили костяшки, а ногти… Да, пока я пугалась, они окончательно изменились. И то, что сейчас продолжало мои пальцы чуть ли не вдвое, можно было смело назвать когтями. Если ногти вырастали сверху, то эти когти росли будто бы из самого центра пальца – иначе они бы просто не удержались. Черные, округлые и, вопреки моим ожиданиям, не полые, они чуть выгибались вниз посередине, затем сходили на нет и выглядели весьма острыми. Я на пробу подняла руку ладонью вверх и пошевелила пальцами. Ощущение было странным, но немного знакомым: когда-то в детстве я надевала на пальцы колпачки от ручек и фломастеров. Было не очень удобно, но забавно. Сейчас я чувствовала примерно то же самое, только раз в двадцать сильнее.

Я уже подумала было, что на этом все и закончится, как по спине прошла судорога, и меня согнуло пополам. Чувство было такое, будто неведомая сила вырывает у меня из спины лопатки. Ноги подкосились, и я рухнула на колени. Мне послышалось презрительное фырканье откуда-то сбоку, и я ощутила внезапный прилив злости – хотя, возможно, это было всего лишь мое ослепленное воображение. Однако этого оказалось достаточно: кожа у меня на спине натянулась, и… вдруг у меня за плечами что-то распахнулось, с шумом взрезая воздух. Звук был такой, будто кто-то раскрыл огромный кожаный зонт. И вот это оказалось по-настоящему больно. Я вскрикнула и тут же задохнулась от нового непривычного потока мыслей: часть меня совершенно самостоятельно и очень быстро обрабатывала огромное количество информации по воздушным потокам, существующим в зале, прикидывала, как развернуть, разложить и насколько раскрыть…

Только найдя в себе этот деловой ручеек прилагающихся рефлексов, я смогла наконец осознать непреложный факт: да, у меня из спины, порвав кожу и новую майку, вырвались два крыла. Я попыталась рассмотреть их, но шея так не выворачивалась – я все же была летучей мышью, а не совой. На мгновение замявшись, я нащупала в подсознании новые мышцы и осторожно попробовала их задействовать. Получилось на удивление легко, и крылья легли параллельно вытянутым в стороны рукам.

Наверное, со стороны они выглядели совсем не так здорово, как казалось мне, но это были мои крылья, и я ими залюбовалась. По длине они еще примерно на метр продолжались после моих рук и красивым полумесяцем уходили обратно за спину. Через плотную кожу, с виду напоминавшую брезент, проступали новые для меня изогнутые кости. С губ у меня сорвался вздох невольного восхищения, а на ум пришли рисунки Бориса Вальехо с его демоническими женщинами – только кожаного бикини не хватало.

Однако процесс превращения все еще не закончился.

Дикой мигренью взорвалась голова, обручем с иглами сдавило виски и затылок. Глаза стало резать от света, хотя видеть я стала все будто бы через запотевшее стекло. В ушах резко зазвенело, я зажала их ладонями… И у меня ничего не вышло – они их больше не закрывали. В шоке я стала ощупывать уши и чуть не заорала от неожиданности: теперь они были размером с ладонь от запястья до кончиков пальцев. Мало того, они стали мягкими, чуть вывернутыми вперед и какими-то очень… глубокими. Сама ушная раковина начиналась теперь раньше и шла шире. Я рассеянно подумала, как забавно сейчас должен выглядеть мой пирсинг.

Тяжело дыша, я пыталась разобраться в новых ощущениях. Зрение резко упало, однако это не причиняло мне ожидаемых неудобств – я на слух могла определить, где стоит Жанна и даже в какой примерно позе. Это было странно, будто я начала видеть ушами. В принципе, так оно и было – эффект эхолокации вступил в свои права.

Спину порядком оттягивали распахнутые крылья. Шевелить ими было больно, но, чем чаще я их складывала и раскладывала, тем слабее становилась боль – так затекшие ноги болят, пока ты не заставишь себя размяться. Желание мгновенно подняться в воздух жгло все внутри меня – земля вдруг перестала быть надежным местом, она таила в себе какие-то невнятные опасности, и я чувствовала сильное беспокойство. В голове, где-то на окраине сознания, просчитывались способы положения крыльев с учетом теплых и холодных струй воздуха, поднимавшихся от пола и от разогревшейся на потолке лампы. Эти мысли ничуть меня не напрягали, так же как обычный человек не задумывается над тем, как дышит и моргает.

Я была в полнейшем восторге. Все во мне бурлило и жаждало немедленной деятельности, сила гуляла по мышцам с разудалостью подвыпившего матроса, нарывающегося на драку.

– Открой рот, – вдруг раздалось сбоку, и я вспомнила о существовании Жанны. Она вышла в пятно света передо мной и выжидающе остановилась. Я не видела ее лица, зато знала, что холодный поток воздуха от кондиционера у противоположной стены шевелит тонкую прядку волос у нее в челке.

Радостно улыбаясь, я раскрыла рот и даже выдала «а-а-а!», как на приеме у доктора. Жанна заглянула мне в пасть с безумно серьезным видом, что было очень забавно.

– Слабовато, – подытожила она, и ее голос для меня разлетелся по залу миллионным эхо.

– Чего слабовато? – удивилась я и тут заметила, что слова едва различимы из-за сильного присвиста, а говорить неудобно. – Что это со мной?! – вскрикнула я, но снова получился свист.

