/ / Language: Русский / Genre:sci_history,

Последний Бой Лаврентия Берии

Елена Прудникова

Перед вами книга, написанная в редчайшем жанре политического детектива. Действие ее начинается 26 июня 1953 года, в день, когда в Советском Союзе произошел государственный переворот. Роман известного петербургского журналиста и писателя Елены Прудниковой посвящен тому периоду и тому человеку, о котором повествуют и исторические работы автора. Время действия – 30-е – 50-е годы ХХ века, которые называют «сталинским временем», главный герой – Лаврентий Берия, преемник Сталина, убитый заговорщиками через сто дней после начала своего правления. Историческая концепция автора шокирующее необычна, но… чрезвычайно убедительна. Рекомендуем прочесть эту книгу тем, кому небезразлична история своего Отечества. Трактовка исторических событий, данная Е. Прудниковой настолько отличается от той, к которой мы привыкли, что после прочтения романа испытываешь даже не шок, а, скорее, ощущение, как от удара по голове. В версии автора все дьяволы становятся ангелами, а вполне приличные люди – преступниками. Согласиться с этим или опровергнуть – дело каждого. Но как еще заметили римляне: «По действительному можно судить о возможном».

Литагент «ОЛМА»f74bd35c-4e12-102b-94c2-fc330996d25d Последний бой Лаврентия Берии Олма Медиа Групп Москва 2008 978-5-373-02139-5

Елена Прудникова

Последний бой Лаврентия Берии

Человек, который знает, для чего он живет, выдержит любое «как».

Фридрих Ницше

Пролог

26 июля 1953 года. Москва. Кремль

То, что всему конец, Берия понял сразу, едва его, заломив руки, швырнули лицом на полированный стол. Краем глаза он успел увидеть людей в форме. Мундиры дорогого хорошего сукна, щегольские сапоги, в полировке промелькнуло отражение золотого погона – значит, генералы. А раз генералы, стало быть, это переворот. Опоздал!

На то, чтобы собраться, ему потребовалось каких-то две секунды. Сработали инстинкты старых чекистских времен, когда растерянность ходила об руку со смертью. Мозг работал как хороший станок, четко и с бешеной скоростью прокручивая мысли. Вопрос первый: что делать?

Те, за спиной, неуклюже, неумело возились с наручниками, даже не представляя себе, насколько опасен этот толстый человек в мешковатом костюме. Еще и сейчас у него есть возможность вывернуться из неловких рук, выхватить у ближайших генералов пистолеты и, пока не убьют, успеть захватить с собой как можно больше врагов.

Возможность есть, а вот права – нет. Это выход для Масленникова, для Мешика, для Богдана – но не для него. Он должен понять, что случилось. Он предполагал опасность в главном кабинете страны – но не сейчас. Те, кого Берия опасался сейчас, могли самое большее встретить пулей в кремлевском коридоре – дальше приемной главы правительства им ходу не было. Почему это произошло так скоро? По всем раскладам, два-три года спокойной жизни ему были обеспечены – до тех пор, пока экономика не заработает в нормальном режиме. Брать на себя реформу – дураков нет. А потом все равно придется уйти – и те, кому надо, это прекрасно знают.

Пока ему надевали наручники, он успел все продумать. Что произошло, сейчас не понять. А вот кто– надо увидеть и запомнить. Генералы не в счет. Не они тут главные. Это кто-то из тех, кто в данный момент сидит вокруг длинного полированного стола бывшего сталинского кабинета.

Когда, защелкнув наконец наручники, его рывком подняли на ноги, Берия быстрым взглядом скользнул по лицам сидящих, запоминая их. Хрущев явно и откровенно торжествует, весь сияя от сознания одержанной победы. Никита! Черт, неужели?! Не может быть! Некогда думать, смотри дальше! Рядом насмешливо прищурился Булганин, одобрительно глядит на происходящее, рука все еще лежит на кнопке вызова. И этот тоже. Непроницаемое, словно высеченное из гранита лицо Молотова, – нет, Вячеслав Михайлович ни на какие крайние действия не пойдет, но и Берии не простит того, что занял его законное, освященное десятилетиями советской истории место возле Сталина. Нейтралитет. Каганович подался вперед, глаза так и сверкают – ох, Лазарь Моисеевич, все бы вам упоение в бою, соскучились по экстремальным действиям. Непричастен Каганович, но ему происходящее нравится, он уже на их стороне. Ворошилов смотрит, как всегда, чуть отрешенно – после смерти Сталина из него словно становой хребет вынули, старик, совсем старик… Он не в счет, это фигура декоративная. Микоян прищурился хитро, глядит с улыбочкой – вот у кого по лицу ничего не прочтешь. То ли он здесь главный, то ли доволен просто потому, что терпеть Берию не может. Сабуров, Первухин – эти явно растеряны, ничего не понимают. Они не политики, они капитаны промышленности. Чушь, какой производственник пойдет против него?

Не больше пяти секунд понадобилось Берии, чтобы всех увидеть, запомнить и понять то, что понял, – по полсекунды на человека. И лишь потом он взглянул на Маленкова, и холодок пробежал вдоль спины. Председатель Совмина недвижно застыл в кресле, в глазах – растерянность и ужас. К счастью, реакция у него не очень… Не вздумай, Георгий! Мне не поможешь и сам сгоришь…

Берия прокричал эти слова про себя, бросив мгновенный и острый взгляд на Маленкова – и тот, кажется, понял. По крайней мере опустился на стул и на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл их, они уже ничего не выражали. И с лица всякое выражение схлынуло.

Когда Берию поволокли прочь от стола, дело уже было сделано. Все, что хотел, он увидел. Теперь можно было задать себе и второй вопрос: что происходит? И всю оставшуюся жизнь искать на него ответ. Смысла в этом немного, едва ли ему удастся поделиться с кем-либо этим ответом, но случай может представиться любой, а значит, пробовать стоит…

…Булганин сделал небрежный жест рукой, и Берию вывели из кабинета. Хрущев что-то говорил, но Маленков не слушал, отрешенно смотрел на стоявших вокруг стола генералов с пистолетами в руках. Ему сунули лист бумаги, диктовали какие-то слова, он писал, не задумываясь о смысле написанного, вообще ни о чем не задумываясь. Сейчас нельзя думать, иначе он сделает что-нибудь такое, чего делать нельзя, и тогда его тоже… Не то чтобы он боялся, нет… Помыслить страшно, что эта бешеная банда сделает со страной, если тот факт, что пять минут назад произошел государственный переворот, выйдет наружу. Нет уж, пусть лучше им будет что скрывать…

Он писал какой-то нелепый протокол несостоявшегося заседания, на котором будто бы обсуждали кандидатуру Берии, предъявляли ему какие-то странные претензии… Использует МВД, чтобы контролировать партию… следит за ними… зазнался… назначить наркомом нефтяной промышленности… Молотов презрительно дернул уголком рта – да уж точно, Вячеслав Михайлович, это даже и не фальшивка, это черт знает что такое. Вот и запишем эту ахинею, а те, кому надо, между строк прочтут все, что здесь произошло.

В кабинет просунулся один из генералов, окликнул Хрущева. Тот вышел, следом за ним – Булганин, Микоян, несколько генералов. Вместо них вошли другие военные, расселись на стульях вокруг стола, один устроился рядом с председателем Совета Министров, между ним и телефонами. Маленков, впрочем, и не пытался взять трубку. Все это глупо: что-что, а телефон в случае любых силовых действий захватывают в первую очередь.

Час шел за часом. Около пяти вечера принесли чай с бутербродами. Военные расслабились, посмеиваясь, болтали о чем-то своем, лишь зорко следили, чтобы никто не выходил из кабинета. Стрелки часов приблизились к десяти, когда вошел человек с генеральскими звездами.

– Товарищи офицеры, – сказал он, – прошу всех за мной. Остальные свободны.

Стало быть, дело сделано. Оставшиеся в кабинете люди в штатском вольны были идти куда угодно, но продолжали молча сидеть за столом. Лишь минут через десять, когда приемная опустела, они стали тихо расходиться, не прощаясь и не глядя друг на друга. Маленков машинально снял трубку – телефон, разумеется, молчал. Он поднял голову и посмотрел на единственного оставшегося члена Президиума ЦК, который все так же неподвижно сидел у стола.

– Я говорил Иосифу в тридцать восьмом, что Хрущева нельзя оставлять в живых, – медленно проговорил Молотов.

– Почему же… – начал и не закончил Маленков.

– На него не было материалов. Я был уверен, что он в заговоре, но никаких показаний чекистам получить не удалось. Все эти бандиты утверждали, что он действовал не из злого умысла, а по глупости и усердию. Ежова бы это не остановило, а заставить Берию слепить липовое дело… Ты же Лаврентия знаешь, если он чего-либо не захочет делать, его тягачом не сдвинешь. В конце концов товарищ Сталин решил, что раз Хрущев не враг, а просто дурак, то один, без остальных, он будет безвреден. Иосиф не любил нарушать законы, в этом смысле с ним было трудно…

– Теперь все равно… – махнул рукой Маленков. – Вы лучше скажите, что делать будем?

– Молчать. Нам с вами важно сохранить места в Политбюро, чтобы эти идиоты не натворили здесь черт знает каких дел. Можно не любить Берию, Георгий Максимилианович, но нельзя не признавать очевидное – только Берия мог удержать страну. А если этим дать волю, через десять лет мы начнем покупать хлеб…

Молотов кивнул и тоже ушел, а Маленков долго еще сидел, подперев голову рукой, и пытался о чем-то думать. Но мыслей не было, лишь страшная тяжесть – в голове, в сердце, везде… Как же просто, оказывается, было, пока рядом шел Лаврентий. А что теперь? Он уже, наверное, мертв – если везучий, то мертв несомненно, – и ответственность за огромную страну, та ответственность, которую раньше нес на себе Берия, ложилась на его, Маленкова, плечи. Как сказал тогда Сталин, когда объяснил наконец открытым текстом, что им с Лаврентием предстоит?

– Бог не по силам креста не дает…

Маленков сидел и молчал. Он еще и еще раз прокручивал в голове одни и те же аргументы. Да, Молотов прав: к власти пришел человек, которому он, Маленков, не доверил бы даже колхоз. А значит, выхода нет. Ни выхода, ни выбора… Самое смешное – если вообще во всем этом было хоть что-то смешное, – если Маленков поступит так как должно его назовут предателем и друзья, и враги.

26 июня 2003 года. Подмосковье. Дачный поселок Баклужино

– А вот и врешь! – Славка влетел на веранду и торжествующе взгромоздил на стол толстенный том.

– Слава, как ты разговариваешь? – не удержалась Светлана.

– Мам, ну ведь он все придумал про переворот! Я посмотрел в энциклопедии, такого человека вообще не было. Вот смотри. Бериташвили, грузинский физиолог. За ним сразу Берк, исследователь Австралии. Никакого Берии здесь нет. Ты меня снова разыграл.

– Не веришь мне, спроси у мамы, – Токмаков перевел глаза на дочь.

– Папа, ну зачем? – недовольно поморщилась Света. – Был, не был… Это все плюсквамперфектум, давно прошедшее. У нас сейчас другая страна, новая жизнь, весь этот социализм давно в прошлом…

– Это был не социализм!

– Ну все равно, что бы там ни было… Я понимаю: твоя молодость, твоя жизнь, тебе это важно – ну а ему зачем это знать? Чтобы и у него появились мертвые, которые хватают живых? Папа, это проклятое прошлое не дает нам дышать. Его надо похоронить, забыть и избавиться наконец от всех исторических правд, сколько бы их ни было.

Да, Света умеет говорить, не зря она преподает литературу в университете. В свое время Токмаков не захотел, чтобы дочь пошла по его пути. Может быть, и зря не захотел…

Он потер щеку привычным жестом. Рубцы от ожогов давно сошли, лишь кожа была сухой и морщинистой, какой-то неживой, а вот привычка трогать щеку осталась. Когда-то обожженное лицо его спасло, сделав неузнаваемым. Согласно последней легенде, он числился танкистом, обгоревшим в войну, и лишь жене было известно, что до того его считали пострадавшим на службе пожарным. Но даже она не знала, кем он был раньше. Этого не знал никто, кроме четырех человек, последний из которых умер три года назад.

К вечеру дочь с внуком уехали в город. В этот день на даче собирались люди, видеть которых им было не положено. На сей раз тех, кто сумел выбраться, оказалось восемь человек. Пили водку не чокаясь, как на поминках, сидели, молчали. Никто не знал, когда умер Лаврентий Павлович, поэтому датой его смерти уговорились считать 26 июня. Когда молчание вот-вот должно было разрядиться разговором, Токмаков начал первый:

– Я что думаю… Мне месяц назад стукнуло восемьдесят. Может быть, пора расконспирироваться?

Невысокий человек лет пятидесяти с небольшим, по-особому, профессионально неброский, поднял голову:

– Вы полагаете, если вам восемьдесят лет, за вас не возьмутся?

– Ну и что они узнают, Валера? Столько времени прошло. Моей последней легенде уже сорок лет, а из тех, кто ее готовил, давно никого не осталось. Это все, как говорит моя дочь, плюсквамперфектум, давно прошедшее, годится только для мемуаров…

– Что на вас нашло, Олег Арсеньевич? С чего вдруг? – удивленно спросила невысокая женщина. – Зачем?

– Дело в том, что я… Давайте-ка еще выпьем, ребята! – он налил, одним духом махнул свою стопку, чуть помолчал, хлопнул ладонью по столу. – Так вот: дело в том, что я был последним следователем Лаврентия Павловича.

Неброский человек от неожиданности уронил бутылку, чертыхнулся.

– Вы?!!

– Да, именно я. Руденко не в счет – он был не следователь, а беллетрист. Ни о чем серьезном они не говорили. Я могу с точностью до двух-трех дней установить дату смерти товарища Берия… – он помрачнел, – надеюсь, что могу. Потому что если случилось как-то иначе… мне будет очень жаль.

– Тогда другое дело. Но почему так внезапно?

– Словарь.

– Что?

– Энциклопедический словарь. Где за словом «Бериташвили» идет «Берк». И еще Большая Советская Энциклопедия, где огромнейшая статья про Берингово море. Знаете, товарищи, конспирация конспирацией, но я с такой постановкой вопроса категорически не согласен. Поэтому давайте выпьем еще, поскольку сидим мы здесь в последний раз…

Это было вечером 26 июня, а в конце следующего дня Токмаков позвал вернувшегося из города Славку.

– Слушай, герой. Ты, кажется, хотел подработать?

– Угу… – кивнул внук.

– Будешь работать у меня, секретарем. Компьютером владеешь?

Славка снова кивнул.

– Я буду диктовать, а ты печатать. А то у меня и руки, и глаза уже не те. Стрелять и драться еще сумею, а вот тонкую работу…

– Стрелять? Ты?!! И драться?!!! Опять разыгрываешь?

– Значит, договорились. Будешь мне помогать, – не обратив внимания на скепсис внука, подытожил он. – Ты работаешь, я плачу. Скучно не будет, это я обещаю…

…Год за годом, десятилетие за десятилетием они по капле собирали хронику того, что произошло в Советском Союзе 26 июня 1953 года. Все это, записанное на бумаге, лежало в надежном месте. Но Токмакову бумажки были не нужны. Память у него была абсолютная, за то и взяли его в разведшколу неполных восемнадцати лет…

Часть первая

Переворот

Вы не воспринимаете меня всерьез. Что ж, это ваше право. Но запомните мои слова: самой большой ошибкой моих врагов было – не воспринимать меня всерьез.

Роман Злотников. Атака на будущее

Глава 1

«ДЕНЬ Х»

Москва. Квартира командующего ПВО Московского военного округа генерал-полковника Москаленко. 26 июня 1953 года. 3 часа 15 минут

На заполошный трезвон аппарата спецсвязи генерал в любое время дня и ночи вскидывался мгновенно. Но это была не спецсвязь, а обычный городской телефон. Он звонил и звонил, упорно, настойчиво и неспешно, и пока генерал пробивался ему навстречу, выпутываясь из крепчайшего сна, пока искал кнопку настольной лампы, пока неверной со сна рукой нашаривал телефонную трубку, недоумение материализовалось в мысль: «Кто-то умер». Как еще можно было объяснить столь неурочный звонок? Однако и эта мысль не заставила его окончательно проснуться.

– Да, – хмуро проговорил он хриплым со сна голосом. – У телефона. Понял. Буду готов через десять минут.

От звуков хорошо знакомого голоса – одного из порученцев министра обороны, – сон мигом разжал липкие объятия и бесшумно канул в ватную пустоту ночи. Значит, все же вызывают по службе. День генерала начинался не когда прозвонит будильник и не когда рассветет, а когда прикажут.

– Кирилл, – сонно спросила жена, – что случилось?

– Вызывают в штаб, – хмуро отозвался он, влезая в брюки.

– Но это, – в голосе женщины прозвучала внезапная тревога, – не война?

– Нет, не война, – генерал присел на постель, поцеловал теплую щеку жены. – Войны не начинаются внезапно. Спи…

Вот уже много лет первой мыслью жен военных, когда мужей среди ночи внезапно срывали с постели, была именно эта: «Война?!!» Особенно если это жена командующего ПВО Московского военного округа. Как ни конспирируйся, все равно хоть раз в месяц да проговоришься, так что она имела представление о плане «Дропшот»,[1] о бомбардировщиках с атомным грузом, нацеленных на советские города. И при каждом ночном звонке уже видела подлетающие самолеты, сбивать которые бессмысленно, потому что все равно где взорвется их смертоносный груз: на земле ли, в воздухе – результат один.

Генерал ни о чем таком не думал, конечно. Он был озадачен. Весьма странный звонок – министр почему-то не воспользовался спецсвязью, хотя аппарат был в порядке, Москаленко перед уходом поднял трубку, проверяя… Впрочем, размышлять на эту тему не имело смысла, скоро все узнает. Откинувшись на заднем сиденье трофейного «БМВ», он бездумно наблюдал, как мимо проплывали уличные фонари. Да, отменно освещена столица, не то что другие города… Хотя зачем, собственно, так освещать пустые улицы?

…Ворота штаба были закрыты, перед ними маячила фигура в военной форме. Тот самый адъютант министра, который поднял его с постели, быстро сел в машину. Теперь Москаленко мог задать свой вопрос, хотя уже догадывался: ответа не получит.

– Что случилось?

– Ничего не знаю, – отозвался офицер. – Николай Александрович приказал вызвать вас в штаб, встретить у ворот и доставить на Арбат.

Так. Это уже хуже. Если товарищ Булганин, вместо того чтобы вызвать его в министерство обычным порядком, по спецсвязи, устраивает конспиративные игры… Вопрос: один ли он будет в кабинете? Или там окажется кто-то еще? О том, кто еще может находиться в кабинете военного министра, думать ему не хотелось.

…Худшие предположения оправдались. Хрущев, первый секретарь ЦК КПСС, сидел боком на огромном рабочем столе Булганина. Сам министр мерил шагами кабинет. Когда Москаленко вошел, тот остановился, несколько секунд молчал, оглядывая его. Потом негромко сказал:

– Здравствуй, Кирилл Семенович. Проходи. Садись.

Сидеть в присутствии продолжавшего расхаживать министра было не по уставу, да и попросту неприлично, поэтому Москаленко остался стоять, выжидая. Булганин проделал еще один вояж до стены и обратно и заговорил.

– Товарищ Москаленко… – запнулся, кашлянул и продолжил: – готовы ли вы выполнить важнейшее и ответственнейшее задание партии?

– Партии и правительства? – с нажимом уточнил Москаленко.

Булганин запнулся и смолк. Так вот оно что!

– Хватит, Коля! – Хрущев соскочил со стола. – С ним можно говорить прямо. Это свой человек, надежный. Ты иди пока, готовь приказы войскам. А мы тут побалакаем…

Подмосковье. Дача Берии. 5 часов 35 минут

Вот уже не меньше получаса он лежал без сна, слушая нежный шелест дождя за окном. В последнее время он все чаще просыпался перед рассветом с ощущением смутной тревоги. Знакомые фокусы – так организм реагирует на запредельное напряжение. Нечто подобное было в сорок первом, после начала войны.

9 июля Сталин внезапно вызвал Берию к себе, на ближнюю дачу. Кроме вождя там находился Молотов, и, судя по всему, разговор у них был нелегкий. Вождь, не тратя времени, сразу перешел к делу.

– Я полагал, что управление Советским Союзом во время войны будет строиться следующим образом: армия воюет, а я, как глава государства, обеспечиваю ей наилучшие условия для того, чтобы она могла бить врага. Но положение на фронтах крайне тяжелое. И мы с товарищем Молотовым пришли к выводу, что мне, по-видимому, придется взять на себя верховное командование войсками.

Берия не удивился. После катастрофических результатов первых дней войны, после того как стало ясно, что ни нарком обороны, ни Генеральный штаб не справляются со своими задачами, ничего иного ждать и не приходилось.

– В этой ситуации, – продолжал Сталин, – я не буду иметь возможности заниматься оборонной промышленностью и техническим обеспечением боевых действий. Но чтобы быть хорошим главнокомандующим фронтом, я должен опереться на надежный тыл. Что вы думаете по поводу организации этой работы, товарищ Берия? Как будет лучше всего?

Вопрос был странный. Механизм управления страной отработан неплохо. Каждый отвечает за свой участок, стратегические решения принимаются коллегиально, а председатель Совнаркома координирует работу. Примерно это он и высказал.

– Я знаю, – нетерпеливо оборвал его Сталин. – Вопрос в том, кто персонально станет руководить работой оборонной промышленности. Я буду занят другим делом, товарищ Молотов тоже не может полностью взять на себя эту работу, у него наркомат иностранных дел и много текущих государственных вопросов.

Молотов слегка шевельнул усами, по невозмутимому лицу пробежала тень. Ясно, о чем у них шел разговор. Идеальный второй, надежная опора главы государства, с ролью первого в таком серьезном деле он не справится. Ему это неприятно, однако признать придется.

– Страна должна стать единым военным лагерем, – продолжал Сталин, – и мне нужен кто-то, кто возьмет на себя роль начальника этого лагеря. Один человек. Во время войны коллегиальное управление – гарантия поражения. Причем это должен быть человек, который хорошо ориентируется в быстро меняющейся обстановке, не боится принимать решения и умеет находить выход даже там, где его нет.

Он замолчал, внимательно глядя на Берию. Что ж, все предельно ясно…

– Ну и что ты молчишь? – произнес наконец вождь.

– Я должен что-то сказать? – чрезвычайно внимательно разглядывая подстаканник, поинтересовался Лаврентий.

– Справишься?

– Смотря с чем. С координацией работ, с управлением – постараюсь. С руководством – нет. Члены Политбюро мне не подчинятся даже по вашему приказу, товарищ Сталин.

– Увиливаешь, трус? – вспыхнул вождь, поперхнулся дымом и закашлялся.

Он, наверное, еще много бы всякого сказал, но выручил Молотов – единственный человек, на которого не производили впечатления сталинские вспышки. Дождавшись, когда вождь немного отдышится, но еще не до такой степени, чтобы продолжать свою гневную тираду, бросил всего два слова:

– Он прав.

– И ты туда же, – уже более миролюбиво сказал Сталин. – Сейчас война, не время считаться с амбициями.

– Согласен, – кивнул Молотов. – А вот Кагановича тебе придется снять.

– Хорошо, черт с вами, – бросил Сталин. – Кагановича я беру на себя. И еще кое-кого из особо неуступчивых. Но это все, что вы сможете у меня выторговать, – он повернулся к Берии: На то, чтобы полностью войти в курс дела, даю тебе месяц. Так справишься?

Берия пожал плечами:

– А разве у меня есть выбор?

Выбора не было ни у кого из них, чего бы на самом деле им ни хотелось. И все трое это понимали.

Когда Берия уходил, Сталин вышел проводить его и, остановившись в дверях, вдруг сказал негромко:

– Не обижайся.

– Я давно не обижаюсь, – ответил Берия. – Вам трудно, и вы срываетесь, как же можно на это обижаться? Я тоже не ангел.

Он ждал еще одной вспышки, но Сталин сказал просто и грустно:

– И чем ближе человек, тем больше ему достается. Так глупо мы устроены. И ты тоже начинаешь кричать на людей. Не бери с меня пример, не надо…

…Через месяц, 8 августа, Сталин стал Верховным Главнокомандующим, а Берия принял на плечи техническое обеспечение войны. После заседания ГКО[2] Молотов подошел к нему и, по своему обыкновению невозмутимо, с едва заметной усмешкой сказал:

– Вот и решился вопрос, кому товарищ Сталин передаст управление государством.

Лаврентий тогда возмутился совершенно искренне и аргумент привел неоспоримый: после Сталина на высшем государственном посту не может снова оказаться кавказец, это абсолютно невозможно. Молотов похлопал его по плечу и насмешливо сказал: «Ты не знаешь Иосифа. Он такой хитрый, он обязательно что-нибудь придумает».

Работа была чудовищной. Тогда он тоже целыми днями, бывало, мечтал о сне, а добравшись до постели, или – чаще – до дивана в рабочем кабинете, не мог уснуть. Как-то раз Сталин, взглянув на его землистое от усталости лицо с глазами, провалившимися в темные ямы, потребовал, чтобы он отдыхал днем – хоть полчаса, но непременно. Это был один из секретов нечеловеческой работоспособности Сталина.

– Наша жизнь – казенное имущество, – сказал тогда вождь. – И то, как ты обращаешься с ней, Лаврентий, это настоящее вредительство. Не думай, что наша задача – выиграть войну и умереть. После войны нам тоже жить надо…

Молотов оказался прав. Уже в сорок четвертом году Берия не только фактически, но и формально стал вторым человеком в стране – начальником Оперативного бюро ГКО. После войны этот орган трансформировался в Бюро Совмина – «генеральный штаб» управления государством. А в сорок шестом Сталин сказал ему обо всем прямо. Всю войну вождь держался, но после победы нечеловеческое напряжение отозвалось резким ухудшением здоровья. Как-то раз, когда Берия навестил Сталина на даче, тот предложил прогуляться по саду, и когда они отошли достаточно далеко от дома, заговорил:

– Мне немного осталось, Лаврентий…

Берия хотел было возразить, но слова на ум не пришли.

– Ты молодец, – сказал Иосиф Виссарионович, – что не болтаешь глупостей. Мол, как вы можете такое говорить, товарищ Сталин… А товарищ Сталин знает, что говорит, он еще не выжил из ума. Мне немного осталось, и мы не имеем права это не учитывать. Плох тот хозяин, который, чтобы не думать о смерти, не пишет завещания, это несерьезный человек…

Берия по-прежнему молчал – что тут скажешь?

– А как ты думаешь, Лаврентий, – продолжал вождь, – чьи руки достаточно надежны, чтобы передать в них страну?

Ответ на этот вопрос Берия знал. И все же не удержался от глупого восклицания:

– Неужели нельзя иначе?!

– Нельзя, – жестко отрезал Сталин. – Я тоже не хотел, тоже спрашивал, нельзя ли иначе. Но Бог не отпустил. Пришлось подчиниться обстоятельствам. И тебе придется. Я не хотел волновать тебя раньше времени, пока не закончится война. А теперь пора…

Впрочем, один аргумент у Берии был, все тот же: не могут два кавказца друг за другом управлять такой большой страной. Что станут говорить?

– Не волнуйся, – засмеялся Сталин. – Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики.

Именно после этого разговора вождь начал все больше перекладывать на них с Вознесенским и Маленковым государственные дела. Берия скоро понял его план. Георгий занимался безбрежной текучкой государственного управления, кадрами, партийной работой – из него явно готовили политического лидера, генсека. Вознесенский должен был взять на себя стратегическое планирование экономики. Берии досталось оперативное руководство, а еще внутренняя и национальная политика – работа для реального главы государства. Сталин учил его всему, что знал сам. Особенно трудно давалась внешняя политика, к которой Берия не имел ни склонности, ни особых способностей. Как легко было все это понимать, занимаясь разведкой, и насколько трудно оказалось работать поваром на этой кухне. Однако Сталин был непреклонен.

– Я знаю, дипломат из тебя не выйдет, – говорил он. – Ты слишком нетерпелив и не имеешь вкуса к интриге. Ну да ничего. Мы сделаем министром иностранных дел товарища Вышинского. С Андреем Януарьевичем ты можешь быть за иностранные дела спокоен, так, как я во время войны был спокоен за оборонную промышленность…

А потом произошла катастрофа – «ленинградское дело». Сначала открылась вся госплановская клоака – приписки, злоупотребления, шпионаж… Берия читал отчет комиссии по проверке кухни Вознесенского, и ему было страшно идти с этим к Сталину – так страшно, как в тридцать девятом, когда носил ему результаты проверки деятельности НКВД, видел, как вздуваются желваки на лице вождя и ощущал себя стоящим на краю вулкана. Больше, чем Сталина, он боялся тогда лишь себя самого, потому что никогда не чувствовал в себе такой захлестывающей, оглушающей ненависти. Тогда – и сейчас. Ему бы следовало молчать, но он все же не удержался, спросил:

– Что будет с Вознесенским? – И тут же подстраховался: – Какую установку давать МГБ?

Бог ты мой, как будто Абакумову[3] надо было давать какие-то установки! Сталин понял эту детскую хитрость, бешено глянул по-кошачьи пожелтевшими от ярости глазами, прошелся по кабинету и тихо сказал:

– Кто такой Вознесенский? Я не знаю такого человека.

Помолчал и продолжил:

– Я думаю, мы слишком обрадовались нашей победе в войне. И мы поторопились с отменой смертной казни, товарищ Берия. Мне что-то подсказывает, сейчас настало время вернуть эту меру наказания в наш Уголовный кодекс…

Еще помолчал:

– Дай установку МГБ расследовать это дело как дело о вредительстве и шпионаже. Эти мерзавцы не приписками занимались. Они предали Родину.

Больше о Вознесенском они не говорили никогда. Да и не до того было: теперь на Лаврентия ложилось управление всей экономикой Советского Союза, от начала до конца. После каждой новой нагрузки, камнем опускавшейся на плечи, Берия думал: на сей раз все, больше он не выдержит. Однако выдерживал, начиная постепенно понимать секрет фантастической работоспособности Сталина.

– Лаврентий, знаешь, какой у тебя самый главный недостаток? Ты хочешь сделать все и сразу. А ведь должен помнить сказку про девушку, которая каждый день вносила на крепостную стену быка. Сначала она носила туда маленького теленка. Потом он все рос и рос, и однажды про нее стали говорить, что она делает невозможное… А она всего лишь ничего не делала наскоком.

И все же когда случилось то, о чем все чаще говорил Сталин, Берия понял, что на самом деле основную часть ноши вождь нес сам. Он взваливал на них с Георгием работу, но ответственность оставлял себе. После его смерти нагрузки-то почти не прибавилось, однако ответственность, которая легла теперь на их с Георгием плечи… не надо хоть себе-то врать, Лаврентий, на твои плечи она легла! – была вторым быком, по весу не уступающим первому. Потом станет легче. Потом, когда они закончат преобразование государства, когда поставят надежных людей на нужные места… А пока что изволь-ка тащить все на себе да еще ухитриться остаться в живых, не упасть и умереть на полпути. И, кстати, хватит размышлять. Ты можешь спать еще целых полтора часа, а твоя жизнь – казенное имущество, товарищ Берия, да…

– Ничего, ба тоно Иосиф, – тихонько произнес он, закрывая глаза, – нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики…

Москва. Проспект Мира. 7 часов утра

Будильник задребезжал и замолк, сильно пристукнутый ладонью. Эту безотказную машинку Павел купил два года назад на толкучке во Львове, и с тех пор не мог ею нахвалиться. Немецкий механизм безропотно выносил варварское обращение разбуженного офицера. До тех пор приходилось менять будильники не реже чем раз в два месяца, а товар, между прочим, дефицитный и недешевый. Стефа спала еще крепче мужа, поэтому, когда очередной будильник был уже сломан, а новый еще не куплен, приходилось просить соседей оказать услугу, – а будить майора Короткова было занятием не для слабонервных.

Они поселились в этой квартире два года назад, когда майора направили на учебу в Военно-дипломатическую академию. Как семейному, ему дали двенадцатиметровую комнату в коммуналке, где они и жили теперь втроем: он, Стефа и семилетний Вовка. Квартирка была та еще. Максим Капитоныч, тихий старичок-учитель, живший через две комнаты от Коротковых, называл ее Вороньей слободкой. На заданный между делом вопрос о причине такого странного наименования сосед дал майору потрепанную книжку.[4] Они прочли ее вместе со Стефой, заходясь от смеха, и лишь теперь поняли, почему в обычной, буднично-московской речи жильцов проскальзывали странные выражения. «Свет за собой в уборной надо тушить» – хотя свет как раз тушили все; «В гимназиях не обучались», «Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи» – при том, что, за исключением последнего года, ко всем национальным вопросам жильцы относились с чисто русским безразличием.

– У наших соседей много хороших человеческих недостатков, – смеялся учитель, – но отсутствие чувства юмора в их число не входит. Двадцать лет назад я первым в нашей квартире купил эту замечательную книгу, мы читали ее вслух по вечерам, и покойный Федор Петрович сказал, что она написана про нас. Остальные согласились – нелепо спорить с очевидным…

Квартира была буйной. Не проходило и дня, чтобы в кухне не клубилась вулканическая коммунальная склока. Особенно донимала Коротковых супружеская чета, занимавшая комнату напротив. Трудно сказать, как они строили свой график семейной жизни, – но ровно в десять муж и жена, он в пижаме, она в халате, посещали известное заведение и гасили у себя свет, а среди ночи, как минимум раз в неделю, у них разгорался грандиозный скандал. Дойдя до фазы мордобоя, семейная сцена выкатывалась в коридор, на шум поднималась вся квартира, и завершалась баталия уже под утро визитом милиции. Павел терпел два месяца, но однажды участковый милиционер, забирая расходившегося супруга, укоризненно взглянул на него и сказал:

– Хоть бы вы, что ли, навели порядок, товарищ майор…

И тогда он решил действовать.

В ближайшую дурную ночь, когда шум достиг вершины и кто-то уже собрался бежать за милицией, дверь комнаты Короткова открылась и на пороге возник майор в нижнем белье, с трофейным «вальтером» в руке.

– А ну молчать! – взревел он могучим командным голосом, левой рукой сгребая возмутителя спокойствия за ворот пижамы. – Молчать, падла! Еще раз ночью пикнешь, застрелю! Мне ничего не будет, я контуженый!

И обвел бешеным взором собравшихся жильцов, которые по стеночкам, по стеночкам быстро попрятались в свои норы. Страшен был майор, очень страшен. Если бы жильцы могли видеть сквозь стены, они бы углядели, конечно, как в комнате, уткнувшись лицом в подушку, загибалась от хохота Стефа – два вечера они вместе в подробностях разрабатывали сцену усмирения. Но жильцы не могли видеть сквозь стены.

С того времени по ночам в квартире было тихо.

…Павел поднялся, прошлепал босыми ногами, сорвал со спинки стула галифе и, вздохнув, принялся их натягивать. Стефа тоже встала, попробовала снова уложить Вовку, который вскочил, чтобы сделать вместе с отцом зарядку, и пошла на кухню готовить завтрак. Начинался новый день…

Москва. Кабинет министра обороны. 7 часов 15 минут

– Скажи правду, Георгий Константинович, тебя ведь удивляла политика последних месяцев?

Маршал Жуков и Хрущев между собой не церемонились. Хоть и недолго работал Жуков на Украине перед войной, но успел хорошо сойтись с тогдашним первым секретарем республики. Не то чтобы между ними была какая-то особая любовь, они оба были одинаково грубыми и напористыми и ссорились иной раз отчаянно, поливая один другого отборными матюками, но зла друг на друга не держали. Чиновники, в очередной раз услышав из начальственного кабинета ненормативную лексику, пересмеивались между собой: мол, милые бранятся – только тешатся.

Сразу после смерти Сталина Хрущев (формально Булганин, но с подачи Никиты Сергеича, естественно) вытащил Жукова из уральской ссылки, назначил первым заместителем министра обороны и теперь вправе был ожидать от него лояльности. Тем более что с Берией у маршала имелись свои счеты. Ни для кого не было секретом, какую позицию занял тот в 1948 году, когда расследование деятельности мародеров в Германии вплотную подошло к «полководцу Победы» и этот вопрос вынесли на заседание Политбюро. Берия никогда не считался с политическими соображениями, в принципиальных дискуссиях использовал стиль атакующего танка, и если бы не заступничество Сталина, маршалу пришлось бы отправиться куда дальше, чем к Уральским горам,[5] и не округом командовать, а совсем в ином качестве.

Так что политика последних месяцев удивляла маршала, и даже весьма, весьма удивляла.

– Так я скажу тебе, Георгий, что Политбюро об этом думает. Вот ты Берлин брал, да, а потом мы в Германии социализм строили. А теперь есть предложение все обратно капиталистам отдать. Единую Германию, понимаешь ли, кое-кому захотелось. Социализм там уже не нужен, да… Как это тебе нравится?

– Никак не нравится. Не для того фрицев били…

– И ладно бы только это. Но ты посмотри, что за эти три месяца всякого случилось. Была амнистия. Чтобы по всей стране расползлась лагерная шпана – зачем? Неужели не понимаешь? Дестабилизировать обстановку, посеять в народе недовольство партией и правительством. А постановление в партийных органах республик только на своих языках разговаривать? На Украине один товарищ на трибуну вышел и так прямо и заявил: кто украинского не знает, учите, потому что русского языка здесь больше не будет. Я хоть и сам с Украины, но скажу тебе: это же явный сепаратизм. Мы всегда говорили по-русски, и никогда русский язык нам не мешал, да. Поглаживает по голове русский народ, а сам в спину ножик. Вносит раскол между нациями. Явный же провокатор! А паспортные ограничения для зэков зачем отменять – пусть живут, где хотят?! Чтобы врагам легче было вербовать себе агентуру – где захотел, там и навербовал! И все это, Георгий, один человек делает…

– Да что ты мне объясняешь! – не выдержал маршал. – Знаю я все, и человека этого знаю. Давно удивлялся, как вы его терпите…

– Вот и мы тоже удивляемся, как мы его терпим. Он ведь везде трезвонит – Молотов то, Маленков се, интриган, за дураков всех считает, он один все понимает, он великий разведчик… А он умный, хитрый провокатор, и наглость его невозможно больше терпеть. Он ведь нас в грош не ставит. Помнишь, как мы весной выступали против культа личности, чтобы среди нас не было больше вождей? А о нем уже сейчас говорят, что это Сталин сегодня. Но ему и этого мало…

Хрущев замолчал, вытер лоб. Жуков усмехнулся про себя: он знал, как Никита любит помитинговать. Не иначе, репетирует очередное выступление. Сейчас наговорится, и речь пойдет о деле. И верно: первый секретарь выпил полстакана воды и продолжал уже суше и по-деловому.

– В общем, не буду заводить рака за камень, Георгий. Теперь этому человеку мешаем уже все мы, все Политбюро. И вот что он задумал. Завтра мы будем на опере «Декабристы». И вот там, в Большом театре, нас и арестуют. Это лишь так говорится, будто арестуют, а на самом деле никто нас арестовывать не собирается, а просто-напросто к стенке прислонят, и все. Мы случайно узнали, в последний момент верный человек сказал. Ты думай, Георгий, тебе ведь тоже ничего хорошего не светит, не надейся, на этот раз Уральским округом не отделаешься.

Хрущев быстро взглянул на маршала, острые и внимательные глаза выглянули из маски дурашливого простачка, как два зверька из норок, выглянули и спрятались, но что нужно, увидели: маршал явно испугался. Ну, если не испугался, то ему стало очень не по себе, это уж точно. Правда, он тут же преодолел мимолетную слабость и спросил деловито и решительно:

– Что надо делать?

– У нас есть всего один-единственный день. Мы решили арестовать его сегодня на заседании Политбюро. Сам понимаешь, не чекистам же это доверять.

Жуков поморщился было, но тут же сказал:

– Надо, так арестуем. Проголосуем личным табельным оружием. Можете на меня рассчитывать.

– Нет, для тебя у нас есть другое дело. Мы тут с Николаем подумали: надо бы принять меры на случай, если Берию мы вовремя обезвредить не сумеем.

– Что значит – не сумеем? – нахмурился Жуков.

– То и значит, Георгий, не прикидывайся, не мальчик. В этом деле замешаны полтора десятка человек. Вдруг ему кто-нибудь на ухо капнет. Или он сумеет уйти, уже когда будем арестовывать, – он ведь старый чекист, приемы всякие знает. Ему хватит из кабинета вырваться и добежать до первого же поста внешней охраны. Там ведь сплошь чекисты. Менять их до его ареста нельзя, нашумим. А если он вырвется, плохо будет. Больших сил у него нет, но ему много и не надо – поднимет дивизию Дзержинского, и они возьмут Москву без единого выстрела.

Жуков хмыкнул, пожал плечами.

– Значит, надо взять Москву самим, только и всего. Проще простого. Войск у нас в округе предостаточно, тем более сейчас идут учения, так что и объяснять ничего не надо. Возьмем город в ходе учений. Введем танки, пехоту, на Ленинских горах поставим артиллерию, никакие дзержинцы к Москве и не сунутся.

– Ай да Георгий! – засмеялся Хрущев. – Вот что значит боевой маршал. Давай действуй, готовь приказы. В десять у нас заседание Совета Министров, Политбюро начнется в четырнадцать, в это время и поднимай войска. Раньше – нашумим, позже – опоздаем. А уж мы в долгу не останемся. Будешь у нас министром обороны и полководцем Победы, как и хотел…

Жуков снова поморщился:

– Не дело перед боем ордена делить. Выполним задачу, тогда и поговорим. Я так понимаю, кое для кого эта операция поважнее Берлинской будет… Не бойся, Никита, все сделаем.

Он круто повернулся и вышел. Хрущев и молча просидевший весь разговор в уголке Булганин переглянулись.

– Не много ты ему обещаешь? – спросил министр. – Уж очень амбициозен, я бы такому большой власти не давал. Он ведь у нас полководец Победы. Как бы не захотел въехать в Кремль на белом коне…

– Не боись, Коля. В самый раз, – махнул рукой Хрущев. – А вот если захочет большего – то мы с ним по-другому поговорим. Попробует въехать в Кремль на белом коне – проедет по Красной площади на лафете.

Тем временем портьера, ведущая в соседнюю комнату отдыха, качнулась, и на пороге показался третий человек. Простой серый костюм, лицо, с каким впору играть в кино секретаря райкома. Обычный, в общем, партийный товарищ. Однако при виде этого человека Булганин отвернулся, а лицо Хрущева исказилось яростью.

– Ну что? Доволен? Всех нас под монастырь подвел, гестаповец! Забыл тридцать восьмой? А теперь нам всем за тебя отдуваться.

По правде сказать, смысл тирады был именно таков, но лексика несколько отличалась. Простой человек был Никита Сергеевич, и слова употреблял простые, шахтерские…

Дача Берии. 9 часов утра

Обычно Берия подвозил сына в Москву, но сегодня Серго уехал раньше. Лаврентий Павлович был этим даже доволен. В последнее время отношения у них были непростыми. Серго задавал слишком много вопросов. А получив ответ, сразу начинал спорить, и Берия раздражался. Никогда раньше он не позволял себе так говорить с Серго, однако теперь усталость и привычка руководить шутили с ним злые шутки. Нино понимала все и терпела, а сын обижался, особенно если отец срывался при его жене. Нельзя так, нельзя, однако ничего не поделаешь – когда весь день держишь себя в стальных тисках, немыслимо сдерживаться еще и дома… Остается надеяться, что Серго это понимает.

Ладно, потом, когда станет легче, они наладят отношения. Станет же когда-нибудь легче… Но сегодня лучше, что они едут врозь, ему хватило и утренней беседы за чаем. Нино поинтересовалась, собирается ли он арестовать своего предшественника, который таких дел в МВД наворотил, аж страшно становится. И Берия сказал то, чего не надо было говорить: как раз сегодня на Президиуме ЦК[6] он собирался потребовать ареста Игнатьева. Ну и Серго, конечно, сразу же принялся спорить. Почему за все безобразия должен отвечать министр – это же несправедливо; отец, можно подумать, при тебе в тюрьмах не били, а ты ведь себя не посадил… и так далее, в том же духе.

Да, при нем тоже в тюрьмах били, но он-то палачей сажал и стрелял, а не культивировал, как Игнатьев. Когда в декабре сорок первого он потребовал высшей меры для начальников конвоев и тюрем за бессудные расстрелы заключенных во время эвакуации, даже Сталин засомневался, спросил: «Ты уверен, что это необходимо?» «Уверен! – ответил тогда Берия. – Те из чекистов, кто при нашей работе сумели остаться людьми, поймут: человеческий облик терять нельзя, а те, кто уже не люди, будут бояться. Палачей надо карать в обязательном порядке, и так, чтобы все запомнили». Вот и Игнатьева тоже… нет, на этот раз он добьется открытого процесса. В чем другом уступит, а палачей будут судить принародно…

И ведь знает все это Серго, но словно черт какой-то его за язык тянет. Или сам он что-то делает не так? До такой степени не так, что даже сын перестал его понимать?

– Нет! – жестко сказал Берия. – Я их стрелял в тридцатые, буду стрелять и сейчас. И чем выше должность, тем беспощаднее.

– Все равно всех не перестреляешь! – не сдавался сын.

В результате они снова поссорились, и Серго уехал обиженный. Ничего, к четырем часам, когда они встретятся в Спецкомитете, сын остынет, они вместе вернутся на дачу. Это хорошо, у Нино будет меньше поводов для подозрений…

Ровно в девять подали машину. Нина Теймуразовна вышла проводить мужа. Запахнула ему плащ, поправила шелковое кашне. День был пасмурный, а здоровье Лаврентия в последнее время серьезно пошатнулось. Нельзя столько работать, да еще эти испытания, эти светящиеся радиацией полигоны… Ничего толком она не знает, питается обрывками слухов, а это еще страшнее, чем правда, какой бы она ни была.

За воротами к бериевскому «паккарду» пристроились два автомобиля сопровождения, и машины рванули в сторону Москвы. Они давно скрылись за поворотом, а Нина Берия стояла, смотрела на дорогу. Подошла Марфа, тихонько стала рядом. Спросила:

– Вы уверены?

Нина Теймуразовна кивнула:

– Я всегда чувствую, когда Лаврентий едет к ней…

– Нино, пойми, – сидя в машине, Берия вел безмолвный разговор, который длился уже не первый год. – Ты моя жена, и останешься ею навсегда. Но там растет мой ребенок. Я не могу бросить ребенка. Ты сама отказала бы мне в уважении, если бы узнала, что я поступил так…

Машина выехала из поселка и помчалась по направлению к Москве.

Министерство обороны. Кабинет Булганина. 9 часов 15 минут

На разработку плана у них было совсем немного времени, и работали в авральном порядке. Два часа министр и маршал писали приказы, ставили невидимые стрелки на картах, решали, какие войска задействовать, какие командиры будут подчиняться, не задавая лишних вопросов, а каких лучше обойти стороной. Решили привлечь танковую и мотопехотную дивизии, поставить на Ленинских горах артиллерийский полк, подготовить несколько авиадивизий для психической атаки.

В комнате отдыха были свои разговоры. Там пили чай Хрущев и Москаленко.

– Не понимаю я тебя, – говорил Москаленко, откусывая от бутерброда. – Почему ты Жукова чистеньким оставляешь? Мы, значит, будем полицейскую работу выполнять, а он – войска водить в белых перчаточках?

– Ну и дурак, раз не понимаешь, – ответствовал Хрущев. – А ты пойми. Самая важная работа в этом деле какая? Берию взять. И ее доверяют надежным. А Жуков – какой он надежный? Если что выйдет не так, ты знаешь, на кого он пистолет наставит?

– Почему может пойти не так? – поинтересовался Москаленко. – Думаешь, мы его взять не сумеем?

– Суметь-то сумеете, дело нехитрое. А как ты поступишь, Кирилл, если председатель Совмина товарищ Маленков встанет, прикажет тебе убрать оружие и покинуть помещение, а сам возьмет телефонную трубку и вызовет охрану? Или если товарищ Молотов вспомнит, что на арест Берии требуется санкция Верховного Совета и предложит поставить вопрос на обсуждение, а остальные его поддержат? Будешь арестовывать все Политбюро?

– Ну и буду, – мрачно сказал Москаленко. – Нельзя им позволять вызвать охрану. Маленкова надо придержать на месте, чтобы не рыпнулся…

– Правильно мыслишь, Кирилл. Придержим. Но для этого надо, чтобы все, понимаешь, как один, единым дыханием… А Жуков? Он себя как поведет? Молчишь? Нет уж, пусть лучше в штабе сидит, войска двигает, от нас подальше. Если что, Николай его легко в сторону отодвинет, а ему до нас не добраться.

Москаленко напряженно думал, нахмурившись и сосредоточенно глядя, как вихрится водоворотиком чай в стакане. Прав Никита Сергеевич, ох как прав. Он, может статься, еще и сумеет проигнорировать Маленкова, Батицкий тоже человек надежный, остальные его ребята сделают, что им скажут – не зря он четыре года себе людей подбирал, с тех пор как Хрущева в Москву перевели. А вот за Жукова и его команду поручиться трудно… Задумавшись, он даже вздрогнул, когда Хрущев хлопнул его по плечу.

– Гоп, кума, не журися! – засмеялся он. – Пусть Жуков думает, будто мы собираемся арестовать Берию на заседании Политбюро. А мы этого делать не станем. Политбюро назначено на четырнадцать, а в десять начинается заседание Совета Министров, Берия там будет докладывать по Германии. Болтать он не любит, справится быстро. Потом объявим перерыв, и он наверняка поедет обедать к себе на Качалова.[7] А ты возьмешь людей, сколько нужно, отправишься туда и арестуешь этого мерзавца. Таким образом, все будут думать – вот сейчас дело начнется, а оно, глядь, уже и кончилось. И тут уж как ни трепыхайся… И спрячь его как следует, в самое лучшее место, чтобы ни одна собака не прознала…

– Тепленьким возьму, и на гарнизонную гауптвахту, – кивнул Москаленко. – Там комендант – свой человек. Потихоньку проведем, запрем в карцер, там хоть криком кричи, ни до кого не докричишься.

– Не умеешь ты слова понимать, Кирилл. Ну какое это надежное место – гауптвахта?

– Где же тогда, Никита Сергеевич? – не понял Москаленко.

– Сам подумай. Как говорили наши товарищи в тридцать седьмом? Есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы… Честь тебе, если возьмешь Берию тепленьким, а уважение, если не тепленьким, а холодненьким, – шутка понравилась Хрущеву, он рассмеялся. – Если наш дорогой Лаврентий Павлович откинет копыта при попытке сопротивления, то и славно. И с ним мороки не будет, и Политбюро тогда уже никуда не денется, все под нашу музыку спляшут. Главное, не упусти его, остальное приложится… Да, и еще. Георгий Константинович уже предпринял некоторые меры на случай, если мы Берию упустим. Я тебе доверяю, но все же сделай кое-что и ты. Отправь людей к нему на дачу и перевези-ка его семью в надежное место.

– На гауптвахту? – поднял брови Москаленко.

– С дитями на гауптвахту? Ну ты совсем не думаешь, Кирилл. Это же завтра вся Москва трещать будет, мол, в гарнизоне детишек на губу посадили. Нет, подбери дачку хорошую, с высоким забором, пусть пока там посидят, а дальше поглядим…

В дверях показался секретарь, что-то зашептал Хрущеву.