– Успокойся, – ее голос вдруг немного потеплел, – это твое превращение. Оно изменило строение горла и связки, поэтому ты так странно говоришь. А во рту у тебя клыки, поэтому разговаривать стало неудобно. Правда, они довольно слабые, так что в будущем упор на них делать не будем.

Я устало вздохнула. Мне вдруг не захотелось ничего этого: ни крыльев, ни клыков, ни когтей, оттягивающих руки. Все вокруг внезапно стало напоминать дешевый фильм ужасов, и вот-вот через картонную стену декораций прямо в кадр вывалится пьяный техник. Однако этого не случилось, это было моя жизнь – вполне реальная и настоящая, только какая-то безумно нелепая.

– Видишь плохо? – продолжала допрос Жанна.

Я кивнула.

– Зато, наверное, слышишь хорошо?

Я снова кивнула.

Жанна внимательно меня изучала, иногда поворачивая то одним боком к себе, то другим.

– Когти внушают, – признала она, – их оставим. На руках, во всяком случае.

На мой удивленный писк она заметила с легкой усмешкой:

– Пока любовалась своими крылышками, не заметила, как на ногах когти выросли? Поздравляю, обувь насмарку.

Я поздравила себя с принятием мудрого решения оставить дорогущие мокасины дома и запастись несколькими парами кед. Вот она, обувь рядового оборотня! Представив такой лозунг для рекламной кампании какой-нибудь фирмы, я невольно прыснула со смеху, и Жанна схватилась за уши. Я недоуменно на нее смотрела, пытаясь различить выражение лица.

– Что ты сейчас сделала? – спросила она, морщась и растирая виски.

Я как могла сконцентрировалась и, тщательно контролируя каждое движение почти исчезнувшего языка, прошуршала:

– Йй… зсмйлась.

– Засмеялась? – переспросила она удивленно. Я кивнула.

На мгновение повисло молчание, и я услышала ее тихий неженский смешок:

– Надо будет пометить, чтобы при тебе в образе анекдоты не рассказывали – ультразвук получается.

Боже мой, неужели она только что пошутила?!

Меж тем она продолжала осмотр:

– Крылья… Ну-ка, пошевели.

Я с удовольствием напрягла новые мышцы, стараясь вместить в пару необходимых движений весь свой богатый арсенал – да, я хвасталась.

– Все-все, я уже поняла, что это твоя гордость, – хмыкнула Жанна, задумчиво обходя меня по второму кругу. Я едва могла поверить своим ушам, пусть и суперчутким: она стала разговаривать со мной по-другому! Ее тон и манера общения смягчились с того момента, как я превратилась! Пусть и совсем чуть-чуть, но все же! Будто кто-то вдруг дал ей отмашку: своя, такая же как ты. Промелькнула лукавая мысль: а заметила ли перемену она сама?

Я чуть поменяла позицию, стараясь лучше на нее настроиться и получить ответ, и в этот момент дверь осторожно открылась. Мы разом обернулись на звук и замерли, ожидая реакции, – это был Шеф.

– Брейк, дамы! – как обычно радостно возвестил он начало перерыва, просачиваясь внутрь. – Как успехи?

Его голос разделился для меня на сотни полутонов, разлетелся по нотам, распался по интонациям и собрался воедино, отразившись от стен зала, прежде чем за ним захлопнулась дверь.

Повисла тишина – видимо, Шеф увидел меня.

– Вау, – лаконично выдал он, и я услышала, как кофе в его руке дрогнул, хлюпнув. – А я своих в кафе для вас гонял… А у вас тут и без меня так интересно… Это полный вид?

– Да, – Жанна кивнула, – на данный момент.

– Круто, – Шеф отставил кофе на скамейку (стук картонной подставки о деревянную доску) и подошел ближе, нещадно топая, скрипя половицами и создавая новые воздушные потоки. – А 10 % уже выделили?

– Нет еще…

Жанна не успела полностью произнести все звуки, как меня захлестнула новая волна злости: обо мне снова говорили как о неодушевленном предмете, будто меня тут и не было вовсе! Будто я корова или лошадь! Почему меня здесь ни во что не ставят?!

Резкий взмах крыльев отдался болью во всей спине, просекая ее мириадами невидимых линий, и я оторвалась от пола. Руки и ноги безвольно мотались вслед за колебаниями всего тела, как не мои, – крылья продолжали хлопать, и меня шатало в воздухе. Несмотря на это, ощущение покоя и безопасности заполнило все мое существо, от края до края, и даже злость на начальников стала тише. Я склонила голову набок, часто моргая подслеповатыми глазами. Видеть я могла, только что они стоят внизу, задрав головы вверх. Слышала я намного больше: как участилось от неожиданности дыхание Жанны, как быстрее забилось ее сердце, с каким звуком вырывался воздух из приоткрытого рта. Шеф выглядел намного спокойнее, дыхание его сбилось всего на мгновение и снова стало ровным, из горла вырывался тихий смешок, зато ритм сердца был какой-то странный, непривычный… Я попыталась прислушаться, но тут он поднял руку к глазам, чтобы не мешал свет лампы, и оглушил меня шорохом своей одежды. Изо всех сил мотая головой и проклиная свой чуткий слух, я инстинктивно еще несколько раз взмахнула крыльями, поднимаясь выше.

– Ого, – заметил Шеф, – интересная реакция на раздражители. Однако теперь надо бы ее оттуда снять. Ну или сманить обратно.