– Пришел? – спросил тот. – А как там вояки, закончили? Тогда пусть Жуков идет, займется делом, а мы будем разговаривать в кабинете. Да, кстати, иди и ты, Кирилл. Выполняй, что поручили. Справишься – в долгу не останусь. Будешь начальником МВО. Этого бериевского прихвостня[8] давно пора оттуда выкинуть. Мне в Москве свой кадр нужен…

Москаленко ушел, но Хрущев с Булганиным недолго оставались одни. Дверь отворилась, и на пороге появился еще один человек. Министр обороны тревожно посмотрел на партийного секретаря, но тот сделал неопределенный, однако успокаивающий жест: мол, все в порядке. Человек остановился перед ними, слегка расставив ноги, посмотрел исподлобья.

– Что волком глядишь, Ваня? – засмеялся Хрущев. – Не любишь? Так я не девка. Я и сам не сказать, чтобы тебя очень любил. Однако сейчас мы в одной лодке. Перевернется – все потонем…

Серов, заместитель министра внутренних дел, начальник Главного Управления госбезопасности, по-прежнему молчал.

– Ты знаешь, чего сегодня потребовал Берия? – продолжал между тем Хрущев. – Не знаешь. А я знаю. Потребовал он крови. Он собирается арестовать товарища Игнатьева. А ведь Семен Денисович не тебе чета, он все же министр, хоть и бывший. И ты сам подумай, Ваня, ты ведь Берию знаешь. Уж если он за что взялся, то доведет дело до конца.

Он перевел дыхание внимательно вгляделся в Серова. Тот молчал. Хрущев нервно заходил по кабинету.

– Ты не думай, дескать если к игнатьевским делам непричастен, то отвертишься. Помнишь, как в Германии покуролесил? Лаврентий тоже помнит, будь уверен. А если сам забыл, то ему псы его цепные напомнят, Меркулов и компания. Ты думаешь, он их в ГУСИМЗ[9] подкормиться пересадил? Ага, так и было, за пончиками в Европу послал! А вы с дружками долго думали, кто капнул, что стали дело мародеров раскручивать? – Хрущев в возбуждении заходил по кабинету, вглядываясь в посеревшее лицо чекиста. – Помнишь, какого страху натерпелся? Тогда-то тебя не тронули, Абакумов своих под суд не отдавал, ну да Берия – не Абакумов, он все тебе припомнит: и баб, и золотишко немецкое, и подвалы Дойчбанка, которые вы с подельниками чистили. Если встретишь Новый год на нарах, а не у стенки, то считай, повезло тебе… Берия не простит.

Серов вскинул голову, бледный до синевы, глянул бешено:

– Зачем ты мне все это говоришь?

– А затем, что я хочу спасти Игнатьева. А также маршала Жукова и других хороших людей. Ну и тебе могу помочь заодно. И цел будешь, и должность получишь отличную. Но взамен надо, чтобы ты кое-что сделал для нас.

– Что именно? – выдохнул Серов.

– Сегодня в два часа наши ребята будут брать Берию. Приедешь к этому времени в Кремль, в приемную Маленкова. Будешь там ждать. Когда вызовут на Политбюро, сообщишь им, что Берия задумал переворот, ты это совершенно точно знаешь, потому как он тебе приказал завтра в театре всех нас арестовать и препроводить к ближайшей стенке. Понял?

– Ты меня, Никита Сергеевич, совсем за сволочь держишь, – гневно, но уже без прежнего запала сказал Серов. – Это ведь Берия, а не ты мне карьеру делал, от тебя только бабские вопли слышал да ругань. А ты хочешь, чтобы я там, где ел, там и срать уселся?

– Срать ты будешь на параше! – внезапно заорал Хрущев. – И без тебя, говнюка, обойдемся.

Ошарашенный Серов примолк. Прямой схватки с Хрущевым он никогда не выдерживал, да и никто почти ее не выдерживал, кроме маршала Жукова. Еще Берия мог бы, пожалуй, – но Берия предпочитал с Хрущевым не ругаться, он терпеть не мог бесполезных вещей.

– Про Берию можешь забыть! – внезапно успокоившись, отрезал Хрущев. – Его, считай, уже нет. О себе лучше подумай. Я ведь могу в вашей конторе и другого кого найти. А то и вообще без вас обойтись. Тот, кто сейчас пойдет с нами, получит потом от нас хорошее место, а кто говно понюхать боится – на Колыму, зэков охранять. Не хочешь – не надо. Но только вот еще о чем подумай: мародерство твое ведь и мы можем припомнить… и вот тебе мое последнее слово: отсюда ты выйдешь либо с нами, либо под конвоем. Ступай туда, – он кивнул на дверь в комнату отдыха, – охолони, чаю попей. Можешь сто грамм хряпнуть, но не больше, понял? Потом вместе с товарищем Игнатьевым… – он заметил мгновенную брезгливость на лице Серова и прибавил напору: – вместе с товарищем Игнатьевым, ты мне тут рожи не корчи… поедешь к себе в МВД и будешь ждать сигнала. А ты, Коля, позови-ка двоих парней понадежнее, пусть с ним побудут, пока все кончится. И скажи, в случае чего пусть в уговоры не пускаются.

Серов, не говоря ни слова, направился к двери. Булганин плотно прикрыл ее за чекистом и, коротко взглянув на Хрущева, усмехнулся:

– Крепко ты его. Не хуже маршала Жукова.

При имени маршала Хрущев поморщился.

– Георгий орать умеет только на подчиненных. А поставь его один на один без погон, его тот же Серов уделает. Я ведь на шахте работал, а ты попробуй шахтеров чего заставь. Не солдаты, понимаешь, им расстрел за невыполнение приказа не впаяешь. Ничего, Ваня, – обернулся он к закрытой двери, – ты у меня будешь не то что срать там, где ешь, ты у меня говно жрать будешь.

– А нужен он нам? – спросил Булганин. – Есть ведь и другие.

– Другие есть, а нам он нужен, – жестко отрезал Хрущев. – Дело ведь не только в том, чтобы охрана в двенадцать часов не взбаламутилась. А ты думал когда-нибудь, как поведут себя остальные товарищи чекисты, когда узнают, что случилось? Или тебе хочется, чтобы и тебя, как Троцкого, по голове ледорубом долбанули? Нет, нам нужен человек, который имеет полное право ими командовать и который после всего будет держать чекистов в кулаке. А Ваньку я знаю. Он сейчас охолонет, стопочку примет, поразмыслит и сделает все как надо. А за то, что мы ему Германию простим, он будет служить нам, как пес цепной…

Москва. Спецкомитет[10]. 12 часов 15 минут

– Кто? – переспросил Ванников в трубку. – У меня. Хорошо, переключай.

Заместитель Берии по Спецкомитету повернулся к людям, сидевшим вокруг заваленного бумагами стола, нашел среди них самого молодого:

– Серго. Тебя к телефону.

– Амет-Хан? – удивился Серго Берия, взяв трубку. – Что случилось?

Амет-Хан Султан был летчиком-испытателем, одним из тех, кто работал вместе с ракетчиками. Однако вот уже почти месяц никаких испытаний не было. Не станет же он звонить в Спецкомитет по личному делу…

– Серго, – кричал Амет-Хан в трубку, – у вас дома стреляли!

– Как стреляли? – не понял Серго. – Где?

– У вас на Качалова была перестрелка. Люди говорят, из автоматов и из пулемета крупнокалиберного. Ваш дом оцеплен войсками. Ты все понял?

Серго стоял молча, окаменев, трубку стиснул так, что пальцы побелели. Откуда-то издалека доносился голос, продолжавший кричать:

– Тебе надо бежать! У меня машина стоит на соседней улице и самолет на нашем аэродроме. Я тебя вывезу…

– Нет, – Серго слышал свой голос со стороны, как чужой. – Я не могу. Я ни в чем не виноват. У меня жена, дети, мама. Как я их брошу, какой же я после этого мужчина?

– Прости, – уже тише сказал Амет-Хан. – Я знал, что ты откажешься. Но я не мог не предложить. Держись…

Тишина в кабинете стояла такая – комар бы не пролетел незамеченным. Серго опустил трубку.

– Что случилось? – откуда-то издалека услышал он голос Ванникова и поднял голову.

Борис Львович, бледный и встревоженный, смотрел на него. Серго попытался заговорить, но горло перехватило.

– Выпей воды, ты весь белый, – Ванников взял его за плечо, протянул стакан.

Отпив несколько глотков, Серго наконец обрел голос и, запинаясь, рассказал о случившемся.

– Это чушь какая-то, – мотнул головой Ванников. – Этого не может быть. Не знаю, что там Амет-Хану привиделось…

– Мне надо домой, – выдавил Серго. – Разрешите отлучиться, Борис Львович…

– Нет. Один ты не поедешь. Я поеду с тобой.

…В переулке возле дома стоял танк, во дворе – два бронетранспортера, солдаты ходили уверенно, как у себя в казарме. Во двор они с Ванниковым попали легко, однако в дом охрана их не пропустила. Борис Львович потребовал объяснений, но молчаливые солдаты на все его эскапады отвечали традиционным: «Не положено!» Серго участия в разговоре не принимал. Он молча смотрел на дом. Окна отцовского кабинета разбиты, на стене – след от пулеметной очереди. Кто-то подошел сзади, окликнул. Он обернулся – это оказался один из охранников.

– Серго, сейчас вынесли кого-то на носилках, накрытых брезентом…

Охранника тут же нетерпеливо окликнули. Ванников тронул Серго за плечо и направился к машине. Дальше расспрашивать не имело смысла, и так все ясно: военные на бронетранспортере легко снесли ворота и прорвались во двор, поднялся шум, отец подошел к окну – посмотреть, что происходит, и тогда его из пулемета…

Они вернулись обратно. В кабинете Ванникова было по-прежнему полно народу, он гудел как улей – все обсуждали страшную и непонятную новость. Едва они вошли, как наступила тишина. Ванников снял трубку.

– Никита Сергеевич? – сухо спросил он. – У меня в кабинете находится сын товарища Берия. Перед тем как отпустить его домой, я хочу получить от вас заверения, что с ним ничего не случится. Иначе он останется здесь, или я поеду с ним.

Он помолчал некоторое время, потом положил трубку и повернулся.

– Хрущев, – Серго машинально отметил, что Ванников не назвал его товарищем, – говорит, чтобы ты возвращался к семье и не беспокоился: все будет в порядке. Пойдем, я провожу тебя…

Во дворе уже стояли две машины и человек десять вооруженных людей. Ванников хмуро взглянул на них и обнял Серго на прощание.

– Держись, мальчик, – шепнул он. – Это переворот. Отец твой, по-видимому, убит, но за тебя мы еще поборемся…

Москва. Лубянка. Кабинет Серова в МВД. То же время

Серов снял трубку, сердито отвел упершееся в бок дуло пистолета.

– Да… А, это ты, Богдан… Да, знаю. Все в полном порядке, это была спецоперация. Да, по согласованию с товарищем Берия. Мы заранее узнали о нападении на его дом. Он не хотел тебя беспокоить, у тебя и так много работы. Да, всех взяли. Нет, не сейчас. Лаврентий Павлович в два часа будет на Политбюро, а потом приедет сюда. Не думаю, что он станет поднимать вокруг этого дела шум, незачем – все службы сработали четко… Да, Богдан, как только он выйдет на связь, обязательно передам. Я сейчас зайду к тебе, тут у меня кое-что интересное. Боржоми холодного тебе прихватить? Могу заглянуть в буфет по дороге…

Закончив, он повернулся, презрительно взглянул в глаза стоящего напротив Игнатьева и бросил:

– Идиоты! Шляпы партийные!

В МВД он пришел час назад, вместе с Игнатьевым. Их сопровождали генерал и полковник, фамилий которых Серов не знал. Минут сорок они делали вид, будто совещаются, пока бывший министр, все это время молча сидевший у стола, не сказал негромким будничным голосом:

– Послушайте, Иван Александрович. Ваша задача следующая. Через десять минут наши люди будут брать Берию у него дома. Как вы понимаете, он не такой человек, который сдастся без сопротивления. Вы должны, как и говорилось, нейтрализовать действия чекистов.

Серов, побелев, осекся на полуслове, несколько секунд смотрел на Игнатьева и тихо прошептал:

– Что? Что ты сказал, идиот?

– Поосторожней в выражениях! – все так же негромко проговорил Игнатьев.

– Кретины! Ублюдки!! – еще тише и еще яростнее шипел Серов.

– Берию жалеете? – пожал плечами бывший министр. – Раньше надо было жалеть, теперь уже поздно…

– Вот дурак! Да для Лаврентия это подарок судьбы – чем живым тебе в лапы попасть. Я нас жалею. С той группой, которая поехала к нему, связи, конечно, нет?

– Чего ты мельтешишь-то? – рассердился до сих пор молчавший генерал. – Все хорошо продумано. Если его сразу грохнуть, то чекисты будут сидеть и молчать. Защищать-то некого!

Проигнорировав генерала, Серов обратился к Игнатьеву:

– Ты видел, когда я пришел, то позвонил по телефону бериевскому секретарю?

– Видел. А в чем дело?

– А еще министром был, мудозвон! Я хотел выяснить, нет ли распоряжений, и узнать, где он сам. Мы всегда должны знать, где находится наш начальник, это правило такое, если запамятовал. А мне сообщили… Погоди, сейчас проверю еще раз…

Не договорив, он схватил телефонную трубку и почувствовал, как в бок ему уперся ствол пистолета. Но Серову было не до того. Он выслушал ответ, положил трубку и молча обвел глазами присутствующих. И лишь потом заговорил:

– Ну так вот. Если вы думаете, будто Лаврентий дома, то вы ошибаетесь. Нет его там, и бригада ваша поехала зря.

– Где он? – быстро спросил Игнатьев, схватив трубку.

– Где? – шепотом рявкнул Серов. – В Караганде. Вне связи.

– Ну и как это понимать?

– Придурок! Умеешь только бумажки писать да зубы выбивать на допросах! А он чекист настоящий, делом занят. И когда он едет по делу, о котором никто не должен знать, он говорит: такое-то время буду вне связи. Теперь вы поняли, что натворили, идиоты? Молитесь, хоть бы Берия пришел сразу на Политбюро и не узнал о ваших художествах. Иначе всем вам конец, и мне с вами…

Игнатьев взглянул на полковника и шепнул:

– Быстро к Николаю Александровичу. Все доложить, – он обернулся к Серову и успокаивающе проговорил: – Ну ничего, Иван Александрович. Что он может-то? Мы вводим войска в Москву, дивизия Дзержинского блокирована, большой беды не будет.

– Ну не дурак ли? – опускаясь на стул, прошептал Серов. – Какая, на хрен, дивизия! Ты слово такое: «ликвидатор» – слышал? Тут никакая дивизия не нужна: придут два отделения, и через час будете или трупами, или на Лубянке. Дивизии они испугались…

Вот теперь и Игнатьев побледнел.

– Что же делать? – спросил генерал.

– «Отче наш» читать! Чтобы Берия не узнал о стрельбе. И…

И тут зазвонил телефон. Серов, не обращая внимания на пистолет, взял трубку, отвел упершееся в бок дуло и едва слышно шепнул:

– Кобулов.[11] Ну, теперь молитесь, чтобы он мне поверил…

…Окончив наконец разговор, Серов поднял голову, обвел глазами присутствующих.

– Оттуда, где он находится, Берия поедет сразу на Политбюро, до тех пор на связь выходить не будет. Если повезет, он может ничего и не узнать. Если узнает, заляжет на какой-нибудь конспиративной квартире и свяжется с Кобуловым или Судоплатовым.[12] Поэтому их придется нейтрализовать, – он жестом оборвал открывшего было рот генерала: – Ваше ведомство сегодня уже проявило инициативу. Теперь будете слушать меня. Сейчас мы с тобой, Семен, пойдем к Кобулову. Скажу ему, мол, у тебя важная информация. Лепи что хочешь, лишь бы он тебя слушал. Он толстый, пьет много, и когда разговаривает, имеет привычку что-нибудь прихлебывать. Я ему возьму бутылку боржоми из буфета, из холодильника, и туда кое-что добавлю. Будешь с ним болтать, пока он не ляжет, потом оттащишь в заднюю комнату и придешь опять ко мне. Бутылку, кстати, не забудь забрать. А я тем временем вызову к себе Судоплатова. В крайнем случае придется его пистолетом по голове, будьте готовы, товарищ генерал. Все поняли?

Игнатьев кивнул и встал.

– Тогда действуем…

Кремль. Кабинет Хрущева. 12 часов 45 минут

– Как? – Голос первого секретаря сорвался. – Как – упустили? Ты понимаешь, какую ерунду мелешь?

Хрущев подскочил к Москаленко так яростно, что тот отшатнулся.

– Не было его дома… – говорил бледный до синевы командующий ПВО. – Не было его там. Охрана забаррикадировала двери, пришлось прорываться с боем, а самого-то и не было.

– Куда же он делся?

Охранники сказали, он отпустил эскорт обедать, сам зашел в кабинет, взял какие-то бумаги и тут же уехал на своей машине, только с шофером и охранником.

– Нет, ну как же можно быть таким дураком, Кирилл? Думать же надо головой, а не жопой! – Хрущев выразительно постучал себя по лысине, и, как ни был напуган Москаленко, а промелькнула у него крамольная мысль о некотором сходстве первого и второго у его начальства. – А пронаблюдать было никак? Решили: а куда он, мол, денется? А теперь молись, чтобы ему не пришло в голову вертаться домой. И чтобы никто не доложил ему. Иначе…

Что означало это «иначе», Москаленко можно было не говорить. Арест, тюрьма, Военная коллегия, подвальная стенка. Он словно наяву почувствовал сталь наручников, услышал скрежет железной двери. Если они проиграют, останется только застрелиться.

Распахнулась, отлетев к стене, дверь, и в кабинет не вошел, а ворвался Булганин в сопровождении полковника, того самого, который недавно уехал с Серовым. Полковник коротко рассказал обо всем, что произошло на Лубянке.

– Так! – Обычно разбросанный и дурашливый, в минуты опасности Хрущев становился собранным и пугающе спокойным. – Людей на дачу послал?

– Да. Роту охраны и четыре бронетранспортера.

– Сообщи им, чтобы семью побыстрее вывезли. Да, кстати, разделите их. Жену в одно место, сына с семейством в другое. Детей перевозите отдельно, при малейшей опасности увезите как можно дальше. Понял?

– Чего тут не понять? Думаешь, мне заложников брать не приходилось?

– Тогда ступай. Сам не вздумай ехать. Возьми всех, кто у тебя есть надежный, и приезжай к двум часам сюда.

Махнув рукой, Хрущев повернулся к столу, взял телефонную трубку.

– Маршала Жукова, – и через несколько секунд: – Георгий! Даю команду. Действуй. К четырнадцати часам у нас должна быть вся музыка. Потом возьми надежных людей, сколько сможешь, и приезжай в Кремль…

И снова обернулся к Москаленко:

– Кирилл, раз уж ты здесь… Забеги по пути к Маленкову, попроси его секретаря зайти ко мне.

Ему надо было срочно обсудить с секретарем Маленкова маскировочный вариант, к которому они не готовились и который так неожиданно стал основным…

Квартира на Патриарших прудах. То же время

Этери о чем-то рассказывала, долго и путано. Берия сначала пытался разобрать, о чем идет речь, но потом махнул рукой и просто слушал голос дочери и думал о своем. Много лет он отчаянно завидовал Сталину, у которого была Светланка, а вот теперь дочка есть и у него. Это многого стоит и все искупает. Каких трудов стоило уговорить Нино остаться с ним – если бы она узнала про девочку, никогда бы этого не удалось… Но ребенка он не бросит!

– Давай послушаем музыку, – предложил он.

Этери тут же закивала и побежала за пластинкой. Берия открыл патефон, перевел взгляд на дома за окном. Говорят, архитектура – застывшая музыка, если так, можно ли считать музыку ожившей архитектурой? А к строительству домов он был неравнодушен с раннего детства, в отличие от чекистской работы, которую терпеть не мог.

С вопросами МВД он будет разбираться в четырнадцать часов, а пока можно отдохнуть. Берия слушал музыку и думал о хорошем. О том, как после уродливых экспериментов 20-х годов они нашли наконец стиль, соответствующий обществу, которое хотят построить. Красиво и удобно для людей. Жаль, эти здания так медленно строятся, надо бы как-то решить жилищную проблему до того, как подрастут новые города.

Вот уже месяц, как он обдумывал одну старую интересную идею. Еще во время войны дипломаты рассказали Сталину об изобретенной одним из французских архитекторов новинке – сборных домах из железобетонных панелей. Не слишком красивое, но удобное и дешевое жилье и уж, в любом случае, лучше коммуналок. Вождю идея понравилась, но тогда было не время. А вот теперь, когда изменилась оборонная программа, поскольку решено использовать для доставки атомных бомб не самолеты, а ракеты… Теперь не понадобится планируемое количество аэродромов, и уже построенные бетонные заводы станут ненужными. На их базе можно и развернуть совсем новое, небывалое строительство. Дома, которые будут собираться из готовых деталей, как детский конструктор. Просто и быстро. За считанные годы можно обеспечить жильем всех нуждающихся. А тем временем будут потихоньку строиться новые прекрасные города…

…Он слушал музыку и думал об архитектуре. Через полчаса он поедет в Кремль, на заседание Политбюро, которое наверняка испортит ему настроение. Всего полчаса…

Дача Берии. 13 часов

Дача тоже была окружена солдатами, во дворе, так же как и на Качалова, стояли бронетранспортеры. Серго на мгновение стало смешно: за кого их принимают? Столько оружия против него и двух испуганных женщин.

Все обитатели дачи, включая детей, сидели в одной комнате, также под присмотром военных. Девочки капризничали, им давно пора было спать, и няня шепотом рассказывала какую-то сказку.

Едва он вошел, Нина Теймуразовна стремительно поднялась со стула.

– Где отец? – спросила она. – Ты его видел?

Серго, может, и хотел бы солгать, однако мать поняла правду по глазам и спокойно велела:

– Рассказывай.

Он рассказал обо всем, что видел на Качалова. Мать держала себя в руках, зато Марфа тихонько спросила:

– Что же будет? – и заплакала.

– Не бойся, – ответила Нина Теймуразовна. – Они ничего не посмеют с нами сделать, – а сама быстро взглянула на сына и приложила палец к губам. Серго стало ясно: мать все понимает.

Они не знали, сколько времени прошло – по ощущениям Серго, не больше получаса, – когда в комнату вошел незнакомый офицер-армеец.

– Есть указание перевезти вас с женой и детьми на другую дачу. Пойдемте с нами. Ваши вещи привезут позже.

Все же им не посмели запретить попрощаться. Нина Теймуразовна обняла невестку, детей. Потом повернулась к сыну.

– Ты теперь единственный мужчина, глава семьи, – сказала она. – Ничего не бойся, никому не верь и ни о чем никого не проси. Что бы ни случилось, веди себя достойно, – и, понизив голос, совсем уже неслышно шепнула: – Человек умирает один раз, помни, и если придется, встреть судьбу как мужчина…

Уже во дворе начальник конвоя усмехнулся:

– Подумать только, семья министра внутренних дел живет по воровскому закону. Не ожидал…

– Есть такая русская поговорка: с волками жить – по-волчьи выть, – хмуро ответил Серго. – Когда власть ведет себя по-бандитски, что остается людям?

Офицер нахмурился, однако ничего не сказал…

Приемная председателя Совета Министров Г. М. Маленкова. 13 часов 45 минут

– Сколько вас? – спросил Булганин.

– Со мной четверо, да с маршалом пять человек, итого одиннадцать, – ответил Москаленко, не смущаясь присутствием старших по званию.

Впрочем, никто не спорил. Генералы безмолвно соглашались, что он тут главный. Как будто бы, если все провалится, им не у одной стенки стоять.

– Оружие у всех есть?

– Обижаете, товарищ министр.

– Тогда идемте за мной.

Булганин провел их в небольшую боковую комнатку при кабинете Маленкова. Там во времена Сталина сидел помощник вождя Поскребышев, а теперь комнатушка не использовалась. Мало помещеньице – одиннадцать человек еле разместились, ну да ладно, на войне как на войне…

– Когда дадут сигнал, войдете в кабинет. Трое берут Берию, двое контролируют Маленкова, чтобы не вызвал охрану, остальным рассредоточиться вокруг стола и присматривать за прочими. Берию, как арестуете, сразу вывести сюда, остальным оставаться в кабинете. Товарищ маршал, как старшему по званию, руководство операцией поручаю вам.

«Правильно, – подумал Москаленко. – Теперь Жуков повязан, никуда не денется, будет с нами до конца».

Наро-Фоминск. Кантемировская танковая дивизия. 14 часов

Сигнал тревоги вырвал танкистов из-за обеденных столов. Потому-то сначала и решили, что тревога учебная – начальство любило устраивать такие вот мелкие пакости, а уж день, когда командир дивизии отсутствует – его как раз выдернули на командно-штабные учения в Тверь, – был для проверки идеальным. Командиры полков так и решили: проверяют, мол, как полковник Парамонов справится без комдива. Ничего, справимся! Однако, прибыв в штаб и увидев полковника в полной растерянности, они примолкли. Тот отчаянно вызывал по телефону Тверь, которая почему-то не отвечала.

– Что случилось, товарищ полковник? – наконец спросил кто-то.

– Сам не знаю. Сейчас позвонил товарищ Булганин. Приказал поднять три полка, загрузить полный боекомплект и через сорок минут войти в Москву.

– Мы же не дойдем до Москвы за сорок минут!

Парамонов только рукой махнул.

– Когда придем, тогда придем. Всем грузиться.

– Какие снаряды загружать?

– Всего поровну. И быстро…

Дальнейший разговор не поддавался никакому пересказу, поскольку литературными в нем были одни технические термины. Танкисты пулей летели к машинам. Разнесли ворота и заборы складов, грузились в бешеном темпе. Через час двести семьдесят машин мчались по Киевскому шоссе. По пути получили уточняющую задачу: один полк встает на Ленинских горах, второй перекрывает Горьковское шоссе, третий блокирует почту, телеграф, улицу Горького, Кремль.

– Вот теперь все ясно, – сказал полковник своему заместителю.

– Что ясно?

– Из-за чего базар. Горьковское шоссе перекрыть, чтобы помешать подойти к Москве дивизии Дзержинского, она стоит в Реутово. Значит, или Берия что-то затеял, или против Берии что-то затеяли.

– Это же… – начал было зам, оборвал сам себя, испугавшись собственных мыслей. – Как поступим, товарищ полковник?

– Как поступим?! – рявкнул Парамонов. – Приказ будем выполнять, … твою мать!

Как раз в это время те же слова произнес командир соединения реактивных бомбардировщиков полковник Долгушин, когда получил задание от командующего ВВС.

– … твою мать! Да мне плевать, арестован Берия или нет! Объясни этим … если мои самолеты, …, отбомбятся по Кремлю, …, не то что Кремля … – Москвы не будет, … …! Без письменного приказа Булганина ни один самолет даже на взлетную полосу не выйдет! – он бешено взглянул на побледневшего командующего и вылетел из кабинета, хлопнув дверью.

Другие командиры были более сговорчивы. К счастью или к несчастью, подниматься в воздух им не пришлось. Дзержинцы так и не выступили. Кантемировская танковая и Таманская мотопехотная дивизии трое суток контролировали Москву. В чем дело, они узнали лишь через две недели и, кто бы что ни думал, мысли свои военные оставили при себе.

Кабинет председателя Совета Министров Г. А. Маленкова. 14 часов 15 минут

– А теперь перейдем ко второму пункту повестки, – сказал Маленков. – Слово для сообщения имеет товарищ Берия.

Берия поднялся, открыл портфель.

– Лаврентий, мы все знаем твое самообладание, но если после того, что произошло, тебе неудобно…

– А что произошло? – не понимая, поднял голову Берия.

Дальнейшее заняло не больше десяти секунд. Со своего места встал Булганин, протянул руку к кнопке вызова на столе Маленкова. И тут же в кабинет, топая сапогами, ворвались какие-то люди. Берии завернули руки за спину, швырнули лицом на полированный стол, чьи-то здоровенные лапы перехватили горло и в рот мгновенно засунули кляп.

«Переворот», – молнией сверкнула мысль.

Следующей была крамольная, подленькая мыслишка вырваться и выхватить у ближайших генералов пистолеты. Но тут же он вспомнил… нет, не о Меркулове и прочей чекистской команде – эти, считай, покойники. Он вспомнил о других– тех, о которых путчисты не знают, и никто не знает, кроме него, Всеволода[13] и Богдана. Это ничего, что переворота не ждали так рано. Они справятся, все – опытные разведчики, нелегалы, не в первый раз им работать в одиночку в чистом поле. А он обязан жить, жить и узнать как можно больше, должен помочь тем, кто останется после него, дать им максимум информации прямо из логова врага. Попытаться, по крайней мере, стоит…

Застегнув наконец наручники, Берию быстро вывели из кабинета все в ту же боковую комнатку, пихнули на стул. За спиной встали двое, ткнули в затылок ствол пистолета. Сбоку кто-то невидимый быстро говорил:

– Теперь охрана. На пути к дверям два поста. Брать быстро. Наручники, кляп и в караулку – потом разберемся.

– Нет, – возразил второй голос. – Насчет охраны есть другой план.

– Пойдем спросим…

Двое ушли, а трое остались. Он поднял голову – у стенки напротив стоял красивый генерал-майор с густыми черными бровями, легендарной храбрости политрук с Малой Земли.

Тебя-то как сюда занесло, малоземелец? После крови еще и дерьма захотелось попробовать?[14]

Генерал-майор отвернулся, забарабанил пальцами по стене. Берия немного подумал и закрыл глаза. Так, пожалуй, лучше…

Кабинет Председателя Совета Министров Г. М. Маленкова. 14 часов 25 минут

…В кабинете мизансцена не изменилась. Восемь генералов, вытащив пистолеты, рассредоточились вокруг стола. Один нависал над Маленковым, блокируя телефоны и кнопки вызова. Хрущев держал речь.

– Только вчера поздно вечером мы узнали о предательских планах Берии. Когда было всех извещать? Прозаседались бы до самой вышки. Тогда мы с Николаем Александровичем решили взять ответственность на себя и нейтрализовать Берию, пока он всех нас не нейтрализовал.

– Откуда вы узнали о его предательских планах?

Этого вопроса Хрущев ожидал. Не ждал только, что задаст его Ворошилов. По идее, спросить должен был въедливый Молотов – но Молотов молчит, лицо непроницаемо, лишь усы слегка шевелятся. Все видит, ничему не верит… но и протестовать не будет. Понимает, бесполезно. Если кто и станет протестовать, так это Маленков, бериевский прихвостень. Хотя нет, смотрит прямо перед собой, сквозь всех, – в шоке он, что ли? Ну погоди, дай срок, с тобой первым разделаемся…

– Верный человечек доложил, – торжествующе улыбнулся Хрущев. – Хоть и не любит меня, а жить при «вожде народов» Берии не захотел, так сильно не захотел, что сам ко мне пришел. Товарищ Москаленко, позовите-ка его.

Москаленко вышел и через полминуты вернулся с Серовым.

– Ну, расскажи нам, что ты мне вчера говорил…

Серов повторил, как было велено – о заговоре, о театре. Нет, не актер ты, Ваня, не актер. На лице огненными буквами написано, как тебе все это противно. Вот и заставили мы тебя говно есть, и ты морщишься, давишься, а глотаешь, глотаешь… Там, в МВД, ты шкуру свою спасал, не до размышлений было, а теперь опомнился малость, в душу себе заглянул. А мы не дадим тебе туда смотреть до поры до времени, пока весь наш не будешь, с потрохами. Молодец, Ваня, вот и хорошо… Хрущев повернулся к Булганину и едва заметно кивнул.

– Спасибо вам от лица партии, Иван Александрович, – торжественно проговорил министр обороны. – Еще одна просьба к вам. Нужно заменить охрану на пути к машинам. Скажете, что действуете по приказу министра внутренних дел. Там, внизу, бойцы охраны штаба ПВО, поставите их вместо чекистов. С вами пойдут генерал Батицкий и майор Юферев.

– Хорошо, – не сказав больше ни слова, Серов повернулся и вышел.

Военные переглянулись. Москаленко подошел к Хрущеву, нагнулся, шепнул:

– А ну как поднимет охрану в ружье?

– Не поднимет, – так же шепотом ответил Хрущев. – Я его не первый год знаю, и он меня знает. Если вздумает шуметь, то и Берию не спасет, и ему самому не жить. Да и мы тоже свои жизни будем продавать дорого, а заодно и этих захватим, – он кивнул на по-прежнему безмолвно сидевших за столом членов Президиума. – Нет, Ваня не подведет.

Говорить больше было не о чем. В бывшем сталинском кабинете повисла тишина. И тут внезапно поднялся Микоян, небрежно отвел рукой шагнувшего было к нему ближайшего генерала.

– Не волнуйтесь, я не собираюсь доставать маузер и палить по присутствующим. Я думаю, нам надо обсудить сложившееся положение. Нехорошо все вышло, товарищи. Я убежден, Берия надо было призвать к ответу открыто, предъявить ему обвинения на Политбюро. Но что сделано, то сделано. Не будем же мы звать его обратно и предлагать объясниться. Ни мы его не поймем, ни он нас. Однако есть у нас еще один долг…

Да уж, с Анастасом и сговариваться не надо. Сам все понимает.

– Это долг перед партией и народом, – продолжал Микоян. – Время сейчас трудное. И я думаю, нам не следует давать врагам повод для клеветы. Заговор в верхах вполне может созреть не только у капиталистов, но и у нас. Сила государства не в том, чтобы не допустить заговора, а в том, чтобы его вовремя обезвредить. В этом случае, конечно, не обязательны положенные санкции и процедуры. Но в нашей стране невозможен арест члена ЦК решением двоих членов Политбюро, без ведома остальных его членов. Это противоречит всем нормам партийной демократии.

– Что вы имеете в виду, товарищ Микоян? – осторожно спросил Булганин.

– Я имею в виду, если мы не смогли соблюсти это основополагающее условие вовремя, то надо сделать это хотя бы задним числом. Создать впечатление, будто бы вопрос о Берия был как положено подготовлен, и мы собирались рассмотреть его поведение на Политбюро. А потом товарищ Хрущев выступил с обвинением в заговоре, Берия в ответ достал оружие, и нам поневоле пришлось его арестовать.

– Да, и мы вспомнили революционную молодость, навалились на него и скрутили, – презрительно молвил Молотов.

– Нет, это я, предвидя возможные осложнения, попросил товарищей генералов прийти и побыть в соседней комнате, – выкрикнул Хрущев. Выдержка оставила его, и он быстрыми шагами ходил по кабинету, как зверь в клетке. – Ведь от этого мерзавца всего можно было ожидать.

– В интересах истории советую не вносить в протокол, что над нами стояли генералы с пистолетами, – проговорил Вячеслав Михайлович еще медленнее и еще презрительнее.

– Вы боитесь, будущие историки поймут нас неправильно? – тихо осведомился Булганин.

– Я ничего не боюсь, – усмехнулся Молотов. – Даже твоих псов, Никита. А вот тебе надо бы позаботиться о том, чтобы историки не поняли тебя правильно.

– Товарищи, не надо ссориться, – прервал Микоян уже открывшего рот для ответа Хрущева. – Я полагаю, мы все пришли к единому мнению.

Он подошел к столу Маленкова, взял в руки проект резолюции по Игнатьеву.

– «Враги хотели поставить органы МВД над партией и правительством. Задача состоит в том, чтобы органы МВД поставить на службу партии и правительству, взять эти органы под контроль партии.

Враги хотели в преступных целях использовать органы МВД. Задача состоит в том, чтобы устранить всякую возможность повторения подобных преступлений…» Ну что ж, хорошо, вполне подходит. Начало можно оставить. А теперь возьми, Георгий, новый лист бумаги и пиши дальше…

Они возились с протоколом минут двадцать, не меньше. Наконец тот был готов. Маленков положил исписанные листки в свою папку. Лицо его по-прежнему ничего не выражало. Хрущев несколько раз, не удержавшись, поглядывал на него с нескрываемым торжеством. «Что, Георгий? Проиграл?»

В кабинет вошел один из генералов – Маленков не помнил фамилии, знал только, что тот из военного министерства. Подошел к Жукову, козырнул, тихо сказал: «Все благополучно, товарищ маршал». Хрущев услышал, поднял руку – в кабинете, как по команде, замолчали.

– Итак, товарищи, повестка дня исчерпана. Я предлагаю закрыть заседание.

Он повернулся к двери, следом шагнули Булганин и Микоян. Вместо них вошли еще какие-то военные, расселись на стульях вокруг стола, один устроился рядом с председателем Совета Министров, между ним и телефонами…

Гарнизонная гауптвахта. 15 часов

Правительственный ЗИС подкатил к воротам гауптвахты, и те тотчас же, без сигнала, раскрылись. Машина подъехала прямо к дверям. Один из сидевших сзади выкинул на землю небольшой мягкий ковер-кошму, из числа подарков тружеников Средней Азии товарищу Сталину.

Пока они сидели в боковой комнатке, Берия успел окончательно прийти в себя и обрести ту знакомую холодную ясность, которая отличала его еще в бытность чекистом на Кавказе. Теперь он смотрел на события со стороны, так, словно бы происходило все это с кем-то другим. Ему было любопытно, как его вывезут из Кремля – не так-то просто пройти со связанным маршалом через посты охраны МВД. Но чекистов он не увидел. На всех точках, которые попадались на пути, были военные. Силой охрану сменить не могли, стрельба поднялась бы на пол-Кремля. Значит, кто-то предал. Кто-то из замов, сославшись на его приказ, заменил охрану. Кто – нет смысла выяснять. Это не та информация, которую он должен передать оставшимся на воле. И так узнать проще простого: кто сделает карьеру при новом режиме, тот и предатель.

Охрану на выезде, по всей вероятности, сменить не удалось – потому что, несмотря на затемненные стекла, его пихнули на пол между сиденьями, да еще и закрыли сверху ковром. Ехали недолго. Вскоре дверцы машины отворились, его выволокли наружу и быстро повели куда-то по темным переходам, вниз, вниз, в подвал.

– Наручники бы надо снять, – услышал Берия за спиной. – Если с мертвого снимать, перепачкаемся…

Убрали наручники. Москаленко толкнул его пистолетом в спину:

– К стенке!

Вот и все! Дурак ты, Лаврентий, надо было отбиваться там, в кремлевском кабинете, а теперь не та расстановка сил, теперь ты уже никого с собой не возьмешь. Перемудрил, да…

Он стал к стенке, повернулся лицом к военным. Москаленко и Батицкий вытащили пистолеты, за их спинами маячили два незнакомых полковника. Лампочка, висящая на голом шнуре, светила Лаврентию прямо в глаза, но она слепила и палачей. Любопытно, а ведь совсем не страшно, одна лишь усталость и пустота внутри. Чтобы хоть за что-то зацепиться взглядом, он разглядывал лица генералов. Зачем сняли наручники? Ах да, им же надо оправдаться. Значит, это будет «при попытке к сопротивлению».

– Лицом к стене! – внезапно закричал Москаленко. – Повернись к стене, сукин сын!

Берия даже не шелохнулся.

– Поверните его!

Батицкий и один из полковников шагнули было вперед. Берия сжал кулаки и снова расправил пальцы. Сопротивление так сопротивление. Военные остановились.

– Кирилл, что за фокусы? – поморщился Батицкий. – Стреляй, наконец!

– Сам стреляй! – зло рявкнул Москаленко.

– Ну уж нет, так мы не договаривались.

– Как так?

– Насчет исполнения преступных приказов…

Москаленко быстро взглянул на полковников – один из них отвернулся, другой отрицательно покачал головой. Он яростно выругался и выстрелил – промахнулся, пуля ударила в стенку. Берия вздрогнул, но тут же справился, поднял голову и презрительно усмехнулся, почувствовал, что гримаса, исказившая лицо, на усмешку походит мало – будем хотя бы надеяться, презрения в ней достаточно. А вот теперь стало страшно. Нельзя показывать страх, надо продержаться, всего-то несколько секунд, во второй раз он попадет, должен попасть…

Однако Москаленко, выругавшись еще раз, опустил оружие.

– Я тоже в палачи не нанимался. Надо Никите, пусть сам его и кончает. Отведите в камеру.

…Снова вверх по лестнице, коридор, еще лестница. Наконец открыли дверь одной из камер. Помещение – пенальчик метра два на три, стол, стул да подвесная койка, окна не видно – либо камера ниже уровня земли, либо закрыли снаружи щитом. Он усмехнулся про себя, вспомнив легенды о «подвалах НКВД». А теперь добро пожаловать в подвалы МВО. Все при всем, даже «глазок» в дверях есть…

А вот тюремного режима вояки не знают – ушли и свет погасили. А если заключенный в темноте покончит с собой? Повесится или вскроет вены? Его даже не обыскали как следует, запасное пенсне так и лежит в нагрудном кармане, и ремень тоже оставили, тюремщики хреновы…

Берия ощупью добрался до койки, присел, ухватившись внезапно задрожавшими руками за край, расстегнул душивший ворот рубашки. Плевать, пусть трясет, теперь можно, никто не видит. Он сидел, пока не успокоился, потом лег, вытянулся, заложил руки за голову. Надо же, какие простые вещи доставляют удовольствие после того, как заглянешь в глаза смерти!

Теперь можно и подумать, ничто не отвлекает, даже свет. А вот и не хреновы тюремщики, Лаврентий. Совсем даже нет. Они очень хорошо знают, что делают. Они как раз и рассчитывают, что ты покончишь с собой. Еще с 30-х годов установилось: самоубийство – признание вины. Все это чушь, конечно, ничто не мешает им привести кого-нибудь покрепче, чем генералы, убить тебя в камере и заявить: вот, дескать, гад Берия повесился из-за грехов своих тяжких. Ладно, пусть так. Но сам ты им этого удовольствия не доставишь. Потому что ты должен понять, что произошло, понять и передать на волю, хотя бы через Георгия. Вытащить его Маленков не сможет, не дадут, но увидеться, будем надеяться, удастся. А те, кто надо, в любом случае на него выйдут, не сейчас, так через полгода, через год… Но это потом, когда погода хоть немного прояснится. А сегодня надо попытаться отдохнуть…

Берия повернулся на бок, закрыл глаза. Кто бы мог подумать, что после такого можно заснуть? Но он заснул, мгновенно и крепко. Ему не мешали ни сырость подземелья, ни жесткая койка, ни неопределенность его положения. Организм понял одно: можно расслабиться. И расслабился…

Лубянка. Кабинет первого заместителя министра внутренних дел. 17 часов 20 минут

– Богдан Захарович! Вы меня слышите?

Богдан Кобулов открыл глаза и непонимающе посмотрел на склонившихся над ним людей, перевел взгляд на руку, перехваченную тугой манжетой тонометра.[15]

– В чем дело? – язык едва ворочался, мысли в голове двигались еще хуже, казалось, мозг распух и старается взломать изнутри череп.

– Ну, слава богу, – вздохнул врач, отложил в сторону шприц, взял Кобулова за запястье. – Наташа, измерь-ка еще раз давление.

– Сто двадцать на шестьдесят, – медсестру он не видел, слышал только голос. – Слишком быстро поднимается!

– Ничего, ничего… Сейчас остановится, – главный врач лубянской медсанчасти вытер лоб. – Душно у вас тут. Ну вы нас и напугали, дорогой мой человек…

– Что случилось? – Кобулов попытался приподняться.

– Даже и не думайте! Лежать! Лежать до тех пор, пока мы не разберемся, что с вами было.

– А что со мной было? – по легкому звону в ушах он понял, что давление продолжает подниматься, и больше не делал попыток встать.

– Двадцать минут назад звонит мне ваш секретарь, говорит, мол, примерно полпервого вы собрались отдохнуть, попросили не беспокоить. Он ждал до пяти часов, вы все не выходите. Он решил посмотреть, глядит – вы лежите на диване в комнате отдыха. Стал будить – не просыпаетесь. Вызвал меня. Я пришел – давление семьдесят на сорок, пульс едва прощупывается…

– В комнате отдыха, – нахмурился Богдан.

Он точно помнил, что сидел за столом, беседовал с Игнатьевым. Вспомнить бы еще, о чем… Ерунда какая-то, старые дела… Затем ему вдруг неудержимо захотелось положить голову на стол, а потом… потом он открыл глаза уже здесь. Если ему стало плохо за столом, то кто принес его сюда? Игнатьев? Тогда почему он не вызвал врача? Или это какой-то провал в памяти?

– Юра, – спросил он секретаря, – вы помните, как я просил не беспокоить меня? Совершенно из головы вон…

– Лично вы меня не просили, – тут же отозвался капитан. – Товарищ Игнатьев вышел от вас, он и передал мне…

Игнатьев… Пришли Серов с Игнатьевым, Серов принес боржоми из буфета, холодный… Они разговаривали, и он пил воду… Может быть, из-за нее?

– Юра, посмотрите, там на столе должна быть бутылка с боржоми…

Секретарь вышел, и через полминуты послышался его бодрый голос:

– Никакой бутылки здесь нет. Я вам простой воды, из графина, принесу…

Ерунда какая-то… Как же трудно думать… Почему пришел Серов? Он сам позвонил Серову, после того как сообщили, что обстреляли дом Лаврентия. Потом тот пришел и принес эту бутылку… Богдан рывком поднялся, его качнуло в сторону, но он все же устоял, лишь навалился на спинку дивана, нетерпеливым жестом обрывая протестующий возглас врача.

– Юра! Свяжись с товарищем Берия. Слышишь?

– Он все еще на президиуме ЦК, Богдан Захарович, на связь не выходил.

– Вызови его оттуда… Не надо… Я сам… Помоги…

Цепляясь за плечо капитана, Кобулов прошел к столу, уселся в свое огромное – по фигуре – кресло. Набрал номер секретариата Маленкова, попросил вызвать Берию.

– Лаврентий Павлович уже уехал, – отозвался неизменный Суханов, маленковский секретарь. – Президиум закончился.

– Давно?

– Часа два, не меньше. Все разошлись, Георгий Максимилианович тоже ушел. Сегодня у него нет приема…

Следующий звонок – секретарю Берии, тоже не принес результатов. Министр все еще был вне связи. Борясь с подступающей тревогой, Кобулов позвонил ему домой – никто не ответил. Он слушал гудки и понимал: что-то случилось. С двенадцати часов Лаврентия никто не слышал – ладно, всякое может быть, – но куда делась охрана, которая должна находиться в доме круглосуточно? Испорчен телефон? Он позвонил на дачу – ответил незнакомый голос. Богдан попросил позвать Нину Теймуразовну. Человек, на мгновение запнувшись, ответил, что ее нет. Где она? Гуляет. А Марфа? Тоже гуляет… Кто он такой? Начальник охраны, капитан Павлов.

Кобулов опустил трубку. Никакого Павлова там нет, он поименно знает всех охранников. Может быть, все объясняется просто. А может быть, и непросто… Нет уж, лучше перебдеть, чем недобдеть… Он взял трубку городского телефона и набрал еще один номер.

– Алло! – отозвались на том конце.

– Это я… – сказал Кобулов.

– Кто «я»?

– Богдан.

– Какой Богдан? – хмыкнула невидимая собеседница. – Пить меньше надо, Богдан.

– Я пью только воду.

– Огненную, – уточнили на том конце.

– Больше люблю ледяную…

– Тогда закусывай получше. Чтоб руки не тряслись, когда номер набираешь…

Трубка коротко и зло запикала. Кобулов положил ее на рычаг. Разговор с этой вроде бы случайной собеседницей на самом деле был условным сигналом тревоги. По этому сигналу сегодня же вечером несколько десятков человек уничтожат все, что могло бы их скомпрометировать, перейдут на особый режим и будут готовы к любым неожиданностям. В конце концов, если тревога ложная, отменить ее никогда не поздно. Теперь позвонить Судоплатову и Масленникову…[16]

Ни того, ни другого на месте не оказалось. Кобулов попросил срочно их разыскать и оперся головой на руки: сидеть было трудно.

– Богдан Захарович, – врач тряс его за плечо, – я настаиваю, я требую, немедленно в больницу. Сейчас я вызову санитарный транспорт…

Кобулов молча отвел его руку, прислушиваясь к шуму и шагам в приемной. В кабинет, отодвинув секретаря, вошли Серов и несколько военных. Один, в прокурорской форме, подошел к столу.

– Кобулов Богдан Захарович?

– Да, – поднял он голову.

– Вы арестованы. Пройдемте с нами…

Глава 2

Большие прятки

Выспался он превосходно, несмотря на холод, сырость и вонь от параши. Проснувшись, долго искал на ощупь в темноте означенную емкость, потом снова улегся. В спине, глубоко внутри, зародилась тянущая боль. Ох, черт, как не вовремя! Если его скрутит всерьез, то держаться, как подобает мужчине, будет очень трудно. Он перевернулся на живот, опустил голову на скрещенные руки. А вот теперь поразмыслим. Еще в Грузии, в меньшевистской тюрьме, он услышал от одного из соседей по камере странную фразу: «В тюрьме быстрое время». Казалось бы, какая чушь – время здесь тянется и тянется бесконечно. Но на самом деле оно и вправду быстрое – все надо делать сразу, потому что не знаешь, когда за тобой придут.

Хотелось есть, а особенно сильно – пить. Значит, немало времени прошло. Что там на дворе – ночь, утро? Часы не отобрали, но толку от них – в камере темно, как в могиле. Хорошие сравнения в голову лезут! Главное, правильные. Ты только не обольщайся насчет своей судьбы, Лаврентий. Если Москаленко оказался слаб на расстрелы, найдут другого, это вопрос времени. Ты – покойник, пойми это и смирись. То, что есть хочется, еще ничего не значит. Это иллюзия, обман чувств. И нечего терять время на нелепые надежды. Лучше думай. Думай, пока за тобой не пришли, вдруг пригодится…

Легко сказать, думай! Пока слова не были произнесены, за их невысказанностью можно было спрятаться, как ребенок прячется под одеялом. В любом человеке перед лицом неизбежного просыпается такой вот ребенок – не видеть, не слышать, не понимать… А может быть, в сегодняшний день протянулся шок от происшедшего вчера. Но теперь, когда все было названо, он сразу увидел свое положение как оно есть. Осознание конца было внезапным и острым, оно выкачало воздух из камеры, электрическим током прошло по каждому нерву. Потрясение было настолько пронзительным, что Берия коротко вскрикнул и тут же закусил зубами ладонь: те, за дверью, могут услышать. Умри на месте, но этого они слышать не должны.

А тут еще память услужливо взвихрила перед глазами любимые лица. Нина, Серго, девочки, Этери… Тбилиси, по улицам которого он больше никогда не пройдет… Мандариновые деревья, ветвей которых больше никогда не коснется… Ни-ког-да! Все кончено, Лаврентий. Все, что тебе осталось, это камера, допросы, пытки и пуля в конце.

Он ударился лбом о край койки, отгоняя видения. Ты покойник, понял?! Покойнику не о чем помнить, для него уже ничего никогда не будет. Все это осталось там, за крышкой гроба, а здесь нет ни семьи, ни широких улиц, ни мандариновых деревьев. Ты умер для всего этого, и все это умерло для тебя. Сверхчеловеческим усилием воли он выдавливал из памяти любимые лица, город, дома, которые он строил. Дольше всех держался мандариновый сад, но и он тоже начал гаснуть, стираться в памяти, пока и его не скрыла карцерная тьма. Все! Лаврентий Берия к своему последнему бою готов!

…Итак, государственный переворот, о котором так много говорили большевики, совершился. Причем совершился тогда, когда его менее всего можно было ожидать. В тридцать четвертом воздух был прямо-таки насыщен электричеством, в тридцать седьмом еще хуже – молнии били со всех сторон, однако переворота не произошло. Потом оппозицию и заговорщиков задавили, рвущихся к власти регионалов перестреляли. Те, которые поднялись после войны, – это уже, как говорят в России, труба пониже и дым пожиже. Кто бы мог ожидать, что эти окажутся способны…

Не стоит обольщаться присутствием генералов, без помощников из ЦК вояки не смогли бы ничего. Они и в тридцать седьмом, как овцы, позволяли себя резать, и в сорок восьмом ни один даже не рыпнулся. Не-ет, брали его генералы, но рулили ими партийцы. Вот теперь и подумаем – спокойненько, без нервов, не сжимая кулаки… не сжимая кулаки, я тебе сказал! Подумаем: кто!

Никита – да, конечно… Никита на поверхности, он выставлен на всеобщее обозрение, и он мог… Он оттуда, из тридцать седьмого, единственный уцелевший из «верных ленинцев», этих кровью умытых зверей. Как прикидывался, какая маскировка у него была! Его даже Сталин дурачком считал, клоуном, жестоким, плохо управляемым, но надежным. Вот тебе и надежный… А ведь Молотов не раз говорил: «Берегись Никиты, он далеко не так прост, как хочет казаться». Он и берегся, старался наладить отношения – но, выходит, недооценил хохла, недооценил…

Да, но с чего «главный партиец» вдруг так взвился, словно скорпион его за яйцо укусил? Все ведь было спокойно, обо всем договорились, партии осталось почетное место и жирный кусок пирога, а к большему они и сами не рвались, дураков нет – взваливать на себя страну накануне реформ. Тем более что после рокового марта Берия свято соблюдал демаркационную линию, которую они установили еще со Сталиным, когда этой зимой договаривались с партийцами о разделе влияния. Равновесие партии и государства, равновесие партийных группировок, равновесие во всем… Выходит, где-то он не удержался на канате? Нет, все было спокойно, работали конструктивно, если и сцеплялись, то по мелким вопросам, ради которых не станут устраивать государственный переворот, не те это ставки для такой игры. Что же случилось, Лаврентий? Где, в чем ты ошибся?

Лежа на животе, плохо думается, мысли кружатся вихрем. Он вновь перевернулся на спину, заложив руки за голову, и сразу стало спокойней. Мысль снова была острейшим ножом, который резал реальность, обнажая скрытые кости и связки. Он перебрал все, что делал за эти три с половиной месяца, и теперь уже точно сказал себе: не ошибался, не было такого. Все члены нового Политбюро соблюдали демаркационную линию так же строго, как и он сам. Значит, дело в чем-то другом.

Личные амбиции? После того как Маленков весной ушел из секретарей, Хрущев стал фактически первым в партии, чего ему еще хотеть? Неужели сорвался с тормозов и захотел всего? До такой степени возжелал всего и сразу, что ради этого готов был жизнь свою поставить на карту?

В том-то и дело, незачем ему было так рисковать. Даже если и захотел Хрущев всей власти, у большевиков есть простые и традиционные методы. Партия по-прежнему рулит кадровой политикой, так чего проще: дождаться, пока противник ошибется или же организовать провокацию, снять с поста, потом можно и расстрелять, если надо, но лишь потом… А он устроил переворот, подобного которому в России не было со времен убийства Павла Первого. Не тот стиль, Никита не станет так бороться за власть. А вот если наступить ему на хвост – да, он будет действовать именно так, грубо и прямолинейно, сперва стрелять, а потом думать… Вот это и примем за версию: кто-то наступил ему на хвост, причем наступил крепко – так крепко, что заставил жизнью рискнуть.

Реальная опасность ему не грозила – в МВД ни по одному из дел имя Хрущева даже не проходит, а Берия очень постарался, чтобы в ЦК знали, что творится в следчасти и в секретно-политическом отделе. Стало быть, одно из двух. Или Хрущев – гений конспирации и реально стоял во главе заговора… определенная вероятность такого сценария существует, процентов пять—десять сюда можно кинуть, – или же его шантажировали. Чем именно шантажировали, какие темные дела могут числиться за Никитой – сейчас остается только на кофейной гуще гадать, но кофе арестованным не положено.

Вопрос второй: кто настолько силен, чтобы шантажировать Хрущева? Скорее всего, этот «кто-то» из тех, с кем они вот уже много лет встречаются на Политбюро. Против персоны меньшего уровня Никита нашел бы средство. И сюда примыкает вопрос третий: какое обстоятельство приперло к стенке шантажиста?

Кто бы это ни был, но уж явно не Булганин. Подыграть Хрущеву вторым номером он может, даже рискнув при этом жизнью, но на самостоятельную роль не способен… Ворошилов, Сабуров, Первухин? Нет, это фигуры не значимые, ни сталинский маршал, ни эти два капитана промышленности тут наверняка ни при чем. Каганович? У Лазаря нет никаких особых интересов, одни амбиции – вернули его к власти, он и доволен. Остаются два ветерана Политбюро, два «сталинца» – Молотов и Микоян.

Он вспомнил бесстрастное лицо Молотова. В сорок девятом, после того как Израиль откачнулся к американцам, Сталин отставил его от государственных дел. Он сказал тогда во всеуслышание: «Вячеслав человек верный, но слишком жену любит и во всем с ней советуется. А Полина, как оказалось, сначала еврейка, а уж потом советский человек. Мы не можем допустить, чтобы министром иностранных дел был товарищ, чья жена запросто ездит на чай к иностранным послам».[17]

И заменил Молотова Вышинским, который и без того был «серым кардиналом» в МИДе, а теперь стал и явным руководителем. Молотов тогда сам поддержал это назначение – он-то отлично знал, дело не в Полине, дело совсем в другом. Не только Сталин не мог больше полагаться на Молотова, но и сам Вячеслав Михайлович не хотел быть причастным к новой сталинской внешней политике. Однако выступать против нее не стал, предпочел отойти в сторону.

Возвращение Молотова на пост министра иностранных дел стало одним из условий «партийной» стороны, неожиданно выставленным ею после смерти Сталина. Вот и вопрос: Вячеслав Михайлович с ними, или же его выдвинули, чтобы сбросить Вышинского, а сам он занимает позицию мудрой обезьяны, которая сидит на дереве и смотрит, как под ним дерутся тигры? Быть на партийной стороне еще не значит участвовать в перевороте. Ловить ему при новой власти нечего, нынешнее положение для Молотова – предел. С Берией у него нет серьезных счетов, а главное, у него нет серьезной мотивации нарушать сложившееся равновесие партии и государства. Он-то понимает, чем обернется для Советского Союза власть КПСС. Нет, Молотов может пойти против Вышинского, против Берии – но против страны он не пойдет. Если, конечно, его самого не держат на крючке.

Вот мы и подошли к той возможности, которая все увязывает: это была спецоперация чьей-то разведки. Ясно чьей – американцам новая советская политика как кость поперек горла. А убрать Берию – значит убрать и эту политику: Георгий один не справится. Это интерес очень серьезный.

Возможно ли это? Вполне! Немцы в тридцать седьмом, держа на крючке Ежова, провели блестящую операцию, пристроив в хвост заговора Тухачевского тысячи невиновных военных. Так почему бы американцам не сделать что-то подобное теперь, если у них в руках кто-либо из членов Политбюро? Возможно, это и Молотов – вдруг Вячеслав Михайлович любит жену куда больше, чем они думали, и американцы через сионистов и Полину добрались и до него? Поэтому нельзя сбрасывать его со счетов, тем более что еще одним партийным условием было возвращение из ссылки Жемчужиной…

А Микоян, двадцать седьмой бакинский комиссар? Вечный центрист, миротворец, всегда против любых крайних действий. Или это маскировка, и Анастас тоже не так прост? То есть он всегда был непрост, но если за этой непростотой прячется нечто большее, чем аппаратные интриги? Интересно, а почему двадцать шесть комиссаров англичане расстреляли, а двадцать седьмого не тронули? Да, конечно, формальное объяснение он знает: никакого следствия не велось, на расстрел людей отбирали по случайному, найденному у старосты камеры списку. Ну а вдруг это не так? Вдруг все это лишь маскировка для оставшегося на свободе агента? Для перспективного агента еще и не то сделают. Итак, если это Микоян, то за ним, скорее всего, стоят англичане.

А кстати, и Хрущев тоже… Как он мог забыть? Его сын Леонид, пропавший без вести во время войны, – он ведь так и не нашелся. И смерти его никто не видел, хотя особисты в том районе землю носом перепахали. А если он все же попал в плен и после войны в качестве трофея достался победителям? Американцы профильтровали все лагеря для военнопленных, отбирая тех, кто может им пригодиться, а уж сколько немецких разведчиков досталось им по наследству… Нет, нельзя сбрасывать со счетов и этот вариант: Леонид Хрущев жив и сейчас у американцев. Отца своего он знает хорошо, и те наверняка сумели вытрясти из сыночка особенности неповторимой папиной личности, а потом подослать умного вербовщика с письмецом от сына.

Итак, три варианта: Молотов – Израиль, США; Микоян – англичане; Хрущев – англичане или американцы. Впрочем, Молотов или Микоян, Израиль, США или Англия, все одно – североатлантический блок. И то, что произошло, однозначно в их интересах.

Значит, голую драку за власть мы пока исключим – для нее нет предпосылок. Личные амбиции тоже – от устранения Берии никто особо не выигрывает. Предположим, за заговорщиками на самом деле стоит иностранная разведка. У американцев спецслужбы слабенькие, но они вывезли из Германии множество специалистов тайной войны, ни один по-настоящему серьезный человек под суд не попал, растворились, как сахар в кипятке. А уж англичан точно не надо учить устраивать перевороты…

Берия усмехнулся. Как ни странно, тут одна надежда – на то, что Никита такой, какой он есть. Даже если сейчас им вертит чужая разведка, то, оказавшись на посту главы государства, – а что он окажется на этом посту, нет ни малейшего сомнения, – вполне может случиться, что Хрущев забудет все свои обязательства, как забыл их Ленин. И если он проведет экономическую реформу… А вот реформу он не проведет. Во-первых, мозгов не хватит. Во-вторых, не дадут. Теоретики из ЦК не дадут, ни один из оставшихся в Политбюро с ними не справится, да еще и Молотов наверняка выступит на их стороне. А еще ни один из оставшихся не сможет обуздать аппетиты привыкшего к безмерному финансированию оборонного комплекса. И в итоге оборонка сожрет все.

Ладно, об этом думать бессмысленно. Не отвлекайся, Лаврентий. Я понимаю, тебе хочется размышлять об экономике, но сейчас ты чекист. Итак, а что привязывает к перевороту военных? Москаленко и его ПВО – они из хрущевской команды, а команда у Никиты спаянная, тут надо отдать ему должное. Интересно, какие неземные блага пообещал своим дружкам Хрущев? А Жуков и его люди, эти почему с ними? Ну, станет Жуков вместо заместителя министра обороны министром – ну и что? Это не мотив. А какой у него может быть мотив?

Так, думаем. Если он рассчитывает провести собственный переворот, то Хрущев для этого Жукову не нужен. При Никите маршалу легче не станет, наоборот, этот власть будет держать мертвой хваткой. Нет, если Жуков решил повторить путь Тухачевского, участие в хрущевском перевороте ему невыгодно. Тогда что?

Кто-то сказал: «Любовь и голод правят миром». Нет, это не все. Любовь, голод, власть и страх. Первые три пункта можно исключить, остается четвертый.

После 1945 года страх прочно поселился в военной среде. Сталин, заявивший, что победителей можно и нужно судить, вознамерился всерьез разобраться со всем происходившим во время войны. А происходило тогда много всякого. И смертную казнь в 1950 году восстанавливали не только ради «ленинградцев», но и под предполагаемые «процессы военных», которые Абакумов[18] готовил начиная с 1945 года. Берия только начал разбираться с «делом Абакумова» – не успел, а теперь Виктора добьют, живым его не оставят. Вот кто действительно слишком много знает!

Когда они делили власть этой зимой, партийцы потребовали всеобщего отпущения грехов: поставить точку на всех военных и послевоенных делах. Сталин согласился выдать индульгенции за все, кроме прямой работы на немцев. На «маршале Победы» лежит личная ответственность за трагедию июня сорок первого, но за это Жукова никто никогда к ответу не тянул. Неужели правы те, кто утверждал, будто Жуков и Тимошенко тоже были в числе заговорщиков и сознательно подставили наши войска под разгром? Если это верно, то у такого дела не может быть ни срока давности, ни «отпущения грехов». Или же маршал попросту сводит счеты за все обиды, реальные и мнимые?

Хватит, Лаврентий, тебя уже заносит в область беспочвенных фантазий. Опасное это дело. Итак, предварительный анализ можно посчитать выполненным. Надо же – никогда он не любил чекистской работы, а заканчивать трудовую биографию приходится именно ей, проводить последнее в своей жизни расследование. Другое дело, неясно, удастся ли сообщить результаты на волю… Ладно, об этом думать не время, как говорил товарищ Сталин, будем решать вопросы в порядке их возникновения. Главное – не суетиться, не бежать впереди паровоза. И еще – смирить свой нрав. Что бы ни происходило, он не должен терять над собой контроль. Он теперь снайпер, который ловит каждое движение врага.

Берия, устав лежать в одной позе на жесткой койке, повернулся на бок и принялся продумывать все с самого начала. Может быть, он что-то упустил?

Кремль. Кабинет Хрущева. 27 июня. 8 часов

…Спали урывками, между делом, не выходя из кабинетов. За первые сутки после переворота, пока никто не опомнился, надо было прочно взять государственные рычаги. Армия в их руках, Серов и люди Игнатьева сумели нейтрализовать МВД. Если бы о судьбе Берии было что-нибудь известно, то еще неясно, как бы все обернулось, однако тут следы замели надежно. О том, где находится захваченный министр, никто не знал, а военные еще и благоразумно пустили слушок, что он убит сразу после ареста. Единственного по-настоящему опасного человека, Богдана Кобулова, взяли в тот же день, лишенные руководителя чекисты сникли, растерялись и были безопасны.

К восьми утра стало ясно, что операция в целом удалась. Теперь Хрущев, в который уже раз за последние сутки, беседовал с Серовым и Игнатьевым. Они решали судьбу людей из МВД, намечали тех, кого следует взять в ближайшее время, с кем можно погодить. Тех чекистов, которые находятся в Москве, Серов удержит, а вот с украинцами надо решать немедленно, высылать в Киев бригаду. У Мешика хватит запала и команду ликвидаторов в Москву отправить. И за лихими ребятами из хозяйства Судоплатова надо присмотреть, мало ли что…

– Как ты думаешь, Иван, кто из твоих дружков опасен, а с кем можно подождать?

Серов, бледный и бесстрастный, называл имена. Да, конечно, всю бериевскую команду надо убирать. В первую очередь тех, кто сейчас в МВД. Полностью подобрать его людей, которые работали в ГУСИМЗ, – он, Серов, тоже думает, это была негласная разведка Сталина, снабжавшая вождя информацией обо всем происходящем с нашими людьми за границей.

Игнатьев примолк, что-то соображая, потом осторожно спросил:

– Никита… А Берия жив?

– А тебе какое дело? – насторожился Хрущев.

– Видишь ли, есть кое-что такое, что знает только он. Сразу после смерти Сталина Берия захватил его архив. Хитро сработал: на следующий же день с дачи вывезли всю мебель. Потом ее вернули обратно, но уже без бумаг. Кроме того, поговаривают, у него самого тоже есть какой-то секретный архив.

– Ну и где он все это держит? – встревоженно спросил Хрущев. – Ваня, ты не знаешь?

– Не знаю, – качнул головой Серов. – И никто не знает. Мебель была на каком-то складе, практически без охраны, туда мог прийти кто угодно и когда угодно. А про бериевский секретный ящик вообще только слухи ходят.

– Может быть, кто-то из МВД в курсе? – поинтересовался Игнатьев.

– Едва ли. Не станет Берия никому из нас такие важные тайны доверять. Если кто что и знает, так это люди из его прежней, грузинской команды, в первую очередь Кобулов и Меркулов.

– Меркулова сегодня же берем! – воскликнул Хрущев.

Серов задумался на несколько секунд.

– Я бы не стал этого делать. Он человек упрямый и опытный, он любого следователя переиграет. А третью степень[19] к нему применять нельзя, он недавно после инфаркта, помрет на допросе. Лучше установить наблюдение, поставить квартиру на прослушку и подождать, посмотреть, с кем у него будут контакты. Может, и приведут нас эти товарищи к архиву.

– Какие еще товарищи? – нахмурился Хрущев.

– Говорят, у Берии есть своя разведка, ни по каким документам не проведенная. Если она существует, то вот эти знают все…

– А ты как думаешь, на самом деле есть такая разведка? – заинтересованно спросил Хрущев.

– Думаю, есть. Если бы я был министром, точно бы ее завел. Уж очень много у нас в ГБ чужих глаз и ушей…

– Ладно, Ваня, – поднимаясь, проговорил первый секретарь. – Нет ничего тайного, что не стало бы явным. Нашего друга Меркулова распорядись взять под опеку, да поплотнее. А ты, Семен Денисович, пошарь по тюрьмам, возьми оттуда ребят из своего старого аппарата и как следует расспроси Богдана[20] – они будут рады возобновить знакомство. А пока давай, Семен, сюда нашу заветную…

Игнатьев скрылся в комнате отдыха и через минуту появился оттуда вместе с Москаленко. Судя по виду генерала, его только что разбудили. Они несли бутылку французского коньяка, четыре стопки и закуску. Когда коньяк был разлит, Хрущев помолчал несколько секунд, проникаясь торжественностью момента.

– Два года я ее, голубушку, берег для особо важного случая. Вот и дождалась бутылочка. Дело сделано, теперь можно и выпить!

Москаленко хмыкнул про себя. Все же умен Никита Сергеевич, ничего не скажешь. Как он Серова обхаживает! А Ванька-то уже меньше морщится. Завтра, глядишь, и улыбаться начнет, а там и вовсе своим человеком станет. Умеет Никита в душу влезть, ничего не скажешь, умеет… вот только мало кто знает, как страшно иметь его своим врагом. Даже просто ему не угодить…

Он поежился, вспомнив, какая гроза бушевала в этом кабинете вчера вечером, когда он доложил, что убить Берию не удалось. Так на него давно не орали. Москаленко сначала слушал молча, потом начал закипать. Наконец швырнул на стол пистолет и тоже закричал:

– Иди и стреляй сам, … твою мать! Я к тебе в палачи не нанимался!

– Ладно, Кирилл, – нет, положительно невозможно привыкнуть к этим мгновенным переходам от самой разнузданной ярости к абсолютному спокойствию. – Ладно, успокойся. Признаю, погорячился… Но и ты пойми меня. Как теперь быть? Одно дело – застрелить при аресте, и совсем другое… Ладно, не журись, как-нибудь выкрутимся…

…А вот теперь, услышав про архивы, Хрущев глубоко задумался. Они уже выпили за успех, Серов, получив дальнейшие инструкции, удалился, а Хрущев все еще о чем-то размышлял. Наконец подошел к Москаленко и хлопнул его по плечу:

– Прости, Кирилл, за вчерашнее. По всему выходит, оплошность твоя обернулась не к худу, а к добру. Лаврентий слишком много знает, чтобы так просто умереть…

Москва. Лялин переулок. Квартира писателя Ситникова. 11 часов дня

Лялин переулок – тихое место. Здесь почти нет машин, высокие дома теснятся по обеим сторонам узкой улочки. В одном из этих домов, в двухкомнатной квартире с огромными пятиметровыми потолками, жил Николай Ситников, член Союза писателей, автор нескольких романов об американских шпионах. В 1948-м он даже чуть-чуть не дотянул до Сталинской премии. Однако премию ему почему-то не дали, хотя Союз писателей был «за» и обстановка располагала. Но Сталин высказался против, и вождя привычно послушали. Ситников уверял, что нисколько не обижен, ему никто не верил, и всего два человека в Москве знали: за несколько дней до того к нему пришел Берия и предупредил – премии он не получит.

– Ты не должен быть слишком на виду, – сказал он тогда. – И ты должен быть обиженным Сталиным. Говори, мол, вождю виднее, но пусть твой голос дрожит от обиды, и от тебя пахнет коньяком.

– Тогда уж водкой, – поправил Николай.

– Тебе видней, – согласился Берия. – Мне нельзя ни того ни другого.

С тех пор Ситников несколько опустился, начал основательно пить и вместо политических романов стал писать низкопробные детективы. В Союзе писателей его жалели как неудачника и всерьез не воспринимали. Что и требовалось получить в результате.

Ни один из друзей дома не рискнул бы заявиться к Николаю раньше четырех-пяти часов вечера – всем было известно, что он работает по ночам и, пока не выспится и не опохмелится, малоуправляем. Поэтому сейчас, в полдень, неожиданных визитеров не предвиделось. Это устраивало человека, который сидел у стола в гостиной, пил стакан за стаканом крепчайший чай, напряженно думал о чем-то, изучая узоры на скатерти, и время от времени перекидывался с хозяином дома короткими фразами. На вид ему было лет сорок пять – пятьдесят: поджарый, русоволосый, хорошо вылепленное волевое лицо чуть-чуть смазывают небольшие усики. Такому в самый раз играть в кино советских разведчиков, над чем его товарищи постоянно подшучивали: мол, внешнее сходство с киногероем – лучшая маскировка.

Однако сейчас и хозяину, и гостю явно было не до шуток. У обоих мрачные, серые лица и покрасневшие глаза – следы волнения и бессонной ночи.

Наконец в дверь позвонили. Николай кинулся открывать.

Вошел майор МВД, средних лет, сутулый и бледный. Человек, сидевший у стола, поднял голову.

– Ну? – быстро спросил он. – Видел Рената?

– Видел. Ничего узнать не удалось, – сказал майор. – Ходят слухи, что убили, но толком никто не знает. Его посадили в правительственный ЗИС и вывезли из Кремля. Дальше следы теряются.

– С шофером говорили?

– Это личный шофер Булганина. Он пока на службе, освободится только поздним вечером, если освободится вообще. Везли генералы Москаленко и Батицкий и два полковника, но эти, само собой, ничего не скажут.

– В самом деле? – усмехнулся уголком рта человек у стола.

– Вы даете санкцию на особые методы, товарищ генерал?

– Даю на любые, хоть кишки из живых вынимайте! Мы должны знать, что с ним. Так и передай Ренату.

– Мы что-то можем? – с надеждой спросил Ситников.

– Трудно сказать, – поморщился тот, кого назвали генералом. – Скорее всего, ничего. Некем взять. Мы же контрразведка, а не ликвидаторы. Сколько раз я говорил, нам нужна своя спецгруппа, – а Лаврентий всегда отвечал: «Пользуйтесь людьми Судоплатова, он в курсе». Вот и воспользовались… Кроме того, он категорически запретил бы нам любые действия. Слишком много риска.

– Вы его послушаете? – тихо спросил майор.

– Не уверен… Совсем не уверен… – ответил генерал и снова замолчал, внимательно разглядывая узоры на скатерти.

27 июня 1953 года. Кабинет Хрущева. 11 часов 45 минут

Теперь, к полудню 27 июня, первый, организационный этап был пройден. Пришла пора начинать второй, политический – объяснять партии и стране, что, собственно, произошло. Версия, которую они придумали впопыхах – о бериевском заговоре, – конечно, хороша, но недостаточна. Если все строить только на ней, то малейшая утечка информации из МВД или прокуратуры о том, что никакого «заговора Берии» не существует, опрокидывает все. На страну в данной ситуации можно плюнуть и растереть – быдло побухтит и успокоится, – однако партию проигнорировать не удастся. То, что придется собирать пленум, ясно было с самого начала. Но ведь трудно сказать, кого в ЦК больше – сторонников Берии и Маленкова или хрущевцев, – и при неудачном повороте можно очень легко и просто лишиться власти, а затем и свободы, и жизни.

Об этом и шел разговор между Хрущевым и тихим, незаметным человеком типично канцелярской внешности, в очках и с оттопыренными ушами. Однако внешность обманчива. Секретарь ЦК КПСС товарищ Поспелов обладал хорошим интеллектом и, не в пример своему собеседнику, предпочитал сначала думать, а потом действовать. В отличие от многих других, он не задавал вопросов, в ответ на которые неизбежно услышал бы ложь. Причин переворота он не знал, более того, знать их не хотел и даже о них не задумывался. У него имелись в этом деле свои интересы. Создавшееся положение его устраивало, хотя Берия и не был врагом Петра Николаевича, отнюдь, их пути попросту не пересекались. Обижен он был Сталиным, который в 1949 году убрал его из редакторов «Правды» и перевел на пост директора института Маркса – Ленина: как говорили еще со времен Каменева, которого тоже в свое время «задвинули» на этот же пост – отправил в почетную ссылку. В марте 1953 года Поспелова сделали секретарем ЦК, против чего Берия не протестовал по причине полного равнодушия к партийным делам. А вот Хрущеву Поспелов был нужен, а значит, следовало ему помочь, не задаваясь лишними вопросами.

– И что вы намерены теперь предпринимать? – выслушав рассказ Хрущева, спросил Петр Николаевич.

– А как ты думаешь, тебя я для чего позвал? – бросил в ответ раздраженный и усталый первый секретарь.[21] – Чтобы ты придумал, как все объяснить правительству и не сгореть.

– Правительству, Никита Сергеевич, ничего объяснять не надо. Антипартийные сталинские планы еще не успели претвориться в жизнь и глубоко укорениться. И если вы направите движение страны по прежней колее, вернувшись к ленинским нормам управления государством, – ленинским, Никита Сергеевич, не сталинским! – это будет воспринято как нечто абсолютно закономерное. Собирайте Пленум ЦК. А на пленуме заявите, что Берия был врагом партии, хотел партию уничтожить, лишить ее силы и влияния на государственную жизнь, а вы восстановите ленинские нормы, вернув управление государством в партийные руки. Тогда все секретари – ваши.

– Там будут не только секретари, но и министры.

– А их советую вызвать к себе, каждого в отдельности, и поговорить по душам. Не мне вас учить, как это делать. Пообещайте, что в случае разумного поведения никому из них ничего не грозит. С Берией работать было нелегко, наверняка многие имеют к нему претензии, вот на этой струне и сыграйте. Не надо выискивать в его действиях вредительства, пусть просто расскажут, как он их прижимал, унижал, ни во что не ставил. Найдите двух-трех самых обиженных, дайте им слово, и они заведут весь зал. А еще мне недавно сорока на хвосте принесла, будто Берия хотел прижать тяжелую и оборонную промышленность, урезав им финансирование, чем они, естественно, очень недовольны. Вот и пообещайте: партия даст им столько средств, сколько они запросят. Тогда большинство министров тоже будут вашими.

– Ого! Ты представляешь себе их аппетиты? Они сожрут всю страну.

– Чем-то надо жертвовать, Никита Сергеевич. Если вы собрались жертвовать собой – запретить не могу… Вы не о том беспокоитесь. На самом деле я вижу только одну серьезную опасность. Участники пленума могут потребовать предъявить им Берия.

– Ну, это ты загнул! Никогда такого не бывало. Всегда решения об уже арестованных заговорщиках принимали по представлению Политбюро.

– А вы уверены, что Политбюро, как в прежние времена, имеет по этому вопросу единую позицию?

– Никто не возражал, – пожал плечами Хрущев.

– Да – на заседаниях, когда им в спину дышали ваши генералы. А уверены ли вы, Никита Сергеевич, что члены Политбюро довольны вашими действиями? И никто из них не обратится к пленуму с требованием выслушать Берия? И пленум поддержит вас, а не их? Допустим, вы как-нибудь сумеете обуздать Ворошилова и Маленкова. А как вы собираетесь справляться с Молотовым?

Хрущев поднялся, прошелся по кабинету, прижав кулак ко лбу.

– Ох ты, черт! И ведь правда… Так что делать, Петр Николаевич?

– Если Берия жив и члены Политбюро об этом знают, то вы, действительно, попали в трудное положение. Если бы он был мертв, тогда другое дело. В ситуации, когда его смерть – свершившийся факт, у всех у нас общие интересы: сделать все возможное, чтобы не было дестабилизации обстановки в стране. Тогда и Политбюро, и ЦК пойдут за вами, как за наиболее сильной фигурой из оставшихся в строю. Особенно если вы сделаете акцент не на заговорщической роли Берия, а на его антипартийной деятельности – в этой области у нас у всех общие интересы. Главное – это достичь единства внутри Политбюро. И, надеюсь, не надо вам объяснять, что после пленума власть партии должна быть восстановлена в необходимом объеме.

– А я сам разве не коммунист? Все вернем, как и раньше!

– Вот это как раз было бы ошибкой. Я ведь не сказал «в полном», я сказал «в необходимом объеме». И не более того, Никита Сергеевич. Партии не нужно повторение тридцатых годов. Мы должны не подменять хозяйственных руководителей, а направлять их по верному, ленинскому пути. Нам вовсе нет необходимости заниматься оперативным управлением, как это было раньше, вполне достаточно его контролировать. Мы подготовили хорошие кадры в промышленности и сельском хозяйстве, которые успешно справятся со своим делом и без детального руководства партийных секретарей. Не надо совать нос в каждый цех и на каждое поле, это не пойдет на пользу делу…

Хрущев задумался и вдруг прищелкнул языком и рассмеялся:

– Ну и голова у тебя, Петруша! Их ведь чем Берия брал! Он сперва пытался так наладить, что какое дело он ни делает, по такому секретарь обкома – диспетчер. А когда не получалось, то никаких оргвыводов не требовал, плюнет, рукой махнет и своими силами обойдется. И нашим партийным обломовым это понравилось – честь та же, а работы меньше. Из них половина по одной этой причине за него встать может. А мы им такой подарочек: права как при Ленине, а обязанности как при Берии. Наши будут! Молодец, Петр Николаевич! А что мы можем предъявить Берии еще?

– Антипартийная работа, зазнайство, некоммунистические методы руководства. Вам этого мало? По моральному облику пройдитесь, поищите бытовое разложение.

Хрущев прищелкнул пальцами:

– Для большинства достаточно. Но въедливое меньшинство это не убедит. Если с заговором особо не вылезать, надо придумать такую штуку, которая убила бы Лаврентия на месте. Хотя бы про запас, на случай, если произойдет что-то непредвиденное. Чтобы после того никто и подумать о его защите не мог…

Собеседник первого секретаря глубоко задумался. Прошла минута, другая… Наконец он поднял голову:

– Если дело обстоит так, то можете сыграть кое на чем запретном. Вы, наверное, помните, и весь ЦК помнит об арестах в конце 30-х годов. Когда совершенно невинных людей хватали, пытали, расстреливали. Как вы думаете, многие ли вспомнят, когда это началось и когда закончилось? Я вас уверяю, пятнадцать лет спустя какие-то несколько месяцев никто не заметит.

– Ну я-то замечу!

– Вы – безусловно. Но вы – исключение, один из немногих уцелевших участников, так сказать, процесса. Я вас уверяю, большая часть ЦК заняла высокие посты уже после 1939 года, и они не знают всех подробностей происходившего тогда. Что вам мешает сказать, что террор начал Ежов, а продолжил Берия? И именно Берия был главным палачом нашей партии?

– Мать твою! Это его же кайлом да его по башке!

– Но только осторожней, пожалуйста. Тут надо все очень хорошо обдумать. На пленуме на эту тему говорить не стоит, она не для поспешного обсуждения, разве что упомянуть в самом крайнем случае. А вот следствие вести надо по этому пути.

– Какое следствие? – не понял Хрущев.

– В любом случае необходимо расследование деятельности Берия. А если он жив, то для партии и для народа было бы полезно провести открытый процесс. Это произведет хорошее впечатление.

– Знаешь, Петр, – снова вскочил с места Хрущев, – чушь-то не городи. Я Лаврентия знаю. Это не слизняки-оппозиционеры, его не запугаешь и не уговоришь, мол, дело партии требует и все такое прочее. Его на процесс не выведешь.

– Я думаю, в арсенале наших компетентных органов найдутся методы, которые позволят достичь этой цели, – пожал плечами Поспелов. – Главное, правильно поставить перед ними задачу.

– Так я не понял, – вкрадчиво спросил Хрущев, – что ты имеешь в виду. Какой Берия для нас полезнее: мертвый или живой?

– Каждый вариант имеет свои преимущества. В первом случае вам будет легче достичь единства внутри Политбюро, во втором – легче консолидировать вокруг себя партию и страну. Тем более что этот процесс можно вести с дальним прицелом. Если Берия не только признается в своих преступлениях, но и… – он запнулся на миг, прикрыл глаза и продолжал совсем уже тихо, – если он расскажет о личном участии Сталина в его преступлениях и личном руководстве этими преступлениями…

Хрущев нахмурился.

– Мы подумаем об этом, – резко сказал он. – Сейчас главное – провести пленум. Я попрошу тебя, Петр Николаевич, разработать предварительный сценарий того, что на нем будет говориться. Завтра в это же время мы встретимся и все обсудим. Я попрошу Михаила Андреевича поискать тебе в помощь какого-нибудь человечка посообразительнее из его аппарата.[22]

– Хорошо. В таком случае, до завтра, – проговорил Поспелов, поднялся и тихо вышел.

Хрущев некоторое время сидел на столе, глядя ему вслед, потом рассмеялся:

– Так вот на кого ты замахнулся, Петруша! Вот кто тебе, оказывается, нужен! А ведь догадывался я… Ну что ж, сыграем и в эту игру. Начнем с Лаврентия, а там доберемся и до Хозяина.

Он снял телефонную трубку:

– Министерство обороны. Это Хрущев. Найдите и срочно вызовите ко мне генерала Москаленко…

Кабинет Хрущева. 13 часов 30 минут

– Кирилл, скажи, гауптвахта – надежное место? – без предисловий начал Хрущев.

– Пока никто не знает, что Берия там, – надежное. Но когда узнают, то дивизия Дзержинского ее одним батальоном снесет.

– Какая дивизия Дзержинского? Мы же все дороги блокировали, они в Москву не войдут!

– Захотят – войдут. Дороги перекрыты, а тропинки? Мы усилили охрану гауптвахты, поставили посты с пулеметами, но надолго их не хватит. Тем более никакой гарантии, что у Берии в запасе нет какого-нибудь черта в рукаве.

Хрущев поморщился, прошелся по кабинету.

– Как он?

– Жив. Молчит. Истерики не устраивает, прокурора не требовал.

– Так не дурак же он, чтобы требовать прокурора, – усмехнулся Хрущев. – Мы еще с ним намучимся. Ну так вот, Кирилл. Решено пока сохранить ему жизнь. Будем следствие проводить. У тебя есть какие-нибудь мысли, куда бы его деть на это время?

– В тюрьму нельзя. Вот если бы я мог распоряжаться штабом МВО, – осторожно проговорил Москаленко. – Там есть боевой командный пункт, в бункере, во дворе. Отличное, скажу я тебе, место. Его штурмом не взять, да какой там штурм – он и против атомной бомбы устоит. Оттуда бы Берию никакой десант не достал.

– И чего тебе не хватает, чтобы его туда зафигачить? – насмешливо поинтересовался Хрущев.

Сам ведь все знает – так ему ж надо еще и поизмываться!

– Мне нужно получить право распоряжаться штабом округа, – все так же вежливо-отстраненно произнес Москаленко.

– Командующим стать? Так Николай еще утром приказ подписал, и Артемьева в штаб велел не пускать. Можешь приступать.

– Не пускать, – хмыкнул Москаленко. – Как его не пустишь, когда еще неделя нужна на передачу дел.

– Намекаешь, чтобы мы Артемьева того, к Лаврентию? Нет, не стоит, это лишнее. У тебя есть идеи?

– Сейчас в Смоленске проходят учения, – включился в разговор до сих пор молча сидевший в уголке Булганин. – Я направлю его туда, а потом он сразу поедет на новое место службы, куда-нибудь подальше, в Уральский округ, к примеру, там пока нет командующего. Повеселим Георгия Константиновича.

– Ты дай ему понять, если он будет возбухать, то мы ему прогулочку до ближайшей стенки легко устроим, – подытожил Хрущев, – а если без шума очистит помещение, то останется цел, и местечко тепленькое подыщем. А ты, Кирилл, давай принимай дела, не мне тебя учить. И сегодня же переводи этого в бункер, пока его дружки не опомнились. Но переводи особым образом. Тут в одной хитрой голове появились полезные мысли. Сделаем-ка мы вот какую штуку…

27 июня 1953 года. Большой театр. 19 часов 45 минут

День выдался хлопотный. Теперь бы соснуть не мешало, но положение обязывало – раз уж решили быть на премьере оперы «Декабристы», значит, надо на ней быть. Сидя в правительственной ложе, Хрущев размышлял о том, как несправедливо устроена жизнь. Скажем, эти самые декабристы – мальчишки, молокососы, ничего не умели, кроме как красиво погибнуть, а спустя сто лет стали героями, и память о них будет жить в веках. Он же такое дело сделал, и теперь должен думать, как замести следы. А героем-мучеником в конце концов станет Берия.

От этой мысли Хрущева передернуло.

– Ну погоди ж ты, – процедил он сквозь зубы. – Уж кем-кем, а героем ты не станешь, это я заботу проявлю. Героем буду я, что избавил от тебя всех.

В антракте они отправились в комнату для правительственных гостей, где к тому времени подготовили стол. Им совершенно не обязательно было отсиживать в зале весь спектакль, достаточно показаться в ложе в начале, пробыть первый акт и оставить кого-нибудь похлопать в конце. Всем ведь ясно, члены правительства – люди крайне занятые и не располагают целым вечером. В первом антракте они немного выпьют и закусят, а потом большинство разойдется по своим делам.

Выпив первую рюмку, Хрущев подтолкнул локтем Булганина:

– Цирк-то когда начнется?

Тот взглянул на часы и улыбнулся:

– Третий звонок уже был. Сейчас клоуны появятся.

Не прошло и пяти минут, как на пороге показался начальник правительственной охраны. Выслушав его, Булганин кивнул, и через минуту в комнату вошли два оставшихся на свободе первых заместителя Берии, Серов и Круглов. Серов хмурился и стоял чуть сзади, а «главный милиционер страны», слегка запинаясь, заговорил, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно:

– Товарищи! Мы ничего не хотим утверждать заранее. Возможно, Берия и готовил заговор, нам об этом ничего не известно. Но его задержали с явным нарушением закона, порядок его содержания неверный. Мы просим привести все в соответствие с УПК, и, кроме того, мы с Иваном Александровичем просим дать нам возможность самим допросить Берия.

Булганин посмотрел на Маленкова, на Хрущева и негромко, вежливо заговорил:

– Я все понимаю, товарищи, ваша позиция мне предельно ясна. Но здесь особый случай. Ответственный за содержание Берия – товарищ Москаленко. Вот он пусть вам и отвечает.

– Чего тут отвечать-то? – пожал плечами Москаленко. – Я не юрист и не чекист, и что там правильно, а что неправильно – всех этих ваших юридических закавык не знаю. Я воин и коммунист. Берия – враг нашей партии и народа, и мы относимся к нему как к врагу. Ничего плохого мы к нему не допускаем, но пока мы не убедимся, что его друзья-заговорщики не попытаются его освободить, он останется там, где находится.

– Кирилл Семенович совершенно прав, – поддержал Хрущев. – В скором времени начнется следствие. Вести его мы поручим лично генеральному прокурору, и он проследит за тем, чтобы все было как надо. Мы вас понимаем, поймите и вы нас. В системе МВД у Берии множество сторонников. Мы не хотим рисковать. Если он вырвется на свободу, страшно даже подумать, это выльется в похуже Гитлера…

Круглов нахмурился было, но Серов тихонько потянул его за локоть и что-то шепнул. Оба эмвэдэшника направились к выходу. Хрущев, дождавшись, пока дверь закроется, поднял бокал:

– А теперь, товарищи, я хочу выпить за Кирилла Семеновича, за его хорошую, успешную и, я бы сказал, чистую работу. Если бы не он, мы бы оказались сейчас в очень трудном положении…

– Никита, – прервал его Каганович. – А почему бы не дать им встретиться с Лаврентием? Пусть поговорят под надзором товарища генерала, чего ты боишься?

Хрущев запнулся, опустил бокал и несколько смущенно взглянул на Булганина. Тот кашлянул, проверил, плотно ли прикрыта дверь, и негромко проговорил:

– Видите ли, товарищи… Мы как раз хотели вам объявить… К сожалению, из наших военных получились не самые лучшие тюремщики. Обыскивая Берия, они не догадались отобрать у него запасное пенсне. Этой ночью он разбил стекло и вскрыл себе сонную артерию.

– Моя вина! – мрачно проговорил Москаленко.

– Кирилл Семенович, как вы уже заметили, вы воин и коммунист, а не тюремщик, хотя эту ситуацию могли бы предусмотреть. Но без толку говорить о том, чего нельзя поправить. Зато это снимает сомнения в виновности Берия – невиновные борются до конца, это мы все знаем по тридцатым годам. И нам надо решить, что теперь делать.

В комнате повисла тяжелая тишина.

– Я полагаю, – наконец заговорил Микоян, – до окончания пленума смерть Берия следует держать в тайне. А потом, когда все успокоится, через пару месяцев объявим о его смерти в тюрьме.

– А вы в курсе, что уже сейчас по Москве идет слух, будто бы Лаврентия убили при аресте? – сухо спросил Молотов. – Вы их всех по 58–10[23] сажать станете, или сразу в «Правде» напечатаете: «Слухи о смерти Берия не соответствуют действительности»? Вот уж тогда на пленуме точно потребуют показать его народу. И как вы станете выкручиваться? Загримируете под него артиста Ильинского?

– Товарищ Молотов, ты ведешь себя так, словно бы мы не одно дело делаем, – повысил голос Микоян. – Мало ли какие слухи ходят, если на все реагировать… Кстати, можно подготовить от имени Берия какой-нибудь покаянный документик, вроде тех, что писали в тридцать седьмом, и перед началом пленума дать участникам ознакомиться с ним. Тогда рядовые члены ЦК воспримут случившееся в ряду аналогичных дел и отнесутся совершенно спокойно.

– Николай Александрович! – тихо заговорил Москаленко. – А если в самом деле…

– Говори громче, – сказал Булганин, – не до субординации. Что ты предлагаешь?

Москаленко повысил голос:

– А если и в самом деле… Не Ильинского, конечно, но найти какого-нибудь похожего человека, загримировать под Берию, поместить его в такое место, где настоящего Берию никто не знает. Да хотя бы в бункер при штабе МВО. В таких случаях ведь положено следствие проводить? Ну, и если мы станем его водить на допросы к следователю через двор и по коридорам штаба, то все наши машинистки и адъютанты будут торчать в замочных скважинах. Берию никто из них близко не видел, а если и видел, то наденем шляпу, замотаем шарфом. Завтра же всей Москве станет известно: никто Берию не убивал.

– Ну, Кирилл, ну, голова! – восхитился Хрущев. – Умеешь ошибки исправлять! Я думаю, товарищи, идея отличная! А раз товарищ Москаленко ее предложил, пусть он и выполняет. Кто за?

– Воздерживаюсь! – отрезал Молотов.

– Больше никто не против? – спросил Хрущев. – Ну, тогда давайте все же выпьем за успех операции… как бы ее назвать…

– «Скелет в кремлевском шкафу»,[24] – сухо обронил Молотов и вышел из комнаты.

Ворошилов тоже взял бокал, но пить не стал, а подошел к Маленкову, молча стоявшему у окна.

– Георгий, ты веришь во все это? В то, что Берия готовил переворот и нас всех сегодня должны были арестовать? Я ведь его не первый день знаю.

– Данных таких у меня нет, – хмуро, явно думая о чем-то своем, ответил Маленков. – А верить или не верить… Наверное, Никита знает.

– А вот Коба[25] в таких случаях говорил: верят в Бога, а что касается всего остального – доверяй, но проверяй… Не было у тебя данных, говоришь…

– Климент Ефремович, давайте не будем об этом. Во-первых, нет смысла, а во вторых… просто не стоит. Лаврентий мертв, его не вернешь. А заводить сейчас смуту в государстве – значит дать повод империалистам напасть на нас. Ты ведь не хуже меня знаешь, какие планы лежат в генштабе американцев. Стоит нам чуть дрогнуть – и мы погибли.

– Да, конечно… И все же мне бы хотелось узнать, какая муха укусила Никиту. Но ведь он правды не скажет. Он всегда врет, врет даже тогда, когда в этом нет никакой нужды… – Ворошилов махнул рукой и пошел в зал.

27 июня 1953 года. Большой театр. 20 часов 30 минут

Опера Маленкову не понравилась, но уезжать из театра не хотелось. Обычно помпезная пышность театральных интерьеров казалась ему чуждой, но в нынешнем настроении эта тяжеловесная красота приносила некоторое облегчение. В середине второго акта он ушел из зала и теперь сидел у стола в комнате отдыха и пил далеко уже не первую рюмку, когда вошел Хрущев.

– Георгий, погоди пить, – сказал первый секретарь, забирая у него коньяк. – Надо поговорить.

– О чем? – поморщился Председатель Совмина.

– Мы собираем пленум. И нам надо заранее договориться и держаться единым фронтом. Короче говоря, тебе на этом пленуме придется сделать доклад.

– Ты первый секретарь, – проговорил Маленков, не оборачиваясь и наливая себе новую порцию, – ты и делай.

– А ты Председатель Совета Министров. Глава государства.

Маленков вскочил и с таким внезапным бешенством швырнул о стену рюмку, что Хрущев невольно отпрянул.

– Ворошилов[26] у нас глава государства! Ты бы хоть Конституцию почитал, генсек е…!

Хрущев смолчал. Георгий Максимилианович редко впадал в ярость, но когда это происходило, средства против него не было.

– Повязать меня этим хочешь? Слушай, ты…

Те слова, которые Председатель Совмина сказал первому секретарю, дворянин Маленков и знать бы не должен, если бы не воевал в гражданскую, а потом не командовал рабочими отрядами в схватках с троцкистами. Гимназическое образование и природные лингвистические способности довершили остальное.

– Пугать меня вздумал? – закончил он. – Я семнадцати лет пошел на гражданскую, а там быстро отучали бояться. Если ты хочешь отправить меня вслед за Лаврентием, у тебя это получится. Такая мразь, как ты, на все способна. Но я ни слова не скажу ни на каком пленуме, пока не объяснишь, зачем ты все это вытворяешь. И так объяснишь, чтобы я тебе поверил…

– Хочешь правды? – по-волчьи оскалившись, выкрикнул Хрущев.

– Не ори!

– Ладно!

Теперь первый секретарь говорил свистящим шепотом. Это давалось ему с трудом, ситуация была такая, что хотелось как раз орать, а лучше – стрелять. Пристрелить бы и этого за компанию с Лаврентием, да нельзя – если убить еще и Председателя Совета Министров, то переворот уже не скроешь. С Маленковым надо договариваться, кланяться, унижаться… Ну погоди, все это тебе отольется, припомнится, дай только срок!

– Вот тебе правда, – прошипел Хрущев. – Я спас твою шкуру вчера, и не только твою. Потому что два дня назад ко мне пришли.

– Кто пришел?

– Очень серьезные люди. Занимают крупные посты в нашей с тобой партии.

– Поименно… – тихо и яростно процедил Маленков.

– Хорошо же. Ты сам этого хотел. Называю. Товарищи Каганович, Микоян, Булганин и с ними маршал Жуков. И эти товарищи заявили мне, что партия мной недовольна. Будто бы я превысил полномочия, от имени всей партии договариваясь со Сталиным и сталинцами, то есть с вами, о разделе власти. И если я немедленно не прекращу предательскую деятельность Берии, они примутся за дело сами. Тебе объяснять, что это значит?

– Объяснять, – сухо сказал Маленков.

– Это значит, они сделали бы то, что не удалось в тридцать седьмом. За ними – партия, армия. Верховный Совет будет танцевать так, как они его за ниточки подергают. Меня и вас с Лаврентием сняли бы с постов, а потом кончили. И повернули бы страну по ленинскому пути. Понятно тебе? Или ты думаешь, СССР и военный коммунизм выдержит? Так я тебе скажу – не выдержит, и будет новый тридцать седьмой год, но теперь уже без Сталина, и полумиллионом покойников мы не отделаемся, теперь никто эту пьяную сволочь, партийных секретарей, останавливать не будет – некому их останавливать.[27] Понял наконец, куда вы со Сталиным со своим либерализмом страну завели? Надо было в тридцать девятом распускать к чертовой матери эту ВКП(б), а вы войны побоялись…

– Впервые слышу, чтобы ты, Никита, был против партии, – сухо усмехнулся Маленков.

– Я-то был, и если помнишь, я их немало порешил. И Москву, и Украину почистил так – лучше не надо. А вы меня в свою компанию взяли? Не взяли! Никита, мол, дурак, Никита клоун. Что мне оставалось? Я хотел разрулить все мирно, мягко – не вышло: пришли и потребовали. И я поступил по совету товарища Сталина. Помнишь, как он в тридцать восьмом говорил? Когда надо выбирать между злом и злом, попытка быть добрым обходится самой большой кровью. Тебя мне удалось отстоять, а Лаврентия – нет. Если бы дело до Германии было, может, и вышло бы, но в германском вопросе он свою антикоммунистическую сущность показал крепко. Пришлось его сдать. Я надеялся подержать его в тюрьме пару лет, а потом потихоньку выпустить, дать какой-нибудь невидный пост, и пусть живет себе… А он, видишь, по-другому решил… Лаврентия уже не вернешь, а если мы сейчас из-за него передеремся, ты представляешь, что начнется? Раскол в партии, раскол в стране, а у американцев забыл, сколько бомб на нас нацелено? Все пропадем, и партия, и страна…

Хрущев увлекся и говорил теперь в полный голос, горячо, торопливо. Маленков присел у стола, налил новую рюмку, задумался. Конечно, Никита врет, – но не может же он всегда врать! А сказанное им сейчас очень похоже на правду. Никто из тех, кого он назвал, не выразил недовольства происшедшим. А ведь все прекрасно знают – никакого «заговора Берии» не было, и быть не могло. Не тот Лаврентий человек, чтобы заговоры устраивать, он и так всего добьется, что ему нужно. А Хрущев – зачем ему брать власть так поспешно, с таким огромным риском для жизни? Если бы дело сорвалось, ему была бы вышка, без отсрочек и кассаций, по 58-1.[28] Нет, Никита не настолько любит власть, чтобы так рисковать. Любит, но не с такой силой. Пожалуй, все было действительно так, как он говорит: пришли и потребовали. И если за теми, кто пришел, стоит партия, то у него на самом деле не было выбора. Но арестовывать Берию на Политбюро, при том что эта компания была в большинстве и в партии, и в Совмине? Вечно этот хохол зубы через задний проход чистит…

– Раньше надо было о стране думать, – устало сказал Маленков. – Если думать о стране, то не хватать следовало Лаврентия, а, раз уж так вышло, снять его на Политбюро, как положено.

– А он бы нас, как Троцкого, да? – вскочил присевший было Хрущев.

Маленков поморщился.

– Ты хоть сам-то веришь тому, что мелешь? Подчинился бы он общему решению, никуда не делся. Оставили бы ему атомный комитет, и выполнял бы он задания партии и правительства, как всю жизнь их выполнял. Впрочем, тебе же хуже: посмотрю я, как ты будешь страной без Лаврентия управлять.

– А почему я, Георгий? – снова вскочил Хрущев. – Председатель Совмина – ты, вот ты и будешь управлять страной.

– Нет уж, уволь! Я не Лаврентий, прикрывать ваши голые задницы не стану. Взяли власть, извольте за все и отвечать.