Я засмеялась. Совсем забыв о Жаннином предупреждении. Она сложилась пополам, затыкая руками уши, морщась и, кажется, бросая на меня гневные взгляды. Пульс ее бешено подскочил, дыхание стало поверхностным и частым. Зато Шеф остался стоять, не двигаясь, и никаких изменений я в нем не заметила – наоборот, он присвистнул (тут уже скривилась я) и даже заулыбался.

– Впечатляет, впечатляет, – он вытащил из кармана плаща трубку и, несмотря на яростное шипение Жанны, закурил, – вот это интересно! Однако сделай мне одолжение, не надо больше смеяться. Да и вообще, спускайся, у нас тут кофе вкусный.

Пару секунд я еще висела в воздухе, аккуратно поддерживая себя в одном месте мерными неглубокими взмахами, но запах кофе, долетавший до меня, и правда был чудесен, так что я решила спуститься. Вопрос был в том, как. Прошлый раз я просто рухнула Оскару на руки. Сейчас я что-то сомневалась в том, что Жанна одобрит такой способ приземления. Я попыталась рассредоточиться и отдать все на волю инстинктов, которые появились у меня вместе с крыльями. Я просто подумала, что хочу вниз. Крылья замерли, распластавшись на воздухе, я начала было падать, но тут они сделали широкий взмах, и меня чуть поддернуло вверх, не давая упасть. Так, то взмахивая, то замирая, я и опустилась на деревянный пол зала. От неровного спуска немного мутило. Шеф снова хохотнул.

Я покосилась на Жанну. Она не показывала своего неудобства, но сердце и дыхание, так и не вставшие в норму, выдавали ее с головой. Мне стало стыдно. Я пискнула, стараясь вложить в этот звук максимум раскаяния, и виновато на нее взглянула. При всей моей нелюбви, я все же чувствовала себя неудобно из-за того, что повторила ошибку, несмотря на ее предупреждение. Она чуть дернула плечом, не поворачивая головы. Видимо, в ее системе координат это означало, что инцидент исчерпан.

– Вау-вау, – Шеф уже протягивал нам кофе на подносе, попыхивая трубкой. Жанна в кои-то веки не отказалась, – надо будет рассказать Оскару про твой ультразвук, думаю, ему понравится.

При имени Оскара мы одновременно вскинулись. На мгновение повисла тишина, и я услышала, как глухо ударило ее сердце. Черт, это начинало раздражать: будто читаешь чужие мысли без возможности отключиться.

Я хотела спросить, почему не подействовало на него, но получился только шуршащий писк. Я разочарованно замолчала.

– У, как нехорошо… – Шеф поцокал языком, – тебе, наверное, и кофе пить неудобно будет.

Я с сомнением воззрилась на картонный стакан с пластиковой крышкой и просто опустила в него клыки. Раздался легкий хруст, и я ощутила вкус кофе.

– Кардинально, – хмыкнул Шеф.

Покрутившись с нами еще пару минут и поохав над моими кривыми ногами (как оказалось, джинсы прорвались и стали видны изменения: ноги немного укоротились, обросли грубой черной шерстью, а колени вывернулись назад), он посоветовал сделать эпиляцию и ушел.

– Все, перерыв окончен, – Жанна вышла из глубины зала в обнимку с боксерской грушей. Интересно, сколько их тут изводят за сутки? – Посмотрим, на что ты способна.

Я пыталась доказать ей, что висеть в воздухе на крыльях мне намного привычнее и естественнее, но она упорно заставляла меня прыгать по земле и молотить несчастную грушу. Сначала получалось немного глупо: с одного удара груша отлетала в сторону и, набрав ускорение, летела на меня, так что я с визгом взлетала, чтобы от нее увернуться. Жанна морщилась от резких звуков, но неизменно возвращала меня на место. Немного приноровившись, я стала просто срывать ее с креплений, что меня безумно веселило: груша улетала в другой конец зала и там еще пару раз подскакивала. Тренер качала головой и объясняла, что действовать надо не со всей дури, «которой у тебя, по-видимому, на целый полк», а использовать свои новые возможности. Так я научилась делать в груше аккуратные дырки примерно с кулак шириной, собирая когти в пучок и ударяя прямой рукой. Постепенно я привыкла к своему телу, казавшемуся мне таким неуклюжим. Оно просто не было придумано для стояния на земле, вообще для действий на земле.

Зато в воздухе я чувствовала себя просто прекрасно! Дурманящий восторг полета совершенно вскружил мне голову, и я несколько минут просто носилась под потолком зала под суровым взглядом Жанны, благо места хватало. Правда, первая же моя попытка повернуть на скорости закончилась сочным шмяком о стенку и скоростным спуском вниз. Покряхтывая, я поднялась на ноги. Жанна следила за мной со снисходительной ухмылкой на тонких губах.

– Ну что, может, все-таки начнешь меня слушать? – Я нехотя кивнула.

Она снова велела мне действовать только на земле и долго объясняла, как совместить рефлексы с собственным сознанием, чтобы не врезаться в стенки. В промежутках между хлопаньем крыльями, от интенсивности которого у меня уже ломило спину и ноги чуть отрывались от пола, я успевала посмеяться над ситуацией: одна девушка с серьезной миной объясняет другой, как летать!