– Ты говоришь не как коммунист…

– Да уж какой есть, – огрызнулся Маленков. – Как говорил товарищ Сталин: критикуешь – предлагай, предлагаешь – делай, делаешь – отвечай. Вот и отвечай, Никита, или пусть друзья твои партийные отвечают за все, что будет. Или ты не знаешь, в каком состоянии наша экономика? Мы начали проводить экономическую реформу, ты ее торпедировал в самом начале, и как теперь? Снова будешь глоткой брать, как в тридцатые? Так не выйдет, как в тридцатые. Если ты опять начнешь митинги устраивать, здесь уже не тридцать седьмой, а семнадцатый год будет.

– Георгий, – тихо заговорил Хрущев. – Прошу, успокойся. Я все понимаю. Думаешь, мне это нравится? Проводи реформу, разве кто против? Они настаивали на том, чтобы убрать Берию и прекратить антипартийную политику, а в остальном – тебе полная воля, выполняй сталинские планы.

– А как? С чего ты взял, будто я знаю, как их выполнять? Реформу разрабатывали Сталин и Берия, и что они там напридумывали, знал только один человек. Может быть, у тебя есть кто-нибудь умнее Лаврентия? Или сам хочешь попробовать? Только пистолет не забудь, чтобы застрелиться, когда увидишь результаты…

Хрущев присел рядом с Маленковым, тронул его за рукав, заглянул в глаза.

– Послушай, Георгий. Ну о чем теперь говорить? Берию не вернешь. А нам надо держаться вместе, иначе все будет еще хуже, чем теперь.

– Ну и чего тебе от меня надо? – с беспредельной усталостью спросил Председатель Совета Министров.

– Ты же сам знаешь. Доклад на пленуме… Ничего страшного от тебя не потребуется. Есть у меня один хлопец, он расскажет о безобразиях чекистов на Украине, мы это запишем, а ты прочтешь на пленуме. Пойми, это же не для меня надо…

– Врешь ты все, – проговорил Маленков с мрачным отчаянием. – Тебе это надо. В генсеки метишь. И знаешь ведь, мерзавец, деться мне некуда – у тебя, как в тридцать седьмом, вся страна в заложниках.

Хрущев поднялся, заискивающе улыбнулся:

– Значит, договорились?

– Договорились, – мрачно сказал Маленков, выпил свою рюмку и налил следующую.

Площадь у Большого театра. 22 часа 45 минут

– Оперу-то послушал? – поинтересовался Хрущев, поплотнее усаживаясь на сиденье и знаком велел водителю поднять перегородку между кабиной и салоном.

– Не до опер мне, – поморщился Серов. – Да и не люблю.

– Ага, тебе бы девок, чтоб ноги выше головы, – толкнул его локтем первый секретарь. Начальник Управления госбезопасности поморщился и слегка отодвинулся.

– Ладно, к делу, – посерьезнел Никита Сергеевич. – А скажи-ка мне, Ваня, что бы ты сделал, если бы сидел на месте Берии в камере?

– То же, что и он, – поморщился Серов. – Раз уж есть такая возможность. Мне как-то неохота, чтобы москаленковские молодчики мне под ребра сапоги забивали.

– Твои молодчики, Ваня, – тихо и как-то по-особому ласково проговорил Хрущев. – Твои…

Серов поднял голову, кровь бросилась ему в лицо, кулаки сжались.

– Ах вот как… – процедил он.

– Видишь, какое тебе доверие, Ваня, – все тем же тоном продолжал Хрущев. – То, что Берия жив, знают пять человек во всей Москве. Ты – шестой, и до конца пленума седьмого не будет. А потом начнем следствие. И ты уж будь ласков, выдели парней покрепче для этого дела.

– Да ты рехнулся! – разом забыв о всякой субординации, рявкнул Серов. – Ты хочешь, чтобы его допрашивали чекисты? Или ты думаешь, раз Берия семь лет министром не был, так у него и своих людей в МВД нет? Есть у него люди, вот только никто не знает, кто именно. Ищи для этого дела кого хочешь, но если ты отправишь туда чекистов, то я за твою шкуру пятака гнутого не дам.

– Хорошо, понял, – оборвал его Хрущев. – Кому допрашивать, найдется. А все же ты мне скажи, не за себя уже, а за Лаврентия: как он будет действовать?

– Ну, если уж не зарезался, то поступит так же, как и любой другой, – раздраженно, но уже спокойно сказал Серов. – Попытается установить связь с волей.

– И как бы ты поступил, если бы вел расследование?

– Обычно, – пожал плечами чекист. – Пусть следствие ведется максимально жестко. Только учти: бить Берию надо осторожно, здоровье у него никудышное, откинуться может. А параллельно, по какому-нибудь частному вопросу, я бы подсунул ему другого следователя, этакого лопушка, которого вербануть – раз плюнуть. Едва ли он устоит. А лопушку надо дать соответствующее задание – подставиться и отдаться. Ну, а когда мы выйдем на людей Берии, найти архивы будет уже техническим вопросом. Вам ведь Лаврентий для этого нужен, вы же не процесс с ним будете готовить…

– Молодец, Ваня, – засмеялся Хрущев. – Вот что значит специалист! Так и поступим.

Когда Серов вышел из машины, Хрущев махнул шоферу, давая знак поворачивать к дому, откинулся на сиденье и засмеялся:

– А еще говорят, судьбы нет, а есть один материализм. Одно к одному: предлог мне товарищ Маленков предоставил такой, лучше не надо. Да и о процессе мы подумаем. Потом, когда уже не будет нужды бить осторожно…

Квартира писателя Ситникова. 23 часа 30 минут

– Машенька, – прошептал Николай. – Выпроваживай.

На долю жены писателя выпала сегодня нелегкая задача. Она спроваживала уже четвертого визитера, объясняя: мол, к Коленьке приехал друг из Сибири, по каковому поводу он так зверски пьян, что разговаривать с ним бесполезно. При этом слезы у нее были вполне настоящими. Она очень, от всей души жалела Николая Петровича – так звали Берию в этом доме. Он бывал здесь, – собственно говоря, квартира Ситникова являлась еще и конспиративной квартирой Министерства госконтроля, – проводил встречи с агентами. Всегда вежливый, приветливый, никогда не забывал принести Маше конфеты, которые та самозабвенно любила. А пятилетний Валерка души в «дяде Коле» не чаял и, едва тот приходил, сразу же залезал к нему на колени. Так он и беседовал с агентами, не спуская мальчугана с рук. Как-то раз он сказал Маше, словно бы извиняясь: «Мальчик – это хорошо. А у моего сына две дочери, они больше с бабушкой дружат…»

…В этот день в квартиру попадали только особые люди. Полчаса назад пришел генерал, сел за стол, махнул рукой и потребовал водки. Из разговоров Маша поняла: до тех людей, которые знают, где Берия, добраться не удалось. Но верные люди доложили, что недавно прошла информация: он покончил с собой в камере, Булганин сообщил об этом членам Политбюро.

Выпив две стопки, генерал долго смотрел в стол, а потом, все так же глядя прямо перед собой, мрачно сказал:

– Примем к сведению. Но я Лаврентия не один год знаю. Легкие пути не для него. Поэтому продолжаем работу. Будьте на связи. Все новости пойдут через вас.

Николай кивнул. Маша ничего не сказала, ушла на кухню, где в уголке за занавеской висели иконы, и долго молилась о рабе Божием Лаврентии. Прости, Господи, что он в Тебя не верит, креста не носит! Но ведь человек-то какой хороший! Отца ее из лагеря вернул, разве этого мало? Отец никаких прошений и писем не писал, не верил он в справедливость большевистской власти, хоть и служил ей – на Лубянке сами о нем вспомнили, проверили дело, освободили, восстановили в армии. И дочь погибшего под Курском полковника Полыхаева, теперь неработающая жена писателя и, по совместительству, связная нелегальной сети Министерства госконтроля, еще долго молилась, ожидая звонка.

Но звонка не было. Ничего узнать так и не удалось…

Глава 3

К теории случайных связей

…Еду ему все-таки принесли. Даже три раза – завтрак, обед и ужин, солдатский паек. Стало быть, прошел день. Боль в спине не утихла, но и не усилилась. Ладно, хоть что-то хорошее. Размышлять было уже не о чем, и он старался как можно больше спать, чтобы сберечь силы для схватки.

…Вечером за ним пришли. Москаленко на сей раз не было, явился Батицкий, с ним два полковника – те же, что и накануне, майор и капитан. Последние двое прятали за сухой, сдержанной официальностью изрядную растерянность – по-видимому, не заговорщики, просто выполняют приказ.

– Руки назад! – вспомнил кто-то.

Надели наручники, вывели во двор, где стоял обшарпанный армейский «газик», офицеры уселись рядом, один из полковников – сзади, держа у затылка пистолет. Берия сидел смирно, стараясь казаться дремотно-безвольным, но тщательно прислушивался к разговорам, пытался понять, куда везут. Если куда-нибудь за город, чтобы кончить – тут уже ничего не поделаешь. Но если просто перевозят на новое место – надо постараться как-то удивить конвоиров, произвести впечатление, чтобы о нем пошли слухи, чтобы этот вот капитан завтра за водкой рассказывал приятелям: «А мы сегодня Берию возили, так он…» А уж эти его пьяные рассказы дойдут до кого надо. Что бы такое сделать?

Берия вспомнил, как пару месяцев назад читал старшей внучке «Бородино» Лермонтова. В жизни ему было, мягко говоря, не до русской поэзии, однако цепкая память разведчика сохранила многое, и он принялся повторять про себя: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана…» Шептал, шевеля губами, но почти беззвучно. Конвоиры стали прислушиваться.

– Никак молится? – презрительно спросил один из полковников. – Посмотри, Палыч, не обмочился?

– А правду говорят, будто Каменев перед расстрелом по-жидовски кричал: «Израиль, бог единый…» – спросил майор, который, по-видимому, и был «Палычем».

Берия поднял глаза, скользнул взглядом по лицам.

– Неправду. Полковник наш рожден был хватом, слуга царю, отец солдатам, – спокойно продекламировал он. – Как дальше, кто-нибудь помнит?

– Да жаль его, сражен булатом, он спит в земле сырой… – растерянно ответил молодой капитан. Батицкий, яростно цыкнул на него, полковник грубо ткнул арестованного пистолетом в шею, приказывая молчать.

Берия кивнул капитану и продолжал шевелить губами.

Конвоиры притихли, озадаченные.

«Хорошо. Первый слушок, считай, готов…» Он задавил мысли, заметавшиеся в голове при слове «расстрел», и продолжал припоминать стихи.

Путь был недолгим, вскоре машина затормозила. Расстреливать? Нет, едва ли. Либо справились бы в том же подвале, либо вывезли за город, чтобы сразу и зарыть. Окна были завешены, на дворе вечер, однако в салоне стало еще темнее, и он решил, что въехали в какой-то двор. Его толкнули в спину: выходи, мол. Он вышел – и в самом деле двор. Машинально поднял глаза к низко нависшему небу. В тюрьме время быстрое – кто знает, придется ли увидеть еще раз. Всего несколько секунд, затем Берия споткнулся и пришлось смотреть под ноги, а там его завели в здание, и неба уже не было видно.

Судя по интерьерам, помещение, куда его привели, было комнатой отдыха какой-то воинской части или штаба. Если судить по мебели – последнее вернее. Два хороших дивана, пианино у стены, большой стол, на углу которого – шахматная доска с расставленными фигурами. Когда они вошли, из-за доски вскочили два молодых лейтенанта, молча уставились на Берию. Его толкнули на стул: «Сидеть!» Он послушно сел, прикрыл глаза, казался по-прежнему расслабленным. Батицкий ушел. Минут пять кого-то ждали, наконец все находившиеся в штабе встали. В дверь вошли двое: военный и штатский.

Берия знал обоих. Военный – генерал Москаленко, командующий ПВО, штатский – прокурор Цареградский.

– Привезли? – зачем-то спросил Москаленко.

– Привезли, товарищ командующий округом, – вытянулся полковник.

– Как себя вел?

– Без эксцессов.

Ого! Быстро генерал подрос по службе, ничего не скажешь. Ясно, кто его наградил, и ясно за что.

Москаленко быстрыми шагами прошелся по комнате, остановился перед Берией. Тот продолжал сидеть.

– Хочешь что-нибудь сказать? – насмешливо спросил генерал.

Берия поднял голову и слегка приподнял бровь. Да, конечно, с его лицом это вышло комично, офицеры пересмеивались.

– Тебе? – с равнодушным высокомерием спросил он. – Ты не та фигура, чтобы я с тобой разговаривал.

Смешки прекратились. Москаленко покраснел и с ходу бухнулся в приготовленную ловушку.

– И какая же я, по-твоему, фигура?

– Ты? Пешка. Сегодня тебя на округ поставили, а завтра Никите не угодишь, пошлет он тебя говно руками выгребать. И пойдешь…

Москаленко онемел на мгновение. Потом его взгляд метнулся к доске, он подошел, посмотрел, взял черного ферзя.

– А ты себя, наверное, считаешь королевой? А мы эту королеву отъе… и… – генерал легко переломил хрупкую фигурку.

Берия пожал плечами.

– Эта фигура называется ферзем. Королевой ее зовут только провинциальные барышни. Ты все же генерал, должен подчиненным культуру нести, а не только водку жрать, – сощурив глаза, он глянул на онемевшего от злости генерала и продолжил еще более сухо: – Сотворить с ферзем вы можете все, что угодно. Вы не можете только одного – сделать его пешкой. А ты хоть пополам разорвись, как был говном, так им и останешься…

Москаленко побагровел, открыл было рот, но слов не нашел и бешено швырнул обломки злосчастного ферзя в лицо Берии. Попал, однако тот не шевельнулся, лишь еще выше вздернул бровь. Генерал полез за пистолетом, но прокурор перехватил его руку.

– Кирилл Семенович, опомнитесь! Что вы делаете?

Берия усмехнулся и глянул на лейтенантов. Один смотрел в пол, другой, совсем еще мальчишка, открыв рот, уставился на него.

«И это хорошо, – подумал он. – Едва ли Москаленко здесь любят. Сегодня же вечером звон пойдет по всему гарнизону…»

Москва. Проспект Мира. 28 июня. 19 часов 30 минут

…По правде сказать, день рождения Ивана Федоровича в этом году пришелся на четверг. Но в будние дни у каждого были свои дела и свои рабочие смены, поэтому отпраздновать решили в воскресенье. Вечером сдвинули столы на кухне, пришла сестра именинника с уцелевшим на войне мужем и с сыном, остальные были свои. По старой, освященной десятилетиями квартирной традиции выпивку ставил именинник, а соседи заботились о закуске. Стефа сделала немудрящий салатик, Павел достал кусок присланного с Украины сала, но потом они немножко увлеклись друг другом и вышли на кухню, когда там уже вовсю бушевал разговор. Обсуждали последнюю сногсшибательную новость.

– У нас в школе то же самое, – понизив голос, говорил старичок-учитель. – Вчера перед самым концом занятий пришло указание из РОНО – портрет снять. Мы подождали, пока все разойдутся, вместе с директором сняли и убрали в чулан.

– Почему же в чулан? – поинтересовался муж сестры именинника. – Врагов покрываете?

– Никого мы не покрываем. Ну а вдруг ошибка, что тогда? В сорок первом тоже, помните, говорили, будто Каганович застрелился? А оказалось – все враки. И хороши бы мы были, когда б портрет сняли? Если в понедельник подтверждение будет, то поступим, как положено.

– О, товарищ майор! – обрадовался уже слегка вмазавший Иван Федорович. – Сейчас нам армия все разъяснит. Мог такой человек, как Берия, быть врагом народа?

Павел поморщился. Обсуждать эту новость ему не хотелось. Вчера вся академия гудела как пчелиный улей, а теперь вот и дома тоже…

– Ты бы поднес сначала гостю, – проворчал он, кладя на стол тряпицу с розовым, в прожилках, салом. – А то я не понимаю, где оказался. Вроде на именины шел, а попал в политотдел.

Однако после очередного тоста разговор свернул в то же русло. Теперь уже вся квартира хотела знать, что он обо всем этом думает. Павел придал лицу выражение киношного замполита и четко, с паузами, проговорил:

– А думаю я, раз арестовали, значит, враг.

– Такой человек, на самом верху, и враг? – поразился именинник.

– А чем он лучше Ежова или Тухачевского? Тоже не маленькие люди были, а оказались шпионами. Всякое может быть. Мы у себя в Драгомичах, помню, никак понять не могли, почему бандиты про все наши действия раньше нас знают. И кто, оказалось, им помогал? Второй секретарь райкома, собственной персоной. Враг иногда может очень высоко забраться, но все равно в конце концов его разоблачат и расстреляют.

– Вот-вот! – встряла Софья Матвеевна, дама из породы «к каждой бочке затычка». – Он и врачей потому освободил, что вредитель. А им всем дано задание людей изводить. Я в поликлинике в понедельник в очереди сидела, такого понаслушалась…

– Кому ж тогда верить! – возопил именинник.

– Фронтовикам! – тут же откликнулся муж сестры. – На фронте сразу все ясно, кто есть кто. Вот скажи, майор, Берия на фронте был?

– А кто ж его знает, – пожал плечами Павел. – Я за ним не бегал. Никита Сергеевич был, это я точно знаю, а про остальных нас как-то забыли известить.

– Не был он на фронте! – возопил раскрасневшийся Иван Федорович. – А если и был, то в тылу сидел. Особисты, падлы, все такие! Как орать, так первые, а как в атаку – где он?

– Это Никита Сергеевич-то не был? – вскочил Павел. – Я сам с ним под Харьковом встретился, в окопах, а ты мне тут будешь говорить…

В воздухе ощутимо запахло хорошей дракой. Инвалид был хоть и хромой, но сильный, а водка делала его еще и храбрым. Однако чувство справедливости оказалось сильнее желания сбить спесь с зазнавшегося соседа. Он налил еще по одной и поднял стопку.

– Уймись, Пашка! Я же не про товарища Хрущева говорю. Он ведь особистом не был, правда? Я про Берию. А за товарища Хрущева я всегда выпить готов…

Вмазали еще по одной.

– Ты как с ним познакомился-то? – поинтересовался муж сестры.

Остальные хранили молчание. Когда фронтовики говорили о своем, прочие не влезали, так уж было заведено.

Павел уставился неподвижным взглядом в синее стекло салатной миски.

– Под Харьковом это было, – начал он. – Весной сорок второго. Как раз перед самым наступлением…

…Ночью они ходили через линию фронта. Вернулись под утро – пока сдавали пленного и разведданные, кстати подоспел и завтрак, долго ждать не пришлось, – поели и тут же завалились спать в блиндаже. Коротков проснулся, когда солнце уже склонялось к закату. По его ощущению, дело было к обеду. Часы он забыл завести, но еду на передовой раздавали не по часам, а как сварят, и фронтовое чутье говорило, надо бы подтянуться поближе к кухне. Он выбрался из блиндажа и, пригибаясь, пошел по траншее. Снайперов на их участке не было, но немецкие офицеры иногда устраивали «охоту на Ивана», соревнуясь в меткости, – об этом их развлечении знали от «языков». Да и из миномета нет-нет да и стрельнут, а мина перед обедом тоже ни к чему. Впрочем, после обеда она ни к чему еще больше…

От согнутой позы сразу же снова захотелось спать. Он шел, сонно предаваясь сладким мечтам о беленькой сестричке Тосе из медсанбата, и так задумался, что почти налетел на невысокого генерала, быстро идущего навстречу по траншее. Сзади маячили несколько старших офицеров и командир полка. Стало быть, важная шишка.

– Никак, спишь на ходу? – напустился на него генерал. – Почему это у вас, товарищ Половцев, среди бела дня лунатики по траншеям бродят?

– Это лейтенант Коротков, товарищ член Военного совета, – попытался вступиться за него командир полка. – Он сегодня ходку делал за линию фронта, только вернулся. Из лучших разведчиков у нас, орденоносец…

– Орденоносец, говоришь… – генерал смягчился, кинул взгляд на грудь Павла, где красовалась медаль «За отвагу». – Ну и где ж его орден?

– Представлен месяц назад. Взял немецкого капитана с важными документами. Он как раз среди тех, кому вы сегодня награды привезли…

Павел ошарашенно прислушивался к разговору. То, что он не знал об ордене, неудивительно: полковник Половцев никогда не говорил заранее, кого представляет, – чтоб если не дадут, так не было человеку обидно. Он уже прикидывал, как выпросить у начснаба спирту или хотя бы дерьмового трофейного шнапсу, но бодрствующий уголок мозга все же следил за окружающей обстановкой. «Ложись!» он заорал бессознательно, одновременно с командиром полка, и так же бессознательно прыгнул на генерала и рухнул вместе с ним, притиснув того к земле.

Мина ударила сразу за краем траншеи, как раз над их головами, осколки пошли поверху, лишь осыпало землей и мелкими камешками. Упасть успели все, никого не задело. Генерал под ним заворочался и сел, прислонившись к земляной стенке, поморщился и потер шею.

– Прыгаешь, понимаешь, как на девку. Думаешь, я на фронте первый день? И без тебя бы успел…

– А я знал, что успели бы? – в тон ему недовольно ответил Павел. – А если нет? Отвечай потом за вас…

Генерал поднялся на ноги, еще раз потер шею и вдруг рассмеялся. Половцев облегченно вздохнул. Если что-то не понравится высокому начальству, нагорит в первую очередь командиру полка, а с разведчика какой спрос? Его даже на губу не посадишь – белая кость, мать их так…

– Молодец, лейтенант Коротков! – хлопнул его по плечу генерал. – Так с нами и надо. А то шастают тут всякие, понимаешь, проверяющие-охмуряющие. Тебе сколько лет-то, товарищ орденоносец?

– Девятнадцать, – исподлобья глянул Павел.

Вопросов о возрасте он не любил. Сразу начинали подсмеиваться. Оттого и прибавлял себе лишний год: скажешь «восемнадцать», получится совсем несерьезно. А между прочим, человек человеку рознь. Иной и в сорок хуже младенца…

– Откуда родом? Родители на нашей территории? – быстро и заинтересованно спросил генерал.

– Из Саратова. Детдомовский. Отец двадцатипятитысячником[29] был, их обоих с матерью кулаки убили, – еще больше нахмурился Коротков.

– Стало быть, дитя нашей пролетарской власти. За линию фронта много ходил?

– Тридцать четыре ходки! Двадцать две на Северо-Западном фронте, двенадцать здесь. Переведен после ранения в феврале сорок второго года, товарищ член Военного совета!

О том, что ни на каком Северо-Западном фронте он не был, а первые двадцать два визита за линию фронта ему записали после возвращения из глубокого немецкого тыла, Павел, само собой, не сказал. Как и обо всем остальном: о Смоленской разведшколе НКВД, куда его взяли в сентябре сорокового года, о нелегальной работе в захваченном немцами Минске. Потом был провал группы, партизанский отряд, участие в битве за Москву с «изнанки» немецкого фронта, ранение… Когда в феврале он выписался из госпиталя, никаких сведений о младшем лейтенанте Короткове в наркомате внутренних дел не оказалось. В суматохе отступлений, окружений и немецких атак мало сохранилось сведений о тех сотнях разведчиков, которые действовали в немецком тылу в первые месяцы войны. В конце концов, не имея возможности проверить, с ним поступили мудро: дали звание лейтенанта, медаль «За отвагу» и, как бывшего партизана, отправили на фронт, в полковую разведку. Впрочем, Павел был не в обиде: «глубокой» работы за первые четыре месяца войны ему хватило на всю оставшуюся жизнь. Рассказывать об этом он имел право лишь определенным людям и в определенной ситуации, и веселому генералу знать о таких вещах было совершенно ни к чему.

– А знаешь, комполка, – повернулся генерал к Половцеву, – я этого парня у тебя заберу. Славный парень.

Павел перевел взгляд на полковника. Не было у него ни малейшего желания идти куда-то в штаб, хотя там и безопаснее, и кормят лучше. Однако командир лишь глаза отвел: сам не рад, но с членом Военного совета не поспоришь.

– Полчаса тебе на сборы, – жизнерадостно продолжал генерал. – На награждение личного состава прибудешь с вещами. Сразу после того двинем дальше. Пиши приказ, – повернулся он к незнакомому полковнику из своей свиты, – откомандировать лейтенанта Короткова в мое распоряжение.

– В чье распоряжение-то? – тихонько спросил Павел у Половцева, когда генерал, еще раз хлопнув его по плечу, двинулся дальше. – Кто это?

– Член Военного совета Хрущев, – неохотно ответил комполка. – И дернуло тебя, черта, вылезти. Спал бы себе и спал.

– А как у него служить? – не отставал лейтенант.

– Служить у него хорошо. Если жив останешься. Он под пулями шастает, как у себя по двору. На адъютантов то и дело похоронки пишут, а сам как заговоренный… Ладно, бывай!

Досадливо махнув рукой, Половцев поспешил дальше по траншее догонять начальство.

Так Павел стал ординарцем Хрущева. Почти два года они были вместе, Коротков за это время получил капитана и четыре ордена – не за близость к штабу, а вполне заслуженных. Его генерал сам пулям не кланялся и другим не позволял. Павлу приходилось и донесения под обстрелом носить, и роту в атаку поднимать вместо убитого командира. Самый его любимый орден – Красную Звезду – дали за последнюю ходку за линию фронта. Узнав, что полковая разведка две недели не может взять языка, Хрущев разозлился всерьез, распек всех в штабе, а потом велел:

– Пашка! Возьми группу и без офицера не возвращайся.

Разведчики поначалу косились на штабного, но, поняв, что перед ними такой же отчаянный «ходок», как они сами, подчинились ему по-настоящему. Им повезло: обратно возвращались с обер-лейтенантом. Хрущев радовался, как ребенок, что удалось «умыть» начштаба, который уверял, будто бы на их участке немцы осторожны, как кролики, и взять пленного нет никакой возможности. Ну, а на награды за храбрость он никогда не скупился.

В начале сорок четвертого Хрущева отправили возрождать разоренную немцами Украину. Короткова он взял с собой, но на мирной работе разведчик не прижился, заскучал. Тогда Никита Сергеевич поговорил с командующим округом и пристроил бывшего ординарца в военную разведку. Считалось, разведчики должны… впрочем, никто из них толком не знал, что они должны делать в глубоком тылу. В грубой послевоенной реальности они наравне с эмвэдэшниками, смершевцами и истребительными отрядами гонялись за бандеровцами и прочими бандитами, которыми кишели леса и села Западной Украины. Хрущев, казалось, забыл про него – но это только казалось. В 1949 году Никиту Сергеевича перевели в Москву, а в 1951-м майор Коротков внезапно получил направление в Военно-дипломатическую академию. В округе, оформляя документы, ему сказали, что вызов пришел аж из самой Москвы. А в Москве был только один человек, который мог вспомнить о нем и тем более «прикрыть» неподходящее происхождение польки жены – первый секретарь областного комитета партии и секретарь ЦК Никита Сергеевич Хрущев.

Вообще-то Павел дома о работе не говорил. Но это была не секретная информация, и он почти весь вечер рассказывал притихшим соседям, как воевал рядом с Хрущевым, какой тот замечательно храбрый, веселый и простой человек. И к концу вечера они совершенно забыли о враге народа Берии, как будто того и не было никогда на земле…

29 июня. Кабинет Хрущева. 14 часов 45 минут

Еще утром прокурор Украины Роман Руденко находился в своем киевском кабинете. Вызвали его внезапно. Он едва успел заехать домой за «командировочным» чемоданчиком и через полчаса был уже на аэродроме. О причине вызова ему ничего не сказали, и Роман Андреевич даже и гадать не пытался, зачем он понадобился в Москве. Судя по сроку командировки – семь дней – и спешности вызова, дело было важное. Однако ему даже во сне не приснилось бы, какое назначение и какое поручение он в этот день получит.

Хрущев тоже пребывал в некотором замешательстве. Роман, конечно, свой человек, но Никита Сергеевич не был уверен до конца, что новый Генеральный прокурор Союза поймет его правильно. Приходилось быть с ним откровенным, но до какой степени с ним можно быть откровенным, этого он не знал.

– Здравия желаю, товарищ первый секретарь! – улыбнулся Руденко. – Прокурор Украины по вашему приказанию прибыл!

– Ох уж эти твои шуточки, – засмеялся в ответ Хрущев. – Уморил! Ну, проходи, товарищ бывший прокурор Украины. Приказываю присаживаться. Как добрался?

Услышав слово «бывший», Руденко напрягся, но виду не показал:

– Как Золушка, в дороге отдохнул.

– Что, работы навалилось?

– А когда она не наваливалась? – Руденко сделал еще одну мгновенную паузу и наконец, не выдержав, спросил прямо: – Выходит, не справляюсь, раз снимаете?

– Справляешься, – ободряюще засмеялся Хрущев. – Потому мы тебя не только снимаем, но и назначаем. Будешь Генеральным прокурором Союза. Сафонова мы отстраняем, поскольку вот он-то как раз не справляется. Приказ о твоем назначении уже подписан. Принимай дела. С чего начинать, объяснять не надо?

Руденко осторожно кашлянул:

– Мы там, у себя, не полностью в курсе, Никита Сергеевич…

– Ох ты хитер! Не в курсе они, понимаешь… Тогда слушай, буду тебя в этот самый курс вводить. Мы тут сделали за органы их работу – разоблачили и арестовали на Политбюро подлеца Берию, предотвратили переворот в стране. Третий день держим этого мерзавца в бункере штаба Московского военного округа, даже в тюрьму не можем отправить: из тюрьмы его бандиты мигом своего главаря освободят. А Генпрокурор нам говорит: мол, по закону санкцию на арест заместителя Председателя Совета Министров дает не ЦК, а Верховный Совет. И дело он, видите ли, возбудить не может, у него для этого оснований не хватает… Получается, Берию надо выпускать, чтобы он смог нас всех перебить? И мы решили так: человек, не признающий руководящей роли нашей Коммунистической партии, не может быть Генеральным прокурором нашей страны. Правильно решили, как думаешь, Роман?

Руденко усмехнулся:

– Абсолютно правильно, Никита Сергеевич. Вот только что народ подумает…

– Народ подумает так, как мы ему скажем. Потому что нет в стране авторитета выше, чем у нашей коммунистической партии, которую Берия хотел принизить и умалить. Не то что о Берии – и о Сталине будет думать так, как мы захотим…

Руденко поднял голову и молча, удивленно посмотрел на Хрущева.

– Ну это я так, к слову, – тут же отступил Первый. – Товарищ Сталин был и будет величайшим из советских людей. Но мы не позволим какому-то там бандиту влезть на его святой пьедестал… Партия уже разобралась, что Берия – иностранный шпион, изменник Родины и предатель. Теперь об этом должен узнать и весь советский народ. Итак, верши правосудие, Роман. Как это говорится? Врагов народа – в ежовые рукавицы.

Руденко вздрогнул и быстро взглянул на Хрущева:

– Как вы сказали, Никита Сергеевич? В ежовые?

– Именно так, Роман. Он должен признаться во всем, что натворил. Сегодня будет Политбюро, дадим тебе официальное поручение, и приступай.

– Вообще-то по закону я должен получить поручение от Верховного Совета.

– Ты себе голову бюрократией не забивай. Эта наша забота. Слушай, что тебе партия говорит, и выполняй. Да, кстати, у тебя счеты-то с Берией есть?

– А у кого их нет? Если вы станете искать прокурора, товарищ Хрущев, у которого нет с Берией счетов, следствие проводить будет некому.[30] Мешика[31] я бы попросту убил, такое вытворяет этот бериевский прихвостень. Разве что Вышинского спросите…

– Эк, вспомнил. Вышинский уже пятнадцать лет как не прокурор. А не то я бы его отправил поприсутствовать при расстреле Лаврентия, авось удар хватит. Да ладно, сам, без меня помрет. А насчет Берии ты меня понял? После Политбюро останешься, получишь подробные инструкции, о чем спрашивать, когда и как. Поначалу его придержать надо будет, сильно не нажимать, до особого сигнала. Ну, а потом на твое полное усмотрение. И гляди о нашем разговоре помалкивай, особенно при Маленкове и Молотове. Понял?

Руденко поднял на него глаза, но ничего не ответил, лишь улыбнулся и кивнул.

29 июня. Отделение экспертизы документов 3-го спецотдела МВД. 16 часов 40 минут

– Я понимаю, эта работа не совсем по вашему профилю, – сказал полковник. – Я не знаю, почему выбрали наше отделение. Вы не один такой умный, четверо сотрудников уже отказались, мотивируя именно недостатком квалификации, и мне очень не хотелось бы докладывать, что я не смог найти исполнителя. Это задание хоть и неофициальное, однако исходит с самого верха. Поймите, какое сейчас время. Как бы ни было противно, Андрей Михайлович, я не приказываю, я прошу…

– Хорошо. Я понимаю, – без выражения проговорил второй собеседник, средних лет, бледный и сутулый майор МВД. – Надо же кому-то… Но я ведь не специалист по подделке документов, я криптограф, и чтобы адекватно подделать почерк, мне понадобится не один день.

Начальник отдела поморщился:

– Адекватности здесь не требуется. Войдите в тему: тюремная камера, плохое освещение, человек без очков, волнуется, руки дрожат…

– У товарища Берия руки дрожат? – все так же невыразительно спросил майор.

– Андрей Михайлович, – у полковника дрогнул и пресекся голос. – Пожалуйста, не надо… Сделайте, как сможете. Никто не станет устраивать никаких экспертиз, эти документы не для того готовятся.

Майор со смешной фамилией Котеничев забрал бумаги и вышел из кабинета. Задача была ясной и на самом деле не такой уж трудной, поскольку подделывать документы он тоже умел неплохо. Надо было изготовить три «письма из тюрьмы» от имени Берии. Общее содержание писем прилагалось, требовалось лишь соответствующим образом его оформить. Котеничев понимал, почему никто не хотел браться за эту работу. Его и самого затошнило, едва он взглянул на текст и установки, и первой реакцией было – отказаться. Но тут же он и опомнился: слишком ценной была возможность войти в качестве технического специалиста в «дело Берии», чтобы позволить себе считаться со своими чувствами.

Он пришел в свой кабинетик, несколько минут разглядывал образцы почерка, попробовал – да, вроде бы получается. Тогда он убавил свет, надел специальные очки, имитирующие близорукость. Нервное напряжение нагнетать не требуется, оно появится само, особенно если начать с третьего письма. С третьего он и начал.

«Дорогие товарищи, со мной хотят расправиться без суда и следствия, после 5 дневного заключения, без единого допроса, умоляю Вас всех, чтобы этого недопустили, прошу немедленно вмешательства, иначе будет поздно…»

Особо, как сказал начальник отдела, можно не усердствовать. Письма эти в серьезной работе не будут. Ясно, для чего они предназначены – для закрытых показов членам ЦК и, может быть, еще каким-нибудь там писателям и прочим властителям душ. Едва ли Лаврентий Павлович даже членам ЦК писал собственноручные письма, а уж изготовить такую цидульку, чтоб поверили писатели сегодня да историки послезавтра, можно за полчаса.

Майор не любил ни писателей, ни историков, ни вообще интеллигентов. Смутный народ, гнилой, склочники и доносчики, уж он-то за пятнадцать лет работы в «органах» насмотрелся. За пятнадцать лет работы и за восемь месяцев перед этим. В мае тридцать восьмого старшего лейтенанта Котеничева, шифровальщика штаба Московского военного округа, арестовали по навету сослуживца, полковника Ковалева, и стали «колоть» на участие в какой-то бредовой организации. Старлей был упрям и не «кололся». Тогда следователь вошел в нехороший азарт и поклялся, что этот арестованный у него заговорит. Так продолжалось пять месяцев, Котеничев уже обезумел от пыток и мечтал лишь о расстреле, но не хотел тащить с собой других людей, потому и держался. Вдруг его неожиданно оставили в покое на несколько недель, а потом… Он вспомнил, как привели к новому начальнику управления госбезопасности. Суховатый сдержанный кавказец разговаривал отрывисто, но вежливо, зачем-то спрашивал Котеничева о его деле. Старлей устало и коротко отвечал, ничего не пытаясь объяснять этому играющему в справедливость человеку. Внезапно тот сказал:

– Вот подлец Ковалев, сколько народу погубил! Идите в камеру и не волнуйтесь. Мы с вашим делом разберемся, скоро будете на свободе, – и вдруг протянул ему несколько мандаринов со стола. И вот тут Котеничева прорвало.

Он рыдал, как вдова на похоронах, и в кабинете, и в камере, куда его кое-как дотащили. Потом появился врач, сделал какой-то укол, а он лежал на койке и смотрел на мандарины, смотрел и плакал.

Через три недели его освободили с реабилитацией, и Берия, пожимая старшему лейтенанту на прощание руку, вдруг сказал:

– Я сообщу вашему начальству, что вы достойны полного доверия и можете работать на прежнем месте. Но, может быть, поработаете у нас в аппарате? Вы опытный шифровальщик, нам такие нужны, а перспективы карьеры у нас лучше. Убыль специалистов в НКВД большая, и будет еще больше – много заговорщиков, а теперь еще и всех костоломов и «липачей» отправим к стенке, я это обещал товарищу Сталину. Подумайте, товарищ Котеничев…

Старший лейтенант согласился и честно служил пять лет, в дополнение к основной специальности освоив навыки работы с документами. Перед войной он получил капитана, в сорок втором – майора. А потом однажды, в сентябре сорок пятого, его вызвал Берия и показал подписанное наркомом ГБ представление к правительственной награде и к повышению в звании.

– Я скоро ухожу из органов, – сказал он, – и хочу на прощание отметить заслуги тех, кто честно работал на незаметных постах. Вы все это получите, если захотите. Но у меня есть для вас еще одно предложение. Если вы примете его, у вас не будет ни наград, ни карьеры. Вы будете обойденным вниманием начальства, незаметным винтиком в системе, таким незаметным, что никто не станет сводить с вами счеты. Тем более специалист вы незаменимый и останетесь на своем посту, что бы ни произошло снаружи….

Майор принял второе предложение Берии, то, которое не обещало карьеры, и так же честно выполнял свою новую работу. Он и теперь это сделает, да! Он напишет эти письма так, что ни один член ЦК или Союза писателей в них не усомнится. Но если они когда-либо попадут в руки его коллегам – а это рано или поздно случится, майор не сомневался, – те сразу увидят, кто на самом деле их писал. Он умел это делать. Ни одной, даже самой похабной экспертизы эти письма не пройдут, и уж конечно, ни один человек, когда-либо работавший с товарищем Берия, им не поверит…

Надо постараться как следует, он должен обязательно добиться, чтобы документы, касающиеся Лаврентия Павловича, проходили только через него. Тогда у них будет хоть какая-то информация. А может быть, удастся и весточку передать – если он еще жив. Вдруг он все еще жив?

Майор, высунув от усердия кончик языка, тщательно вывел последние строчки:

«Еще и еще раз умоляю Вас вмешаться и невинного своего старого друга не губить».

И подписался: «Ваш Лаврентий Берия».

Штаб МВО. 30 июня. 10 часов утра

Когда его привели в подземный бункер, Берия приготовился к тому, что больше никогда не увидит неба. Однако на допрос его снова повели в помещение штаба, через двор. Все те же два полковника надели наручники традиционно зверским способом – руки назад, – закрыли лицо шарфом, глубоко натянули шляпу, накинули плащ так, что не видно было скованных рук.

– Думаете, не узнают? – усмехнулся Берия.

– Мы не думаем, а делаем, как приказано, – отрезал один, невысокий и лысоватый. – Разговорчики…

Окна штаба были замазаны белой краской, коридоры пусты, однако за закрытыми дверьми он ощущал напряженное внимание людей. Еще бы, всем же любопытно, небось у замочных скважин целая очередь… Зачем, интересно, его так закутали? Чтобы не узнали? Глупость! Наверняка всем уже известно, кого содержат в бункере. Армейский идиотизм? Ну не до такой же степени! Тогда что?

Его размышления прервал скрип открываемой двери. Пришли. И вот первая неожиданность – за столом сидит не очередной генерал, а собственной персоной Роман Руденко, украинский прокурор. Берия остановился перед столом, окинул его медленным внимательным взглядом.

– Вернулись времена Киевской Руси? Куда ни плюнь, одни хохлы…

– Ну зачем же так, – официально, но доброжелательно ответил Руденко. – Я новый Генеральный прокурор СССР. Если угодно, могу показать удостоверение.

Берия хмыкнул:

– Я вам назову не меньше десятка адресов, где могут нарисовать любое удостоверение. От малины Варьки Косой в Марьиной Роще до моей собственной конторы. Ради вашей филькиной бумажки не стану портить глаза.

Руденко улыбался все так же невозмутимо. Приятно, сидя за столом следователя, смотреть на бывшего министра. Так сказать, из князи в грязи…

– Да вы садитесь, гражданин Берия. Садитесь, в ногах правды нет. Правда, она в другом месте, как в свое время говорил товарищ Ежов… Время дорого, приступим к допросу.

По знаку прокурора конвоир снял наручники, подвинул стул. Берия сел вольно, облокотился о спинку, рук не растирает, терпит. Гордый, однако… Ну что ж, ломали мы и гордых. Ты уж всяко не крепче гитлеровских генералов, а кто из них на допросах веревки вил?[32] Роман Руденко.

– Итак, – сказал Берия. – Если вы намерены приступить к допросу, значит, я под следствием. А если я под следствием, извольте по процедуре: постановление, обвинение, мера пресечения. Да и положенные санкции не забудьте, и не вашего Политбюро бумажка, а согласно советским законам. А до тех пор извольте называть, как положено.

– Товарищем, что ли? – улыбка сползла наконец с лица прокурора.

– Да уж нет, – холодно отозвался Берия. – Какие мы с тобой товарищи, господин[33] Генеральный прокурор…

– Вот что, подследственный, – теперь Руденко говорил тоже сухо и холодно, в тон Берии. Это он зря, у него так не получается, не та выдержка. – Не пытайтесь меня оскорбить своими намеками, я и не такое слышал.

Берия поднялся, шагнул к стене, на которой висели портреты. Конвоир дернулся было задержать, но Руденко сделал знак, и полковник отошел в сторону.

– Вашего портрета там нет, – усмехнулся прокурор.

– Нет так нет, – согласился Берия. – Но когда он тут висел, под ним было написано: «Министр внутренних дел». Я министр, а не неграмотный инвалид с Казанского вокзала. До тех пор, пока мне не предъявят все положенные документы, я не подследственный, а похищенный бандой лиц, состоящих в преступном сговоре с целью захвата власти. Вы, кстати, в их числе и, как вроде бы прокурор, должны это знать. Так что я не намекаю, я прямо говорю, никакие мы с вами не товарищи.

Руденко кинул быстрый взгляд на офицеров. Берия не видел их лиц, но ощутил, как они напряглись. Сейчас прокурор будет отвлекать их внимание. Скорее всего, заорет, пугать станет. Старый, дешевый прием, таким только на баб в деревнях воздействовать.

– Сядь, как положено, урод! – рявкнул Руденко, и Берия мгновенно парировал:

– Ты сам-то в зеркало смотришься хоть иногда?

Прокурор, невольно проведя рукой по лицу и чувствуя, как уши у него неудержимо краснеют, кивнул конвоирам.

– Можно вас попросить? Усадите его и наденьте наручники. Нет-нет, не так, руки за спинку стула. А теперь погуляйте немного, я с ним по душам поговорю.

– Сами, что ли, разговаривать будете? – поинтересовался один из полковников. – Может, вам помощников вызвать?

Руденко внимательно посмотрел на Берию, оглядел его с головы до ног.

– Пока сам. А там посмотрим…

Полковник хмыкнул, достал из шкафа и положил на стол неширокий ремень – по-видимому, от планшета. Затем конвоиры ушли. Руденко несколько минут неторопливо ходил по кабинету, время от времени поглядывая на Берию. Тот по-прежнему делал вид, что изучает портреты – много он там видит без своего пенсне… Оставить его, что ли, в таком вот виде, с вывернутыми назад руками, на пару часов? Пока пощады не запросит… Нет, рано! Руденко остановился в двух шагах перед арестованным, взглянул сверху вниз.

– А теперь, Лаврентий Павлович, когда мы одни, давайте поговорим по-хорошему. Положение ваше безнадежное. Запираться бесполезно. Чтобы не тратить зря время, я прочитаю вам постановление Президиума ЦК. Пункт первый. «Ведение следствия по делу Берия поручить Генеральному прокурору СССР».

– Я не знаю никакого Генерального прокурора по фамилии Руденко, – равнодушно сказал Берия. – Я знаю Руденко – прокурора Украины.

– Хорошо. Читаю пункт второй: «Обязать товарища Руденко в суточный срок подобрать соответствующий следственный аппарат, доложив о его персональном составе Президиуму ЦК КПСС, и немедленно приступить, с учетом данных на заседании Президиума ЦК указаний, к выявлению и расследованию фактов враждебной антипартийной и антигосударственной деятельности Берия через его окружение (Кобулов Б., Кобулов А., Мешик, Саркисов, Гоглидзе, Шария и др.), а также к расследованию вопросов, связанных со снятием т. Строкача». Как видите, мне персонально ЦК партии поручил это расследование, и я его проведу. Преступления свои признать все равно придется.

– Так, – сухо сказал Берия. – ЦК назначает руководителя расследования и формулирует обвинение. То есть Конституция отменена. Это уже не сговор с целью захвата власти. Это захват власти с целью изменения государственного строя, или, если проще, государственный переворот. Да, с точки зрения банды, захватившей власть, я действительно преступник. Но я предпочитаю послать вас подальше с вашими предложениями и сохранить лицо. Так-то вот, господин как бы прокурор как бы Советского Союза.

– Во-первых, гражданин Берия, я не как бы прокурор, я – Генеральный прокурор Советского Союза. Во-вторых, я намерен изобличить вас как изменника и иностранного шпиона, готовившего государственный переворот, а также организатора репрессий против невинных людей, честных членов партии.

Берия презрительно сощурился:

– А я, получается, у ваших честных членов партии честь отобрал. Тогда уже пришейте мне заодно и изнасилование всех московских проституток.

Руденко бархатно засмеялся:

– А это мысль, спасибо. Полезно иметь дело с опытным человеком. Учтем ваше предложение.

Он прошелся по комнате, остановился напротив арестованного и снова принялся его внимательно разглядывать.

– Только зачем же проституток? Нет, это не вызовет сочувствия в обществе. Вы у нас будете обвиняться в изнасиловании невинных девочек, школьниц. Всем известно, пожилые мужчины любят этаких… – он покрутил пальцами, подыскивая слово, – молочной спелости… Подумать только, нашей страной руководил растлитель малолетних! С какой репутацией останется в истории такой великий чекист и государственный деятель!

Берия вздрогнул, кисти рук, перехваченные браслетами, тут же отозвались острой болью. Руденко увидел, довольно улыбнулся.

– Рад, что вы все правильно поняли. И вам, Лаврентий Павлович, надо будет очень постараться на следствии, чтобы этого не произошло!

Да, Лаврентий, к такому ты не готов. И ведь даже винить некого, сам мысль подал! Он вскинул голову и проговорил с холодным презрением:

– А потерпевших откуда возьмешь? Своими, что ли, девочками поделишься, красавец?

Руденко вскочил, как от плевка в лицо, схватил ремень и с силой хлестнул Берию, так, что красный рубец пролег от макушки до подбородка. Вот так так! Ну, Лаврентий, неужели же не думал, не гадал, нечаянно попал, да в яблочко? А ведь, судя по лицу, прокурор-то сладенькое любит… Да, один ноль в пользу арестованного… но больно, черт! Берия наклонил голову и все так же холодно усмехнулся:

– Кажется, вы исчерпали свои аргументы, господин Генеральный прокурор.

Руденко вернулся на место и тихо, бешено сказал:

– Я проведу следствие, а потом состоится столь любимый тобой открытый процесс, на котором ты полностью признаешь свою вину.

– Вы в этом уверены?

– Вполне. Ты ведь сам знаешь, у нас есть методы. И не таких ломали. А если ты захочешь облегчить свою участь, то станешь сотрудничать со следствием. И если будешь хорошо сотрудничать, то умрешь всего лишь как заговорщик, а не как палач и насильник. Вот тебе мое последнее слово. Ясно?

Да, куда уж яснее. Если дело лишь в том, чтобы признать свою вину… то, может, и черт с ними? Берия несколько секунд молчал, а потом глухо спросил:

– Чего вы хотите?

– Фу-у! – выдохнул Руденко. – Давно бы так… А то упирался, как ишак. Значит, во-первых, признание вины, как доказательство твоих добрых намерений. Во-вторых, имена всех подельников. В-третьих, местонахождение архива товарища Сталина, который по твоему приказу украли с его дачи. В-четвертых, местонахождение твоего собственного архива.

Ну, вот он и выложил все и сразу. А то мурыжил бы вопросами день за днем. Если дело обстоит так, играть дальше не имеет смысла. Берия поднял голову и сказал, очень четко и спокойно:

– Ясно. А теперь вы меня послушайте, господин Генеральный прокурор. О первом не может быть и речи. Зачем мне собственными руками класть себе в гроб вашу клевету? Подельников ищите сами, я вам не Ежов, чтобы сдавать своих. Насчет архивов – можете передать вашим хозяевам, чтобы они подобрали слюни. Архивы где были, там и останутся… – Руденко вскочил было, но Берия чуть повысил голос, и в нем была такая сила и ярость, что прокурор невольно сел обратно. – Я еще не все сказал! Лучше получить клеймо садиста и насильника… все, что угодно, лучше, чем вступать с соглашения с такой мразью, как ты и твой генсек. Вот теперь все. Допрос окончен.

Руденко несколько секунд сидел оглушенный, потом взял телефонную трубку и вызвал конвой.

В отличие от прежней камеры, свет в бункере не гасили никогда. Берия то присаживался на койку, то мерил шагами комнатку и думал, думал…

Так… Неожиданностей не произошло. Может быть, его и хотели сразу убить, да не связалось что-то у них. А теперь не убьют, потому как им нужны имена его людей и архивы. Ничего хорошего в этом нет, они побьются какое-то время, а потом начнут пытать. Берия невольно поежился. До сих пор его еще не пытали, этого попробовать не приходилось. Били в грузинской контрразведке в двадцатом – это да, с тех пор и почки болят, – но всерьез мастера развязывания языков за него не брались, и он не знает, как поведет себя на допросах с пристрастием. Это плохо, да… Если бы он был уверен, что архивы сумели перепрятать, что хрущевские псы не добрались до других его людей, что те догадаются уйти и завязать за собой концы, на случай, если он все же их выдаст. Нельзя выдавать две постоянные явки и руководителей групп, тут хоть умри. Это нельзя, а за прочее он не уверен… Может, сглупил он, следовало воспользоваться предоставленной возможностью и покончить со всем сразу? Ладно, что не сделано, то не сделано, и думать об этом больше не надо, эти мысли отнимают мужество…

Чтобы отвлечься, он припомнил постановление. А ведь странный документик-то. «Расследование фактов враждебной антипартийной и антигосударственной деятельности Берия через его окружение» – это понятно. А вот подбор персоналий в это окружение… Ну, Мешик всем украинским деятелям глаза намозолил так, дальше некуда. Прямой, как танк, как сам Берия в молодости. Мог бы у своего наркома взять и что-нибудь другое. У братьев Кобуловых врагов много, это тоже неудивительно. Гоглидзе не его человек, его сбоку приплели, но он слишком много знает, таких живыми не оставляют. А при чем тут Саркисов, начальник охраны, тем более бывший? Или Шария, с которым они уже десять лет не работают вместе? Он был секретарем Берии в тридцать восьмом… кстати, а Гоглидзе в то же время был министром внутренних дел Грузии. Может быть, они и вправду хотят взвалить на него ответственность за репрессии? Со стороны Хрущева это особенно циничный ход – впрочем, вполне в его духе…

Но в целом, похоже, брали первые попавшиеся имена, те, которые были на слуху. Иначе как проворонили Меркулова? Если уж говорить о «людях Берии», то он из них первый. А Строкач тут при чем? Надо же, какая честь для бывшего министра внутренних дел Украины, отстраненного от работы! Что он за персона такая, зачем его записывают в постановление?

Ладно, с анализом не получается, мало данных, попробуем применить интуицию. Что там говорит чутье разведчика? А говорит оно следующее: от всего этого остается ощущение полной неподготовленности происшедшего. Так, словно бы Хрущеву двадцать пятого пришла в голову некая мысль, а двадцать шестого он уже устроил переворот. Экая чушь! Двадцать пятого Берия вернулся из Германии, где пробыл неделю – за эти несколько часов чисто физически не могло произойти ничего такого, что послужило бы причиной переворота. Или… или это немецкие дела? Конечно, его политика по германскому вопросу поперек горла и Западной Европе, и Америке – но достаточно ли этого для переворота? Или он нечаянно прикоснулся к чему-то такому, что трогать не следовало? Если так, то он и сам этого не заметил.

Нет, пока ничего не понять. Слишком мало информации. Надо будет поиграть с Руденко – вдруг господин прокурор еще чего скажет…

30 июня. Кабинет Хрущева. 17 часов

Хрущев только что провел с Серовым и Булганиным небольшое совещание по текущим делам, и теперь они перекусывали в комнате отдыха. Многие из тех, кто работал со Сталиным, восприняли от него эту привычку – обсуждать наиболее важные дела за едой. Никита Сергеевич был в их числе. И теперь он самый трудный и скользкий вопрос отложил как раз на время трапезы.

– Так вот… – сказал Хрущев, отодвигая тарелку. – Руденко провел сегодня первый допрос.

– И как результаты? – поинтересовался Булганин.

– Ясно как – наш грузинский друг в полном отказе, говорить не желает. Роман слегка на него нажал, но без результата. Я вот что думаю: пусть он пока его потреплет, легонько, не всерьез, а мы тем временем сделаем так, как ты, Ваня, предложил. Подсунем ему другого следователя.

– Предложить-то я предложил, – пожал плечами Серов. – Да только Берия все эти приемы лучше меня знает. Его так дешево не купишь.

Хрущев откинулся на спинку кресла, взял стакан с чаем и мечтательно посмотрел на потолок, улыбнулся.

– А ты слыхал, Ваня, что на каждую хитрую гайку найдется болт с винтом? Раз нельзя дешево, значит, купим дорого. Мне тут товарищ Маленков одну мысль подал. Но нужен человек верный, неглупый и в столичные дела не замазанный. Такой, чтобы Берия ему поверил.

– Где ж такого найдешь, – хмуро сказал Серов. – Никому из прокуратуры он не поверит, а из МВД я никому не поверю.

– Военная разведка подойдет? – быстро спросил Хрущев.

Серов поднял глаза к потолку, полминуты подумал и прищелкнул языком.

– А пожалуй, да. С соседями мы не очень-то дружим, они живут сами по себе и в политику традиционно не суются. А что это вы вдруг про них вспомнили?

– Да так, – уклончиво ответил Хрущев. – Есть один верный человечек…

Лялин переулок. Квартира писателя Ситникова

– Так и сказал: «Хоть пополам разорвись, все равно говном останешься?» – переспросил генерал.

– Именно так, – кивнул круглолицый капитан-армеец.

– Не похоже на Николая Петровича, – сказала Маша, разливавшая чай. – Он всегда такой вежливый, никогда ни одного грубого слова…

Сидящие за столом расхохотались в один голос, Николай погладил ее по голове:

– Ну насмешила, рыжая…

Генерал поцеловал ей руку и ласково промолвил:

– Вы, Машенька, знаете Николая Петровича только с одной стороны. Кроме того, в присутствии такой очаровательной женщины мужчина просто обязан забыть все грубые слова. А вот я, например, слышал и кое-что другое. И не хотел бы оказаться на месте тех, кому он подобные слова говорит. Это производит очень сильное впечатление. И как раз, очень на него похоже – макнуть своего врага лицом в ту самую субстанцию, да еще при подчиненных. Они могли подобрать ему двойника внешне, один в один, а вот чтобы совпадал еще и по характеру…

При Маше мужчины держались, но едва она вышла, смех оборвался.

– Мы можем что-нибудь сделать? – спросил Ситников. – Неужели управление по спецоперациям не способно выделить нам группу?

Генерал помрачнел.

– Группу – для чего? Ты уверен, что там, в бункере, именно Лаврентий? Анкета арестованного подписана хрен знает кем – ну да это ладно, он ничего подписывать не станет. Но нет ни положенных при аресте фотографий, ни отпечатков пальцев. Ренат, свяжись еще раз с военными, пусть попробуют добыть мне пальчики этого графа Монте-Кристо…

– Ну, а все же, – не отставал Николай.

– Я связывался с Судоплатовым. Группы-то у него есть, но бойцов без командира не выведешь. А его офицеров так жестко контролируют, что не дернешься, сразу же загребут. Тем более ты представляешь, сколько надо народу, чтобы взять штаб МВО и пробиться в бункер? Даже если там действительно Лаврентий, и мы вытащим его оттуда, он сам пристрелит нас, когда узнает, сколько жизней мы отдали за его жизнь. Другое дело, если бы это были свои… Эх, ведь говорил же я, надо иметь собственных людей! Сколько раз я ему говорил – эти партийные подонки способны на все, нам надо иметь своих ликвидаторов, а от него только одно и слышал: «Ваше дело – контрразведка». Ну и кому теперь нужна наша контрразведка? Я что, Хрущеву буду докладывать об американских агентах?

– Лучше пиши докладные в ЦК, – мрачно сказал смуглолицый крепыш лет тридцати пяти. – Зачем же через посредника-то?

– Ренат, мне твои шуточки… – поморщился генерал. – Никто не ждал, что они пойдут на переворот, но они пошли, а у нас ни одного бойца…

– Ну, так теперь будут, – жестко сказал Николай.

Генерал, руководитель нелегальной сети Мингоскотроля, той самой «разведки Берии», которую так усердно пытались найти люди Хрущева, взглянул на подполковника МВД Нурметдинова и на писателя Ситникова, руководителей первой и второй групп. Рот его дернулся, губы горько искривились.

– Теперь будут! – отрезал он. – И свои группы захвата, и своя политическая разведка. Теперь командую я, и я считаю, все это должно быть. Вот только Лаврентию помочь мы уже не успеем…

Глава 4

Особо важное задание

Москва. Проспект Мира. 1 июля. 7 часов 30 минут

Утром на кухне дым и гвалт, но бриться в комнате Павел не любил. Перекинешься парой слов с Федорычем, посмотришь, как Софья Матвеевна въедливо поучает какую-нибудь из соседок, и совсем проснешься. Он стоял возле раковины, скоблил подбородок трофейной бритвой и пытался одновременно слушать, как Вовка рассказывает результаты вчерашнего дворового футбольного матча, Стефа повествует о несчастной любви своей начальницы и Федорыч читает газету.

Звонки с парадного хода ворвались в утренний шум. Четыре: два длинных и два коротких. Это были позывные Коротковых. Павел взял было полотенце, но Федорыч похлопал его по плечу:

– Брейся, брейся, я сам открою.

Он простучал протезом к дверям, потом обратно и вернулся с двумя офицерами. Одного Павел узнал сразу, хотя знакомы они не были. Полковник Сорокин из центрального аппарата ГРУ, с ним другой, в том же чине, щеголеватый штабной. Сорокин кивнул приветливо, а второй, сразу выхватив взглядом Павла из толпы жильцов, сказал с официальной корректностью:

– Товарищ Коротков? Я за вами. Одевайтесь, и пройдемте со мной.

У подъезда ждал гэрэушный «Фольксваген» и огромный черный ЗИС-110. Павел направился было к первому, но Сорокин дернул его за рукав и указал на правительственный автомобиль. Вот это да! Стараясь держаться как можно более солидно и невозмутимо, майор поместился рядом со штабным полковником. На переднем сиденье, возле шофера, сидел полный генерал-майор в форме военной прокуратуры.

Ехали долго: сначала по городу, потом выбрались на шоссе. Павел созерцал промытые дождем кусты по сторонам дороги и думал. Что бы это все значило? Арест? Случалось, разведчиков увозили в тюрьму под видом вызова на задание. Но арестовывать его совершенно не за что, да и кто он такой, чтобы за ним приезжали генерал с полковником, да еще на правительственной машине? Нет, на ЗИСах майоров уж точно в тюрьму не возят. Может быть, наоборот, – важное задание? А почему бы и нет? Биография у него самая подходящая. Происхождение правильное, рабочее, на фронте служил в разведке, на Украине боролся с бандитами, за время службы всего два выговора, и то по мелочам: один раз за то, что в пьяном виде полез колокол с церкви сбрасывать, другой за моральную неустойчивость.

Как обычно, вспомнив о своих выговорах, он заулыбался, и мысли приняли совсем другое направление. Дело было все в тех же Драгомичах, где находился районный штаб по борьбе с бандитизмом, а заодно и разведотдел. А еще там были очень сильны религиозные суеверия, которые они с друзьями вечером первого мая сорок пятого года, как следует отметив пролетарский праздник, и решили искоренить. Когда Павел, так и не справившись с колоколом, слез на землю, там уже ждали местные жители. Друзья-собутыльники не подпускали их к церковному крыльцу, но одна худенькая девчонка лет шестнадцати все же прорвалась, ибо никто не принял такую малявку всерьез. И зря не принял. Как она тогда его лупила!

Последующая моральная неустойчивость тоже была связана с ней. Перехватив наконец вооруженную палкой ручонку, Павел заглянул нечаянно в темно-серые глаза – и потерял себя. А когда последствия неустойчивости по части морали было уже не скрыть никаким платьем, мать приволокла Стефку за руку прямо к замполиту. Виновник греха своего не отрицал. Наоборот, обрадовался, что все вышло наружу, – до сих пор Стефа отчаянно боялась своей религиозной родни да материнского проклятия, но раз уж мать сама проявила инициативу…

Через неделю они обвенчались в той же церкви, а до того был двухдневный скандал с невестой и ее родней. Вечером второго дня, окончательно обессилев, Павел пошел к начальнику разведотдела и спросил, как следует поступить коммунисту, если ему приходится выбирать между моральным разложением и религиозными предрассудками. Тот махнул рукой, сказав что-то вроде, мол, в целях налаживания контактов с местным населением иногда приходится поступаться некоторыми принципами. Но выговор все равно влепил, за все сразу: и за аморалку, и за «религиозную неустойчивость».

Начальник политотдела академии, когда Павел поведал ему эту историю, хохотал до слез и сказал на прощание: легче Гитлера разбить, чем с бабами справиться, и чтоб он не беспокоился, эти выговоры на его судьбу не повлияют. Неужели же действительно не повлияли, и его выбрали для какого-то важного задания? Неужели вправду услышал Бог Стефкины молитвы? Это же такой случай! Если он справится так, как надо, карьера обеспечена. В Москве оставят…

Занятый приятными воспоминаниями и не менее приятными размышлениями, Павел не заметил, как они остановились. Когда он поднял голову, машина стояла перед высоким забором, часовой проверял пропуск. Наконец ворота открылись, ЗИС въехал на асфальтированную площадку возле самого забора, ограждавшего довольно большой дом посреди роскошного ухоженного участка. Дача, судя по ее виду и по машине, к ней приписанной, кого-то из членов правительства, если не Политбюро. Кому он мог понадобиться в такую рань?

Сотрудник охраны, привычно пригнувшись, открыл переднюю дверцу, потом заднюю. Павел выбрался из автомобиля, сделав вид, будто он тут тысячу раз бывал и ничему не удивляется – по правде сказать, удалось ему это с большим трудом, – выпрямился и взглянул наконец на дом.

От крыльца к ним шел какой-то человек. Утреннее солнце, светившее прямо в глаза, слепило, и лица человека было не разобрать, – но зачем майору Короткову видеть лицо, когда он узнал походку? Он тут же выпрямился и, радостно просияв, щелкнул каблуками. Хрущев стремительно подошел и обнял своего бывшего ординарца, крепко и по-дружески.

– Никита Сергеевич! – сразу растеряв всю официальность, радостно выдохнул Павел.

Тот вместо ответа хлопнул его по плечу и подтолкнул в сторону видневшейся в саду беседки.

– Завтракал?

Майор замялся.

– Вижу, что нет. Пошли.

– Неудобно, Никита Сергеевич, – оглядываясь на сопровождающих генерала и полковника, которых не пригласили, пробормотал Коротков.

– Ишь какой! На фронте из одного котелка удобно было, а теперь он церемонии разводит. Пошли, пошли…

За завтраком Хрущев успел расспросить Павла обо всем. Про жену, про сына, об учебе и о жизни. Под конец Коротков совершенно перестал стесняться, так, словно не на правительственной даче сидел с членом Политбюро, а снова с генералом Хрущевым грязь месил на переднем крае. Никита Сергеевич был все такой же простой и веселый, с ним было все так же легко. Наконец, напившись чаю, он вдруг как-то сразу посерьезнел и заговорил совсем о другом.

– Вижу, ты, Павлуша, как был честным человеком, так им и остался. Оттого и не хотел я тебя к себе брать. Политика дело грязное, жаль было такого парня портить. Думал, отучишься в академии, пошлем тебя на заграничную работу, в какую-нибудь страну с теплым климатом. Но теперь все так поворачивается, что придется тебя побеспокоить, поскольку нужен мне для одного дела надежный и верный человек, преданный нашей партии и памяти товарища Сталина.

– Готов выполнить любое задание, – вскочил с места Павел.

– Ты сядь, сядь, – потянул его за руку Хрущев. – Что ж мне на тебя, снизу вверх глядеть? И мой тебе совет как старшего товарища: никогда так не говори. Любое задание он готов, понимаешь! Нельзя так некритически. Надо делать с разбором. Те, в Нюрнберге, именно так и размышляли: мол, фюрер все за нас решает, а наше дело подчиняться. Знаешь ведь, чем все кончилось… Знаешь?

Павел молча кивнул, совершенно сбитый с толку. Услышать такое от своего старого командира было странно.

– Удивляешься? – продолжал тем временем Хрущев. – Думаешь, разве партия может отдать преступный приказ? Партия, мил друг, не может, а вот отдельные враги, в нее пробравшиеся, очень даже могут, и долг коммуниста всегда быть бдительным.

– Это вы меня проверяете? – понял наконец Павел.

– Это я тебя воспитываю, по старой памяти, чтобы не был теленком. Теперь о том, зачем ты мне понадобился. Мы нынче не на фронте, ты мне не ординарец и от дела этого имеешь полное право отказаться, если оно придется тебе не по душе…

Павел нахмурился и вопросительно взглянул на Хрущева. Тот положил ему руку на локоть.

– Не то ты подумал, товарищ Коротков. Задание у тебя будет самое что ни на есть чистое, достойное настоящего коммуниста, но неприятное. А ты очень уж человек хороший…

– Никита Сергеевич, – обиженно сказал покрасневший от таких похвал Павел, – я же не гимназистка. Мне приходилось и допрашивать, и расстреливать, и во вражеский тыл ходить!

– Ну, коли так, слушай, – Хрущев хлопнул ладонью по столу. – Буду говорить прямо. Ты об аресте врага народа Берия знаешь?

– Кто же не знает, – пожал плечами Павел.

– Сейчас этот мерзавец сидит у нас в тюрьме. И ты, если согласишься, будешь у него следователем.

– Я? – от неожиданности Коротков даже поперхнулся. – Так ведь в МВД и в прокуратуре специалисты – не мне чета.

– Правильно. И эти специалисты тоже будут допрашивать Берию обо всех его подлых изменнических делах. Но у тебя задание особое. Ты придешь к нему и скажешь: ты сотрудник центрального аппарата ГРУ, тебя прислал товарищ Маленков, председатель Совета Министров, чтобы Берия рассказал тебе подробности реформ, которые он собрался проводить.

– Вредительство? – оживился Павел. – Это я умею, на Украине разматывать приходилось.

– Украина у нас вообще на все случаи жизни энциклопедия. Не знаю уж, вредительство или не вредительство… В общем, пусть Берия тебе рассказывает, что он там в экономике задумал. И чем больше говорит, тем лучше. Он ведь тоже жить хочет, и постарается доказать, что он для страны человек полезный. А ты можешь пообещать ему смягчение участи: мол, если докажет свою незаменимость, то Маленков убедит партию и правительство его помиловать…

Хрущев замолчал, налил себе еще чаю. Павел несколько секунд сосредоточенно думал, потом поднял голову:

– А на самом деле?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Хрущев, взглянув быстро и весело.

– Расспрашивать Берию об экономике может кто угодно, для этого верный человек не нужен. Какое будет мое настоящее задание?

– Да, забыл я, каков ты есть, Паша. Глаз алмаз, руки золото, а про голову и говорить нечего. Одно слово: разведчик. Не ошибся ты, задание у тебя на самом деле другое. Можно сказать, ювелирное. Следствие будет вести Генеральный прокурор товарищ Руденко, он на Берию нажмет крепко, а ты постарайся с ним, как бы это… помягче, поспокойней. Войди в доверие, пусть он к тебе проникнется… и ты к нему проникнись. Он, конечно, враг, но ведь и человек тоже. Может, он запутался, может, враги его охмурили, настроили против нашей партии и против ее Политбюро. Найди в нем это человеческое и за него зацепись…

Павел нахмурился.

– Не по душе тебе, вижу, – тут же быстро сказал Хрущев. – Ладно, в таком случае езжай домой и забудь обо всем, что я тут говорил…

– И в самом деле, не по душе мне с врагом народа психологию разводить. Но если это для дела нужно, то мои чувства значения не имеют. Сделаю, как надо…

– Для дела, Паша, для дела. Твоя задача – чтобы он тебя завербовал. Ему очень нужна связь со своими подельниками, оставшимися на свободе. Пусть он попробует установить ее через тебя, доброго и глупого следователя. Понял?

– Теперь понял, – улыбнулся Павел. – Не первый день в разведке, Никита Сергеевич! Ради этого можно и в Берии человеческое поискать.

– Ну вот и молодец. Если все пойдет хорошо, можешь наведаться к его дружкам, установить связь между ними и Берией. В общем, задача твоя выведать об этих предателях как можно больше. Так, чтобы мы смогли сразу накрыть всю организацию. Если выполнишь, не обижу и не забуду.

– Никита Сергеевич, – обиженно вскочил Павел, – я с вами на фронте не ради наград… И теперь тоже… Все сделаю, что смогу!

– Все-таки обиделся… Ну прости дурака, забыл я, какой ты у нас горячий. И еще раз я тебя обижу, Павлушка. Потому что предупрежу: о задании твоем – никому и ни при каких обстоятельствах. Ни под пыткой, ни в бреду, ни жене в постели… У Берии всюду глаза и уши, и если они о тебе узнают, никого не пощадят. Им не привыкать. Знал бы ты, сколько невинных душ на их кровавых руках. Им что женщина, что ребенок… Эти люди, они те же фашисты… нет, они хуже фашистов, потому как воюют против своего народа. Но мы им голову отрубили, отрубим и их грязные руки. Понял?

Павел, посерьезнев, кивнул.

– Ну, тогда иди. Сейчас тебя отвезут прямо к нему. Проведи первый допрос. Лошадей не гони, в душу не лезь, просто присмотрись, определи, как работать дальше. И помни: партия надеется на тебя, товарищ Коротков…

Штаб МВО. 10 часов 45 минут

Обратно Павла везли на обычной потрепанной «эмке», чтобы не привлекать внимания. В штабе его уже ждали. Коренастый полковник, кивнув, предложил следовать за собой и повел во второй двор, по углам которого стояли танки, блокируя все подступы к бункеру. Спустившись вниз, полковник представил Павла худощавому строгому майору. Они прошли по узкому коридору в небольшую комнату. Стены завешаны картами, на одной портрет Сталина, в углу сложены штабелем несколько простых столов и стульев. Один из столов стоит по центру, за ним – удобное кресло, перед ним – стул. Вот и вся меблировка.

– Сейчас приведем, – сказал полковник и вышел.

Павел уселся за стол, успокаивая себя. Ну что такое, в самом-то деле, – волнуется, как мальчишка перед первым свиданием. Можно подумать, он в жизни своей никого не допрашивал. Будь Берия хоть трижды министр, а все равно он враг, и вести себя с ним следует вполне определенным образом. Может быть, мандражит из-за того, что задание сверхответственное? Если его выполнить, потом служба пойдет, как по шоссе…

По правде-то сказать, на утреннем свидании он изрядно в дурачка поиграл. Нет, конечно же, он был рад встрече со своим генералом, – но майор Коротков давно уже не тот простоватый парнишка, который бегал за членом Военного совета Хрущевым по траншеям. Задание партии есть задание партии, и он, как коммунист, его выполнит… но слова Хрущева о врагах он услышал и понял, почему первый секретарь ЦК КПСС не вызвал его к себе в Кремль, а приказал тайно доставить утром, в самый неурочный час, на дачу. И к тому, что среди подельников Берии могут оказаться очень важные персоны, он тоже готов. Вот только не Никите Сергеевичу учить его, военного разведчика, допрашивать врагов. Сказал тоже: «проникнуться», человеческое поискать… Да если он сейчас начнет играть, хотя бы в самой мелочи, такой опытный волк, как Берия, тут же его размотает. Не проникаться к нему надо, а вести допрос, как положено. Связь нужна не ему, а Берии, вот пусть он и «проникается», пусть ищет в молодом следователе то человеческое, за которое его можно зацепить и завербовать. А он понаблюдает, опыта наберется…

Дверь скрипнула, появился майор, ведя перед собой арестованного. Павел с некоторым удивлением смотрел на него, не узнавая. На портрете в академии Берия был строгим, подтянутым военным лет сорока, и майор, хотя и видел фотографии в газетах, все же безотчетно настроился на встречу именно с таким вот сильным и опасным врагом. Но перед ним стоял пожилой, толстый, обрюзгший человек, какой-то сонный и вялый. Некстати, а может, и кстати вспомнился детский стишок: «К сундуку бежит толстяк, от жары он весь размяк, щеки, как подушки, шляпа на макушке…» Портрет – точнее не бывает! Павла слегка передернуло от внезапно вспыхнувшего отвращения. Неужели это и есть легендарный товарищ Берия, маршал-чекист, о котором Вовка еще первого мая рассказывал стихи: «Сегодня праздник у ребят, ликует пионерия, сегодня в гости к нам пришел Лаврентий Палыч Берия!» Ну что ж, добро пожаловать, дорогой Лаврентий Палыч, в гости к нам, не все веревочке виться…

Берия сел на стул, дисциплинированно завел руки назад, за спинку. Майор поднял над его головой наручники и вопросительно посмотрел на Короткова.

– Не надо, – сказал Павел. – Я думаю, гражданин подследственный будет вести себя хорошо. Не так ли?

– Без сомнения, – коротко ответил Берия.

Ну еще бы! Когда стягивают руки таким вот образом, это сильная мера. И ведь вроде не пытка, вот что интересно! Не пытка, а простая мера безопасности, но они таким способом здоровенных мужиков-бандеровцев доводили до слез. А у этого стула спинка довольно широкая, мало врагу народа не покажется…

– Вот и славно, – кивнул Коротков. – Поговорим спокойно. Я попросил бы вас, товарищ майор, оставить нас наедине.

Тот замялся.

– Вы что-то хотите сказать?

– Я должен вас предупредить, этот человек гораздо опаснее, чем кажется.

– Ничего, я тоже не из теста. Если опасаетесь, можете запереть дверь.

Все это время Берия сидел молча, опершись на спинку, чуть сгорбившись и глядя пустым взглядом прямо перед собой. Да, крепко напугали майора, если он считает этого опасным. Павел видывал таких. Грозен, пока на воле и в силе, а потерпев поражение, погружается в полную апатию. Усталый, сломленный, равнодушный ко всему человек, вызывающий брезгливую жалость. Хотя чего его жалеть – работал бы честно, сидел бы не здесь, а у себя в кабинете…

Когда дверь захлопнулась, Павел поднялся и прошелся по комнате, тоже не просто так, а со смыслом – показать подследственному, что следователь нисколько его не опасается. Если бы опасался, отгородился бы столом. Пройдя до портрета Сталина и обратно, он присел на край стола и бодро заговорил:

– Ну что ж, давайте знакомиться. Я ваш новый следователь, майор Коротков.

Берия поднял голову и сухо, начальственным тоном сказал:

– Послушайте, майор. Если вы решили поиграть в доброго и злого следователя, то оставьте эти игрушки для шпаны. И достаньте протокол, коли собираетесь вести допрос…

Вот тебе и апатия! Павлу сразу стало весело и интересно. Значит, будет у нас впереди не легкий бой, а тяжелая битва. Ну и славно!

– Видите ли, гражданин Берия, протокол нам не понадобится, – снова поднимаясь, сказал он.

– Ах вот оно что? – усмехнулся уголком рта человек на стуле. – Значит, вы не добрый следователь, а злой? Да, видно, Руденко на меня обиделся крепко… Только вы зря от наручников отказались. Не обманывайтесь, я ведь могу и сдачи дать…

Павел озадаченно молчал, пытаясь понять, о чем говорит подследственный. Понял, поморщился, чувствуя, как начинает краснеть. Ну ладно, раз ты такой умный, то устроим мы тебе маленькую психическую атаку. Чтобы ты понял, инициатива наказуема…

Он зашел подследственному за спину и остановился вплотную к стулу. Около минуты Берия все так же сидел, молча глядя перед собой, потом слегка повернул голову. А вот фиг ты меня увидишь!

– Ну же, приступайте, – напряженно сказал тот. Ага, храбрится, а самому-то страшно! – Впервые замужем, что ли? Неужели раньше никого бить не приходилось?

– По морде, случалось, давал, – хмыкнул Коротков. – Особо упрямым врагам. Но костоломом не работал, для этого есть младший командный состав с крепкими сапогами.

Берия повернулся на стуле, взглянул на него с удивлением.

– Вы разве не из штаба округа?

– Я сотрудник Главного разведывательного управления, – сухо отчеканил Павел, возвращаясь на свое место за столом. – И нахожусь здесь по поручению Председателя Совета Министров товарища Маленкова. Сядьте как положено.

Вот теперь Берия вздрогнул. И еще как! Принял прежнюю позу, выждал секунд пять и спросил с плохо получившимся равнодушием:

– Вас прислал Георгий? Что ему нужно?

– Его интересует ваша вредительская деятельность на государственном посту. Что вы уже сделали и что собирались сделать.

– Вредительская? – удивленно спросил Берия. – Это его формулировка?

– Это моя формулировка, – тут же сориентировался Павел. – Если ваша деятельность не была вредительской, зачем Председателю Совета Министров ею интересоваться?

Коротков внимательно наблюдал за собеседником и все же упустил момент, когда Берия преобразился. Он сидел все в той же позе, так же смотрел прямо перед собой, и лицо было таким же отекшим, но что-то изменилось – словно бы внутри этого мешковатого человека развернулась тугая пружина.

– Короче, – резко оборвал он. – Чего хочет от меня Маленков?

– Он хочет получить планы экономической реформы, которую вы разрабатывали в последнее время, – против воли захваченный его напором, в том же темпе и в том же тоне ответил Павел.

Внезапно Берия рассмеялся. По-видимому, он не того ждал.

– Реформы? Неужто они намерены ее реализовать? Передайте Георгию, у возглавляемой им команды на это мозгов не хватит. Они думают, реформа – это автомат по продаже газировки? Бросил гривенник, получил стакан воды и пей? Постарайтесь понять и объяснить Маленкову, гражданин следователь, что реформу надо проводить. За ней необходимо наблюдать ежедневно, отслеживать все процессы и вовремя принимать меры. В нашем замечательном правительстве человека, способного провести такую работу, сейчас не наблюдается. И даже если он когда-нибудь появится, к тому времени все эти планы будут устаревшими. Поэтому передайте Георгию, что о реформе он может забыть.

А вот тут Никита Сергеевич глядел точно в корень. Как раз об этом он и предупреждал.

– Вы пытаетесь объяснить правительству, что вам следует сохранить жизнь? Об этом уже подумали. Я уполномочен передать, у вас есть шанс. Если вы сумеете доказать свою необходимость для государства…

– Ваши хозяева повысили цену? – хмыкнул Берия. – Я уже сказал: нет!

Кровь бросилась майору в лицо.

– Послушайте, гражданин Берия! Вы мне тут в шпионов не играйте! Я не собачка, и хозяев у меня нет! Не знаю, кто и что хочет у вас купить, а меня прислал товарищ Маленков – говорить с вами об экономической реформе. И будьте уверены, никто ваши гениальные планы кулаками из вас выбивать не станет. Не больно-то они и нужны…

Берия внезапно поднял голову и очень внимательно посмотрел на него.

– Это тоже Маленков сказал? Или это ваше мнение, гражданин следователь?

– О чем вы? – не понял Павел.

– Не поняли, так и неважно. Передайте Георгию: в то, что мне сохранят жизнь, я не верю. Говорить о государственной работе согласен, но пусть он выберет более простые темы. Те, которые сейчас действительно актуальны, а не эту мифическую реформу. А сейчас попрошу меня отпустить. Я плохо себя чувствую. И не притворяйтесь многоопытным следаком, у вас не получается. Просто делайте, что вам поручено.

Павел, чувствуя, как краска заливает лицо, подошел к двери, поднял руку, чтобы постучать. Не оборачиваясь, спросил:

– Прислать к вам врача?

– Нет, – отрезал Берия. – Лечиться в моем положении вредно. Я бы предпочел умереть раньше, чем Руденко и его компания возьмутся за меня всерьез.

– Вы о чем? – не сразу понял Павел. – А, все о том же… Почему вы полагаете, будто к вам станут применять несанкционированные методы?

– Вы большой ребенок, – голос за спиной мгновенно изменился. Теперь он был бесконечно усталым. – Полагаю? Я просто это знаю…

В Кремль на доклад к Хрущеву он шел пешком – надо было собраться с мыслями. Павел вышел из бункера оглушенный и сбитый с толку, с головной болью. Он пытался проанализировать допрос, но ничего не выходило, все его построения расползались на глазах. «Постарайся к нему проникнуться, – так сказал Никита Сергеевич. – Найди в нем человеческое». Как раз человеческого-то в Берии было с избытком, но от этого не легче, ибо Павел не представлял себе, как за это человеческое «зацепиться». Попробуй-ка сделай это, когда подследственный видит следователя насквозь, и если не играет с ним, как кошка с мышью, то лишь оттого, что не находит нужным.

Хрущев поднялся из-за стола ему навстречу, радостно и нетерпеливо.

– Ну как?

Павел, так и не разобравшийся, к каким результатам привел его допрос, лишь покачал головой. Хрущев хлопнул его по плечу.

– Да, вижу, ошарашил он тебя. Это он умеет. Трудновато пришлось?

Майор опустил голову.

– Размотал он меня за минуту. С первых же слов начал про доброго и злого следователя – мол, приберегите это для шпаны… Я так и не понял, кто из нас кого допрашивал. Слабоват я против него, Никита Сергеевич, врать не буду.

– Это ничего, ничего… – Хрущев радостно потирал руки. – В твоей слабости вся твоя сила и есть. Ты знаешь, как сделай? Ты представь себе, будто Берия невинно арестованный, как… про графа Монте-Кристо слышал? Вот как этот самый граф. Дай ему убедить себя, сам поверь – мол, сидит он без вины, злые недруги его туда засадили, да… Клюнет Берия, не может он не клюнуть! Ты не огорчайся, все идет правильно. Ты мне лучше скажи: что угадал этот мерзавец и чего он не угадал?

Павел поднял глаза к потолку, припоминая.

– Боюсь, он заподозрил, что я Маленкова и в глаза не видел. Все время переспрашивал, его ли я слова передаю, или говорю от себя. Сказал, пусть, мол, выберет более простые темы, а не эту мифическую реформу. А мне и крыть нечем. Никита Сергеевич, если эту легенду продолжать, нужно получать инструкции непосредственно от товарища Маленкова.

– Ах, Георгий, сукин сын! – стукнул кулаком по столу Хрущев. – А ведь это он мне про реформу-то говорил. Мол, без Берии ее никак не провести… Ну, нечего делать, придется устроить тебе с ним встречу. Но только будет это не скоро. Завтра мы открываем Пленум ЦК, и пока он не кончится, Георгию Максимилиановичу будет не до того. Ну, а потом я вас сведу, получишь у него инструкции и станешь работать. Знаешь что, Павлушка? Велю-ка я выписать тебе гостевой билет, и сходи-ка ты на пленум. И самому полезно, и с Берией будет о чем поговорить, да и не только с Берией. То, чем ты занят и с кем работаешь – это государственная тайна. А вот то, что будет на пленуме – информация несекретная. Билет тебе дадут через академию. Если станут спрашивать, скажешь, дескать, был в обкоме, случайно меня встретил – я ведь там бываю, – и я тебя туда направил. Политинформации по пленуму проведешь в академии, дома можешь рассказать – а то знаю я вас, молодых, свербит у вас перед женой покрасоваться. Этим и покрасуешься… Ну, а что он еще говорил?

– Думал, бить его буду. Советы давал, подбадривал – почему не начинаешь, мол, впервые замужем или как? Когда я жизнь ему пообещал, сказал: цена повысилась, но он все равно не согласен. Не знаю, о чем это…

– То другие дела, – сказал Хрущев. – Передам Руденко. Ничего… Сейчас твое задание главное, а вот когда ты с ним отработаешь, возьмемся за него как следует. Тогда и посмотрим, какое «нет» он нам споет…

– Ну так вот… – закончил Павел. – Умный он и тертый, а все же кое-чего не угадал. Самую малость: то, что я пришел от вас и какое у меня настоящее задание.

Он взглянул на своего бывшего генерала и лукаво улыбнулся. Хрущев погрозил пальцем:

– Ну, шутник! Уж эти мне твои шуточки…

– Так ведь у вас учился, Никита Сергеевич!

Первый секретарь кивком головы указал на дверь кабинета.

– Пойдем выпьем чайку. И докладай мне все, как было, подробно и по порядку…

Павел рассказал Хрущеву все, кроме одного: как вздрогнул Берия, услышав имя Маленкова. Непрост был утренний разговор, ох, как непрост! Не зря Хрущев заговорил о врагах народа, пробравшихся на высокие партийные посты, и о преступных приказах. И есть у майора Короткова одно подозрение по поводу того, кто может быть таким врагом. Сейчас еще рано об этом говорить, но впредь он будет смотреть в четыре глаза и слушать в четыре уха, запоминать каждое слово и Берии, и Маленкова. Он проведет свое расследование и положит на стол Никите Сергеевичу уже не беспочвенные подозрения, а настоящие улики. Восемнадцатилетним пацаном на фронте ему случалось брать немецких офицеров, а теперь он, курсант академии, майор-разведчик, изобличит первого человека в стране, матерого и опасного врага.

Выйдя из Кремля, Павел улыбнулся, расправил плечи – так, словно бы он приходил сюда не по вызову, а по праву, – и пошел в сторону дома. Узнав, что у него болит голова, Хрущев велел идти домой, отсыпаться…

Бункер штаба МВО. 24 часа

Руденко и сегодня не оставил его в покое. Вызвал вечером и мурыжил глупыми вопросами часа четыре. Хорошо хоть обошлось без наручников. Впрочем, и Лаврентий вел себя тихо, ему хватило утреннего допроса, с так ярко вспыхнувшей надеждой и мгновенным разочарованием, когда он понял, что мальчишка и в глаза Маленкова не видел. Если бы видел, никогда не ляпнул бы: «не больно нужны ваши советы». Но какой-то след Георгия в этом деле все же есть…

Денек выдался тяжелый и вымотал его вчистую, но заснуть Берия не мог. Нервы разыгрались не на шутку. Кто же это такой хитрый, кто подослал парня с его «реформой»? Через кого действовал Маленков? Надо мальчишку повыспрашивать, он молодой и резвый, проговорится…

Устав лежать на боку, Берия повернулся на спину, натянул на лицо одеяло, чтобы прикрыть глаза от слепящего света лампочки под потолком. Мальчишка… А ведь парню-то к тридцати. Разве Лаврентию столько было, когда он разматывал на допросах лидеров боевых отрядов? Когда они с Багировым ставили на ноги Азербайджанскую ЧК, Мир-Джафару исполнилось двадцать пять лет, а Берии – двадцать два, и к тому времени он был уже опытным разведчиком. Хотя и этот парень в двадцать лет не у мамки под юбкой сидел, фронтовик – по глазам видно. Но все же не то время – Берия в его годы отвечал за всех чекистов Закавказья. Правда, это его совершенно не радовало…

Глава 5

Пленум

3 июля 1953 г. Москва. 2 часа 30 минут

Павел обещал сразу после заседания обо всем доложить замполиту, поэтому отправился не домой, а в академию. Хотя, по правде сказать, больше всего ему сейчас хотелось сесть у себя в комнате и молча напиться, настолько гнетущее впечатление произвело на него это собрание. Странно, ведь разоблачили и арестовали такого врага, радоваться вроде бы надо… Впрочем, радовались в этом зале, да, радовались – но как-то суетливо и неубедительно, переигрывая, как в провинциальном театре. Он чувствовал это спинным мозгом – все последние десять лет он только и делал, что учился отделять видимое от сущего…

Замполит ждал его в своем кабинете, домой не уходил. Сразу же, с порога, жадно спросил:

– Ну что?

Павел лишь рукой махнул.

– Рассказывай!

– Сейчас, только с мыслями соберусь…

Он снова вспомнил зал, членов ЦК, возбужденных и притихших одновременно, глаза, молча и жадно устремленные на трибуну, где стоял председатель Совета Министров. Павел, знавший больше, чем все эти люди, вместе взятые, смотрел на них из своего уголка с легким торжеством, но потом и его потащило за собой это всеобщее ощущение невероятных перемен, сладкое и страшное одновременно, словно бы стоишь высоко-высоко над обрывом… А ведь их этому учили, это же эффект толпы – а от толпы надо психологически дистанцироваться. Ну вот и дистанцируйся, товарищ Коротков, применяй на практике то, чему тебя два года обучали. Ты профессионал, работай: вспоминай и смотри, смотри холодными глазами чужака…[34]

…Маленков, не поднимая головы, ровным голосом читает по бумажке свой доклад. Сначала холодно, как-то мертвенно-спокойно, потом он оживился, вошел в роль, время от времени взглядывает в зал, добавляет что-то от себя, какие-то реплики, оценки – явно общее настроение захватило и его. О чем он говорил? Сначала общие слова о смерти Сталина, о единстве партии и народа. Потом перешел к Берии. Память у Павла абсолютная, и голос председателя Совмина так и звучал в ушах.

«Берия стал ловко и умело пользоваться своим положением министра внутренних дел и развил активную деятельность в том преступном направлении, чтобы поставить МВД над партией и правительством…»

– Ну-ну! – напрягся замполит. – А конкретно-то что? Говори!

– Он прочитал письмо начальника МВД Львовской области Строкача, – Павел поморщился, – бывшего министра внутренних дел Украины.

– Ты что кривляешься, словно лимон ешь? – спросил замполит.

– Да я ведь на Украине служил. Бардак этот Строкач такой развел в МВД… В общем, правильно его погнали!

– Дело не в бардаке, – прервал его замполит. – Рассказывай.

Чем дальше говорил Павел, тем больше хмурился замполит. И когда он закончил рассказ, подумал и велел:

– Ты это… Ты на пленуме сиди, слушай, а политинформации пока не читай, не надо. Преступления Берия явно не те, о которых там говорили. Или еще не дошли до настоящей его вражеской работы, или он натворил что-то такое, о чем во всеуслышание сказать нельзя. Наши курсанты в этом живо разберутся, пойдут всякие слухи… Помолчи, не надо, немного подождем.

…И теперь майор кружил по ночным московским улицам, снова вспоминая то, что было на пленуме, и тоже хмурился – чем дальше, тем больше. Он прекрасно понимал – Строкач попросту сводит личные счеты и попутно дурит голову Маленкову и Центральному Комитету. Надо будет непременно рассказать об этом Никите Сергеевичу, чтобы знал, с кем дело имеет. Товарищ Маленков не обязан разбираться в специфике этой работы, но ведь Павел-то ее понимает!

«В апреле с. г. министр внутренних дел Украины Мешик дал мне как начальнику областного Управления МВД по Львовской области указание собрать и донести в МВД УССР сведения о национальном составе руководящих кадров партийных органов, начиная от парторганизаций колхозов, предприятий и до обкома включительно. Одновременно Мешик предложил сообщать о недостатках работы партийных органов в колхозах, на предприятиях, в учебных заведениях, среди интеллигенции и среди молодежи. Считая такие указания неправильными, так как органы МВД не должны и не имеют права проверять работу партийных органов, думая, что Мешик по ошибке или по неопытности дал такое указание, я пытался убедить его, что собирать такие сведения о работе партийных органов через органы МВД недопустимо… Я не поверил Мешику, что это задание исходит от т. Берия, так как считаю, что т. Берия как член Президиума ЦК КПСС в любое время может такие данные получить в ЦК КПСС или в ЦК Украины…

Руководствуясь своим партийным долгом, я доложил секретарю обкома партии т. Сердюку о полученном мною от т. Мешика таком явно неправильном указании…»

Павел так разозлился, что даже остановился, тихо матерясь. Вот ведь провокатор! Можно подумать, он не понимает, что органы МВД обязаны контролировать работу партийных комитетов, как и любых других органов, – именно ради того, чтобы вовремя распознавать врагов. Таких, как сволочь Черновол, второй секретарь Драгомичского райкома, предательство которого обошлось им в восемнадцать жизней. Можно подумать, про Черновола он не знает! Знает, еще как – его выявили не чекисты, а контрразведчики, уже в самом конце сорок пятого, и скандал был до неба. Контрразведчики потом рассказывали, каким матом крыл Строкача на совещании примчавшийся из Москвы начальник СМЕРШа[35] – двенадцать из восемнадцати погибших были из его ведомства, а за своих «главный волкодав» страны стоял насмерть, – а тот оправдывался, мол, партийцы… Что он говорил тогда и как повернул теперь!

«Характерно отметить, что и заместитель министра внутренних дел УССР т. Мильштейн ведет такие же разговоры. Например, в марте с. г. он мне и товарищу Ивашутину, бывшему заместителю министра внутренних дел УССР, говорил, что теперь все будет по-новому, партийные органы не будут вмешиваться так, как это было раньше, в работу чекистских органов. Начальники УМВД областей должны и будут независимы от секретаря обкома партии».

Их районный начальник УНКВД тоже оправдывался тем, что Черновол попросту приходил и требовал сведений о ходе работы. А если его пытались не допустить, метал громы и молнии на партактивах, обвиняя чекистов во всех грехах. Военные контрразведчики, мало зависевшие от района, сразу послали ретивого партсекретаря далеко и прямо, гэбисты тоже как-то отбились, а наркомвнудельцы оказались беззащитны перед напором райкома, через них и шла утечка. Да и не только в этом дело! Если бы партийцы занимались одним политическим руководством! Но ведь они лезут везде, вплоть до оперативной работы, даже сидят на допросах, а молчать их не заставишь, не обязаны. Да и плюют они на все просьбы, особенно как нажрутся!

Павел со злости стукнул кулаком по стене дома, попал по какой-то железяке – боль отрезвила, он выругался и немного успокоился. Никите Сергеевичу надо будет обязательно рассказать о Строкаче и объяснить все эти тонкости. Он ведь думает, все партийцы такие же, как он сам. Если бы так!

Что там дальше-то было, в том докладе? Дальше пошли уже дела государственные. Берия был против строительства социализма в Германии – вот ведь сволочь! Зачем тогда Берлин брали, кровью за него платили – чтобы тут же империалистам отдать? Хорошо, что не дали ему этого сделать, как он ни нажимал на Политбюро! Хотя… не дали ему, и он подчинился, ничего за спиной у Политбюро не устраивал. Взрыв водородной бомбы – с ума сойти, оказывается, у нас есть бомба, которой нет даже у американцев! – без согласования с правительством. Ну, это какие-то их внутренние дрязги… Контроль за передвижениями членов Президиума ЦК – чушь полная, как без этого их охранять? Под его влиянием Сталин дал неправильную характеристику Молотову… А это вообще вражеское заявление – предположить, будто кто бы то ни было может повлиять на величайшего из великих, товарища Сталина. И потом… он замедлил шаги, вспоминая: «В выступлении И. В. Сталина на пленуме ЦК после XIX съезда партии под влиянием клеветнических наветов со стороны вражеских элементов из Министерства внутренних дел была дана неправильная, ошибочная характеристика товарищу Молотову». И зал взорвался аплодисментами. Они совсем с ума сошли? При чем тут Берия? Ведь министром внутренних дел тогда был Игнатьев!

«Президиум ЦК пришел к выводу, что нельзя с таким авантюристом останавливаться на полпути, и решил арестовать Берия как врага партии и народа…»

Павел остановился, еще и еще раз перебирая все, что было сказано Маленковым, и вдруг с ужасом понял: в действиях Берии не было состава преступления. Он не делал ничего запрещенного советскими законами. Это было невероятное открытие, но это был факт. Почему же его арестовали? За какие грехи?

Так… а что говорил Никита Сергеевич?

«Берия был большим интриганом при жизни товарища Сталина. Это ловкий человек, способный, он очень, я бы сказал, крепко впился своими грязными лапами и ловко навязывал другой раз свое мнение товарищу Сталину, добиваясь на какое-то определенное время восстановления товарища Сталина против того или другого товарища. Это мы наблюдали. Ловкость, нахальство и наглость – это основные качества Берия…

Я глубоко убежден, что Берия не коммунист, Берия не был коммунистом, Берия – карьерист, Берия – провокатор. И не только сейчас. Товарищи, я напомню вам пленум в 1937 году. Вы помните, что с этой трибуны было заявлено, что Берия работал в контрразведке в Баку. Каминский это сказал. Тогда же было сказано, что Берия работал в контрразведке по заданию партии. Сейчас доказательств не имеется, он их не представил. Если даже скажут, что он имел действительно задание, то кто поручится, что он не работал и по другому заданию, против нас, имея прикрытие, что он работал по нашему заданию. Такой авантюрист!

…Он вносил сознание, что роль партии отошла на второй план, а когда он укрепится, тогда ее совсем уничтожит. Конечно, не физически, он не такой дурак, он все сделал бы в своих целях. Это, товарищи, опасность большая, и поэтому я делаю вывод, что он не член партии, он карьерист, а может быть, и шпион, в этом еще надо покопаться…»

Павел вспоминал и вспоминал, и чем дальше, тем больше убеждался – ни в словах товарища Хрущева, ни в остальных выступлениях не было ничего, что тянуло хотя бы на пятнадцать суток. Допустим, Берия – сволочь, провокатор и карьерист, с этим никто и не спорит. Конечно, никуда не годится, что такой человек оказался возле товарища Сталина, но ведь втереться в доверие – это не преступление. Таких людей, как Берия, надо пинком под зад вышибать из любого коллектива – но за это не сажают. Теперь понятно, почему замполит велел ему молчать…

Коротков еще раз матюгнулся и повернул к дому.

3 июля 1953 г. Пленум ЦК. Перерыв

Члены Президиума ЦК сидели и пили чай. Ничего крепче до окончания пленарного дня не полагалось. Настроение у большинства было бодрое. Все шло как по маслу, пленум ни разу не споткнулся. Захваченные привычной, памятной еще по тридцатым годам разоблачительной волной, его участники соревновались в том, кто больше грязи выльет на бывшего товарища. Члены Президиума посмеивались, обмениваясь шутками. Кто-то вспомнил старую историю, как Сталин на Ялтинской конференции назвал Берию «наш Гиммлер».

– А кто у нас нынче «наш Геббельс», а, Никита? – внезапно спросил, усмехнувшись в усы, Молотов.

– Чего? – не понял Хрущев.

– Ты тут вещал, что, – он взял листочек, всмотрелся, – я даже не поленился записать: «Когда мы обсуждали немцев, надо было видеть этого человека, когда он орал на Ульбрихта и на других, было просто стыдно сидеть».

– Надо же, какие мы нежные, – поморщился Каганович. – Эти идиоты немцы чуть до восстания дело не довели…

– Да, но орал-то на них ты, Лазарь, за компанию с Никитой, а Лаврентий вас успокаивал.

– Ну и что? – насторожился Хрущев.

– Ну и то. Мне интересно: кто у нас сегодня наш советский доктор Геббельс. Помните, как он говорил? В большую ложь поверят скорее, чем в малую, а в чудовищную еще легче. Кто тебе твое вранье разрабатывал, а, Никита? А заодно всем прочим их вранье разрабатывать помогал? Товарищ Поспелов или, может статься, товарищ Суслов?

Хрущев зло кинул ложечку в стакан, отозвавшийся нежным звоном.

– А ты меня не подкалывай, Вячеслав…

– Михайлович, – подсказал Молотов.

– Ну, пусть будет Михайлович, раз по-товарищески не хочешь, – согласился Хрущев. – Не подкалывай. Сейчас каждое лыко в строку. Или хочешь, возьми слово, выйди да расскажи, мол, Лаврентий был ангелом небесным, а мы, мерзавцы, его убили. Что? Не хочешь? Ну, тогда и нечего разбирать, кто из нас на кого орал. Все равно Ульбрихт не придет и не опровергнет. Это ты у нас чистоплюй, ничего, кроме того, что Лаврентий не ту подпись поставил, и привести не мог.

– Так ты распиши, Никита, кто из нас что конкретно должен сказать, а то у меня фантазии не хватает, – все так же язвительно ответил Молотов. – Мне затруднительно придумывать несуществующую вину.

– А то ты этим раньше не баловался! – окрысился Хрущев.

– Представь себе, не приходилось! – не остался в долгу Молотов.

Маленков сидел в углу и молча пил коньяк, наплевав на все правила – уже отстрелялся! В дискуссии не участвовал, слушал краем уха. Он свое выступление не писал. Хрущев передал ему текст за десять минут до начала пленума, и хорошо, что не раньше, хорошо – не успел он прочесть заранее слова, которые должен был произнести перед членами ЦК. Георгий Максимилианович честно все это проговорил, и теперь в душе у него было пусто и грязно.

– Никита, – подняв голову, окликнул он.

– Ась?! – тут же отозвался Хрущев.

– Лаврентий, может, и орал, и матюгался, не спорю. А как еще с нашими мудаками сладишь? Но попомни то, что я тебе говорю: каким бы ты ни был, ты заведешь страну в жопу. И народ тебя проклянет. Я понимаю, тебе на это быдло насрать, ты за свою задницу дрожишь… но так будет.

– Сам-то хорош! – усмехнулся Булганин.

– И я хорош, – покорно и пьяно согласился Маленков. – Мы все хороши. Только начали все это вы с Никитой. А ты, если не хочешь получить по роже, лучше вообще заткнись, полководец…

– Тихо, не надо, Коля, – взял за плечо поднявшегося было Булганина Молотов. – Георгий, успокойся, не бери все это так близко к сердцу. Я понимаю, Лаврентий был твоим другом. Но ему уже все равно, а нам надо сохранять единство и вести страну дальше. Движения к коммунизму пока еще никто не отменял.

– Это верно, – усмехнулся Маленков. – Никитка, он книг не читает, но вы, Вячеслав Михайлович, вроде бы их в руки берете. Знаете, есть такая книжка – «Пятнадцатилетний капитан». Я ее еще в гимназии прочел. Там в чем суть? Один пират подложил под компас топор, и корабль, в страшный шторм, обогнул Южную Америку. А потом пират топор вытащил, и дальше корабль шел правильным курсом, но уже совсем к другому континенту. Куда мы идем, а, товарищ Молотов?