Когда Жанна объявила конец, я едва стояла на ногах от усталости. Голова гудела от обилия информации, тело – он непривычной нагрузки. Но все равно я была счастлива: первые два раза я превращалась практически бессознательно, не замечая, что со мной происходит, и была скорее заложницей собственного дара. Теперь же я была его хозяйкой, ощущая все плюсы бытия не-человеком.

– Давай перекидывайся обратно, и на сегодня закончим, – скомандовала Жанна.

Я кивнула и постаралась расслабиться. Получалось плохо, переизбыток эмоций давал о себе знать. Я закрыла глаза, медленно втянула носом воздух и представила чистое звездное небо…

В ту же секунду на меня как будто свалилась бетонная плита, ноги подкосились, и я очутилась на полу. С трудом проморгавшись и щурясь от ставшего снова ярким света, я подняла на Жанну непонимающие глаза:

– Что за?..

– Это тебе первый урок: в образе усталость чувствуется в десятки раз слабее, потому что ты – сильнее. Вставай, пошли, – и она протянула мне руку.

Я была настолько шокирована этим поступком, что пару секунд тупо таращилась на длинные узкие пальцы с коротко остриженными ногтями и сбитые костяшки. Но потом все же ухватилась и, пошатываясь, встала.

Как я очутилась в машине, как поднялась на свой этаж, я уже не помнила. Утром я проснулась на ковре в прихожей.

15

Дни неслись. В чем-то разные, но все же одинаковые. Подъем, косой взгляд в зеркало, сонный завтрак в ресторане внизу, машина – и тренировка до потери соображения. Я не была против и не роптала на судьбу, я просто потеряла счет времени. Из окна машины, не успевая проснуться или падая от усталости, не слишком заметишь смену сезонов, и наступление осени стало для меня сюрпризом. Оказалось, правда, что наш питерский ноябрь, который я проклинала все двадцать пять лет своей жизни за сырость и стужу, совсем не так ужасен, если смотреть на него из окна квартиры с индивидуальным отоплением или машины с печкой.

Иногда удавалось позвонить маме. Обычно, сидя в ресторане внизу в ожидании завтрака, я успевала поболтать с ней пару минут. Разговор начинался одинаково:

– Мам, ты не спишь?

– Уже нет, – радостно отвечала она. – Что нового?

– Ну…

Я судорожно перебирала в голове новости, которые могла ей рассказать. «Мам, ты знаешь, у меня размах крыльев метров пять»? Отлично…

Тем не менее я все-таки находила пару нейтральных новостей, которые могла ей рассказать. Уже традицией стало посылать ей небольшие подарки – иногда просто дорогие безделушки, о которых она когда-то мечтала и которые теперь я могла себе позволить. Она рассказывала мне что-нибудь в ответ, упоминая знакомых, которые теперь казались лишь смутными тенями из прошлой жизни.

Я скучала и, знаю, она тоже. Но вернуться я не могла просто потому, что не могла жить рядом с человеком. Мой новый дом и все блага не были моей прихотью, они просто поставлялись вместе с новой жизнью – а от своей сущности я не могла отказаться.

Обычно вместе с завтраком кончался и разговор. Повесив трубку, я оглядывала хрустальные люстры под потолком, позолоту колонн и белизну скатертей. Все это совсем недавно было мне недоступно. Но теперь у меня такая возможность есть – и мне хотелось как-то оправдаться за нее, как будто в этом была моя вина. Но я просто родилась такой! Как ей объяснишь – она же человек…

Эта новая мысль хлестнула меня кнутом и оставила в сознании пульсирующий, как шрам, след. Человек? С каких пор я стала делить всех на людей и нелюдей? С каких пор я стала думать о маме как о человеке, а не просто как о маме? Но что делать, если мы, оборотни, вершина цивилизации? Не слабые смертные люди, а мы – сильные, быстрые и почти вечные?!

Перед глазами встало лицо Оскара. Сердце сжалось и стукнуло о ребра. Оскар… Чеканный, как с картины, профиль, внимательный взгляд. Я невольно сжала губы, чтобы не расплакаться, совершенно по-человечески – я скучала. Услужливая садистка-память подсовывала то один эпизод времен, когда он был рядом, то другой. Мой темный двор, Шеф, цепким взглядом изучающий мое лицо, и Оскар, эбонитовой скульптурой замерший у него за спиной. Я вспомнила, как собирались морщинки в углах его желтых глаз, когда он смеялся, и как меня поразили его боковые зубы – чуть длиннее, чем надо. И как он сидел совсем рядом со мной, когда я в полуобморочном состоянии валялась на полу в его кабинете, когда он первый раз превратился.

Оскар…

На белоснежной скатерти медленно расплывалось крохотное мокрое пятно.

За тренировками прошло два месяца. Жанна хоть и стала относиться ко мне чуть лучше, но из ее поведения разве что исчезла враждебность – не более. Она, как машину, гоняла меня по залу, не интересуясь, что я чувствую, не устала ли, – а я так же механически выполняла ее приказы, ни о чем не думая. Иногда я закрывала глаза, ориентируясь только на обостренный слух, и позволяла разуму уплыть куда-то далеко. Мне казалось, что время течет вокруг меня как в фильме: вот прошел день, а вот – неделя. Завтрак, машина – и бить, бить несчастную грушу под прямым и жестким взглядом Жанны, пока опилки не посыплются на пол. Или биться под потолком от стены к стене, учась летать. Никто не говорил, что быть оборотнем весело, но никто не предупреждал, что будет так тяжело.