– Что бы ни произошло, мы идем к коммунизму, – припечатал ладонью по столу Молотов. – И мы не должны считаться с потерями на этом пути.

– «Отряд не заметил потери бойца», – медленно, с расстановкой процитировал Маленков. – Не пробросаешься? Сегодня Лаврентий, а завтра кто?

– Разговоры эти считаю небольшевистскими, – резко оборвал его Молотов. – И рекомендую протрезвиться. Нам пора в зал…

3 июля. Вечернее заседание

Зал слегка похохатывал. Собравшиеся в нем мужчины с удовольствием слушали секретаря ЦК товарища Шаталина, немногочисленные женщины делали вид, будто возмущены, но тоже внимали с интересом.

«Я считаю необходимым ознакомить членов пленума с фактами, которые характеризуют моральный облик Берия. Президиум Центрального Комитета поручил мне в служебном кабинете Берия в Совете Министров разыскать документы, относящиеся к деятельности бывшего Первого Главного управления. Выполняя это задание, просматривая содержимое сейфов и других мест, где могут храниться документы, мы натолкнулись на необычные для служебных кабинетов вещи и предметы. Наряду с документами мы обнаружили в больших количествах всевозможные, как уж там назвать, атрибуты женского туалета. Вот краткие выдержки из описи, которую я хочу огласить. Напоминаю и повторяю, что это в служебном кабинете в Совмине, здесь: дамские спортивные костюмы, дамские кофточки, чулки дамские иностранных фирм – 11 пар, женские комбинации шелковые – 11 пар, дамские шелковые трико – 7 пар, шелковые детские комбинации, еще некоторые детские вещи и т. д., целый список. Мне думается, что того, что я опубликовал, уже достаточно. Нами обнаружены многочисленные письма от женщин самого интимного, я бы сказал, пошлого содержания. Нами также обнаружено большое количество предметов мужчины-развратника. Эти вещи говорят сами за себя, и, как говорится, комментариев не требуется».

В зале оживились.

– Тут у нас не все понимают, что это за предметы мужчины-развратника. Просим уточнить список, – крикнул кто-то справа, ему ответили хохотом.

– Как не стыдно! – взвился неподалеку от сцены женский голос.

– Товарищи! – поднялся Хрущев. – Кто интересуется, подойдите в перерыве и ознакомьтесь. Учтите, здесь присутствуют женщины… Не мешайте докладчику. Продолжайте, товарищ Шаталин.

Шаталин кашлянул, смущенно улыбнулся и заговорил снова.

«Тем не менее для большей убедительности этой стороны дела я зачитаю показания некоего Саркисова, на протяжении 18 лет работавшего в охране Берия. Последнее время он был начальником охраны.

Вот что показал этот самый Саркисов: "Мне известны многочисленные связи Берия со всевозможными случайными женщинами. Мне известно, что через некую гражданку С. (разрешите мне фамилию не упоминать) Берия был знаком (в показании фамилия сказана) с подругой С., фамилию которой я не помню. Работала она в Доме моделей, впоследствии от Абакумова я слышал, что эта подруга С. была женой военного атташе. Позже, находясь в кабинете Берия, я слышал, как Берия по телефону звонил Абакумову и спрашивал, почему до сих пор не посадили эту женщину. То есть сначала жил, а потом спрашивает, почему не сажают в тюрьму?..

По указанию Берия я завел целый список женщин, с которыми он сожительствовал. Впоследствии я этот список уничтожил. Однако один список сохранился, в этом списке указаны фамилии, номера телефонов 25–27 таких женщин. Этот список находится на моей квартире в кармане кителя.

Знакомство с женщинами Берия завязывал различными способами. Как правило, такие знакомства намечались во время его прогулок. Прохаживаясь возле своего дома, Берия замечал какую-нибудь привлекательную молодую женщину. В этом случае он посылал меня, моего заместителя Надарая или сотрудников охраны узнать ее фамилию, имя, адрес и телефон. Таким же путем Берия заводил знакомства и во время поездок по улицам на автомашине. Ездил он, как правило, очень тихо и всегда рассматривал проходивших женщин. Если какая-нибудь из них нравилась Берия, он велел мне установить связь. Если это удавалось, я докладывал Берия и по его указанию ездил за женщиной либо посылал машину, предварительно договорившись о встрече…

Год или полтора тому назад я совершенно точно узнал о связях Берия с проститутками (так он пишет). Он болел сифилисом, лечил его врач поликлиники МВД такой-то. Подпись – Саркисов".

Вот, товарищи, истинное лицо этого претендента, так сказать, в вожди советского народа. И вот эта грязная моська осмелилась соперничать с нашей партией, с нашим ЦК. Этот самый грязный человек пытался внести раздор в ряды нашего Президиума, в ряды Центрального Комитета нашей партии, внести недоверие, то есть нарушить то самое, чем сильна наша партия – единство…»

Заместитель Берии по Спецкомитету Ванников слушал оцепенев. Сердцем он понимал, что происходит, но умом понимать боялся. Рядом сидел какой-то секретарь из глубинки, хмыкал, всхлипывал от смеха, толкал Бориса Львовича локтем в бок.

– Каков, а! Вот что значит наверху. Мне бы так…

– А кто тебе мешает? – не выдержав, огрызнулся Борис Львович.

– Так время откуда взять, – вздохнул секретарь.

Ванников до боли сжал кулак.

– Время, говоришь? Я с Берией работал. Днем придешь – он на работе, ночью – на работе. Если даже у тебя времени нет, то у него откуда?

– А барахло это в сейфе зачем?

– Барахло? А ты уверен, что его Берия в свой сейф положил? А может, сунул тот, кто обыскивал?

– Как прикажешь понимать? – удивленно вскинул брови сосед. – Ты ставишь под сомнение слова секретаря партии?

– Да пошел ты вместе со своим секретарем знаешь куда?

Люди из окружения Берии матерились не хуже своего начальника. Сказав все, что думает, Ванников отвернулся, дискуссию продолжать не стал. Он видел, как в перерыве сосед шептался с каким-то невзрачным функционером из ЦК. Потом к нему подошел Маленков, взял за локоть.

– Борис Львович, голубчик, – просительным тоном сказал Маленков. – Прошу тебя, молчи. Потерпи немного.

– Я записался на выступление, – зло сказал Ванников. – Нельзя же так…

– Тебе слова не дадут. Никому не дадут, кто может сказать хоть что-то хорошее про Лаврентия. Здесь каждое выступление заранее расписано, каждый тезис просчитан. И я тебя умоляю. О себе не думаешь, подумай о проекте, о стране. Спецкомитеты и так у них под подозрением. Им на все наплевать, они думают, мы американцев вместо ракет шапками закидаем.

– А ты уверен, что им наплевать? – тихо, едва слыша сам себя, спросил Ванников. – Почему партийный секретарь искал в сейфе документы Первого управления?[36] И Лаврентий, кстати, самые важные разработки наверх не передавал, только устно Сталину докладывал. Говорил, там слишком много лишних глаз и ушей. Георгий Максимилианович, не знаешь, часом, чьи это глаза и уши?

– Не знаю, – шепнул Маленков. – В том-то все и дело. Могут быть чьи угодно. Послушай, Борис Львович, раз уж такое дело… Кто бы ни пришел в Спецкомитет, чего бы ни потребовал, работа должна идти так, как она шла при Лаврентии. И режим секретности такой же. Ничего конкретного я тебе сказать не могу, но ты ведь работник МГБ, сам понимаешь. Лишнего не показывать никому, даже Хрущеву. И особенно проверяющим из ЦК. Понял? Справишься?

– Справлюсь, – фыркнул Ванников. – Что-что, а режим секретности Лаврентий хорошо поставил. Ну, а еврей грузина всегда поймет. Если бы русские не мешали, не жизнь была бы, а сплошной цимес.

Он повернулся и медленно пошел на свое место. Разговорчивого соседа рядом не оказалось. Оно и к лучшему. Хоть и говорят, что евреи драк не любят, но сейчас Борис Львович был не в том состоянии, чтобы это помнить…

4 июля. Пленум. Вечернее заседание

Одурев от сидения в президиуме, Маленков давно уже не слушал выступающих. И теперь не услышал бы, если б Хрущев не толкнул его локтем. Первый секретарь наклонился к нему, тихонько шепнул:

– Ну вот, ты свое слово сдержал, и мы свое выполняем. Слушай, что говорят…

На трибуне стоял Андреев, один из самых старых членов еще того, сталинского Политбюро.

– Он делал это сознательно, чтобы имя товарища Сталина похоронить, рассчитаться с этим. Я не сомневаюсь, что под его давлением вскоре после смерти товарища Сталина вдруг исчезает в печати упоминание о товарище Сталине.

Андреев говорил, в зале кричали «Правильно!» и аплодировали.

– Это же позор для партии. Раньше чересчур усердствовали, в каждой статье сотни раз повторялось это имя, а потом вдруг исчезло. Что это такое? Я считаю, что это его рука, его влияние, он запугал некоторых людей. Появился откуда-то вопрос о культе личности. Что это за вопрос? Этот вопрос решен давным-давно, миллионы людей знают, какое значение имеет личность…

– Зачем мне это слушать, – сквозь зубы процедил Маленков. – Ты не хуже меня помнишь, это было общее решение.

– Не о том говоришь, – шепнул Хрущев. – Ты слушай, слушай…

– Он хотел похоронить имя товарища Сталина, – продолжал Андреев, – и не только товарища Сталина, но и затормозить ознакомление народа и с преемником товарища Сталина товарищем Маленковым.

– Этим меня купить хочешь? – яростно прошептал Маленков и громко, на весь зал сказал:

– Все мы преемники, одного преемника у товарища Сталина нет.

– Все-таки вы являетесь Председателем Совета Министров, – парировал Андреев, и зал откликнулся, взорвался аплодисментами.

Маленков прикрыл глаза, вспоминая: лето, лесная опушка, бурелом, и он, семнадцатилетний, лежит за пулеметом. И ему до боли захотелось ощутить в руках горячее трясущееся железо и гнать очереди, одну за одной, пока не закипит вода в кожухе пулемета и не кончатся патроны…

5 июля 1953 г. Кремль. Кабинет Хрущева

День за днем слушая пленум, Павел понимал: что-то в этом деле очень и очень не так. Но что именно? Днем, захваченный эмоциональным настроем зала, он аплодировал вместе со всеми. Но все же он был профессионалом и по вечерам, анализируя услышанное и пытаясь вычленить реальные факты, понимал происходящее все меньше и меньше…

Наконец на четвертый день, не выдержав, после вечернего заседания он позвонил Хрущеву. «Приходи ко мне», – сказал тот.

Никита Сергеевич за эти дни осунулся, под глазами пролегли круги. Он поднялся навстречу майору, хлопнул его по плечу и показал в сторону комнаты отдыха.

– Пойдем съедим что-нибудь. Ну как? Политинформации по пленуму читаешь?

– Нет, Никита Сергеевич, – покачал головой Павел. – Не могу я их в академии читать.

– Почему? – нахмурился Хрущев.

– Я слушаю пленум четвертый день, но так и не могу понять, за что Берию арестовали. Ни в чем из предъявленных ему обвинений нет состава преступления. А Строкача за такой донос самого надо на Лубянку – он же чистейшей воды провокатор! Как я выйду с такой политинформацией перед нашими слушателями? Это ведь не швейная фабрика, у нас разведчики…

Хрущев сморщился и цыкнул зубом.

– Так я и думал. Я, по правде сказать, этот пленум на тебе проверял. Ну, а что нам делать, если мы не можем рассказать правду, почему его арестовали? На пленуме хоть свои собрались, но все равно есть чужие глаза и уши, и что мы там говорим, тут же становится известным иностранным разведкам. Но тебе я скажу, так тому и быть. Только вот об этом ты молчи насмерть.

– Все-таки заговор? – спросил Павел.

– Если бы только один заговор, это было бы полбеды, Павлушка. На самом деле все гораздо хуже…

…Вот теперь майор Коротков все понял. Только одного он не мог понять: как после всего услышанного искать в Берии «человеческое»? А ведь надо. «Надо! – сказал ему Никита Сергеевич. – Это твое партийное задание».

– То, что он задумал переворот – это самое мелкое из его преступлений, – рассказывал Хрущев. – Ты бы знал, какие дела этот мерзавец творил. Когда его назначили наркомом внутренних дел, он сказал на пленуме, я как сейчас помню,[37] стоит и говорит так спокойно: «Близится война. И мы должны очистить общество от всех нестойких элементов. От всех, кто может предать. Поэтому я требую, – так и сказал, что требует, – особых полномочий для органов внутренних дел. Мы должны ликвидировать все классово чуждые элементы». Ты представляешь себе – только за то, что человек был когда-то кулаком или сидел в тюрьме, – а может, они, эти люди, давно исправились и честно работают… Только за это их хватать и без суда, без следствия к стенке. Он до последнего дня молчал о том, сколько народу тогда перестрелял. Но я думаю, миллионов десять точно было. На войне погибло двадцать миллионов, а Берия десять к стенке прислонил. Ты представляешь? А сколько наших товарищей! Он их хватает, велит бить смертным боем, пока не признаются. А если молчат, то приведут жену, дочку, и тут же… ну, ты понял? А то ребенка маленького пытают прямо на глазах. Они признаются – люди ведь живые, – и оговаривают других, а Берия и их велит арестовывать! Товарищ Сталин потом ему уже говорит: «Уймись, дурак! Ты мне всю партию перестреляешь!» Ну, он успокоился на время. А после войны, когда товарищ Сталин был уже старым и больным, снова за свое. Помнишь, был у нас такой председатель Госплана, товарищ Вознесенский? Умнейший человек! Если бы он остался на своем посту, у нас бы все сейчас было – и картошка, и мясо! Умел человек работать. А товарищ Кузнецов, секретарь ЦК? Берия велел МГБ арестовать их, пытать зверски, хуже любых гестаповцев, а потом расстрелять. И еще двести коммунистов, настоящих людей, туда же отправил, а две тысячи рассовал по лагерям на двадцать пять лет. «Ленинградское дело» все это называлось. Он и сейчас всех бы нас перестрелял, если бы его не остановили. Вот за все это, по совокупности, мы его и взяли. Умел зверствовать, умей и отвечать!

– Так вот почему он так уверен, что его бить будут! – вырвалось у Андрея.

– А ты как думал? Неужто он считает, будто мы с ним за мучения тысяч наших товарищей не разделаемся? Дудки! За все теперь ответит. И жизнью, и шкурой своей – всем!

…Павел пришел домой, когда Стефа уже спала. По счастью, Иван Федорович еще не ложился, сидел на кухне, зашивал ботинок.

– Водка есть? – спросил его Коротков.

– Есть, – удивился тот, однако послушно потянулся к столу и достал поллитру. На разговор из своей комнатки вышел и Максим Капитоныч, учитель.

– Что случилось, Паша? – тревожно спросил он. – У вас такой вид, как будто вы с похорон…

– Ничего не могу говорить! – зло бросил майор. – Не имею права.

Однако держать в себе он все это не мог и в конце еще одной бутылки, которую вынес учитель, все же рассказал им о том, что уже четвертый день сидит на Пленуме ЦК, а потом и о встрече с Хрущевым, и о миллионах расстрелянных.

– Только молчите об этом насмерть, иначе мне… – и Павел выразительно провел ладонью по горлу.

– Вот это да… И ни х… себе девки пляшут! – почесал в затылке инвалид. Потом задумался, огляделся, не слышит ли кто, и, понизив голос почти до шепота, просипел: – Слушай, майор. А ты ничего не путаешь?

– Что я должен путать? – стукнул кулаком по столу Коротков. – Что Берия – сволочь?

– Не, с этим никто не спорит. Сам рассказывал, каков он оказался. Но и эти хороши – терпели, терпели… Был бы у меня такой в бригаде, я б ему быстро сказал пару ласковых. Я не про Берию, я про этих врагов народа, которых он стрелял. Ты тогда мальцом был, мог и забыть. А я-то точно помню. Когда все это происходило, наркомом внутренних дел у нас был Николай Иваныч Ежов. Еще плакаты везде висели про ежовые рукавицы, в которые он возьмет всех врагов. Вот только про Берию тогда я не помню, чтоб говорили…

– Ты что же, – рассвирепел Павел, – думаешь, Никита Сергеевич мне врал? Он, уж наверно, лучше тебя знает!

– Паша, – примиряюще положил ему руку на локоть Максим Капитоныч, – товарищ Хрущев, конечно же, врать не станет. Это вы, наверно, не так поняли. Ваня совершенно прав. Я тоже помню, страну чистили при Ежове, а когда Берия пришел, все это уже прекратилось. Кстати, у нас в школе одна учительница, отец у нее генерал, их тоже взяли. Через полгода она вернулась, и отца, говорила, реабилитировали. С ним сам Берия за руку прощался. Они оба живы, можно у них спросить, если хотите…

– Да больно надо! – махнул рукой Павел. – Мне Берия, в конце концов, не сват и не брат, чтобы дела его расследовать. Просто поразило очень… Столько народу перебил – десять миллионов…

– Это у вас тоже, наверное, перепуталось, – по-прежнему осторожно проговорил учитель. – Вот подумайте сами. В войну погибло двадцать миллионов человек, и вокруг нас столько семей, где кого-то убили. Только в нашей квартире двое не вернулись, да Ваня вон протезом стучит. Если бы тогда расстреляли десять миллионов, то это уж как-нибудь было бы заметно. А у нас, я помню, никого не взяли, в двадцать шестой квартире всего одного человека, и то за разбой… Нет, Паша, можете на меня сердиться сколько хотите, но что-то здесь не то…

Впрочем, Павел и сам видел – в этом деле никакие концы с концами не сходятся. Причины он пока не знал, но не зря его учили сначала в разведке, а потом в академии. Он узнает. Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики!

8 июля. Штаб МВО. Бункер. 20 часов

…Он очнулся на своей койке, в глаза светила все та же проклятая лампочка. Над ним склонился врач со шприцем в руке, рядом – прокурор. Не Руденко, а другой, тот, который вел протокол, как его… вроде бы Цареградский.

– Все в порядке, – сказал врач. – С ним можно говорить.

– Гражданин Берия, – наклонился над ним прокурор. – Лаврентий Павлович, вы меня слышите?

– Что вам надо? – бесцветным голосом спросил Берия.

– Как вы себя чувствуете?

– Не беспокойтесь, не сдохну, – он отвернулся к стене, от света и от людей.

– Ладно, тогда мы уходим. Доктор оставит вам лекарство, если почувствуете себя плохо, примете сами. Вот таблетки, вода, а это нитроглицерин и хлеб.[38] Справитесь?

Поднимаясь, прокурор вдруг быстро сжал его руку. Берия стиснул зубы, глотая подкативший к горлу комок. Да уберетесь вы все сегодня или нет? Он сделал резкое движение и замер, останавливая внезапное головокружение. Только бы эти не заметили, иначе они не уберутся никогда. И неба он сегодня после допроса не видел…

На допрос его вызвали днем. Руденко был явно доволен, словно кот перед сметаной, – сейчас замурлычет. Он прохаживался по кабинету, улыбаясь, разглядывал стоящего перед ним Берию. Наконец остановился и заговорил:

– У меня для вас, Лаврентий Павлович, есть интересная новость.

– Что, Хрущев оказался американским агентом? Тоже мне новость…

– Я тебе впредь рот затыкать буду! – рявкнул Руденко.

– Тогда зачем водить на допросы? – пожал плечами Берия и замолчал.

Никогда в жизни он так себя не вел. Не видел смысла в позерстве. Нелепая и напрасная трата времени. Но проведя столько допросов, он, как оказалось, многому научился у своих подследственных. Теперь эти знания понадобились и, будучи востребованными, проявились.

Руденко, сделав еще пару кругов по кабинету, успокоился и снова перешел на «вы».

– У меня есть распоряжение ознакомить вас с весьма интересными материалами. Вам, может быть, неизвестно, но на этой неделе прошел Пленум ЦК, посвященный разоблачению врага народа Берия, – он плюхнул на стол кипу напечатанных под копирку листочков бумаги и положил сверху пенсне. – Ознакомьтесь. Мешать не буду.

…Он знал, конечно, что Хрущев станет проводить пленум, на котором постарается его утопить. И примерно представлял себе, как будет выглядеть этот партийный форум. Но одно дело представлять, а другое – прочесть стенограмму, кожей почувствовать единодушное осуждение со стороны тех, кто еще месяц назад сидел с ним за одним столом на многочисленных заседаниях, с кем они могли ссориться и мириться, но работали толково и конструктивно. И какое осуждение… Первая мысль была – что это руденковская фальшивка. Но, вчитываясь в стенограмму, он понял: нет, не фальшивка. Из этих строчек словно наяву вставали лица выступающих, он слышал их голоса, их неповторимую манеру выражаться, у каждого свою. Подделать такое невозможно, но и объяснить – тоже…

Ладно, Георгий в себе не волен, у этих вся страна в заложниках. Но все же… «Я уж не останавливаюсь на моральном облике Берия. Пленум должен знать, что в лице Берия мы имеем преступно разложившегося человека. Я подчеркиваю: преступно разложившегося… Президиум ЦК единодушно признал необходимым действовать быстро и решительно, с тем чтобы раз и навсегда покончить с язвой и гнилью, отравляющей здоровую атмосферу сплоченного и монолитного ленинско-сталинского коллектива». Георгий, товарищ дорогой, неужели и этого требовала страна?

Ну а Молотов? Вячеслав Михайлович упрям, как сто ишаков, упрется – с места не сдвинешь, а повидал столько, что не запугаешь. И ведь ничего не сказал конкретного, лепил какую-то ахинею, но – осудил: «Первое, что для себя мы должны сказать: Берия – агент, классовый враг. Какие силы могли поддержать вонючего клопа – Берия? Какие внутренние силы могли поддержать эту мразь в нашем Советском Союзе? Он отравлял атмосферу, он интриговал. Не всегда ему верил товарищ Сталин, особенно последнее время мало ему верил… Капитализм в тревоге за свою судьбу и он ищет, где найти такое гнилое место, такого человека, который может быть провокатором, предателем, продажной шкурой, но только выполнять этот заказ, такую щелку иметь в Советском Союзе. Вот эту работу и выполнял провокатор Берия – создать трещину и на этой почве подорвать наш Советский Союз».

Он вспомнил Молотова как наяву: высоколобого, невозмутимого… Когда американцы взорвали в Хиросиме атомную бомбу, Берию назначили руководителем советского атомного комитета. Молотов подошел к нему после заседания ГКО – да, тогда еще был ГКО… Лаврентий находился в том странно раздвоенном состоянии, которое случалось с ним после важного назначения: душа еще протестует, а мозг уже работает, просчитывает варианты назначений и первоочередные действия. Молотов пожал ему руку:

– Не поздравляю, Лаврентий. Назначение каторжное. Ты не представляешь, как я рад, что избавился от этих атомных дел… Но ты не горюй. Ты молодой, сильный, организатор феноменальный, мы все тебе доверяем. Кого и назначать, как не тебя. Справишься!

– Эх, вашими бы устами… – махнул рукой Берия.

– Ничего, ничего, мне со стороны виднее, – усмехнулся Молотов.

С тех пор прошло восемь лет, но Лаврентий мог поклясться – ничего не изменилось. Он такой же, как был, и Молотов такой же. В чем же дело, Вячеслав Михайлович? Нет, тогда вы не лгали, тут ошибиться невозможно. Что могло случиться такого, почему я стал в ваших глазах провокатором, продажной шкурой? Или вы столько лет носили все это в себе?

Каганович: «Мы все видели, что он интриган, что он интригует одного против другого, натравливает одного на другого, но многие из нас считали, что, возможно, это и есть специфические черты характера – склочного, интригующего и подлого…» Лазарь, голубь белый, давно в зеркало смотрелся? Или забыл, как от тебя твои наркоматы плакали? Ну-ка вспомни, как в начале войны ты спихивал вину за бардак в перевозках на кого придется, лишь бы со своей головы? Кого и на кого ты тогда натравливал и с какими последствиями? Но ты не интриган, а борец за правое дело, да…

«Начал он атаку на партию с атаки на Сталина. То, что меня потрясло и поразило, это когда он на другой день после смерти Сталина, когда еще Сталин лежал в Колонном зале, он стал мутить, пакостить. Он изображал Сталина самыми неприятными, оскорбительными словами. И все это подносилось под видом того, что нам нужно жить теперь по-новому…»

Берия до боли стиснул зубами пальцы, вспомнив, как стоял у гроба Сталина. О чем тогда говорили, он попросту не помнил, не до того было – попробуй-ка час за часом смотреть сквозь собственные слезы на эту плачущую толпу. Все-таки Лазарю удалось достать ему до кожи, удалось… И не только Лазарю. Даже не столько Лазарю, сколько совсем другим людям.

Поначалу он довольно спокойно отнесся к выступлению Малышева, бывшего танкового наркома, прозванного в их кругах «князем Танкоградским». Должность заместителя Председателя Совмина надо отрабатывать, а должность эта нужна для дела. Главное – сохранить их комитеты, остальное неважно. Но все же… «Мы, министры, знали, что идешь в кабинет министром, а как выйдешь обратно – не знаешь, может быть, министром, а может быть, в тюрьму попадешь. Метод был такой: стукнет по голове, выйдешь, качаешься». Ну что ты врешь, друг мой! Ну скажи, кого из вас я посадил? Из тюрем вытаскивал, бывало дело, а сажал кого? А с чьей подачи ты стал заместителем предсовмина? Хрущев тебе, что ли, назначение пробивал? Но в чем-то он прав: надо было вести себя аккуратней. Это все война приучила, когда день за днем, год за годом – давай, давай, все для фронта, все для победы. Ну не то чтобы он все время на них орал, как диспетчер на заводе… а ведь он и был диспетчером на огромном заводе, попробуйка сохрани при такой жизни хорошие манеры. А Берия знал по реакции других людей – его выволочки действительно производили сильное впечатление. Ну а другие – лучше, что ли?

«Многие из нас видели, как Берия буквально с каждым днем, особенно после смерти товарища Сталина, все больше и больше наглел и распоясывался. Он безжалостно давил своим высоким положением на людей. Берия безапелляционно командовал, диктаторствовал, он оскорблял, заглушал людей, в том числе министров и членов ЦК. На каждом шагу он подчеркивал свою власть…»

Берия опустил голову на руки и глубоко задумался. Нет, Малышев всегда знал, что говорит. Может, и прав «князь Танкоградский»? Он сам ощущал только нечеловеческую работу и чудовищную ответственность, не до амбиций было, – но со стороны это могло выглядеть иначе. Он так старался не оскорбить и не обидеть нижестоящих, что на равных его уже не хватало. Но почему ты не сказал мне этого тогда?

И то же говорит человек, с которым не считаться он не может – Завенягин, заместитель по атомному проекту: «С самого начала бросалось в глаза главное качество Берия – это презрение к людям. Он презирал весь советский народ, презирал партию, презирал руководителей партии… Если какой-то вопрос связан с его личным авторитетом, с его личным реноме, он к нему проявлял интерес. Если лично к нему вопрос не имел отношения, он старался провалить его… Для Берия не было ничего святого. Каждый работник имел у него эпитет, которых у него был запас. Он не мог назвать ни одного человека, которого бы уважал… С точки зрения того, чтобы понять вопрос, вникнуть в суть дела, – я бы сказал, туповатый был человек. Без лести членам Президиума ЦК могу сказать: любой член Президиума ЦК гораздо быстрее и глубже разбирался в вопросах, чем Берия. Берия в этом отношении был исключением. По своей тупости он не мог вникнуть в дело…»

Берия читал и читал, оглушенный. Этот человек столько лет был рядом, виделись чуть ли не ежедневно, и он все эти годы так о нем думал и с этим жил! А ведь в глаза никогда и ничего не говорилось, все в себе, в себе… Да что же это за существа такие – люди!

Выступления лежали разрозненно, и то, которое его дожало, оказалось в самом конце, хотя прозвучало почти в начале пленума. Багиров. Берия и сам не смог бы сказать, почему это рядовое, достаточно сдержанное выступление ударило так больно. Может потому, что говорил это человек, с которым они вместе начинали Азербайджанскую ЧК? Или потому, что он с Кавказа, хоть и азербайджанец?

«Без преувеличения надо прямо сказать большое спасибо Президиуму Центрального Комитета партии за то, что этого типа разоблачили и посадили, а это не так легко было. Выступления здесь, на пленуме, членов Президиума с исчерпывающей полнотой и бдительностью раскрыли лицо и подлинные методы вражеской работы этого международного провокатора, авантюриста большого масштаба Берия. Берия – этот хамелеон, злейший враг нашей партии, нашего народа – был настолько хитер и ловок, что я лично, зная его на протяжении тридцати с лишним лет до разоблачения Президиумом Центрального Комитета, не мог его раскусить, выявить его настоящее вражеское нутро…»

Мир-Джафар, а ты-то ведь все понимаешь! Ты всегда был умным. Неужели ты думаешь, что сможешь спасти себя? Они тебя все равно убьют, так зачем? Разве тому нас учили, когда мы гонялись по горам за бандитами? Все предали, все…

Тут-то его и скрутило.

Малая Лубянка. Кафе «Ласточка». То же время

Берия не смог дочитать протокол до конца, и выдали ему не все – иначе бы он многое понял, в том числе и странное единодушие своих вчерашних товарищей. Нет, не волков из Политбюро, а тех, с кем он поднимал промышленность, кого иной раз поливал матом, но и спасал от выговоров, перемещений и арестов, награждал орденами, выбивал квартиры и оклады. Однако он был тоже живой человек, и жестокая несправедливость личных нападок заслонила для него все.

Но были люди, которые находились там от начала до конца и смотрели на все глазами профессионалов. Двое из них сидели сейчас в кафе за графином водки, далеко не первым по счету. Генерал Кудрявцев был уже достаточно хорош, смуглый невысокий человек рядом с ним держался лучше. Но и пьяные они говорили так, что никто не мог ничего расслышать, лишь время от времени повышали голос, перескакивая при этом на другую тему, – генерал скучно рассказывал собеседнику, как его подсидел некий Флоровский. Это был персонаж вполне реальный, и если кто-либо захотел бы проверить, тут бы комар носа не подточил.

– Стенограмма есть, Ренат? – спросил генерал.

– Есть копия. Я ее потихоньку выношу наружу, пока только самые значимые фрагменты.

– Нужна вся. Размножь ее, дай по копии каждому из наших «головастиков», ну и нам с Колькой тоже. Я половины не слышал, все время куда-то выдергивали. И всю просей через сито. Информации там бездна, нужно только ее выловить и осмыслить. Кто изложил программу новой власти?

– Основные тезисы выдал Маленков. Примазали все же, гады, к своим делам! У меня тут записаны некоторые моменты дословно…

Он достал блокнот, однако Кудрявцев нетерпеливым жестом положил руку на обложку.

– Погоди, успеешь. Мне знаешь что непонятно? Первый день все определяет, чем он закончится, так дальше и пойдет, правильно?

Ренат кивнул.

– И смотри, что они делают. Сначала Маленков с докладом – тут неожиданностей ждать не приходится, если уж из него выдавили согласие в этом участвовать, он все сделает, как обещал. Потом выступает Хрущев. Им бы и закончить, но они выпускают еще и Молотова. А ведь у Молотова обо всем свое мнение, он упрям и непредсказуем, авторитет у него такой, что может в одиночку повернуть весь пленум. И он в любом случае не заговорщик. Тем не менее его выпустили в такой важный момент. Как ты это объясняешь?

– Только одним образом, – мрачно бросил Ренат.

– Это-то понятно. Выступление Молотова в конце первого дня полностью доказывает – Лаврентий мертв. Неясно другое. Я уверен, Лаврентий никогда не был груб с Молотовым – он слишком его уважал. Вячеслав Михайлович никогда не был против того, чтобы Берия принял страну, наоборот, всеми силами этому способствовал. Откуда такая ненависть?

– Ты полагаешь, у него не было с Берией счетов?

– Возможно, какие-то были. Но чтобы у такого крупного человека поведение определялось такими мелкими соображениями? – генерал пожал плечами и махнул рукой. – Ладно, давай свои цитаты.

Ренат открыл блокнот и принялся за чтение.

– «Первый вывод и урок касается задачи укрепления руководящей роли нашей партии, повышения партийного руководства во всех звеньях нашей государственной работы… Надо проверять работу любого руководителя, проверять, обеспечивает ли любой из нас должную партийность, ленинско-сталинскую принципиальность. Надо решительно покончить с бесконтрольностью в работе кого бы то ни было. Всякий член ЦК, какой бы пост он ни занимал, должен находиться под соответствующим партийным контролем. Деятельность любого из руководителей должна протекать под руководством ЦК партии. Кто подрывает авторитет ЦК, тот является нашим злейшим врагом, и таких людей надо беспощадно изгонять из партии. Никакой пост, никакие прошлые заслуги не должны служить препятствием к очищению партии от зарвавшихся вельмож, старающихся уйти из-под контроля партии». Это пункт первый.

– Такое я уже слышал, – хмыкнул генерал. – Знакомая программа, и даже язык отчасти совпадает. В смысле стилистическом, естественно, ибо слышал я это по-немецки, в Германии, в сороковом году, от весьма высокого чина ордена СС. Забавное совпадение. Ну, что там у тебя дальше?

– Дальше про нас с тобой, – все таким же ровным голосом ответил Ренат. – «Неотложная задача партии состоит в том, чтобы сделать невозможными попытки врагов партии использовать аппарат МВД. А для этого необходимо Министерство внутренних дел на деле подчинить Центральному Комитету, правительству СССР…» Видишь, и правительству тоже…

– Не беспокойся, эти два органа у них будут совпадать.

– «Необходимо решительно покончить с бесконтрольностью в деятельности органов Министерства внутренних дел и поставить их работу в центре и на местах под систематический и постоянный контроль партии, ее руководящих органов, партийных организаций. Не правом, а важнейшей обязанностью руководящих органов является осуществление строжайшего контроля за работой органов Министерства внутренних дел». Все-таки они своего добились.

– Еще бы, – сквозь зубы проговорил генерал. – Они рвались к этому с тридцать седьмого года. В тридцать седьмом не вышло, наоборот, органы их самих взяли под свой контроль, в пятьдесят первом почти получилось, но помешал Лаврентий, а теперь уже никто не помешает. На какое-то время они станут неуязвимы.

– Дальше о повышении революционной бдительности, – Ренат просматривал листки блокнота, – ну, это я читать не буду, и так все ясно. Про усиление воспитательной работы – воспитывать коммунистов в духе беззаветной преданности партии. Да, вот еще: «Высший принцип нашего руководства – коллективность, сплоченность и монолитность. Никому не позволено нарушить это единство». Сергей Владимирович, вы понимаете, что все это значит?

Кудрявцев пожал плечами:

– Чего тут не понять? Один народ, одна партия, один фюрер. Увидишь, скоро они выставят и вождя. Не смотри на меня так, Ренат, я все это видел в Германии. Это обыкновенный фашизм, как о нем мечтали его создатели. В реальности у них такого не получилось, не получится и у этих, однако стараться будут… Но ты не обольщайся, Ренат, на самом деле все хуже. Ты Кагановича слышал? Не помнишь? Тогда давай я тебе почитаю… «Партия для нас выше всего. Никому не позволено, когда этот подлец говорит: ЦК – кадры и пропаганда. Не политическое руководство, не руководство всей жизнью, как мы, большевики, понимаем. Но это не значит, что ЦК должен заменять Совет Министров, обком – облисполком и т. д., но мы должны концентрировать политическое руководство». Ты понял? Руководить всей жизнью, но никого не подменять. Командовать, ни за что не отвечая. При этом обладая всей полнотой власти над МВД и утверждая окаменевшую идеологию, которая устарела еще двадцать лет назад. Знаешь, Ренат, у меня одна надежда – что у этих вот, – он хлопнул рукой по столу, – вырастут дети, которые захотят большего.

– Чего же им еще хотеть? – поинтересовался Ренат. – Страна и так принадлежит им.

– Э, у тебя плохо с психологией. Страна находится у них в коллективной собственности, а детки захотят иметь по кусочку для себя лично. А чтобы получить по личному куску, им придется взорвать существующий строй и восстановить капитализм.

– Это неизбежно?

– К сожалению, нет. Возможны и худшие варианты. Не смотри так, бывают ситуации, когда утрата социальной справедливости является меньшим злом. Что там у тебя еще? Чего ты щекой дергаешь?

– Про Лаврентия Павловича, – тихо сказал Ренат. – Они и это проговорили.

– Кто?

– Андреев.

– По сумме должностей – второй после Молотова.[39] Это серьезно. Читай.

– «Берия – это необычного типа враг, с которым имела дело наша партия, и он проводил необычную тактику… Это старый провокатор, старый авантюрист. Я не согласен с товарищем Завенягиным, что он был недалекий человек. Нет, товарищи, мы не должны преуменьшать. Это был умный, очень ловкий враг. И затем видно, что это матерый политический враг международного масштаба, агент империалистов. Я думаю, что в этом сомневаться не приходится, он был не одиночка. Если он у нас в стране не мог иметь более или менее большое количество своих сторонников, он опирался безусловно на какую-то силу, и эта сила его толкала, оснащала, диктовала. Он безусловно был международным агентом империалистов. И я думаю, что из него надо вытянуть все жилы, чтобы была ясная картина его отношений с заграницей, тогда нам откроется очень многое. Мы должны раскрыть все стороны его вражеской работы».

Генерал стукнул кулаком по столу:

– Значит, будут еще аресты. Хотя всех, кого хотели, они уже взяли. Братья Кобуловы, Мешик, Деканозов… Абакумов у них уже давно. Гоглидзе… Слушай, Ренат. Мне очень не нравится подбор арестованных.

– Мне тоже. Они все так или иначе работали в разведобеспечении атомного проекта. Один только Гоглидзе со спецкомитетом не связан…

– Он военный контрразведчик, тебе этого мало? Он столько знает про нашу доблестную армию, что ясно было: его первым делом уберут. А вот все остальные… Послушай-ка, дорогой! У твоих парней есть связи в тюремном управлении и в прокуратуре? Я понимаю, это почти невозможно, но мне очень надо узнать одну вещь. Надеюсь, из Лаврентия жилы тянуть уже затруднительно, но из остальных их точно вытягивают. Постарайся узнать, не задают ли им всем, в том числе, кстати, и Абакумову, один-единственный вопрос: «Кто работал на Берию в Лос-Аламосе?[40]»

– Что?! – прошептал Ренат. – Ты думаешь…

– Видишь ли, дорогой мой… Мне кое-что не нравится. Сейчас в Штатах устроили грандиозную «охоту на ведьм», кричат, мол, русские воруют у американцев атомные секреты, а конкретное наполнение всего этого дела – какие-то Розенберги, седьмая вода на киселе третьестепенному агенту. Маловато для такой громкой кампании, замах явно рассчитан на большее. И уж не ждут ли они некоей информации из Советского Союза, имен настоящих наших агентов? Я не удивлюсь, если эти имена сейчас выбивают из Богдана и остальных…

– Тогда я скажу тебе еще кое-что, – совсем уже неслышно заговорил Ренат. – Как только вблизи органов внутренних дел нарисовались партийные товарищи, так начали сыпаться наши агенты. Старые, еще те, которые проходили по документам МГБ. А кроме того, меня знаешь что поразило на пленуме? Высочайший профессионализм режиссуры. Ты смотри, как сработано! Они ведь не врут! Они берут реальные свойства личности Лаврентия Павловича, те, которые у всех на виду, и усиливают весь негатив. А потом на этот достаточно убедительный фон накладывают двойную инверсию: во-первых, обвиняют его в том, что делали сами, а во-вторых, именно в том, с чем он все время боролся.

– Знакомый принцип, – хмыкнул генерал. – «Не то он украл, не то у него украли»…

– Именно так. А в результате, естественно, в мозгах аудитории все перепуталось. Я не удивлюсь, если в конце концов на него взвалят и ответственность за тридцать седьмой год. И все это очень грамотно срежиссировано, – кто, что и когда говорит, – с тончайшим знанием человеческой психологии. И мне интересно: кто разрабатывал этот сценарий? Наша любимая партия до сих пор такой ювелирной работой не блистала, специалистов подобного класса там просто нет…

– И кто это, ты думаешь, – быстро спросил Кудрявцев. – Немцы?

– Нет. Пленум врет по рецепту Геббельса, не спорю, но вот почерк другой. Немцы проще и прямолинейней, они гвоздят в одну точку, а здесь есть даже некая изысканность сплетающихся потоков. По смелости и парадоксальности приемов это похоже на англичан, но очень уж тонкое знание нашей психологии. Пожалуй… – он задумался, – возможно, наш, учившийся у англичан. Английские приемы и российские мозги.

Кудрявцев присвистнул и задумался. Наконец, почесав в затылке, откинулся на стул.

– Да, Ренат, озадачил ты меня. Если нам чего не хватало, так это английской выучки специалиста психологической войны, который обслуживает партию. Вот что, дорогой: мобилизуй всех. Пусть посмотрят, кто в нашей разведке недавно вернулся из Англии и в последнее время много общался с партийными.

– Если найдем, то что?

– Ничего. Присматривай. Если есть у них такой человечек, он еще вылезет. Это ведь только начало.

Минуты три они сидели молча. Ренат что-то обдумывал. Наконец кивнул головой и долил стопки.

– Давай-ка за Лаврентия Павловича. Чтобы слухи о его смерти были правдивыми.

Выпили, помолчали. Ренат отодвинул на край стола пустой графин.

– Кстати, насчет арестов. Они забыли еще об одном человеке. И мы тоже…

– Ты о товарище Меркулове? Нет, мы о нем не забыли. Но и они, к сожалению, о нем помнят. Увести мы его не можем: из дому он практически не выходит, только по вызову и с охраной, в двух соседних квартирах размещены вооруженные посты. Если бы он был хотя бы здоров, а то после инфаркта, да еще на пленуме побывал, понесло его туда… Теперь двадцати шагов не может пройти без остановки. Ты сумеешь с ним связаться? Как твои ребята из Мингосконтроля?

– Пока к нему два раза в неделю посылают курьера с текущими документами – все-таки он еще министр. Завтра нельзя, а послезавтра пойдет человек. Что передать?

Кудрявцев хмыкнул неопределенно, потом засунул руку в карман. На ладони лежала маленькая коричневая ампула.

– Зашифруй и передай наш сегодняшний разговор. И отдай ему вот это. Остальным мы помочь не можем, так пусть хоть из Всеволода жилы не тянут…

Бункер штаба МВО. 24 часа

Сначала он лежал, потом ходил по камере, не в силах успокоиться, пытаясь что-то объяснить Георгию, Малышеву, Завенягину, Багирову. Наконец окончательно выдохся и без сил и мыслей опустился на койку, равнодушным жестом отодвинув тарелку с остывшим ужином. Он так и не смог ответить на вопрос, который задавал себе весь этот день: за что? Ладно Хрущев, Булганин – они враги, но остальные? Что он сделал остальным?

«А ты ждал чего-то другого?» – голос прозвучал так явственно, словно бы собеседник сидел на краю койки.

Берия был так измучен, что даже не удивился. Сходит с ума, так и пусть себе… Он уже хотел ответить: «Нет, не ждал» – но в этом не было смысла. Сталин всегда видел его насквозь, и врать ему было бесполезно. Сколько раз вождь ошибался в людях, разочаровывался… и очаровывался снова. Вот они, сухие ветви его команды: Ежов, оказавшийся кровавым палачом, коррупционер и халтурщик Вознесенский, предатель Кузнецов… А если бы он мог хотя б догадаться, что учудит Хрущев… Но не догадался. Он плохо понимал русских. А вот его видел насквозь.

– Да, батоно Иосиф, – ответил он. – Я знаю, я такой же дурак, каким был в двадцать лет. Но горбатого могила исправит. Я все же надеялся, может, кто-нибудь из них… Молотов, например, или Ворошилов… обратится к пленуму и потребует дать мне слово. Я знаю, меня бы не выпустили туда, убили, но я умер бы, зная, что столько лет работал с людьми, а не с шакалами. Но никто, ни один из них… Почему? Чем я провинился перед ними?!

– Такова природа человеческая, Лаврентий. Бога они отменили, поэтому отвечать за свои поступки не перед кем, а своя рубашка к телу ближе. Если бы ты это понимал, ты стал бы хорошим политиком и жил бы еще долго. Но ты никогда этого не понимал, сколько бы я ни объяснял тебе…

– Если чтобы жить, надо стать таким, то зачем жить, батоно Иосиф?

– Как сказать, чтоб ты понял? Строить дома…

– Красивые дома строят для красивых людей. А если люди таковы, то и дома у них будут такими же, как они сами. Я так не хочу! За что? Я столько сделал для этой страны, я отдавал ей всю свою жизнь, а теперь здесь будут плевать на мою могилу.

– Обидно? – спросил Сталин.

Берия молча кивнул. Говорить он не мог: обида перехватывала горло, застилала глаза.

– Так устроены люди, – голос Сталина помягчел. – Но пройдет много-много лет, умрут все твои враги и все, предавшие тебя. А в твоих новых домах вырастут новые люди. Такие же светлые и красивые, как эти дома. И эти люди скажут: человек, создавший такую красоту, не может быть настолько плохим, как о нем говорят. И они сбросят мусор с твоей могилы и принесут на нее цветы…

– Что мне до того? К тому времени я умру…

– А разве ты еще не умер? – удивился голос. – Ты ведь сам объяснял себе, помнишь? Так какая тебе разница, что они все говорят?

Стукнула дверь камеры. Берия вздрогнул и проснулся.

– Есть будешь, или как? – осведомился охранник. – Спишь? Эй ты, враг народа!

Лаврентий смолчал. Разговаривать ему не хотелось. Охранник высунулся в коридор и закричал:

– Товарищ майор!

Пришел майор, взял его за запястье, пощупал пульс.

– Дрыхнет, – сказал, грубо бросая руку. – Врач ему какое-то усыпляющее дал. Не боись, не подохнет… Это хорошие люди умирают, а всякая сволочь живет долго.

– Вот такая жизнь, – философски заметил охранник. – Сегодня ты на ней, завтра она на тебе. Вчера вся страна кричала: «Да здравствует товарищ Берия!», а сегодня: «Врага народа – к стенке!» От сумы да от тюрьмы не зарекайся…

– А ты работай честно, и не будет тебе ни сумы, ни тюрьмы, – оборвал его майор. – Пошли, в шахматы поиграем…

Стукнула дверь, тюремщики ушли. Берия сел на койке, изо всех сил ударил кулаком по краю. Вся страна? Врете! Не вся… Те, кого обманули, не в счет. И те, кого не обманешь, тоже. И я еще не умер, батоно Иосиф. Мы еще поборемся…

Лялин переулок. 24 часа

Генерал пришел поздно, мрачный и пьяный. Маша никогда не видела его таким. Николай кивнул: все, мол, понятно, – велел сварить кофе и повел товарища в ванную. Через десять минут оба сидели в гостиной. Генерал пил чашку за чашкой и тихо, яростно что-то шептал.

– Можете вслух, Сергей Владимирович, – сказала подливавшая кофе Маша. – Я в войну в госпитале работала санитаркой, всякого наслушалась.

Почему-то именно это немного успокоило генерала.

– Нет уж, Машенька, спасибо, ругаться по-матерному при женщинах я пока не способен. Вы уж простите за свинский вид. Мы сегодня отмечали удачное окончание пленума: сперва у себя в контрразведке, а потом с Ренатом.

Генерал Кудрявцев никогда не говорил Маше, где он работает. Да, что-то в последние дни случилось такое, что этот опытнейший человек забыл обо всех своих привычках.

– Слышал пленум? – спросил Николай.

– В зале сидел. А Ренат еще и добыл стенограмму. Потом почитаешь.

– Ну и как?

– Без неожиданностей. Все по варианту «крест». Единодушное осуждение дорогих товарищей, с соответствующей лексикой, и все такое прочее.

Маша застыла, прижав кулак к груди. В последнее время ее посвящали во многие разработки. Она чувствовала, это неспроста, но по старой конспиративной привычке помалкивала: время придет, все скажут. Еще десять дней назад они просчитали два варианта проведения пленума: «Свеча» и «Крест». Как будут себя вести лидеры государства на пленуме, если Берия жив, и как – если мертв. Слово «крест» означало, что отныне в церкви раба Божьего Лаврентия следует поминать за упокой.

– Ты уверен? – спросил Николай. – А как же тот, в бункере?

– Ни в чем я не уверен. Хрущев мог и обмануть всех. Была у меня все же надежда на Молотова или Ворошилова. Старики упрямы. Маленков делает то, что должен, а эти могли потребовать чего угодно. Но не потребовали. Бог им судья. С Лаврентием все по-прежнему непонятно, но важно другое. Эти дураки столько говорили о партии, что я смог точно просчитать будущий государственный строй.

– И какие ужасы ты там насчитал?

– Лаврентий все же безнадежный идеалист. Он думал, если эти возьмут власть, у нас снова наступят двадцатые годы. А на самом деле, хлопцы, все намного хуже.

– Что же может быть хуже двадцатых годов?

– Они получили власть, но какую! Власть без ответственности. Партия руководит, а отвечают те, кто работает. Вся сталинская кадровая политика псу под хвост. По мере того, как сталинские кадры будут уходить, страна станет все больше превращаться в ящик с тухлятиной. Кончится тем, что все раскрадут и разбегутся. А вы думаете, я водку жрал из-за Лаврентия? За него я бы глотки зубами рвал. Вот только и этого не потребуется. Эти ублюдки сами себя накажут так, как никто не сумеет. Пусть живут, живут как можно дольше, все видят, все понимают. Страну жалко! Такое дело загубили, уроды…

– Так! – Ситников встал и прошелся по комнате. – По тому, как ты предаешься истерике, я понял: все, что надо, уже сделано. Документы где? Все там же? В институте?

– Их уже давно там нет. Документы пошли по цепочке. Где они, я не знаю. Если меня арестуют, их передадут дальше, так, чтобы тот, кого я мог бы выдать, тоже не знал. А без документов даже Лаврентий, с его головой, ничего не сможет рассказать, там такие дебри… Про деньги он ничего толком не знает, не он все это разрабатывал, это мимо него шло, через финансовое управление Мингосконтроля. В общем, финансирование нам обеспечено, и обеспечено тем надежнее, чем больший бардак они разведут в стране. В научных документах он понимает еще меньше, он все же организатор, а не ученый. Ну, а режим секретности замкнут не на структуры, а на конкретных людей.

– Так. Что с людьми? – спросил Ситников.

– Людей, которых предположительно будут выдавать Лаврентий и Богдан, если они еще живы и не выдержат допросов, я тоже увел. Хуже с нелегалами на Западе, но тут уж как судьба… Остаемся только мы с Машей и еще кое-кто в МВД. Нам уходить нельзя. Надеюсь, Лаврентий сумеет о нас промолчать. Машенька, с супругом вам придется пока расстаться. Этот кобель, – генерал лукаво взглянул на Николая, – вас бросил. Это в какой-то мере вас прикроет – в случае чего, валите все на мужа. Вы останетесь хозяйкой явки, как и предполагалось изначально.

Маша кивнула. Они познакомились с Берией в сентябре сорок первого года, когда, на случай сдачи Москвы, нарком готовил в городе нелегальную сеть. Тогда-то ей и подселили в качестве квартиранта Николая, давнего и проверенного негласного сотрудника НКВД. Подселение оказалось, надо сказать, на редкость удачным, свидетельством чему был пятилетний сын.

– С Валерой вам тоже придется пока расстаться, – между тем говорил генерал. – Всякое может случиться. Эти люди на многое способны, и мне бы не хотелось, чтобы мальчика пытали на ваших глазах. Ваш мерзавец муж забрал ребенка с собой, через день после его ухода подайте соответствующее заявление в отделение милиции. Мальчика завтра передадите Ренату. Если все будет благополучно, месяцев через шесть получите свое семейство обратно, – он подмигнул Ситникову. – Нагуляешься – на всю оставшуюся жизнь.