Даже Шеф перестал заглядывать. Заходя теперь в НИИД, я видела только напряженные лица, спешащих людей. Даже Мышь, пропускающая меня на входе, стала молчаливой. Среди десятков таких же необычных существ, как я, я была совершенно одинока. Как-то я набралась сил и подошла к кабинету Шефа, надеясь, что он не занят и как-нибудь развеет мою тоску. Дверь была чуть приоткрыта. Я заглянула, стараясь не шуметь. И вздрогнула: там стоял Оскар. Сердце защемило – как же давно я его не видела! Каждая черточка его облика будто снова вскрывала едва зажившие царапины и отдавалась томительной болью – пусть он не со мной, пусть он забыл меня, но сейчас, здесь и сейчас, я могу его видеть.

Он был зол. Я видела это по тому, как быстро и неглубоко он дышал, как сжимались и разжимались пальцы. Он явно был доведен – кажется, он вот-вот бросится. Неужели они не поладили с Шефом? Казалось невозможным, чтоб эти двое могли поссориться.

– Это неправильно, – медленно произнес Оскар, и я снова задохнулась от бархатистости его голоса.

– Послушай… – Это был Шеф, и по его тону я поняла, что он тоже едва сдерживается.

– Не буду я тебя слушать! – Оскар подался назад, собираясь выйти, и я дернулась в сторону.

– ОСКАР!

Такого я не слышала никогда. Я понимала, что это был Шеф, просто наш таинственный и молоденький Шеф, но разум вдруг оставил меня. Мне захотелось упасть на колени, закрыть голову руками и вжаться в угол – лишь бы меня не тронули. Исполнить любой приказ, все что угодно – лишь бы меня не тронули. Голос звучал не у меня в ушах, а прямо в голове, прямо в мозгу он наводил свои порядки и давал понять, кто будет командовать…

Меня трясло… Кое-как я совладала с собой и подползла к двери, радуясь, что никого нет и коридоры пусты.

Оскар стоял, склонив голову. Просто склонив голову и тяжело дыша. Я в очередной раз поразилась его силе и самообладанию.

– Как скажешь, Шеф…

Тут у Шефа зазвонил телефон, и разговор оборвался. Оскар бросил на начальство последний злой взгляд и развернулся к двери. Я, кое-как подобрав рюкзак, в котором всегда лежала смена одежды для тренировки, бросилась в сторону, к черному ходу, меньше всего желая попасться под горячую руку злой пантере.

– А теперь самое сложное: частичное превращение. Сложность в том, что тебе нельзя дать своему телу превратиться полностью…

Я слушала ее вполуха. Мне надоело все: ее тон, ее голос, ее манера ходить вокруг меня в тени, пока я стояла на свету – совсем как Тайлер Дерден из «Бойцовского клуба». Может быть, она себя им и воображала? Этакой избранной, тренирующей неопытного новичка и наставляющей ее на путь истинный? Так вот хрен ей, я сама из себя сделаю что угодно, и ей тут будет не за что говорить спасибо!

Наверное, она поняла, что со мной что-то неладно, когда я начала превращаться еще во время ее речи. Основной принцип понятен: надо успеть найти точку гармонии и остановиться, не дав, однако, телу полностью вернуться в исходную позицию. Легко сказать – трудно сделать. Как успокоиться, когда внутри все ревет и гудит от ярости, будто в груди кто-то развел гигантский костер?!

– Это станет твоим базовым превращением, мы называем это «10 %» – примерно столько получаемая форма занимает от общего конечного облика…

Успокоиться… Успокоиться… Небо, бескрайнее ночное небо, где нет ничего и никого – только я.

Острая боль прорвала спину, и я поморщилась. Совсем недавно я бы вскрикнула, но каждодневные превращения сделали свое дело – ощущения притупились. Так бывает, если постоянно делать уколы: сначала сама мысль о шприце повергает в обморок, а потом ты уже болтаешь с медсестрой о погоде.

Я разрешила себе сделать несколько рефлекторных взмахов и поднялась на метр над полом.

– Хорошо. Подожди еще немного, что проявится следующим, – и постарайся остановиться.

Ха. А если я не хочу останавливаться? Если я хочу превратиться полностью и разнести здесь все к чертям собачьим?

– Почему ты никогда не превращаешься? – крикнула я ей, стараясь вложить в интонацию все, что чувствовала. Вопрос должен был прозвучать как вызов.

– Не вижу необходимости.

Она говорила спокойно, но за эти месяцы я уже неплохо ее изучила. Ее ноздри чуть дрогнули, а руки легли на грудь – я попала в цель, она тоже начала заводиться.

– А что ты назовешь необходимостью? – Я все еще держалась над полом, постепенно поднимаясь все выше и прислушиваясь к своему телу. Судя по тяжести в запястьях, у меня начали прорезаться когти.

Она молчала и хмуро смотрела на меня, чуть подняв голову.

– Чего ты хочешь, Черна?

Я фыркнула. Получилось ненатурально и почти истерично.

– Чего ты добиваешься?

Интересно, сколько занимает ее трансформация? Моя теперь длится около пяти минут, ее, наверное, минуты полторы-две…

Я, не глядя, стукнула кулаком по стене. Посыпалась штукатурка. Удар по лампе погрузил зал в темноту, но я продолжала видеть, и она, я знала, тоже. Пусть очертания, но все же. Крылья держали меня вверху, и я чувствовала во всем теле нехорошее, недоброе веселье. Мне надоело жить по ее команде. Надоело сдерживаться – за это время я стала значительно сильнее, и мне ничего не стоило разнести весь этот зал по щепкам. Мне надоели рамки.