– Это все и без тебя понятно, – фыркнул Николай. – А что делать-то будем?

Генерал пожал плечами:

– То, что собирались делать в сорок первом. Негласная работа при фашистском режиме. Придется, правда, обходиться без опоры на правительственные структуры – ну да ладно, справимся. Хозяйство Лаврентия – государство в государстве, в одном атомном проекте можно вторую КПСС законспирировать. Нам нужна политическая разведка, внутренняя и внешняя, силовые структуры, агенты, все это придется создавать. Но время есть – чего-чего, а времени у нас теперь достаточно. Мы можем умереть от старости, так и не дожив до следующего государственного переворота.

– Тогда ради чего все? – мрачно спросил Николай.

– Страна-то осталась! Социалистическая, капиталистическая, но эта шестая часть суши должна существовать. А если за новой властью стоят те, о ком я думаю, они сделают все, чтобы страны тут не было вообще. Как они действуют, мы примерно знаем, почерк вполне понятный. Соответственно станем действовать и мы.

– Как именно? – Николай косился испытующе, но момент слабости уже прошел, это снова был прежний Ситников, секретный сотрудник госбезопасности с двадцатилетним стажем.

– Для начала поможем этой кодле перегрызться между собой. Там, в верхушке, есть приличные люди, попробуем расчистить им дорогу. Ну и, естественно, направление номер один – контрразведка. Ни Ренату, ни остальным в управлении охраны больше делать нечего. На его место метят аж двое хрущевских прихлебателей, пусть его и забирают, а им надо уходить.

– Куда?

– На передний край. Где сейчас будет горячее всего? В нынешние времена самую бурную деятельность наши зарубежные друзья развернут на ниве «антисоветской агитации и пропаганды», будут ломать идеологию. Вот туда и двинем, инакомыслящих отслеживать. Да и конспирироваться там удобнее всего. Тружеников 58–10 у нас традиционно держат за бездельников и фуфлогонов, а посему воли там много, контроля никакого… Туда пусть и идут. А тебе, Коленька, еще одна задача. В Москве появился высококлассный специалист психологической войны. Он может локализоваться в разведке, а может в Союзе писателей. Так вот и посмотри, кто среди ваших тружеников пера раньше работал в разведке. Как это делается, объяснить?

– Без благотворителей обойдусь, – буркнул Ситников.

– Не обижайся, это я для порядка спросил. Итак, ребята, уходим под воду. Никаких активных действий, присматриваемся, подбираем верных людей, и все на этом. Ничего, мы еще поборемся…

Глава 6

Дороги, которые нас выбирают

9 июля. 20 часов. Бункер штаба МВО.

Сегодня его оставили в покое. Утром заглянул врач, осведомился о самочувствии, бегло осмотрел и ушел, велев, если что, вызывать охрану. Один в бункере плюс по сравнению с тюрьмой – лежать можно сколько угодно, хоть целый день не вставай. Режима, считай, вообще никакого нет. И Берия пользовался этим на всю катушку.

За ночь боль ушла, осталась только горечь, пополам со смехом. Карьерист, говорите… Может, объявим конкурс претендентов на такую карьеру? Что-то не видел он особенно много желающих стать в тридцать восьмом во главе НКВД, разгребать ежовские завалы, или возглавить в сорок пятом атомный проект, или ехать в июне этого года в Германию, когда любое неверное движение могло вызвать новую войну. Или, может быть, в двадцать первом, в ЧК он делал карьеру? Брал с утра пистолет, целовал мать и думал: «Сегодня я еще один кирпичик в свою карьеру положу. Если до вечера, конечно, не шлепнут…»

…А с ЧК ему не иначе как Киров удружил, хотя и не признавался в этом. Когда Лаврентия в двадцать первом году в очередной раз сорвали с учебы, теперь «в распоряжение АзЧК», он примчался к Кирову, бывшему тогда первым секретарем ЦК Азербайджана, возмущаться. Что же вы, Сергей Миронович, делаете, я так ждал, когда закончится эта проклятая война, так хотел учиться, или Советской России строители не нужны? Киров слушал его, посмеиваясь: а с чего ты взял, Лаврентий, будто это я тебя посоветовал Багирову? О твоих подвигах, великий разведчик, только глухой не знает. А потом посерьезнел, глянул так, что Берия сразу замолк, и сказал коротко: сейчас партии нужны чекисты. Это назначение временное, справимся с бандитами, пойдешь учиться, какие твои годы…

«Временная» работа растянулась на десять лет. Сначала его не отпускал Дзержинский, потом Менжинский запрещал даже думать об уходе из ЧК. Он писал один рапорт за другим, а ему в ответ – новое назначение, начальником ГПУ Грузии, утвержденное самим Сталиным. Тогда он принялся писать отчаянные письма Орджоникидзе, все о том же: переведите куда угодно, если не отпускаете учиться, дайте хотя бы другую работу, больше не могу…

Серго обещал помочь, Лаврентий на радостях кому-то проговорился, и пошли гулять слухи. Меркулов ему тогда такое письмо прислал: «Если то, что говорят, правда, не забудь меня. Место и должность значения не имеют». Готов был ехать с ним куда угодно, и ведь поехал бы, не пустые слова говорил. И теперь последует за ним, куда денется… Жили рядом, и умирать вместе будем.

Новую работу ему дали, причем такую, какой не ждал и о какой даже во сне бы мечтать не мог. И был он тогда чуть-чуть постарше этого молодого следователя…

…Осенью 1931 года его вызвали в Москву, к Сталину.

Сталина он видел не в первый раз. Еще работая в ГПУ Грузии, Берия организовывал его охрану и, хотя был уверен в своих людях, все равно держался рядом – на всякий случай. Что-что, а почитание старших, правителей и великих людей у кавказца в крови, а Сталин для молодых грузинских коммунистов был величайшим на земле человеком. Говорили о вожде разное, но Лаврентий, оказываясь по долгу службы рядом, ощущал его величину и мощь, все это отзывалось и в нем, и в других душевным подъемом. Впрочем, разное говорили и о самом Берии, называли сталинской шавкой, доносчиком – а уж про себя-то он точно знал, кто он такой, что и ради чего делает. Поэтому и дурным словам про Сталина он не верил…

Сталин, Киров, Орджоникидзе – эти люди поразили воображение, едва он с ними встретился. Ему, тогда двадцатидвухлетнему, тридцатипятилетние Киров и Серго казались ужасно взрослыми, не говоря уже о Сталине, которому шел пятый десяток. И они были другими, словно выкованными из железа и, как казалось, не знали жалости и сомнений. Лишь значительно позже он понял, что это не так – знали они и то, и другое, просто это была другая жалость и другие сомнения. Он пытался стать таким же, но не удавалось, не было в нем остроты и стальной непреклонности. Жалко было запутавшихся, не понимающих их великих планов людей, и он пытался меньше стрелять и больше разговаривать. Иногда получалось, чаще все же приходилось стрелять. Зато доносов по поводу «заигрывания с врагами» на него писали столько… На него и вообще писали рекордное количество доносов, спасало только заступничество Кирова и Орджоникидзе.

Он вспомнил двадцать четвертый год, меньшевистское восстание, глупое и безнадежное. Одного за одним Берия допрашивал его лидеров, пытаясь понять, чего им надо, на что они надеялись. Не могли они взять власть такими силами, но почему умные и опытные люди, старые революционеры этого не понимали, оставалось неясным.

– Чего тут неясного? – фыркал председатель грузинского ГПУ Кванталиани. – Руководство у них сидит за границей, им на восстание выделены деньги, которые должны быть потрачены, только и всего. А дураков, чтобы бомбы кидать, навербовать нетрудно.

Берия не был юным гимназистом, отнюдь, всякое повидал, но цинизм такого подхода его все же коробил.

Один из подследственных, врач по профессии, человек умный и жестокий, в конце последнего допроса вдруг посмотрел на Лаврентия с каким-то непонятным выражением нежности и превосходства одновременно.

– Мальчик, – засмеялся он, – ну куда ты лезешь? Какой из тебя политик? Ты ведь прямой, как стрела, таких ломают свои же товарищи, даже не по злобе, а просто чтобы не пораниться. Уходи отсюда, займись чем-нибудь тихим и мирным, и будешь жить долго и счастливо…

Он не понял, к чему это было сказано, но Багиров, которому Лаврентий передал этот разговор, быстро взглянул и усмехнулся:

– Умный, однако… Как он тебя определил!

Нет, Берия не прочь был заняться чем-нибудь тихим и мирным. Он мечтал об архитектуре и любил нефтяное дело… но кто бы его отпустил! Поневоле пришлось оставаться тем, кем он был.

Не удавалось Лаврентию и преодолеть неположенно восторженное отношение к Сталину, которое тот терпеть не мог. Он старался держаться как можно официальнее. Получалось скованно и напряженно, за что сталинские домашние его не любили, привыкнув совсем к другому, товарищескому стилю отношений. Но для Берии фамильярность с великим человеком, да еще на двадцать лет старше, была недопустима. Сталин же был с ним насмешлив и сдержан, не слишком интересуясь, какое выражение лица прячет «первый чекист» Грузии под надвинутой кепкой и за стеклами пенсне.

…Но на этот раз кепку пришлось снять, и Лаврентию без привычного камуфляжа было не по себе. Тем более что беседа шла о нем, и беседа неприятная. Они с Орджоникидзе сидели у длинного стола, а вождь, по своему обыкновению, прохаживался по кабинету.

– Я слышал, ты там, в Грузии, со всеми переругался и хочешь дезертировать? – насмешливо спросил он.

Берия смолчал. За него ответил Серго:

– Именно что со всеми. Он ведь как машина, не знает ни людей, ни приличий. Если секретарь ЦК разгильдяй и бюрократ, он не смотрит, что это секретарь ЦК, он его песочит так – всему пленуму жарко. Если его начальник пьяный ломает дверь у красивой женщины, он не смотрит, что это сам председатель ГПУ Закавказья, он ему оргвыводы и докладную в Москву…

Сталин поморщился:

– О подвигах Реденса можешь мне не докладывать. Я о них узнаю первым. Вот ведь послал бог родственничка…[41]

– И что получается? – продолжал Орджоникидзе. – А получается, Берия интриган и склочник. Мог ведь хороших людей прикрыть? Мог, но не захотел. Почему не захотел, а, Лаврентий?

– Потому что у меня есть должностные обязанности и долг коммуниста, – недовольно ответил Берия. – И то, и другое надо выполнять.

– Видишь, Коба, какой он? А теперь он со своим долгом коммуниста пишет мне письма. Жалуется – его, бедного, прорабатывают. Что бы с кем ни случилось – Берия виноват, все его интриги. Просится в другой район, на любую работу, только не в Грузии и не в ГПУ…

– Так ведь пошли мы его сегодня в другой район и на другую работу, завтра там будет то же самое, – с усмешкой в усы проговорил Сталин. – А, товарищ Берия? Будет? Или станешь покрывать разгильдяев и бюрократов? Ну что молчишь?

– Его куда ни пошли, – засмеялся Орджоникидзе. – Горбатого могила исправит.

Сталин отошел к столу, высыпал табак из двух папирос и принялся набивать трубку. Закончил, еще раз прошелся по кабинету, время от времени внимательно взглядывая на Лаврентия светло-карими, почти рыжими глазами, так, что тому стало совсем неуютно. Ну, будет тебе сейчас, товарищ Берия. Здесь тебе найдут другую работу – за Полярным кругом, начальником спецпоселения…

– Поэтому есть мнение, – после бесконечно долгой паузы продолжил Сталин, – не посылать товарища Берия на работу в другой район СССР. Все равно толку от этого не будет. Мы оставим его в Грузии. А чтобы его поменьше прорабатывали, – это слово вождь произнес с особым нажимом, – я думаю, ему лучше быть секретарем ЦК республики. Первым секретарем. Я полагаю, это единственный способ избавиться от его бесконечных жалоб, как ты думаешь, Серго?

– Я тоже так думаю, – в тон вождю ответил Орджоникидзе. – И от предложений тоже. Он меня замучил своими идеями, я устал читать его письма. Он лучше всех знает, как в Грузии надо проводить коллективизацию, как развивать сельское хозяйство. А уж на чем можно заработать деньги, он знает лучше начальника Госплана, честное слово…

– Так на чем можно заработать деньги, а, товарищ Берия? – Сталин быстро повернулся к нему, взглянул прямо в глаза.

Лаврентий, ошеломленный, приоткрыв рот, смотрел на вождя. Ничего себе, повороты судьбы!

– Ты не скромничай, говори… – усмехнулся Сталин.

Берия понимал: вопрос о его назначении решен не сию минуту, и Сталину все прекрасно известно. Конечно же, Серго рассказал ему обо всех идеях, которые Берия не скрывал от него. Но докладывать все это под рыжим кошачьим взглядом Сталина… бр-р!

А ведь надо!

– На чем угодно, кроме того, на чем их зарабатывают, – начал он, и скованность ушла, как не было. Об этом он говорил столько и с таким количеством людей, что сумел бы, кажется, и во сне повторить эти слова. – Только враг мог придумать растить в Грузии пшеницу. У нас субтропический климат, у нас растут мандарины, чай, виноград, – а тут извольте радоваться, сей зерновые. Где еще в Советском Союзе чай растет? На всю Грузию полторы тысячи гектаров мандариновых плантаций, а какие деревья – это же слезы! По сто плодов с дерева. Под чаем у нас всего двадцать тысяч гектаров. Все равно зерна с Грузии не получить, так оставьте нас в покое, и мы обеспечим цитрусовыми и чаем всю страну. А хлеб купим в России.

– Обрадовался, что в России хлеб дешевый? – быстро спросил Сталин.

– Мы его и по дорогим ценам купим, – мгновенно возразил Берия. – На другом заработаем. Есть на чем. Посмотрите, как у нас бессмысленно распоряжаются побережьем – одни лачуги. А мы там построим дома отдыха – и людям хорошо, и деньги в бюджет будут. Если с умом за дело взяться, через десять лет Грузия будет самой богатой республикой Советского Союза!

– Остановись! – прервал его Сталин. – Вижу, ты положение знаешь, и мысли хорошие есть. Даю тебе два дня. Ровно через два дня подготовь мне перспективный план развития народного хозяйства Закавказья. В общих чертах, конечно. Через три дня мы с товарищами его обсудим, и если твой план – это действительно план, а не прожектерство, ты получишь, что просишь. Мы оставим тебя в покое на десять лет и посмотрим, действительно ли Грузия станет самой богатой республикой, или ты бросаешься словами, как министр Временного правительства.

Берия, вспыхнув, упрямо наклонил голову.

– Действительно станет, – горячо сказал он.

– Ты не бодайся, как баран, – фыркнул Орджоникидзе. – Ты делом докажи.

– Все, – подытожил Сталин. – Вы свободны, товарищ Берия. Через два дня, к… – он посмотрел на часы, – к семнадцати часам я жду от вас план. Особым пунктом попрошу выделить предложения по организации нефтедобычи.

Ну вот, теперь все ясно, наконец. Все эти десять лет Лаврентий между делом, сколько успевал, интересовался способами разведки и добычи нефти. Естественно, Закавказье нужно СССР в первую очередь для этого, так что интерес Сталина понятен. Но регион он все равно поднимет, он знает, как это сделать…

…В Закавказье его назначение было как бомба. Кроме первого секретаря ЦК Грузии, Берия получил еще и пост второго секретаря всей Закавказской Федерации, а фактически уже в 1931 году стал полновластным хозяином региона – с Москвой не поспоришь. И начал работать – спокойно, без шума, без громких слов, но так, что за Кавказским хребтом сразу почувствовали железную руку нового руководителя. Почувствовали уже тогда, когда он, столкнувшись с бардаком в районах, попросту заменил партийных и советских функционеров чекистами, своей вышколенной командой. На все Закавказье, само собой, их не хватило, но оставшиеся на своих местах аппаратчики притихли и решили, что лучше с ним не спорить. Прежние руководители кричали о происках врага, даже иной раз сажали тех, кто им не нравился, и к этому привыкли. Новый хозяин не размахивал пистолетом, не грозился стереть в порошок – тех, кто его не устраивал, он хладнокровно гнал с работы, отбрасывал в сторону, как лишнюю помеху, и забывал о них. Это было не принято, и его глухо ненавидели, но идти наперекор не смели.

А потом он начал работать…

Да, это были самые счастливые годы в его жизни. Он летал как на крыльях, все успевая: носиться по республикам, сидеть с друзьями за праздничным столом, ездить на озера, играть в футбол. Все успевал, и все, пусть не сразу, но получалось, – хотя ему казалось, ничего не выходит, все плохо, все слишком медленно…

– Вот смотри, Меркулыч, – говорил он своему бессменному заместителю, показывая на проносившуюся за окном машины деревню. – Видишь, какие дома? Они двести лет могут простоять. Ну скажи, почему мы не можем построить дорогу, достойную этих домов?

– Потому что эти дома учились строить пять тысяч лет, – отвечал невозмутимый Меркулов. – А ты хочешь проделать такой же путь за два года.

– Ты мне прикажешь тоже ждать пять тысяч лет? – взрывался Берия.

– Зачем так долго? Но хотя бы пять лет подожди. Тебе бы не руководителем быть, а волшебником – взмахнул палочкой, и все готово…

От этих лет только и осталось, что ощущение непроходящего счастья. Он относился к своей работе так же, как к Сталину, страстно и восторженно. Сам ездил по колхозам, знал все о чае, о мандаринах, мотался по буровым на Каспии и новым заводам. А уж касательно мечты его детства, архитектуры – ни одна сколько-нибудь значимая стройка не могла обойтись без ревнивого внимания хозяина региона. Он задумал реконструкцию Тбилиси и сам сидел над планами, знал в них каждый дом, каждую водопроводную и канализационную трубу, – город получился сказкой, ожившей мечтой о новой прекрасной жизни. Вместе с архитекторами разрабатывал проекты домов для колхозников, с художниками рисовал оформление грузинского павильона на ВДНХ.

Через девять лет после его назначения, в 1940 году, Грузия стала самой богатой республикой Союза. Но Берии там уже не было…

…Пять лет на посту хозяина Закавказья стали самыми счастливыми в его жизни. Никогда не было ничего подобного – ни до, ни после. Счастье кончилось в одночасье – осенью 1936 года, когда Сталин внезапно приехал в Тбилиси. Формально – навестить мать, а на самом деле… Лаврентию показалось, он хочет что-то для себя решить, но что именно – этим Сталин с ним, естественно, не делился. Лишь много позднее, сопоставляя события, он понял – вождь приехал проститься с прошлым. В этом прошлом рядом с ним были люди, сейчас оказавшиеся по другую сторону баррикады: те, которых расстреляли в августе,[42] и те, которых еще предстоит расстрелять. Лаврентий отлично знал историю закавказской парторганизации и понимал, почему Сталин был сосредоточенным и печальным и не хотел пышного приема. Узнав об исходе процесса, Берия попытался представить себе, как Сталин дает санкцию на расстрел Каменева – того самого Левы Розенфельда, который в 1904 году прятал его на конспиративной квартире после побега из ссылки. Экскурс в область перевоплощения положительных эмоций ему не принес.

Берия был на море, на отдыхе, его предупредили буквально накануне и они едва успели приготовиться к приему гостя. Увидев Нину, вождь на мгновение нахмурился и потом, улучив момент, недовольно спросил:

– Зачем ты вызвал ее? Не надо было.

– Почему не надо? – не понял Лаврентий. – Как можно принимать такого гостя без хозяйки?

– Я к тебе не вино пить приехал. Я хотел поговорить с тобой. И эти разговоры не для женских ушей.

За столом Сталин вел самые серьезные из всех разговоров, и Берии стало тревожно. Если речь пойдет о вещах, которые нельзя слышать Нине, то почему вождь не мог вызвать его к себе?

На следующий день они поехали за город, к горам, прогуляться. Берия продолжал вчерашний рассказ о хозяйстве республики – до тех пор, пока они не отошли достаточно далеко от остальных. Тогда Сталин остановился и жестом прервал его.

– Спасибо, Лаврентий. Завод шампанских вин – это, конечно, важно. Но я хочу сказать тебе кое-что другое, – и замолчал надолго.

Берия, привыкший к его манере разговора, тоже молчал, дисциплинированно ожидая продолжения. Наконец вождь остановился, быстро посмотрел на него.

– Живешь скромно, молодец. Но ты должен уехать из этой квартиры. Найди для себя отдельный дом и переезжай в него.

– Почему? – не понял Берия. – Это плохо выглядит. Сразу заговорят: вот, завел себе дворец, оторвался от народа.

– Болтовни боишься? – внезапно вспылил Сталин. – Тебе еще не все равно, что про тебя болтают? А ты не боишься, что если тебя взорвут в твоей квартире, то пострадают и другие люди?! Не мальчик, должен понимать, в какое время живем. Хватит нам и одного Кирова. И ты не спорь, а найди себе отдельный дом и организуй хорошую охрану.

– Что случилось, товарищ Сталин?

– Ты сводки НКВД читаешь? Или обо всем забыл со своими мандаринами?

– Читаю то, что присылают, – все еще удивленно ответил Берия. – Обычные сводки, ничего в них особенного нет. НКВД как умеет, так и работает.

– Вот именно, что работает, как умеет. Ягода[43] четыре года мух ловил! Оппозиция начала консолидироваться осенью 1932 года. Тридцать второго! В тридцать пятом нас чуть не перестреляли в Кремле. Нас тогда чудо спасло, потому что крепко ударили по верхушке оппозиции и удачно попали, вот только куплено это было такой дорогой ценой![44] Вижу, тебе все это известно. А вот теперь слушай, чего не знаешь. Еще весной мне доложили, что троцкисты перестроили свои организации в небольшие группы, связанные по принципу цепочек. Ты чекист, о чем это тебе говорит?

Берия остановился, тревожно взглянул на Сталина. Ничего себе, подарочки с Лубянки! Это было слишком серьезно – и все остальное сразу вылетело из головы.

– Об этом Ягода мне не сообщал, – дрогнувшим голосом сказал он.

– Правильно. Еще бы он тебе это сообщил! Я и сам узнал случайно, от верного человека… Но я вижу, ты понял, что это значит…

Еще бы не понять! Уж кому-кому, а Лаврентию не надо было объяснять такие вещи. Цепочками выстраивали свои организации опытные, а точнее, очень опытные, с большим дореволюционным стажем конспираторы в условиях репрессий, – чтобы в случае ареста легче было локализовать провал. И, самое главное, так строились не политические, а боевые организации. Значит, троцкисты готовятся к террору…

– Они занимаются перестройкой своих групп уже не меньше года, – продолжал тем временем Сталин. – По любопытному совпадению, с тех пор, как мы приступили к разработке новой Конституции. И, как выяснилось, они имеют очень хорошего союзника в органах внутренних дел, обеспечивающего им прикрытие. Так что твоя красивая жизнь закончилась.

Впрочем, последней фразы вождя Лаврентий уже не услышал. Он размышлял над предпоследней.

– Союзников, – сказал он, едва Сталин замолчал.

– Что?

– Один человек в органах ничего не сделает, – пояснил Берия. – Даже если он нарком. Там не та обстановка. Если они прикрывают такие дела, значит, в НКВД есть целая организация.

– Да уж товарищ Сталин как-нибудь не глупее тебя, – усмехнулся вождь. – Ты еще за мамкину юбку держался, когда я занимался конспиративной работой. С ними мы разберемся. Скажи мне лучше другое: если троцкисты уже год как готовы, почему они не начинают террор? Сейчас такая обстановка, что каждый день растет возможность провала.

– Выжидают, – предположил Берия. – Они ударят, когда случится какое-то событие.

– И ты о том же… Как думаешь, чего они ждут?

– По всей видимости, интервенции.

– Приятно, когда люди мыслят одинаково. Хотя в этом случае приятного мало… Они давно стакнулись с немцами, еще в двадцатые годы, а недавно мы узнали, тут и не без англичан.

Берия пожал плечами:

– А где в мире без англичан?

Сталин снова замолчал, что-то обдумывая. Лаврентий тоже размышлял. В случае любого военного конфликта, каким бы он ни был, сразу появится много желающих заполучить бакинские нефтепромыслы. Это надо учесть. Взрывать их жалко. Хорошо бы забить скважины, однако английский метод не годится, нужно что-то придумывать. И надо будет сразу же взорвать нефтепровод из Баку к портам Черного моря, чтобы нельзя было вывозить нефть…

– О чем думаешь? – спросил его Сталин. – О мандаринах?

– О нефтепромыслах. Когда ждать войны?

– Наши стратеги из Генерального штаба считают, если поляки все же сумеют договориться с немцами,[45] то война начнется в тридцать седьмом году, если повезет, в тридцать восьмом. Скорее всего, к польско-немецкой армии тут же присоединятся прибалтийские государства, Финляндия, Румыния. После начала войны Турция, а возможно, и Великобритания ударят по Закавказью – хотя если ты сразу подумал о нефтепромыслах, ты это и сам понимаешь. И ждать они не станут. Наши темпы развития быстрее, время работает не на них. Ударят в конце весны или в начале лета. У нас одна надежда, что договориться они все-таки не сумеют: интересы интересами, но уж очень поляки и немцы друг друга не любят. Поэтому времени у нас мало: нельзя идти на войну, имея всех этих троцкистских мерзавцев за спиной. И это еще не самое худшее. Председатель комиссии партийного контроля товарищ Ежов считает, что троцкистами дело не ограничивается. Есть кто-то еще, очень серьезный, и скорее всего этот «кто-то» – не в оппозиции, а в правительстве. Ты как думаешь?

Берия пожал плечами:

– Я думаю так же. Но где я, и где Москва…

– В таком случае, я тебе скажу. Товарищ Ежов считает, и с ним трудно не согласиться, что очень много врагов в окружении товарища Орджоникидзе.

– Это невозможно, – с трудом преодолев внезапную судорогу в горле, сказал Берия. – Нет. Только не Серго.

– Другого я от тебя и не ждал, – сквозь зубы сказал Сталин. – Ты же идеалист,[46] у тебя все хорошие. Ладно, с этим вопросом мы сами разберемся. Я люблю Серго не меньше, чем ты, но за последнее время нас столько раз предавали, и если бы ты знал, какие люди… А теперь главное, что я хочу тебе сказать…

Сталин снова замолчал, посмотрел на лежащую внизу дорогу, на маленькую деревушку – все было мирно и красиво, и не верилось, будто этот разговор – всерьез.

– До сих пор, – опять заговорил Сталин, – я не хотел тебя отрывать от твоих любимых мандариновых плантаций. Жаль смущать человека, который работает с таким удовольствием. Но время не терпит. Враги уже ударили один раз, и ударили очень точно. Они убили очень близкого мне человека. А ты в чью честь сына назвал?

– Я сам не знаю, – грустно улыбнулся Берия. – Постарался угодить обоим…

Серго родился в двадцать четвертом. В Грузии считали, что Берия назвал сына в честь Орджоникидзе. Грузинским большевикам приятно было так думать, и Берия с ними не спорил. Первый секретарь Закавказского крайкома по метрике числился Константином, но все называли его старой подпольной кличкой «Серго». Уехав в 1926 году в Москву, он продолжал опекать Закавказье. Берия одно время даже был с ним дружен, пока не начались все эти свары с оппозицией.

Другой «Серго» – Киров – в том же 1926 году уехал в Ленинград, и о нем скоро забыли, тем более что руководил он не Грузией, а Азербайджаном. С ним у Лаврентия отношения сложились более официальные. Но именно Мироныч, как звали его друзья, разглядел в худом большеглазом юноше будущего государственного деятеля, хотя тогда много разговаривать им не пришлось, не до разговоров было…

Они познакомились в 1920 году в меньшевистской Грузии, где Лаврентий был резидентом военной разведки, а Киров – полпредом РСФСР. Знакомство началось с того, что полпреду пришлось вытаскивать Берию сначала из грузинской тюрьмы, куда тот так глупо попал, а потом из Азербайджанской ЧК, деятелей которой озаботил простой вопрос: а почему это Берию не расстреляли? Обладавший характерным для деятеля большевистской партии, весьма своеобразным чувством юмора, Киров в скором времени сделал так, что Берия стал начальником над этими самыми ребятами, и они не раз потом весело вспоминали совсем не веселое начало такой хорошей дружбы. Годом спустя Сергей Миронович помогал улаживать отношения с министром внутренних дел теперь уже большевистской Грузии Сашей Гегечкори, у которого Лаврентий увел шестнадцатилетнюю племянницу. Тот возмущался так бурно и деятельно, что если б не вмешательство высокого начальства, молодых, пожалуй, и не поженили бы.

Потом судьба их разбросала, однако и работая в Ленинграде, Киров не упускал из виду своего грузинского протеже. В 1934 году, на XVII съезде, с его подачи Лаврентия избрали членом Центрального Комитета, по поводу чего на сталинской даче, где остановился и Киров, устроили грандиозный праздник. Как хорошо они тогда сидели – в последний раз… Через девять месяцев Сергей Миронович был убит, и с тех пор Сталин никогда даже не упоминал в присутствии Лаврентия это имя: слишком больно обоим было его вспоминать.

– Я помню, он и тебе был близок, – тронув Берию за плечо, сказал Сталин. – Но ты не все знаешь. Именно он должен был принять на себя управление государством, если со мной что-нибудь случится. Сейчас я один, заменить меня некем. И я боюсь, дело пойдет дальше. Они начнут выбивать всех, кто в регионах проводит нашу политику. Ты хоть понимаешь, что в Закавказье все держится на одном тебе? Тебя ведь тоже некем заменить. Если убрать Берию, сепаратисты тут же возьмут верх, и при любом кризисе мы потеряем кавказские республики. Скажи еще, будто ты этого не знаешь…

– Знаю, конечно. Но здесь очень трудно. Совершенно не на кого опереться. Живем, как на болоте, все расползается под ногами, я выхожу выступать перед коммунистами и не знаю, сколько среди них тех, кто спит и видит себя у трона царя Великой Грузии. В остальных республиках еще хуже. Здесь я хоть и человек второго сорта, потому что мингрел,[47] но все же имею какие-то права, а в Армении и в Азербайджане для многих я дважды враг: и как грузин, и как ставленник центральной власти…

– Опять жалуешься? – усмехнулся Сталин.

Берия глянул исподлобья:

– Не жалуюсь, а докладываю о положении дел. Пока экономика на подъеме, республика на глазах богатеет – все тихо. Но в случае войны я не уверен, что удержу регион без репрессий…

Сталин достал трубку и повернул обратно, к автомобилям.

– Пойдем. Не надо надолго оставлять хозяйку одну. Она может обидеться. У тебя хорошая жена, Лаврентий, – он прервался на несколько секунд, помрачнев. Берия молчал, он знал о несчастье в семье Сталина больше, чем хотел бы. – Репрессии ему не нравятся. А кому они нравятся? Впрочем, можешь не беспокоиться. В соответствии с новой Конституцией к концу года мы расформируем Закавказскую Федерацию, разделим ее на три республики, так что тебе будет полегче. Подумай, кто бы мог возглавить Армению и Азербайджан. И готовь себе замену в Грузии. Скоро мы заберем тебя в Москву.

Берия остановился.

– Товарищ Сталин… – начал он.

– Не стану тебя даже слушать, – оборвал его вождь. – Если каждый из нас начнет следовать своим хотениям, что будет со страной? Здесь ты сделал уже все необходимое, а человеку следует давать новый пост до того, как он перерастет старый. А вот теперь слушай очень внимательно, молчи и выполняй. Возможно, в ближайшем будущем партия понесет значительные потери. Если ты не спишь на пленумах ЦК, то должен видеть: все идет к новой чистке, и на сей раз кровавой. Кто ее подстегивает, я пока не знаю, но знаю, кого будут убирать под шумок криков об оппозиции. И твоя главная задача на сегодня – дожить до нового назначения. Ты считал, сколько у тебя врагов?

– Много, – усмехнулся Берия. – Пусть не мешают.

– Ну, так сейчас будет очень удобное время свести счеты. Пока я в Политбюро, твои бывшие коллеги не получат санкции на твой арест. Впрочем, сейчас во главе НКВД мы ставим верного человека, он тоже тебя прикроет. А вот если в Политбюро не будет меня, а в НКВД товарища Ежова… тогда бери семью и уходи, граница рядом. А уж беречься от покушений тебе придется самому…

…Поздно вечером, когда все в доме легли спать, Нина вошла в кабинет к мужу. Лаврентий просматривал сводки НКВД, которые оставил ему Сталин. Услышав жену, он перевернул лист бумаги, положил его на стол и поднял голову.

– Что-то случилось? – в ее голосе звучала такая тревога, что у него сжалось сердце. Уж лучше знать все, даже самое худшее, чем вот так, как ей приходится – подозревать и чувствовать.

– Почему ты так решила?

– Когда ты вернулся после разговора со Сталиным, ты был бледный, как эта стена. Что произошло, ты можешь объяснить?

– Нино, – он взял ее руку в свои и сказал виновато: – Пойми меня, пожалуйста… Я все время говорю всем своим сотрудникам: дома ни слова о работе. Хорош же я буду, если стану сам нарушать свои же приказы. Не обижайся, я ничего не могу тебе рассказать… Кроме одного: будь осторожна. Мы скоро переедем, и ты поменьше ходи по улице. Переведи Серго в другую школу, рядом с домом. Лучше всего в грузинскую, тогда у нас будет предлог: пусть думают, будто я решил, наконец, стать хорошим грузином. И пожалуйста, я очень тебя прошу: ни о чем меня не спрашивай, ничего не говори, просто делай, что скажу…

Нина молча смотрела на мужа. В этот миг она ненавидела Сталина. Приехал этот человек, и из их дома сразу ушло счастье. И только спустя несколько бесконечно долгих секунд она поняла: дело не в Сталине. И произнесла те слова, которые вертелись на языке у каждой женщины, как только лица их мужей становились такими, какое она видела сейчас перед собой.

– Лаврентий… Это война?

– Не совсем… Но можно сказать и так, – ответил Берия и взялся за следующую сводку.

Однако сосредоточиться он не мог, мысли все время вертелись вокруг тех невозможных слов, которые сказал ему Сталин: «Если меня в Политбюро не станет, то бери семью и уходи». Что же такое творится в стране?

Много раз с тех пор он спрашивал себя: когда он ошибся? Когда вступил на тот путь, с которого уже не сойти? В 1936-м у него не было выбора, его попросту никто ни о чем не спрашивал. И в 1931-м тоже, и в двадцатом, когда он стал военным разведчиком. И в девятнадцатом, когда партия направила его в самое логово врага – в мусаватистскую[48] контрразведку. И в восемнадцатом, когда он работал в Бакинском совете. И в семнадцатом, когда впервые пришел в ученический кружок. А не прийти он не мог, потому что уже к шестнадцати годам безумно устал бороться с нуждой. Мать не способна была одна прокормить их с сестрой, и он учился, работал где придется, и просто не мог не клюнуть на эту невероятно прекрасную мечту – построить общество, где не существовало бы голодных. Нет, не было в его жизни ошибки, в ней все так, как и должно быть. И если его за это убьют – что ж, пусть убивают. За это – он согласен…

Часть вторая

Битва во тьме

Наш путь не отмечен –

Нам нечем,

Но помните нас!

В. Высоцкий

Глава 7

В Германии, в Германии, в далекой стороне…

– Георгий, – встревоженно спросил Молотов, поднимаясь навстречу, – что случилось? Выпей воды…

Маленков осушил полстакана и тяжело опустился на стул, обхватив ладонями лицо. Наконец отдышавшись, глухо проговорил:

– Лаврентий жив.

– Что?! – выдохнул Молотов, хватая председателя Совмина за плечо. – Ты откуда знаешь? Кто сказал?

– Никита… – Маленков осторожно высвободился, откинулся на спинку стула, достал платок и, вытерев лицо, заговорил уже спокойнее. – Полчаса назад. Пришел ко мне с Булганиным и с этим своим псом, которого он посадил на московский округ. Я его чуть не убил на месте, только Москаленко его и спас, сунул мне пистолет под ребра…

Молотов тоже выпил воды, прошелся по кабинету, зачем-то принялся перебирать бумаги. Не отрывая сосредоточенного взгляда от поверхности стола, глухо сказал:

– Я, конечно, не поверил в самоубийство Лаврентия. Но я даже предположить не мог, что у них хватит идиотизма оставить его в живых. Хотя… – он задумался, – возможно, смысл в этом есть. После пленума все равно ничего уже не поправить. А Никита не врет?

– Нет… – покачал головой Георгий Максимилианович. – Он не врет. Мы ведь можем легко все проверить, и он это знает.

Молотов опустился на свой стул.

– Рассказывай.

Рассказывать, собственно, было нечего. За полчаса до того к Маленкову пришел Хрущев вместе с Булганиным и Москаленко и снова зачем-то завел разговор об экономической реформе. Как бы ее провести, чтобы и народ был сыт, и оборонка цела, и чтобы нам догнать и перегнать Америку. Услышав от Председателя Совета Министров то же самое, что тот сказал в театре, он помолчал несколько секунд и вдруг спросил:

– Ну, а если бы Лаврентий был жив? Смог бы ты провернуть эту операцию, пользуясь его советами?

Маленков не сразу понял, недоуменно посмотрел на Хрущева – лицо у первого секретаря было очень серьезным. А когда до него дошло… Следующие несколько минут попросту выпали из памяти. Опомнился он, лежа грудью на столе. Булганин держал его за руки, Москаленко больно прижимал к боку пистолет. Хрущев, стоя на прежнем месте, потирал шею.

– Сел бы ты, Георгий, – посоветовал он. – Так разговора не будет.

Маленков подчинился, тяжело осел на стул, распустил галстук.

– Сволочь! – проговорил хрипло.

– Нехай будэ так! – спокойно и жестко сказал Хрущев. – Меня за мою жизнь по-всякому обзывали. Хоть горшком назови, все равно в печку не поставишь, руки коротки. Это ведь ты недавно плакался: не знаю, мол, как управлять государством. Вот и пользуйся, пока идет следствие, советуйся, спрашивай. Только имей в виду: после того, что ты о нем на пленуме говорил, видеть он тебя не желает.

– А ты ему мой доклад… – Маленков не договорил, задохнулся.

– Не только твой доклад. Полную стенограмму, чтобы он понял – союзников у него нет. Может, и не надо было. Руденко говорил, его после этого чтения еле откачали, думали – все, некого допрашивать будет. Видеть никого из вас он категорически не желает, однако значительность свою показать ему даже там охота, поэтому на вопросы отвечать согласился. Можешь спрашивать у него обо всем, что тебя интересует. Мы с ним договорились, я выделяю ему отдельного следователя по этим вопросам. Завтра в двенадцать он к тебе придет, подготовь парню инструкцию, о чем с Лаврентием говорить.

– Не к двенадцати, – ненавидяще сказал Маленков, – а к десяти. И не сюда, а на дачу.

– Как хочешь, – пожал плечами Хрущев. – Павлушка мой хлопец, предан мне еще с войны, и если ты думаешь, будто сумеешь Лаврентию что-то передать или о чем-то с ним сговориться, не рассчитывай. Но вопросы сможешь задать любые…

…Маленков вытер лоб, расстегнул ворот рубашки и, немного помолчав, произнес:

– Я подумал: Лаврентий ведь так и не успел отчитаться по поездке в Германию. А дела там были серьезные. Давайте о ней и поговорим.

Молотов сидел молча, по-прежнему глядя в одну точку, постарев за считанные минуты лет на десять.

– Говоришь, читал стенограмму… – он поднял голову, провел ладонью по лбу, приходя в себя. – О чем ты, Георгий? О Германии? Это не актуальный вопрос. Германию мы выиграли.

– Я знаю. Но ведь нам с вами неизвестно, почему Лаврентий занял такую позицию по германскому вопросу. Мне кажется, он был за ее воссоединение на любых условиях, даже если придется просто отдать ГДР, ничего не получив взамен. Я спрашивал его несколько раз, но он все время отвечал странной фразой: после августа расскажу все. А пока, мол, поверь, даже нейтральная Германия – это уже не так важно, самое важное – чтобы была единой.

– Мне он так же ответил, – по-прежнему отрешенно проговорил Молотов. – Что за манера устраивать какие-то тайны мадридского двора. И от кого – от членов Политбюро. Тоже мне, великий разведчик… Собаку съел, а хвостом подавился. Ладно, пусть Германия. От меня-то ты чего хочешь?

– Приезжайте завтра ко мне на дачу, проинструктируйте этого хрущевского хлопца. А по ответам мы поймем, действительно ли они держат там Лаврентия, или Никита опять врет, как всегда…

– Что ты сказал? – Молотов вздрогнул и вскинул голову.

– Это не я. Это Ворошилов, тогда, в театре… Он говорил: Никита всегда врет, даже тогда, когда в этом нет необходимости.

– Значит, Лаврентий читал стенограмму… – словно не слыша ответа, проговорил Молотов.

Маленков замолчал. Прошла минута, другая. Наконец, Молотов поднял голову:

– Извини, Георгий. Стало быть, в десять? Я приеду на полчаса раньше. Прости, мне надо подумать…

Он проводил Председателя Совмина, сам закрыл за ним дверь, велел секретарю принести отчет о пленуме и вернулся на свое место, снова уставившись неподвижным взглядом прямо перед собой.

Минутная стрелка часов совершила уже почти полный круг по циферблату, а Молотов все сидел и молчал. Наконец, взял отчет, нашел свое выступление.

«Для большинства из нас истинная политическая физиономия Берия определилась тогда, когда в мае месяце мы приступили к обсуждению германского вопроса.

Ряд фактов, ставших нам известными в последнее время, сделали совершенно очевидным, что в Германской Демократической Республике создалось неблагополучное политическое и экономическое положение, что среди широких слоев населения ГДР существует серьезное недовольство. Это, между прочим, нашло свое выражение в том, что за период с января 1951 года по апрель 1953 года из ГДР перешло в Западную Германию 450 тысяч человек. Было установлено, что особенно увеличился переход населения в Западную Германию в первые месяцы этого года. Среди сбежавших было немало рабочих, и в том числе несколько тысяч членов СЕПГ[49] и Союза свободной немецкой молодежи. Ясно, что это было показателем больших недостатков в работе наших друзей в Восточной Германии. Такое положение могло быть выгодным только правительству Аденауэра[50], западногерманской буржуазии, иностранным империалистическим кругам.

При рассмотрении дела бросилось в глаза, что в Германской Демократической Республике был взят чрезмерно быстрый курс на индустриализацию и что здесь проводилось не соответствующее возможностям крупное новое строительство. Все это проводилось в условиях, когда Восточная Германия должна была нести значительные оккупационные расходы и платить репарации, не говоря уже о необходимости проведения больших восстановительных работ после окончания войны. Между тем нельзя забывать, что Восточная Германия находится в особо сложных условиях, когда, используя положение оккупирующих держав в Берлине, власти США, Англии и Франции, а также власти Западной Германии имеют возможность предпринимать немало таких шагов, которые дезорганизующим образом влияют на политическое и экономическое положение в ГДР. Нельзя забывать и о том, что Германия продолжает оставаться расколотой на две части и что следы гитлеровского влияния еще далеко не изжиты во всей Германии.

В этих условиях мы считали своей обязанностью принять срочные меры к тому, чтобы помочь нашим немецким друзьям поскорее поправить явно левацкий курс, который был взят ГДР, особенно начиная с лета 1952 года».

…Когда Молотов готовил выступление на пленуме, пытаясь подыскать свидетельства «вражеской деятельности Берия», в голову не пришло вообще ничего, кроме какой-то ерунды с протоколами заседаний и очередностью их подписания. Тогда он позвонил Хрущеву.

– Как ничего не можешь? – удивился тот. – Ты же министр иностранных дел. Пройдись по Германии, расскажи, как он отказался от социализма. Ты его изобличил тогда, тебе и карты в руки.

Мысль показалась удачной, тем более что в этом вопросе Молотову было чем гордиться. Именно он отстоял социалистическую Германию, остальные так бы и проворонили, подчинились Лаврентию. А его надо время от времени осаживать, иначе…

Что будет «иначе», Молотов сформулировать не смог и снова принялся за чтение.

«При обсуждении германского вопроса в Президиуме Совета Министров вскрылось, что Берия стоит на совершенно чуждых нашей партии позициях. Он заговорил тогда о том, что нечего заниматься строительством социализма в Восточной Германии, что достаточно и того, чтобы Западная и Восточная Германия объединились как буржуазное миролюбивое государство.

Во внесенном Берия проекте постановления Президиума Совета Министров по этому вопросу было предложено – признать «ошибочным в нынешних условиях курс на строительство социализма, проводимый в Германской Демократической Республике». В связи с этим предлагалось «отказаться в настоящее время от курса на строительство социализма в ГДР». Этого мы, конечно, не могли принять. На мое возражение по этому поводу Берия пытался ответить, что ведь он предлагает отказаться от курса на строительство социализма в ГДР только «в настоящее время», а не вообще. Однако эта уловка ему также не помогла.

В проекте постановления мною было предложено в обоих указанных выше случаях внести поправки: вместо слов об ошибочности «курса на строительство социализма» сказать об ошибочности «курса на ускоренное строительство социализма». С этим все согласились. Так это и было записано в постановлении Президиума Совета Министров 27 мая, вопреки первоначальному предложению Берия.

Капитулянтский смысл предложений Берия по германскому вопросу очевиден. Фактически он требовал капитуляции перед так называемыми «западными» буржуазными государствами. Он настаивал на том, чтобы мы отказались от курса на укрепление народно-демократического строя в ГДР, ведущего к социализму. Он настаивал на том, чтобы развязать руки германскому империализму не только в Западной Германии, но и в Восточной Германии. Это значило – отказаться от того, что было завоевано кровью наших солдат, кровью нашего народа в тяжелой борьбе с гитлеризмом, ибо для нас должно быть ясным, что существование Германской Демократической Республики, укрепляющей народно-демократический строй и постепенно осуществляющей курс на строительство социализма – это серьезный удар не только по германскому империализму, но и по всей империалистической системе в Европе.

Вы видите, как в политическом облике Берия стало раскрываться то, что до этого он всячески прятал. Стало вместе с тем обнаруживаться, что раньше мы плохо приглядывались к этому человеку. Нам стало ясно, что это чужой человек, что это человек из антисоветского лагеря…»

…Единственное, что смущало тогда Молотова – ведь Лаврентий, потерпев поражение, подчинился решению большинства, принял поправку и больше не спорил. Но у Хрущева и на это был ответ.

– А сама резолюция? – вскинулся тот. – Она же вражеская! Слово «социализм» мы отстояли, а суть-то осталась!

Да уж, резолюция… Отказ от коллективизации, отказ от наступления на частника, так называемые «демократические» свободы… Действительно, не сказать, чтобы эта резолюция была большевистской. А с другой стороны, что было делать? Левак этот Ульбрихт,[51] самый настоящий левак! Перегнул по всем направлениям, а как только начались неприятности, сразу бросился за помощью к «советским друзьям». И если бы только это… А что он творил потом, как выполнял это постановление – глаза бы не глядели. Неудивительно, что рабочие возмутились. И, как и следовало ожидать, сразу включились провокаторы и агитаторы из Западного Берлина, и Советский Союз едва не потерял ГДР. Хотя, если говорить честно, самым горячим желанием советского правительства, начиная с 1945 года, было как раз то, чтобы этой страны никогда не существовало на карте…

Но и Лаврентий хорош. Думая о его роли в германском вопросе, Молотов неизменно в большом количестве употреблял неподобающие дипломату слова. Конечно, никакой Берия не враг, его политика была продолжением прежнего сталинского курса, но ведь и головой думать надо! В новых условиях его позиция оказалась двойственной, причем провокаторской с обеих сторон. С одной – он готов был подарить ГДР империалистам, – а когда Молотов пытался добиться от него обоснования этой позиции, Лаврентий сразу же начинал почему-то говорить про август. С другой – в самый разгар июньских волнений он недвусмысленно дал понять, что прямо сейчас готов начать войну за ту самую ГДР, которая была ему не нужна. Эти свои шаги он должен был объяснить как раз на том заседании Президиума ЦК, где его арестовали, и сделать этого не успел. А ведь были же у него какие-то аргументы, и наверняка неожиданные, как это всегда у Лаврентия бывало – такое скажет, не знаешь, что и думать. Георгий прав, пусть объяснит свою позицию – пригодится…

…Как ни было Молотову противно, но на пленуме он разыграл германскую карту. Тем более что сама мысль – отказаться от строительства социализма в ГДР, просто так принести в жертву империалистам восемнадцать миллионов немцев – возмущала его до глубины души. Это возмущение он и выплеснул тогда. Хотя себе-то зачем врать? Не только это возмущение, но и другое…

Молотов открыл ящик стола, почти не глядя, достал несколько листов бумаги, положил перед собой и снова тяжело задумался.

Разговор с Хрущевым состоялся 30 июня, а 2 июля, в день открытия пленума, к нему пришел полковник из МВД и принес документ из дела Полины.[52] Когда жену арестовали, Молотов не удержался и, переступив через все: через сталинский принцип «закон есть закон», через совесть коммуниста, все же пошел с просьбой. Естественно, не к Сталину, который и за свою-то жену не стал бы заступаться, а к Лаврентию. Берия был, как всегда в таких случаях, невероятно тактичен – всячески успокаивал, обещал помочь, постараться обойтись без тюрьмы. И действительно, судили Полину Особым Совещанием и ограничились ссылкой.

А вот теперь ему принесли докладную Абакумова Сталину. Министр докладывал о ходе дела и спрашивал, какую статью применить. На первой странице, в левом верхнем углу, стояла написанная хорошо знакомым почерком резолюция: «Считаю необходимым судить Военной коллегией с применением ст. 58-7 и 58-1, в назидание прочим. Берия». Самые страшные статьи Уголовного Кодекса: шпионаж и измена Родине. Верные двадцать пять лет до указа от 12 января 1950 года[53] и подрасстрельная статья после него, – а ведь Полину судили в декабре 1949-го, совсем чуть-чуть не дотянув до этой даты. Немного выше бериевской синим сталинским карандашом была написана окончательная резолюция: «Особое Совещание. Применить ст. 58–10».

Молотов не считал, что Полина невиновна. Жена министра иностранных дел должна быть очень разборчивой в знакомствах, и особенно в отношениях с родственниками за границей, – а она никогда этого не соблюдала, и ведь не в первый раз у нее были неприятности по этой причине. Когда Вячеслав Михайлович узнал, с кем и какие она поддерживала отношения, то вполне согласился с наказанием, и возмутило его не это. Его возмутило двуличие Лаврентия. Резолюция Берии никак не вязалась с карими участливыми глазами, с рюмкой коньяка, которую тот буквально заставил его выпить, успокаивая, с горячими уверениями: ничего серьезного за Полиной нет и быть не может, все будет хорошо. Выходит, прав Никита, когда говорит – Берия одной рукой гладит по голове, а другой вонзает нож в спину.

Оставшиеся до пленума два часа Молотов потратил на воспоминания. Ему было что вспомнить. Везде, где они с Берией соприкасались, Вячеславу Михайловичу приходилось отступать – его мягко, но непреклонно отодвигали. Сначала он смирился с тем, что именно Лаврентий стал вторым человеком в ГКО. Потом почему-то те задания, с которыми он, Молотов, не справлялся, неизменно оказывались у Берии. Так было с танкостроением в сорок втором году, так было с атомным комитетом в сорок пятом. До сих пор он соглашался, считая это государственной необходимостью, но так ли было на самом деле? А может, прав Никита, когда говорит, что главным методом Лаврентия были интриги, а главным желанием – пробраться на место возле Сталина, оттеснив всех прочих? Вдруг у Берии все так, как с этой резолюцией: слова одни, дела другие, а мысли… А какие мысли, кроме грязных, могут быть у такого человека?