Внизу что-то происходило. Я не могла точно сказать что, но ее силуэт, до этого четкий и ясный, расплылся, а скрежет, видимо, означал изменения строения скелета. На мгновение мне стало страшно – я никогда не дралась и не знала толком, что такое боль, – но азарт оказался сильнее. Я почти почувствовала, как разум оставляет меня, уступая место слепой, жадной злости.

Снизу донеслось рычание. Конечно, это было совсем не то, что я слышала от Оскара, когда хотелось присесть и закрыть голову руками, но оно было совсем не такое безобидное, как я думала. Что-то внизу распрямилось во весь рост – около двух метров, чуть больше. Я выставила вперед руки с уже оформившимися когтями, оскалила клыки и ринулась вниз.

Рот мгновенно забило шерстью, жесткой и горькой. Бока сжало, я почувствовала уколы когтей. Я постаралась выплюнуть шерсть изо рта (или уже морды?) и найти место поуязвимее, но что-то мне не давало это сделать, вжимая мою голову. Кое-как я высвободила одну руку и наугад ткнула куда-то вперед, надеясь, что попаду. Раздалось сдавленное шипение, и руку у локтя прожгло острой и яркой болью, будто в меня воткнули десяток иголок и пару ножей – похоже, она меня укусила. Я взвыла. Боль придала мне сил, я, мотая головой из стороны в сторону, оттащила ее назад, как могла потянулась вперед и тоже укусила, сведя челюсти с озверелым отчаянием…

Не знаю, сколько прошло времени, не думаю, что много. Мы ничего не видели, но накопившаяся в нас злость – друг на друга ли или вообще на этот мир – нашла наконец выход и бушевала как могла. Мы катались по полу, рычали и кусались. Если бы Жанна могла сейчас думать спокойно, я бы уже валялась на полу поверженная, но раздражение заставило ее драться как подсказывали женские инстинкты, а не как учили, и мы были почти наравне. Мое тело саднило и болело, ребра трещали, сдавленные ее неимоверной силой, но никто не хотел уступать. Первая волна злости отступала, и я понимала, что сейчас нашей драке – боем это было назвать невозможно – придет конец, и победителем буду не я.

Как раз в этот момент мы снова перекатились по полу, и я оказалась сверху. Она ударила мне когтями куда-то в бок, и от боли я на мгновение подчинилась инстинктам – и взмыла под потолок. Не думала, что мои крылья способны выдержать двоих, но оказалось именно так. Хоть мне и было тяжело, но я заметила, что, потеряв устойчивую землю под ногами, Жанна стала менее уверена, и хватка ее ослабла. Я уже предвкушала победу, когда почувствовала, как сильно она цепляется за меня и тянет вниз. Я наклонила голову – плоская покрытая шерстью голова с искореженными чертами лица и горящими красными глазами. Нос слился с челюстью и выдался вперед, одновременно став шире. Морда оскалена, являя крепкие длинные клыки, руки превращены в лапы, когти цепляются за обрывки моей одежды. Она и правда уже больше походила на животное, чем на человека, и зрелище это было жуткое.

И тут на своем голом животе – трансформация все еще не закончилась, и кожа едва стала плотнее – я почувствовала ее холодные когти задних лап. Понимание вспыхнуло в мозгу и оставило светящийся след, будто выжгло надпись: сейчас она просто разорвет мне живот. И скажет, что я на нее напала. И будет права. И никто меня не оправдает. Может быть, вздохнет Шеф. Подожмет губы Оскар.

Оскар!..

Кто бы мог подумать, что простое имя, простое воспоминание может придать сил. Я сложила крылья и рухнула на пол, как могла выставив ее перед собой. Удар волной прошел по нашим телам, что-то хрустнуло, из легких – моих и ее – выбило воздух, и хватка вдруг ослабла, а нас самих разметало по полу. Никто не шевелился, только мы с шумом дышали, невидящими глазами вглядываясь в темноту. Я уже хотела, чтобы все прекратилось, я не хотела продолжения. Я знала, что она победит, – она все же капитан, а кто я…

– Дамы, брейк! – Звук голоса Шефа оборвался на полуноте. Он пошарил рукой по стене, пощелкал выключателем и вдруг протянул: – Таааак…

Мы кое-как встали. Жанна стремительно превращалась обратно в человека, я, наоборот, гордо расправила крылья – мне казалось, что так я выгляжу важнее. Но поправить волосы и одежду все же стоило…

– Можешь не стараться, мы прекрасно видим в темноте.

Я охнула от неожиданности – это был Оскар! Сколько дней я мечтала, что он вот так зайдет с Шефом на нашу тренировку и увидит, какая я стала, какая сильная и ловкая, как я владею своим телом, и, может быть, тогда… Может быть…

И что он видит? Мне стало стыдно, я почувствовала, как горит в темноте лицо, и опустила голову. Судорогой вошли в тело крылья, ушли когти. Я стояла перед ними, чуть не падая от усталости, оборванная, грязная и растрепанная, а зал вокруг меня танцевал польку.

– Неплохо бы все же свет, – флегматично заметил Шеф, и я услышала, как он ставит на скамейку кофе. – Оскар, там должно быть резервное.