Эту горечь и это отвращение он присоединил к справедливому возмущению германской политикой Лаврентия и все вместе выплеснул в своей речи на пленуме, в которой было немного фактов, но очень много эмоций. Уже на следующий день, остыв и сопоставив кое-какие смутившие его моменты, Молотов о многом задумался, но было поздно – слова сказаны, а слово, как известно, не воробей. С тех пор он по несколько раз в день доставал этот документ, молча смотрел на резолюцию, пытался понять, что заставило Лаврентия ее написать, – он-то ведь отлично знал меру вины Полины, не было там ни шпионажа, ни измены. Пытался понять – и не мог. А вот теперь, кажется, понял… или начал понимать?

Молотов вызвал секретаря.

– К семнадцати ноль-ноль пусть подадут машину, – приказал он. – Поеду работать на дачу. Приготовьте документы для криптографа и вызовите ко мне туда этого чекиста, как его… с такой смешной фамилией…

– Вызвать чекиста на дачу? – позволил себе удивиться секретарь.

– Документы нужны мне сегодня. А криптограф пусть подышит свежим воздухом, а то у него больной вид.

Отдав распоряжения, Молотов отпустил секретаря, а сам принялся рыться в ящиках. Искал долго, наконец нашел небольшой исписанный от руки листок бумаги – записку, которую Берия как-то раз передал ему на заседании Президиума и которая так и завалялась у него. Положил записку и докладную Абакумова в папку, снова открыл стенограмму, взглянул и стукнул кулаком по столу.

– Читал стенограмму?! Значит, ты и это читал. И как ты, хотелось бы знать, все это теперь объяснишь? Объясни, без всяких ссылок на август, и тогда я буду просить прощения за все, что наговорил о тебе на пленуме. Но только так, и никак иначе!

К шести на дачу прибыл криптограф из МВД – усталый и сегодня какой-то особенно бледный майор.

– Плохо выглядите, – сказал Молотов.

– Работы много, – ответил тот.

– Я так и подумал, и решил устроить вам загородную прогулку. Подышите свежим воздухом, поработайте в саду, пока светло, сегодня у меня документов немного.

Примерно через час Молотов подошел к майору, устроившемуся за садовым столом.

– Заканчиваете?

– Да, уже почти все, – ответил тот.

– Тогда проверьте мне еще один документ. На идентичность почерка, – и положил на стол докладную Абакумова и записку Берии.

Майор поднял голову и очень внимательно посмотрел на министра.

– В чем дело? – спросил Молотов.

– Вам нужно официальное заключение или неофициальное? – осторожно поинтересовался чекист.

– А есть разница?

– Некоторая есть. В официальном заключении я напишу, что эти надписи сделаны рукой одного и того же человека.

– А в неофициальном? – внезапно охрипшим голосом поинтересовался министр.

– Неофициально, устно, я могу сказать: почерк похож, хотя и не полностью идентичен. Дело в том, что я сам изготовил эту бумагу, в меру своего скромного умения, а по части подделки документов я все же не Левша.

Молотов не дрогнул, непроницаемое лицо не шевельнулось, он лишь непроизвольно взялся рукой за ворот, там, где должен был быть галстук, да голос стал безжизненным, как сухое дерево.

– Вы изготовили только резолюцию или весь документ?

– Разумеется, весь. Пришлось перепечатать и докладную тоже.

– Чем они отличаются?

– В оригинале было предложение министра госбезопасности провести дело через Особое Совещание и резолюция товарища Сталина: «Согласен».

– А резолюция Берия?

– Резолюции товарища Берия не было. Зачем она здесь нужна?

– «Товарища»? Что же, Берия для вас по-прежнему товарищ? – криво усмехнулся Молотов, не отрывая взгляда от докладной.

Майор выпрямился и поднял глаза – серые, холодные, полные сосредоточенной злости.

– Я специально изменил принятые у Лаврентия Павловича формулировки, – медленно, с расстановкой проговорил он, – чтобы человеку, знающему его стиль, стало понятно, что он этого не писал. Да и какой юрист напишет «судить Военной коллегией», а не «передать дело в Военную коллегию»? Я специально поместил резолюцию не там, где положено. Я вырисовывал буквы без динамики, как по прописям. И неужели вы не знали, что по таким делам Абакумов докладывал лично Сталину, без посредников? Я надеялся на ваш опыт… А вы, министр, позволили поймать себя на такое фуфло! Они же обвели вас вокруг пальца, как пацана! Я одному радуюсь – что Лаврентий Павлович мертв и никогда не узнает, сколько и чего вы там про него наговорили…

– Вы забываетесь, товарищ майор! – с угрозой произнес Молотов.

– Можете сообщить обо мне Серову и потребовать другого криптографа. Простите, скоро стемнеет, мне надо закончить работу.

– Заканчивайте, – сухо сказал Молотов и пошел к дому.

Еще через двадцать минут майор принес работу министру, сидевшему на веранде. Тот взглянул на документы, кивнул, положил их на стол и вышел на улицу, сделав приглашающий жест.

– Можете курить, – бросил он.

Чекист достал папиросу, закурил, несколько раз быстро и нервно затянулся – тонкие пальцы слегка подрагивали.

– Что связывало вас с Берией? – спросил Молотов.

– Он мне жизнь спас, – глядя поверх кустов в вечереющее небо, ответил майор.

– Вы из репрессированных?

– Да… – он еще раз затянулся и внезапно сказал: – Не вздумайте выступить против Хрущева. Вы сделали то, что должны были сделать, и больше им не нужны.

– Как вас прикажете понимать? – нахмурился Молотов. – И кому это «им».

– У вас на столе бумаги по Германии. И вы попросили проверить документ, который вам дали перед пленумом, для создания правильного настроения. Значит, вы больше не доверяете Хрущеву…

Лицо министра оставалось непроницаемым, однако мысли за этим выпуклым лбом кружились не хуже смерча. Надо же, какие интересные майоры водятся у нас в МВД! Кем он может быть? Иностранный разведчик, ошалевший от случайно подвернувшегося шанса? Засланный Никитой провокатор? Или же один из тех легендарных сталинских «личных агентов», имен которых не знал даже он, Молотов, ближайший соратник вождя? А может быть, и у Берии были свои агенты? Так и не приняв никакого решения, Молотов все тем же сухим холодным тоном проговорил:

– Вам я доверяю еще меньше. Поэтому не надо подходов, говорите, что вам известно…

– Когда 5 марта[54] вас сделали министром иностранных дел, у этого решения могли быть две причины: укрепить оставшееся без товарища Сталина правительство или убрать Вышинского. Во втором случае надо было предполагать, что дело в германском вопросе: вы единственный человек, которого здесь могли противопоставить Берии. Вы повели себя так, как и должны были повести – отстояли курс на строительство социализма в ГДР, а это означало окончательный раскол Германии. Сразу же последовала провокация, закрепившая его, а вслед за тем переворот. Теперь Берии нет, в Германии дело сделано, а значит, вы им больше не нужны, а как самый близкий к товарищу Сталину человек, даже опасны. Поэтому будьте осторожны – они скинут вас при первом же удобном случае.

– Раскол Германии стал совершившимся фактом в 1949 году, – в сдержанном голосе Молотова прорезалось раздражение. – Изменить положение можно было только одним способом – подарив восемнадцать миллионов немцев капиталистам. По-вашему, это надо было сделать?

– Не знаю, – все так же бесстрастно ответил майор. – Я не специалист по внешней политике. Но расклад оказался такой, как я уже говорил, и именно этот сценарий был реализован. Зачем – мне неизвестно.

– Вы не ответили на второй вопрос: «они» – это кто?

– Кто конкретно – я не знаю. Это какая-то группа в ЦК. Теперь, после 26 июня, понятно, что во главе ее, по крайней мере формально, стоит Хрущев – хотя вы и сами это знаете. Но Хрущев, скорее всего, ширма, зицпредседатель. А вот те, кто за ним… Если они связаны с Западом, то могли поспособствовать, чтобы события в Германии разворачивались нужным образом. И если Лаврентий Павлович, находясь там, вышел на след этих людей, то его вполне могли по этой причине убить…

Лучшая конспирация – это ее отсутствие. Конечно, когда можешь себе это позволить. За то они так и ценили квартиру в Лялином переулке, что Ситников совершенно официальным образом водил дружбу с огромным количеством самых разнообразных людей. А учитывая специфику творчества, особенно охотно он общался с представителями органов.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как Николай так внезапно оставил семейный очаг, и число визитеров еще не успело сильно убавиться. Тем более что многие были не прочь утешить соломенную вдову. Маша никого не поощряла, однако никого и не отталкивала, и в доме пока продолжался привычный круговорот.

Схема связи тоже была чрезвычайно простой – сложности, они от лукавого. Если срочно нужен был Кудрявцев, Маша звонила ему на работу и жалобным голосом спрашивала: «Сережа, о Коленьке ничего не известно? Ты не зайдешь сегодня? Мне так грустно…»

Все это могло бы выглядеть подозрительно, если бы не было освящено двойным сотрудничеством хозяев квартиры с органами госбезопасности – секретными сотрудниками были как муж, так и жена. Ситников снабжал начальство отчетами о настроениях в писательской и чекистской среде. Правда, об этой стороне его деятельности знала вся Москва, и посетители квартиры в Лялином переулке не бывали особенно откровенны. Виноват в этом был сам хозяин, ибо в пьяном виде то и дело выбалтывал свою страшную тайну.

Того, что Маша тоже работает на органы, наоборот, не знал никто, – но она сотрудничала не с контрразведкой, на которой висело наблюдение за настроениями «инженеров человеческих душ», а с розыскным управлением и должна была давать информацию, только если кто-то из гостей покажется ей подозрительным по серьезным делам. И действительно, ей случилось помочь в разоблачении крупного агента английской разведки, и на дне шкатулки с украшениями у нее хранился орден, о котором также никто не знал.

Так что квартира была довольно надежной, и встречаться здесь пока можно было свободно.

В полдевятого к Маше заявился вдрызг пьяный майор и улегся спать в кабинете Ситникова на диване. В девять она позвонила Кудрявцеву и плачущим голосом пропела: «Сережа, мне так одиноко…»

– Ты опять? – рявкнул в трубку генерал. – Если ты будешь пить, я тебя в психбольницу засажу, так и знай! Скоро буду!

«Скоро» затянулось до половины двенадцатого, но, как бы то ни было, в двенадцать майор Котеничев и генерал Кудрявцев наконец встретились. Узнав, что учудил майор, генерал схватился за голову:

– Совсем рехнулся – вербовать Молотова. Вот от кого не ждал! Если уж ты такие штуки проделываешь, то мне остается только застрелиться, с подобными-то кадрами.

– Ну не зуди, – недовольно отмахнулся Котеничев. – Знаю, понимаю, виноват. Но у меня ведь тоже нервы не железные. Сорвался, наговорил лишнего, а потом было уже нечего терять. Если он нажалуется Серову, результат один.

– Кстати, а почему ты не доложил сразу об этой бумажке? Мы тут голову ломаем, как объяснить поведение Молотова…

– Забыл… – покаянно вздохнул Котеничев. – Столько всего сразу навалилось. Если бы ты мне рассказал, что вы над этим ломаете головы, я бы непременно вспомнил. Как все-таки одинаково устроены люди – сторожа и министра цепляют на один и тот же крючок. Подумать только, сколько проблем создают нам бабы…

Кудрявцев жестом оборвал его эскападу и задумался. Майор при каждом удобном случае принимался ругать женщин. С ним не спорили – его история была слишком хорошо известна. Женился Котеничев в тридцать шестом году по горячей любви. Когда его арестовали, жена на следующий же день на партсобрании прилюдно отказалась от мужа, и по этой причине даже партбилета не лишилась, отделавшись всего лишь выговором. Потом, когда его освободили, каялась, просила прощения, но капитан пришел домой ровно на пятнадцать минут – собрать в чемоданчик вещи, уцелевшие от обыска. Место в общежитии ему, имеющему московскую прописку, не дали. Два месяца он снимал угол в Чертаново, у черта на куличках, пока, окончательно измученный тяготами быта, не пришел на прием к Берии и не попросил помощи. Нарком тщательно расспросил его о жизни, а потом вдруг сказал:

– Надо уметь прощать, товарищ старший лейтенант. Вы же помните, какое это было безумие.

– Наверное, надо, – пожал плечами Котеничев, – но я не могу. Не получается.

– Раз не получается, поможем, – подытожил Берия. – Хотя лучше бы вы ее простили. Поверьте, я знаю, что говорю…

Нарком и вправду помог. Через две недели Котеничеву дали даже не место в общежитии, а самую настоящую комнату. Плевать, что девять метров в необозримой коммуналке, главное, это было его собственное жилье, да еще и недалеко от работы. В сорок пятом году, приняв предложение Берии, майор получил уже двенадцатиметровую комнату в доме, лучше приспособленном к конспиративной работе, и с тех пор так там и жил. В быту Котеничев был предельно тих и скромен. Последние два года с ним жила женщина, такая же тихая, как и он сам – жила без прописки, но никто из соседей не протестовал. Во-первых, не хотели связываться с чекистом, а во-вторых, ни майор, ни его сожительница абсолютно никому не мешали.

– И что ты теперь намерен делать? – так и не додумавшись ни до каких выводов, спросил Кудрявцев.

– Бросив камень, смотреть на круги, им образуемые. По этому поводу я тебя и позвал. Хочу, чтобы ты меня подробно проинструктировал – вдруг у товарища Молотова возникнут еще какие-нибудь вопросы.

– А если вместо вопросов он сдаст тебя Серову?

Майор достал из нагрудного кармана маленькую коричневую ампулу, повертел перед лицом и положил обратно.

– Живым они меня не возьмут. А там – как судьба…

Мотылек вился вокруг лампы, бился о стекло. Молотову на мгновение подумалось, он похож на этого мотылька – так же пытается пробиться к истине и все время натыкается на преграду. Ибо он все равно не мог согласиться с Берией, что надо сделать такую уступку империалистам. Он ведь прекрасно видел, к чему все идет. Лаврентий, наперекор всему, цепляется за немецкое единство, а значит, нет никакой гарантии, что завтра он попросту не сдаст империалистам ГДР без всяких условий. Лаврентий – технократ, и ему действительно наплевать, какой строй возобладает в Германии, он вполне способен отказаться от строительства там социализма просто ради того, чтобы не возиться с инициативами товарища Ульбрихта.

Нет, Молотов и раньше не думал, что Берия работает на империалистов, а теперь совершенно исключал такую возможность. Но его позиция, его холодный безыдейный имперский эгоизм возмущали Вячеслава Михайловича до глубины души. В этом смысле Лаврентий – истинный наследник Сталина, но Иосиф все же не был так цинично откровенен и так оскорбительно прямолинеен.

В 1939 году Сталин открыто сказал: «Русские интересы важнее всех других», но уже с 1935 года, если не раньше, он рассматривал любые страны и партии, и даже мировое коммунистическое движение лишь относительно интересов Советского Союза. В 1939 году договор с Гитлером нанес страшный удар товарищам в других странах, но тогда не было выбора. Как не было выбора и в 1948 году, когда Тито вознамерился ввести войска в Албанию. Каким крохотным ни казался этот конфликт, он мог повлечь за собой международные осложнения в условиях, когда американцы только и ждали, где бы сцепиться с СССР – и Сталин не просто отмежевался от Тито, но отбросил его прочь и с тех пор не жалел для бывшего союзника бранных слов. Не помогла ни международная коммунистическая солидарность, ни репутация отчаянного партизанского командира, в боях с немцами завоевавшего свой пост главы государства.

Вот и в Германии вождя не заботила возможность исполнить старую мечту немецких товарищей о строительстве социализма. Его интересовало лишь одно – безопасность СССР. Впрочем, до какого-то момента Молотов понимал Сталина и был с ним солидарен – пока не осознал, что действия вождя идут вразрез уже не с интересами коммунистического движения, а с самими идеями, ради которых они брали власть. Сбывались мрачные пророчества троцкистов: Сталин все больше становился русским царем. Они заметили это еще в тридцатые годы, и Молотов тогда искренне возмутился, но после войны и сам убедился в их правоте. И вождь, похоже, это понял. По крайней мере, он чем дальше, тем больше опирался не на Молотова, а на Вышинского, которого и без того к концу войны считали за границей сверхдоверенным лицом Сталина.

После войны основная схватка между бывшими союзниками шла за Германию. Летом 1945 года в Потсдаме, еще не остывшие от войны, они приняли резолюцию о том, что «сейчас и в будущем примут меры, необходимые для того, чтобы Германия никогда больше не угрожала своим соседям или сохранению мира во всем мире». Но почти сразу же союзники поняли, что нейтральная Германия будет серьезнейшим препятствием развязыванию третьей мировой войны. Никто не обольщался по поводу немцев – пройдет каких-нибудь двадцать лет, и они снова обретут и промышленность, и военную мощь, и в случае любого конфликта не было и одного шанса из десяти, что эта военная мощь будет направлена против Советского Союза. Войной с Россией немцы были сыты по горло.

Тогда Запад стал работать на раскол, «отжимая» советскую оккупационную зону в лагерь социализма. В этом случае остальная часть Германии – а это три четверти страны! – автоматически присоединялась к западноевропейским военным блокам. Сталин необычно легко шел на уступки, но все равно 20 сентября 1949 года была образована ФРГ, ответом на что спустя три недели стало создание государства в советской оккупационной зоне. Схватка за единую нейтральную Германию была наполовину проиграна, зато социалистический лагерь обогатился еще одним, очень важным приобретением.

Но дальше Сталин повел себя так, что Молотов с ним никак не мог согласиться. Ведь игра уже проиграна, почему же не исполнить старую мечту о советской Германии, к которой немецкие товарищи так искренне стремились? Однако вождь всячески тормозил строительство социализма в ГДР и по-прежнему, как мог, продавливал объединение Германии, делал уступку за уступкой, отказываясь от поддержки компартии, признавая даже объединение страны на основе ФРГ, ставя лишь единственное условие – независимость новой единой Германии от США. К тому времени кратковременное отстранение Молотова от иностранных дел закончилось, он теперь курировал их от Политбюро, хотя министром по-прежнему оставался Вышинский,[55] и неудивительно – Сталину нужен был в этом вопросе союзник, а не противник, хоть и взнузданный железной рукой. Все возражения Молотова вождь встречал раздраженной усмешкой.

– Не беспокойся, – говорил он. – Это все пропаганда. Будет тебе твой социализм.

И пришлось-таки признать, что он был прав. Единственное сталинское условие оказалось и единственным абсолютно неприемлемым условием для тех, кто стоял за ФРГ. Им не нужна была единая нейтральная Германия, более того, у Молотова создавалось впечатление, будто они вообще были против единой Германии, на каких бы то ни было условиях.

После вступления ФРГ в Европейское оборонительное сообщество, за которым маячил близкий альянс с НАТО, немецким коммунистам наконец дали волю, и они принялись за строительство социализма. Застоявшиеся «тевтоны», как называл их Сталин, хотели добиться всего сразу, совершить экономическое чудо. Трудно сказать, от какого большого ума, но они воспользовались советским опытом 30-х годов, некритически перенеся его на немецкую почву. Результатом стал тяжелый кризис, охвативший страну с осени 1952 года. К объективной причине – неурожаю – немецкие власти добавили и много неверных шагов: неправильное планирование, слишком жесткую социальную политику, репрессивный уклон… А ведь немецкий рабочий, даже в войну не отказавшийся от мармелада на завтрак – это не терпеливый русский пролетарий. Вот чего Ульбрихт не учел, заимствуя советский опыт.

В мае, когда ГДР вплотную подошла к социальному взрыву, Ульбрихт, естественно, тут же примчался в Москву. Нет, Лаврентий не орал на него, как утверждал Никита, но если бы он, Молотов, услышал такие слова, сказанные таким тоном… В устах человека, в несравненно более тяжелых условиях поднявшего нищее Закавказье, каждое обвинение было плевком в лицо. Как он тогда сказал? «Вы не любите свой народ!»

Немецкие товарищи, вернувшись домой, сразу же, как и было велено, дали задний ход. Причем дали его не по уму. Они ослабили пресс в отношении кулаков и частников, а антирабочие меры оставили, как они есть.[56] В результате антикоммунистически настроенная часть рабочих тут же выдвинула экономические требования, а прокоммунистическая, в принципе готовая терпеть, закричала о свертывании курса на строительство социализма. Начались демонстрации, инициативу мгновенно перехватил Западный Берлин, очень быстро сведя мирную борьбу рабочих к кровавым погромам. Цель провокации просчитывалась предельно легко. Ее организаторам надо было, чтобы слабая и плохо вооруженная восточногерманская полиция призвала на помощь советские войска, а потом спровоцировать «русских» на стрельбу. Если бы Советский Союз силой оружия подавил восстание в Германии, янки бы убили сразу целую кучу зайцев. Во-первых, об объединении страны можно было бы забыть сразу и навсегда. Во-вторых, Советский Союз в глазах всего мира доказал бы, что является тоталитарным государством. В-третьих, тут же призадумались бы другие наши союзники: как поступит «старший брат», если у них начнется нечто подобное?

Едва начались волнения, Лаврентий тут же умчался в Германию, сидел там восемь дней, буквально хватая за руку советских представителей, как только те были готовы отдать приказ открыть огонь. И то, что в результате германских событий погибло всего сорок человек, несомненно, его заслуга. Как и в прекращении провокации, хотя его действия стоили советскому руководству целой аптеки проглоченных лекарств. Вместо того чтобы стрелять в демонстрантов, он приказал двинуть танки к границе Западного Берлина. Это был риск на грани безумия – если бы американцы не отступили, следствием захвата города могла стать новая война. Но они струсили. Та же самая западноберлинская радиостанция РИАС, которая еще утром «раскачивала» события, к вечеру 17 июня стала призывать своих сторонников подчиниться советским властям. И танки остановились, не дойдя до Западного Берлина нескольких кварталов.

Потом, когда все кончилось, Берия остался в Германии и еще неделю расследовал события. О результатах этого расследования он тоже должен был докладывать на том самом Президиуме ЦК, когда его так странно и поспешно арестовали. Так поспешно, словно бы рот хотели заткнуть…

Почему Георгий выбрал именно германский вопрос? Не предполагает ли он связи между арестом Берии и тем, что Лаврентий накопал в Берлине? Если это не так, тогда почему столь поспешно, уже 27 июня, арестовали и двоих чекистов, которые вместе с Берией отправились в Германию: начальника контрразведки Гоглидзе и старого, еще довоенного «германиста» Амаяка Кобулова? Их даже не стали, как принято в таких случаях, вызывать в Москву, взяли прямо в Берлине. Так, словно очень боялись, как бы те не передали кому-либо некую информацию. Да, похоже, этот странный майор прав, и опасения заговорщиков связаны не с Берлином, а с Карлхорстом…[57]

Молотов взял лист бумаги и принялся восстанавливать телефонный разговор, который состоялся у них с Берией тогда, в мае, по поводу той самой резолюции «о строительстве социализма». Сначала они спорили о поправке, потом Берия сказал, мол, в августе все объяснит, а пока пусть будет, как хочет он, Молотов. Затем обсуждали другие пункты резолюции. А потом Лаврентий с какой-то странной, задумчиво-вопросительной интонацией проговорил: немцы многое делали неверно, но не слишком ли много неверных шагов сразу? Подозрительно, когда все ошибки работают на одну цель. Интересно, с кем наши немецкие друзья советуются? Молотов тогда не понял, переспросил, что Лаврентий имеет в виду – можно подумать, он не знает: Германию курирует Микоян. Однако тот сразу же пробормотал, сам себя обрывая: «Ладно, потом… До свидания», – и бросил трубку. И больше к этому разговору не возвращался…

Молотов поднялся и в волнении заходил по веранде. Все знали, Берия искал в немецких событиях «западный след», хотя чего его было искать – все это открыто направлялось из Западного Берлина. А может быть, он искал не только «западный» след, но и «восточный»? Западники могли дирижировать самими волнениями, но они не могли руководить вызвавшей их экономической политикой Ульбрихта, и на самом деле подозрительно похожей на провокацию. А из Москвы сделать это – легче легкого. Лаврентий – экономист каких поискать, он способен разобраться в тайных пружинах кризиса, и если окажется, что нити ведут к конкретным людям…

Сталин не раз упоминал: в самой верхушке страны кто-то работает против Советского Союза, причем не как заурядный шпион, а как политический агент.[58] Об этом почти в открытую говорила разведка. Неясные обрывки информации не позволяли идентифицировать этого человека, лишь очертить круг – Совет Министров и аппарат ЦК. По-видимому, враг был чрезвычайно опытен и осторожен. Но любой, даже самый осторожный враг рано или поздно выдает себя – и чем он опытнее, тем глупее бывают проколы. До нынешнего дня Молотов не исключал и Берию, но сегодняшний разговор с майором-чекистом озадачил Вячеслава Михайловича, поскольку к его собственному назначению Лаврентий был непричастен.

Надо непременно узнать, что он накопал в Германии. Никита говорил, этот следователь – его человек. Но неужели министр, полжизни проведший рядом со Сталиным, не переиграет какого-то прокурора?

…Павел ехал в Москву, все еще находясь в ошалении средней степени тяжести. Он побывал на даче у Маленкова, но инструктировал его сам Молотов. Подумать только, все утро он разговаривал с легендарным человеком, ближайшим соратником Сталина! Рассказать кому – ни за что не поверят…

В первую очередь министр поинтересовался его образованием. А узнав, что майор не из прокуратуры, а из разведки и к тому же окончил два курса Военно-дипломатической академии, облегченно вздохнул.

– Раз вы человек образованный, да еще разведчик, я думаю, было бы неправильно использовать вас как почтовый ящик. Я постараюсь объяснить вам круг вопросов, связанных с тем, что мы хотим узнать.

И принялся рассказывать – сухо, но очень просто и очень доходчиво, без каких бы то ни было идеологических комментариев. Павел слушал сначала настороженно, потом увлекся, принялся задавать вопросы. Все было совершенно не так, как им объясняли, но логично и очень интересно.

– …У германской проблемы есть и еще один аспект – военный. Не сегодня, так завтра ФРГ вступит в НАТО. ГДР – наш важнейший плацдарм в Европе. Если она будет социалистической, там можно держать мощный воинский контингент, непосредственно на границе стран – участниц НАТО, в то время как они будут отделены от советской границы союзными и подконтрольными буферными государствами – ГДР и Чехословакией. А если «сдать» ГДР, то граница с НАТО пойдет по границе Польши, а Польша никогда не была нашей союзницей. Теперешняя ее лояльность – вынужденная, поляки уже и сейчас шепчутся о «советской оккупации», при том, что не прошло еще и десяти лет с тех пор, как наши войска освободили их от Гитлера. И если Североатлантический блок сговорится с Польшей даже не о союзе, а просто о пропуске войск, – а сговориться есть шанс, полякам совершенно не нужна война на их территории, – то они легко дойдут до советских границ. Лаврентий, конечно, мало понимает в военных вопросах, но для того, чтобы понимать это, не надо быть стратегом. Я хочу выяснить, почему он, зная это, все же был против строительства социализма в Германии.

– Это лишь доказывает то, что он враг! – сказал Павел.

Молотов поморщился.

– Товарищ майор, о чем мы говорили с вами целый час? Ваше заявление – уровень шпионского романа для домохозяек. Представьте себе: вы – враг нашего государства и у вас огромные полномочия. Как вы в данной ситуации будете действовать? Войдите в роль, представьте себе, будто это ваше задание…

– Я… – Павел задумался и вдруг, неожиданно для себя, сказал: – Я бы сохранил прежний немецкий курс.

– Не зря разговаривали! – засмеялся Маленков.

– Вам бы не дали его сохранить, – усмехнулся и Молотов.

– Тогда… я бы, пожалуй… я бы посоветовал сделать уступки классовому врагу и нажать на рабочих. Классовый враг все равно никогда не будет лоялен, любую уступку он расценивает как проявление слабости. А рабочих такой курс оттолкнет, и экономически, и идеологически… Товарищ Молотов, а как могло случиться, что в рекомендации ЦК не вошла отмена повышения норм выработки?!

– Потому что нам об этом не доложили! – Молотов, потеряв терпение, стукнул кулаком по столу. – Исключительно поэтому. В связи с этим еще один вопрос для Берия: выяснил ли он, на каком этапе потерялась эта информация? Кстати, говоря о деятельности предполагаемого врага, вы почти точно изложили действия Ульбрихта. И последний вопрос попрошу запомнить хорошенько, передать дословно и так же дословно принести ответ: как-то раз Берия сказал мне, что немецкие товарищи совершают слишком много ошибок. Он по-прежнему считает так, или, может быть, пересмотрел свою позицию?

…Все еще размышляя, Павел сидел в допросной комнате бункера. Получается, Молотов подозревает, что Ульбрихт – враг? Как еще можно понимать его последний вопрос? Или он хочет посмотреть, как поведет себя Берия – не станет ли прикрывать Ульбрихта, а может быть, наоборот, спихивать на него всю вину? Да, хорошее досье подбирается у него для Никиты Сергеевича…

Берия опять был ко всему абсолютно безучастен, еще больше, чем в первый раз. Теперь у него не было даже начальственного тона. Прикрыв глаза, он выслушал короткое сообщение майора о встрече с Маленковым и Молотовым, о теме разговора и равнодушно сказал:

– Хорошо, я отвечу на все ваши вопросы. Надеюсь, вы понимаете, гражданин майор, что с этой минуты вы становитесь носителем совершенно секретной информации?

– Как ни странно, понимаю, – обозлился Павел. – Что такое секреты, меня научили еще в разведшколе. И хорошо научили – мы за болтовню жизнью платили!

Берия поднял голову, взглянул с некоторым интересом.

– Вы были нелегалом?

– В сорок первом, в Минске, радистом группы, а потом диверсантом.

– Долго?

– Четыре месяца. Вы не знаете, что это такое – ваше счастье…

И запнулся, замолчал, ибо Берия вдруг улыбнулся, – снова Павел не успел уловить перемену его настроения. От улыбки его лицо посветлело, карие близорукие глаза заблестели.

– Думаете, вы один на земле разведчик? – коротко засмеялся он. – Я был нелегалом еще в гражданскую, в Баку, потом в Грузии – мальчишкой, без всякой подготовки. До сих пор удивляюсь, как жив остался. И сын мой в сорок первом пошел в разведшколу. Его не хотели брать из-за возраста, но он знал два языка и радиодело, и сумел добиться своего…

– Сколько же ему было? – удивился Павел. – В разведшколы брали с семнадцати лет.

– Ему? Шестнадцать. А вам?

– Мне в июне сорок первого исполнилось восемнадцать. А в школу я пошел еще до войны, осенью сорокового, по комсомольской путевке. Языков не знал, но учили нас на совесть, и общая подготовка у меня, думаю, была получше, чем у вашего сына. Его куда забрасывали?

– Направили в Германию.

– В Германию?!! И вы не знали?

– Ну почему же? Знал…

Павел, потрясенный, смотрел на Берию. Нет, он, конечно, читал и любил стихи Симонова: «Раньше других я должен сына вперед послать…» Он знал, дети членов Политбюро воевали в действующей армии. Но предположить, что человек в здравом уме может допустить, чтобы его сына, мальчишку непризывного возраста, направили радистом в Германию, на верную смерть… В лучшем случае на верную смерть!

И вдруг он осознал – Берия улыбается. Значит, контакт получился! Давай, Пашка, работай на доверие! Судя по разговору, сын его жив, стало быть…

– А… где он сейчас? – осторожно спросил Павел.

Берия пожал плечами.

– Наверное, в тюрьме. Где еще быть сыну врага народа? В Германию он тогда не попал. Сначала сорвалась выброска, а потом товарищ Сталин запретил детям членов Политбюро воевать там, где есть высокие шансы попасть в плен, – чтобы наших сыновей не превращали в идеологическое оружие.

– Но, товарищ Берия… – начал было Павел и осекся, встретив мгновенно отвердевший холодный взгляд.

– Мы с вами не товарищи, гражданин майор. Следователь не должен совершать таких ошибок. Задавайте ваши вопросы…

Свою позицию по Германии Берия объяснил так же просто, как и Молотов. Пока были хоть какие-то шансы на объединение страны, не следовало вообще строить там социализм, чтобы не затруднить это самое объединение. Единственным по-настоящему важным было условие невмешательства США в германские дела, все остальное так – лирика и пропаганда.

– Но ведь объединение Германии проиграно…

– Кто вам сказал? – пожал плечами Берия. – До сих пор самым главным мотивом западногерманского канцлера было стремление выиграть выборы, назначенные на осень. После них он стал бы намного сговорчивее, да и мы нашли бы, что ему сказать. Видите ли, Аденауэр, точно так же как и Молотов, мыслит устаревшими категориями. То военное прогнозирование, о котором вам рассказал Вячеслав Михайлович, в наше время неактуально. Я ничего не хотел говорить до августа. У меня были на то свои причины, да и суеверие тоже, хоть это и не по-большевистски…

– О чем вы не хотели говорить? – напрягся Павел.

– О том, о чем эти долбо… из ЦК растрепали на пленуме на весь мир – о водородной бомбе! – внезапно и зло рявкнул Берия. – Вы же не мальчик. Вы разведчик! Видите, что они творят? И меня еще обвиняют – я, мол, не информирую правительство о сверхсекретных работах. Пленум готовили те же люди, которые входят в правительство – ну и как им, таким, можно доверять государственные секреты?! Что узнали, то и выболтали…

Он покраснел и вдруг задохнулся, закашлялся. Павел протянул ему стакан воды, но Берия лишь рукой махнул. Тогда майор вызвал охранника и попросил принести чаю. Тот кивнул и куда-то ушел. Однако арестованный уже отдышался.

– Ничего не надо, – сердито сказал он. – Слушайте дальше. После этих испытаний никакие наземные войны нам не страшны. Через пару часов после того, как любая европейская армия перейдет границу какой-либо страны социалистического лагеря, на территории агрессора некому будет ни воевать, ни работать! Осознав это, Аденауэр, возможно, повел бы себя иначе. Американцы, кстати, это понимают, потому и торопят германского канцлера со вступлением в НАТО.

А теперь о социализме. Будь на то моя воля, я бы в любом случае отдал Восточную Германию ФРГ, даже просто подарил бы, без всяких условий. Само ее существование работает против нас – мне казалось, Вячеслав Михайлович это понимает, но судя по его пламенной речи на пленуме…

– Замолчите, – вдруг приказал внимательно наблюдавший за ним Павел.

– Что, страшные вещи говорю? – зло усмехнулся Берия.

– Ничего страшного в ваших словах не вижу. Вам надо успокоиться. Я хочу, чтоб вас отсюда вывели, а не вынесли, – он снял трубку и сердито осведомился: – Я, кажется, просил чаю.

Через минуту дверь открылась и вошел охранник, неся стакан с чаем и блюдечко с двумя кусками сахара и ломтиком лимона. Он поставил все это на стол и направился к выходу. Павел внезапно разозлился еще больше. В конце концов, подследственный не приговоренный, он гражданин и уж, в любом случае, человек.

– Могли бы и мне чаю принести, – сердито сказал он.

Охранник повернулся и воззрился на следователя с немым удивлением. Павел махнул рукой.

– Сейчас не надо, а в другой раз имейте в виду! – Он пододвинул стакан на другой конец стола и кивнул: – Пейте.

Когда дверь закрылась, Берия быстро взглянул на Короткова и снова улыбнулся, в глазах мелькнули веселые искорки.

– Вот теперь у вас хорошо получилось, убедительно. А играть вы не умеете, – он подцепил ложечкой лимон, несколько секунд смотрел на него, словно бы размышляя, что с ним сделать, и наконец положил в чай. – Поэтому если вы хотите изобразить какие-то чувства, вам надо сначала их ощутить. Этому нетрудно научиться, попросите у Молотова стенограмму пленума…

– Я там был, – неохотно сказал Павел.

– Тем более, раз вы видели своими глазами, с каким искренним чувством у нас умеют топтать вчерашнего товарища.

– Даже если он стал врагом?

– Да бросьте, – поморщился Берия, – неужели вы думаете, кто-то из них в это верит?

Он пил чай медленно, с явным удовольствием. Выпив половину, заговорил снова, теперь уже спокойнее, время от времени прикладываясь к стакану.

– Атомную бомбу мало иметь – ее надо еще доставить на место. А доставляют бомбы, как вам, наверное, известно, самолетами. Сейчас, когда у нас есть не только атомная, но и водородная бомба, европейцы не начнут войну против СССР. Для них, с их территориями, это было бы самоубийством. Если третья мировая война начнется, то развяжут ее Соединенные Штаты. Но им трудно бомбить Советский Союз – со своей территории они могут дотянуться разве что до нашего Дальнего Востока – вы, надеюсь, понимаете, что бомбить Дальний Восток смысла нет. А вот мы оттуда способны нанести удар по всей их территории. Однако если они смогут заиметь аэродромы в непосредственной близости от наших границ, ситуация изменится.

– В Европе? – уточнил Павел.

– Возможно, в Турции или еще где-нибудь в Азии, но это тоже не так удобно. Идеальными для них были бы аэродромы на европейской территории. В этом случае они нанесут удар с очень небольшого расстояния, так, что мы можем не успеть отреагивать, и даже если успеем, то нам предстоит сбивать самолеты, несущие ядерное оружие, над своей территорией. А наш удар – ответный ли, упреждающий ли, – придется на страну размещения, до судьбы которой, как нетрудно догадаться, Вашингтону дела нет. И первый кандидат на эту роль – Германия. Американцы постоянно шантажируют ее своей денежной помощью, они практически полностью контролируют западногерманского канцлера, но этого мало. Чтобы разместить на германской территории атомное оружие и не вызвать мгновенную смену власти, как только немцы поймут, о чем идет речь, им нужна постоянная угроза на восточной границе ФРГ. И тут ничего не может быть лучше, чем наши немецкие друзья, с их тевтонской прямолинейностью и левацкими загибами. Они покажут такой социализм, что западные немцы сами попросят построить на своей территории американские аэродромы, лишь бы уберечься от «красной угрозы»!

– Вы полностью уверены в своей оценке?

– Зачем вам мое мнение? Передайте это Молотову, и пусть он вам скажет, прав я или нет.

Стакан с чаем и рассказ Берии закончились одновременно. Коротков поднялся, протянул руку к телефону, но задержался.

– Может быть, в следующий раз вам что-нибудь принести? – спросил он.

Берия снова усмехнулся.

– Ну, раз уж у меня такой добрый следователь, то почему бы не воспользоваться? Сейчас еще не сезон, но в Елисеевском всегда есть мандарины. Принесите мне несколько штук, это пойдет на пользу нашим отношениям. Да, и еще, – он быстрым жестом остановил Павла, уже взявшегося за трубку. – Я совсем забыл один вопрос. Передайте Вячеславу, или нет, лучше я ему напишу…

Берия взял лист бумаги, карандаш и склонился над столом. Павел смотрел через его плечо, но никакого шифра не заметил. Текст был предельно простой.

«Вячеслав! Моя позиция неизменна, и после визита в Германию я даже в ней укрепился. Немецкие товарищи совершили слишком много ошибок, и за ними плохо смотрели. Поэтому передай Маленкову: пусть он позаботится, чтобы впредь делами наших братьев, отделенных от нас границами, занимались компетентные люди…»

Глава 8

Смятение души и нетерпение сердца

– Что, опять он тебя прочитал? – засмеялся Хрущев.

– Не то слово! – махнул рукой Павел. – Насквозь видит! Так и сказал: «Это пойдет на пользу нашим отношениям…» Не могу я так, Никита Сергеевич! Вы же сами видите – не справляюсь! Ну какой от меня против такого волка толк!

– Ты прямо стихами заговорил, Павлушка. Волк – толк… Он тебя уже вербовать начал, а ты и не заметил.

– Когда? – ошарашенно вскинул голову Павел.

– А тогда, когда сказанул, мол, никто из нас на пленуме не верил, что он враг. Ты не ответил – и молодец, правильно поступил. Пусть думает, будто бы зацепил он тебя. И ты ему в этом поверь, что он невинно, понимаешь, пострадавший. Он же сам тебе сказал: если хочешь изобразить, понимаешь, чувства, сначала почувствуй. Я вот думаю, зря я тебе тогда про тридцать седьмой год рассказал. Ты это забудь, Павлуша…

– Как такое забудешь? – потемнел лицом Павел.

– А вот так и забудь! Мы тут тоже времени даром не теряли, раскопали некоторые документы того времени. Человек он был подневольный. У него, может, тоже обо всех этих людях душа болела. Но ему приказали – он и выполнил. Он всегда был исполнительный, в этом-то его главная беда, да еще останавливаться не умел. Помнишь, я тебе говорил, приказы надо выполнять с разбором? А он не разбирал. Как хороший пес: хозяин скажет «фас», он и бросается. Да еще и обстановка такая была, никакому Гитлеру не пожелаешь! Все как с ума стронулись, везде врагов ищут… Ух! Как вспомню, так аж страшно. Я ведь тоже тогда много всякого наворотил, думал, раз велено, то и правда…

– Никита Сергеевич… – едва дослушав, спросил Павел. – А кто приказывал? Кто был хозяин?

– А вот этого тебе знать не надо, Павлушка. Это лишнее. Бумажку, которую дал Лаврентий, ты товарищу Молотову отдай. Я ведь знаю, зачем Берия ее написал. Шифра в ней никакого нет, просто он хочет показать, что в бункере на самом деле сидит он, что его не убили где-нибудь в подвале, как он сам в свое время других наших товарищей… вот и нацарапал собственноручно бумажку для экспертизы. Пускай, не жалко… И ко мне после каждого допроса не бегай, не надо, чего ты за меня, как за мамку, держишься? Не мальчик, работать умеешь – вот и работай. Придешь, если что толковое накопаешь.

Прощаясь, Хрущев хлопнул его по плечу.

– Отнесись, Павлушка, к Лаврентию по-человечески. Он ведь тоже несчастное существо. Небось, и не понимает, за что его туда упекли – всю жизнь приказы выполнял, никогда не отказался, не ослушался, а ему устроили, понимаешь, Нюрнберг. Это он снаружи храбрится, а внутри-то ему и страшно, и одиноко… Вот и будь ему огоньком, понимаешь, в ночи…

…«Огонек в ночи» – это хорошо сказано. И даже отчасти сделано. На последнем допросе какая-то ниточка между ними протянулась. Никита Сергеевич тут все точно рассчитал – Берии одному в бункере и страшно, и одиноко, и очень хочется хоть с кем-то перемолвиться словечком по-человечески. Это все вполне понятно. Но вот со всем остальным уже сложнее. Если Берия и Хрущев были лишь исполнителями приказов, то кто их отдавал? Один – нарком, другой – первый секретарь в большой республике. Кто мог приказывать людям такого полета? Кто, кроме Политбюро? Или… товарища Сталина?!

Последняя мысль наполнила его ужасом. Молотов должен все это знать, но как из него эту информацию добыть? Спросить у самого Берии? А что толку, он все равно правды не скажет. С него станется и на Сталина все свалить. Он ведь и ведет себя не как виновный. Каким тоном он сегодня сказанул: выступавшие на пленуме сами не верят, что он враг… А ну-ка, стоп, Пашка! Не это ли тебя целый день смущало? Думай, думай, у тебя за спиной пара сотен допросов наберется, какой-никакой, а опыт есть.

Берия ведет себя не как арестованный преступник – уж на этих-то Павел за свою жизнь насмотрелся. У преступника не может быть столь полного и абсолютного сознания своей правоты, его виновность всегда себя показывает, не в одном, так в другом. Играть так невозможно, это не в человеческих силах. Но и как невинный он себя не ведет. Он не возмущается, ничего не пытается доказать, не пишет жалоб, не требует соблюдения УПК, хотя прекрасно его знает… И все же это поведение было ему невероятно знакомо, по каким-то давним воспоминаниям… Кто же так себя вел?

И тут память наконец подсуетилась, выхватив блиндаж, огонек коптилки и невысокого человека в разорванном комбинезоне. Это был немецкий летчик, полковник, которого подбили в нашем ближнем тылу. Он не дотянул каких-то пятисот метров до линии фронта, приземлился на заснеженном поле, и его тут же схватили разведчики. Пока их не выгнали из штабного блиндажа, Павел успел рассмотреть и запомнить, как держался немецкий ас: спокойно, уверенно и непримиримо. Именно так вел себя и Берия – не как преступник, не как невинная жертва, а как военнопленный, взятый в бою.

И осознав это, Павел впервые подумал, что его втянули в какую-то крапленую игру.

…Нет, на этот раз парень определенно видел Маленкова. Значит, Георгий жив и на свободе. Конечно, настоящей власти у него теперь не будет, ЦК сразу стянет одеяло на себя, но что-то сделать он сможет. Если к власти пришли враги, они сейчас начнут громить оборонную промышленность, однако ее так просто не разгромишь, там тройная защита от любых посягательств, и внешних, и внутренних. На это и будем надеяться – они станут штурмовать эту крепость и свалят на Георгия сельское хозяйство, в котором сейчас основная проблема экономики… Берия махнул рукой и не стал додумывать все эти мысли, что в них толку? Спросят – ответит… Надо же: он и не ожидал, как его обрадует известие, что у Маленкова все в порядке. Горечь и обида ушли, словно рукой сняло. Если своим выступлением на пленуме Георгий покупал жизнь и свободу, то пусть так и будет! Долгой и счастливой тебе жизни, товарищ дорогой!

А вот то, что к делу подключился Молотов, настораживает. В каком качестве он здесь? Контролирует Георгия? Да какое там контролирует – похоже, он сам инструктировал парня, а Маленков просто рядом сидел. Стало быть, никакого нейтралитета здесь нет: Молотов или враг ему, или друг. Если враг, то зачем ему это все? Выяснить, что Берии известно о Германии? А какой смысл – все равно свое знание он унесет с собой в могилу. Или тоже хочет разобраться в происшедшем и не может в этом деле обойтись без «вонючего клопа»? Я все понимаю, Вячеслав Михайлович, вы отстаивали стальное единство советского руководства и были в этом правы – но зачем же так усердствовать-то? Ладно, примем за версию: он хочет разобраться – соответственно и станем действовать. От этого хуже не будет. Хуже вообще уже не будет.

Похоже, Молотов что-то заподозрил, иначе не стал бы вспоминать тот старый телефонный разговор. Вот только обрадовать его нечем. Берия в Германии несколько дней потратил на то, чтобы разобраться с причинами кризиса. Тупое баранье упрямство немцев его просто бесило. Они не только абсолютизировали советский опыт, совершенно не подходящий для Германии, у них «советские друзья» были высшим авторитетом на все случаи жизни. Курировал их Микоян, но это еще ничего не означает: саботаж мог возникнуть на любом промежуточном уровне. Никто – ни из немцев, ни из наших – так и не смог вспомнить, кто конкретно давал какие советы, все они были устными. Причем каждый из них сам по себе достаточно безобиден, но вот сведенные вместе… Да, если это саботаж, его автор понимает в экономике не хуже, чем покойный Вознесенский. Не удалось даже узнать, кто придумал пресловутый «режим экономии»,[59] который так дорого обошелся им всем. Он так и уехал, ничего не выяснив.

Поэтому Берия передал Молотову с Маленковым только одно, самое для него важное – свою уверенность, что это не случай, а метод, и надо ждать новых провокаций, а главное – где именно их ждать. В отменно зашифрованном виде передал – будем надеяться, хотя бы один из них догадается. Интересно, долго им дадут общаться?

А вот для этого надо ответить на другой вопрос – зачем все это вообще понадобилось? Само собой, парня прислали не об экономике беседовать, экономика – только предлог. Судя по тому, как он себя сегодня вел, велено войти в доверие. Для чего? Ну, это яснее ясного: парня подставили, чтобы Лаврентий через него попытался установить связь с Георгием и таким образом… Что таким образом? А ничего: Маленков наверняка надежно блокирован, бессилен и ничем ему не поможет.

А если все проще? Руденко проговорился: им нужны его архивы и его люди. А значит, парня подставили, чтобы Берия его завербовал и через него попытался установить связь с теми, кто остался на свободе. А для таких дел используют людей не просто надежных – сверхнадежных. Да, скорее всего так и есть.

Занятный парнишка, откуда только взяли такого? Умен, не без опыта допросов, держаться умеет, а вот играть – совсем нет, все, что думает и чувствует, написано на лице, как на листе бумаги. Интересно, кто его прислал? Никита? Если так, то он крупно ошибся! Для такого задания майор слишком честен. Или на это и был расчет – на его чистосердечие, против которого так трудно устоять? Ну, раз Никита этого ждет, можно и вербануть парня, – но не так, как он думает. Здесь слабое место только одно – уверенность майора, что он стоит на стороне правого дела. В таком случае, пожалуй, с самого начала выбран правильный тон.

Знает майор, что допросная прослушивается, или ему не сказали? Не прослушиваться она не может, иначе этой игры и вовсе бы не было. Берия усмехнулся: вот идиоты, думают, микрофон ему помешает. Ладно, товарищ майор… раз уж вы так хотите войти – приоткроем-ка вам дверь…

– Как просто… – потерянно проговорил Молотов.

Он, конечно, слышал про водородную бомбу, но не думал, что с ее появлением так изменится мир. Что концепция наземной войны в Европе станет не просто устаревшей, она станет бессмысленной. Что Германия опасна только одним – американскими аэродромами на ее территории. Знать бы раньше! Ну почему Лаврентию вечно было недосуг, почему он не мог выкроить несколько минут, чтобы все объяснить?

– Наверное, ему просто не приходило в голову, что кто-то может этого не понимать, – предположил Маленков.

Молотов повернулся к нему:

– Почему ты соглашался с его предложениями? Ты все это знал?!

– Нет, – ответил тот. – Я просто доверял Лаврентию. У него в голове мысли выстроены совсем иначе. Оттого он и злится – не понимает, как его можно не понять…

…Если дела обстоят так, то есть основания думать, что провокацией было все. Примем это за версию: не только сами германские события, но и предшествующая им политика, и его назначение, и все ошибки Ульбрихта были заранее запланированы. А ведь обязан он был заподозрить нечто подобное, но обида на Сталина, исключившего его из ближнего круга, застила глаза.

Его назначение на пост министра продавил Президиум ЦК – Молотов не знал, когда и как именно это произошло, ему потом сказал Никита: «Мы тебя отстояли, потому что ты настоящий большевик, а не соглашатель, как Вышинский. А Вышинский пусть едет в Нью-Йорк, там ему самое место».

Неприятно это признавать, но Вышинский бы забил тревогу гораздо раньше. Собственно, некоторые германские инициативы смущали его еще год назад, однако Ульбрихт тогда так уверенно обещал, что все будет в порядке, что германские рабочие настроены выполнить пятилетку, что улучшение снабжения в середине года не обернется товарным кризисом к концу. Обещал, еще бы… знал, советские друзья не выдадут, от себя оторвут, но помогут. У них, понимаешь, мяса и масла не хватает… Нам бы свой народ хлебом и картошкой накормить, а мы должны еще немцам помогать!

Впрочем, с германскими трудностями все равно справились бы, если б не смерть Сталина, которая заслонила все. Какое-то время было не до немцев, а потом сразу кризис, и тут же эта провокация… Быстро реагируют, ничего не скажешь. Слишком быстро и слишком изощренно для американцев. Больше похоже на друзей с туманного Альбиона. Кстати, и Вышинского они ненавидят куда больше, чем янки: понимают, какого масштаба этот человек.

Насчет Вышинского Молотов понял намек правильно и отправил Андрея Януарьевича постоянным представителем СССР при ООН. Теперь-то ясно, зачем это понадобилось – убрать его