Вспыхнул свет, заставив меня прикрыть глаза рукой, но они все равно заслезились.

– Хороши-и… – удовлетворенно протянул Шеф, как будто наш вид доставлял ему искреннее удовольствие.

Оскар молча обозревал нас. Я с тревогой вглядывалась в его бесстрастное лицо, следя за взглядом. Жанна оказалась только немного поцарапана и испачкана, правда, по тому, что стояла она не прямо, а чуть склонившись, я поняла, что у нее все же что-то болит. На секунду чувство удовлетворения заменило страх перед начальственной расправой.

– Собственно, чего-то подобного я и ожидал, – заметил со вздохом Оскар, и за счастьем просто слышать его голос я едва могла уловить смысл слов. Он засунул руки в карманы джинсов и прислонился к стене. Я с удивлением заметила, что его желтые глаза смеются, а губы готовы разойтись в ухмылке. Ожидал?! Он что, специально?!

Я покосилась на Жанну – похоже, для нее слова босса оказались таким же сюрпризом.

– Это точно, – поддакнул Шеф, нагибаясь за нашим кофе. Один стакан он взял сам, а второй протянул Оскару. Оборотень с удовольствием сделал глоток. – Вот вы, значит, какие предсказуемые…

Я оторопело таращилась на Оскара. Пол-лица его скрывал стакан, но глаза – в этом не было сомнений! – глаза смеялись. Они смотрели на меня и смеялись! Я даже перестала чувствовать боль, и по телу разлилось тепло – неужели?.. Неужели?!..

– Вот в кои-то веки зайдешь тебя навестить, а ты дерешься, как дворовая девчонка, – он снова улыбнулся. А я не могла поверить своим ушам: он обращался ко мне, только ко мне! Жанны вообще будто не было здесь. Я ошеломленно перевела взгляд на нее и успела заметить, как она вспыхнула и наклонила голову, пряча глаза.

– Э… Ну… – проблеяла я, все еще боясь поверить в свое счастье.

– Потрепали тебя знатно.

Оскар отошел от стены, поставил кофе на пол и подошел ко мне. Совсем близко, совсем как раньше. Он покрутил меня так и сяк, не обращая внимания на мои болезненные охи, но это было в сотни, в тысячи раз лучше, чем эти два месяца молчания. Я искоса следила за ним, и странный, горьковато-пряный аромат его тела снова заволок мой разум. Он был красив как и раньше, в нем совершенно ничего не изменилось, как будто только вчера он рассказывал Шефу, в кого я превращаюсь! Я прикрыла глаза, надеясь, что он спишет это на усталость.

Оскар… Оскар…

– Так, – услышала я его голос. – Жанна – быстро приводить себя в порядок, тебе на дежурство.

– Есть! – Надо же, сколько смысла можно вложить в одно короткое слово.

Я открыла глаза и не смогла сдержать улыбку: на меня смотрели смеющиеся желтые глаза с морщинками в уголках.

– Пошли, боец, будем приводить тебя в чувство, – улыбнулся Оскар.

Я ничего не понимала. Но здесь и сейчас я была счастлива.

Глава N – Письма

…теперь же, дорогой Томас, позволь мне перейти к той части своего письма, которая и меня самого повергает в удивление и трепет. Ты, бесспорно, помнишь падение Градестерна, и, хоть прошло уже более 50 лет, я помню эту страшную ночь, будто она была вчера. Верю, что и ты не можешь забыть этого страшного для всех нас времени. О, если бы только не преступная беспечность отца!..

Но, как ни страшно мне продолжать, верну все же себя на изначальный путь своего повествования. Ты, верно, помнишь также моего младшего брата Оскара и то, как вся наша семья горевала о его утрате в ту ночь, а бедная моя сестра и твоя невеста Изабель даже слегла с горячкой. Мы отнесли это к тому, что они с Оскаром были близнецами, а связь таких родичей, как говорят, намного крепче обычного. Признаюсь, хоть и могу сказать это только тебе и только сейчас, в душе своей я горевал совсем не так сильно, как то показывал перед уцелевшими родичами, не желая тревожить их своим равнодушием. Ты знаешь, дорогой Томас, что наши с Оскаром отношения всегда были сложными, и, хотя он был на пять лет меня младше, я все равно постоянно испытывал в его присутствии какое-то беспокойство, а иногда и трепет. И хотя я был привязан к нему, как брат к брату, все же душа моя намного более страдала от вида убивающейся Изабель, чем от самой потери. Мать же, чьи молчаливо струящиеся по лицу слезы я стремился относить более к потере мужа и титула, чем сына, вскоре стала вызывать во мне мерзкие и отвратительные порывы сыновней ревности – во мне крепла уверенность, что Оскара она любила больше и по мне так не убивалась бы. Словом, вскоре я невзлюбил усопшего сильнее, чем при жизни.

Однако я снова отвлекся. Ты, дорогой Томас, знаешь мою привычку прогуливаться перед сном, хоть доктора и прописали мне покой. Преклонный возраст указывает мне на многие мои слабости, но я все равно пребываю в твердой уверенности, что тренировка суставов и мышц полезна в любом возрасте! Что и тебе настоятельно советую…

Итак, Томас, я опять отвлекся. Ты знаешь, у нас на юге, где осело после разорения мое семейство, темнеет быстро. Вчера я зашел несколько дальше обычного – ночь была чистая, и я не удержался от соблазна прогуляться до озера у мельницы, дабы там насладиться сиянием звезд в полной мере, добавив его к сиянию воды. Верно, было уже за полночь, когда я повернул домой, заранее ужасаясь ожидавшей меня бессоннице и все же надеясь на ее избавление после столь длительной и утомительной прогулки. Представь себе мое удивление и страх, когда в темноте из-за мельницы выступила неясная мужская фигура. Я уже готов был защищаться своей тростью, уповая на уважение к своим сединам более, чем на свою ловкость, когда фигура вдруг заговорила, и в ее голосе я не расслышал прямой угрозы.

– Герцог Градесте, я полагаю? – спросили меня.

– Именно так, хоть замка Градестерн уже давно не существует, – ответил я, стараясь сохранить достоинство. – Но раз уж вы знаете мое имя, сударь, то постарайтесь представиться сами и выйти на свет, так как пока что ваше поведение не достойно беседы!

Говорящий повиновался, и представь только, дорогой Томас, мой ужас и удивление, когда я увидел своего брата Оскара! Но это было еще не главным! Да, мы не видели его тела, хоть наши враги и потрясали трупами защитников Градестерна, и считали его погибшим. Можно было предположить, что он пропал без вести во время осады и страшной бойни, что учинили лорд Ланкарт и его войска по приказу нашего августейшего дядюшки. Но ему сейчас в любом случае должно было бы быть не менее семидесяти лет! Но тот человек, что стоял передо мной, годился мне в сыновья или даже внуки – и все же это был он!

– Оскар?! – спросил я ослабевшим голосом, не веря своим глазам. Мой брат кивнул. – Как?..

Но он прервал меня:

– Где Изабель?

Со скорбью в голосе и душе мне пришлось поведать ему историю нашей набожной сестры, что ушла в монахини, чтобы отмаливать наш род и просить у Всевышнего прощения за все горести и реки крови, что пролили мы, пытаясь спастись. Слезы, выступившие у меня на глазах, были искренними – ты знаешь, Томас, как я любил нашу малютку Изабель! Думаю, что и тебе сейчас больно вспоминать ее, но не грусти по ней, мой друг, – хоть ей и не пришлось стать хозяйкой Тревесхолла, душа ее нашла успокоение в молитве, а тело, думаю, в земле. Я верю, что на небесах она у престола Всевышнего, и Его свет изливается на нее, радуя, а она следит за нашими делами…

Все это я пересказал Оскару. Хотя глаза мои говорили мне ясно, что передо мной мой младший брат, я все же не мог поверить им и скорее подумал бы, что повредился в уме. Однако уши мои также говорили, что я слышу голос, принадлежащий моему брату Оскару. Хотя, должен признать, голос его несколько изменился, приобретя более низкие и грубые нотки.

Итак, все то же я повторил Оскару. Ужасное рычание вырвалось из его груди, повергнув меня в ужас и заставив вспомнить тот трепет, что я испытывал в юности. Узнав только, что Изабель отправилась на исповедь к инквизитору, мой брат стремительно удалился, так и не ответив ни на один из моих вопросов.

Ах, Томас, скажи, возможно ли такое или мой разум все же покинул мое усталое немощное тело, так и не узнавшее ни огня любви, ни пьянящей радости победы? Жду с нетерпением твоего ответа, ибо твое мнение, как и прежде, весьма важно для меня.

Остаюсь твой как и прежде,

любящий и преданный друг

Освальд, герцог Градесте…

Милая, дражайшая Изабель!

Молю тебя – подожди! Не обращайся к Великому инквизитору и выслушай то, что я хочу сказать тебе. То, что произошло, – не печать дьявола и не проклятие, но благословение Божье и дар Его, коим должно воспользоваться во славу Его. Только подумай, сколь много могла бы ты сделать для слабых и обиженных, для тех, кому душа твоя всегда была открыта. Поверь мне, я уже живу так, и жизнь эта, совсем иная, многому научила меня. Она дарована нам свыше, и она прекрасна!

О милая, любимая моя Изабель, дождись хотя бы моего приезда, дай обнять и поговорить с тобой. Уверен, перо и бумага не могут передать всего того, что может живой разговор двух людей, тем более столь близких, как мы с тобой! Если только ты любишь меня, если только осталась в тебе хоть капля той привязанности, что связывала нас все эти годы, – дождись меня. Я спешу, как могу, обгоняя любые кареты и останавливаясь только затем, чтобы написать тебе письмо, и снова двигаюсь в путь. Быть может, я буду у тебя даже раньше, чем ты прочтешь эти строки.

Милая, милая Изабель, послушай меня, умоляю тебя! И если только мои доводы покажутся тебе неубедительными, а предстоящая жизнь – неправедной, я сам провожу тебя к инквизитору, как бы горько ни было мне на сердце.

Вечно твой любящий брат

Оскар

16

Вот уже две недели, как со мной занимался Оскар. Точнее, должен был заниматься – бо́льшую часть времени он проводил на сменах, которые теперь, кажется, стали и вовсе круглосуточными. За это время у меня было от силы пять тренировок. Все, правда, оказалось проще, чем можно было ожидать, – в присутствии Оскара найти точку гармонии и остановить трансформацию было совсем несложно, – но все равно мне нужно было практиковаться, а дома я этим заниматься не могла. К тому же максимум через месяц меня ждало распределение.