/ Language: Русский / Genre:sci_history,

Возлюбленная Казановы Опальная Графиня

Елена Арсеньева


Арсеньева Елена

Возлюбленная Казановы (= Опальная графиня)

Елена АРСЕНЬЕВА

Возлюбленная Казановы

Анонс

Пытаясь спастись от загадочного проклятия, преследующего князей Измайловых, и от своей роковой любви, Елизавета оказывается в Италии, в свите весьма странной и загадочной дамы. После многочисленных приключений, в которые то и дело попадает пылкая и страстная Елизавета (в их числе бурная встреча с самим Казановой!), она узнает, что ее таинственная подруга - законная наследница российского престола, дочь императрицы Елизаветы Петровны. Увы, судьба немилостива к бедной царевне...

Но после ее смерти самозванкою является в Россию отважная до безумия Елизавета.

Обман раскрыт. Заточение в Петропавловской крепости, а потом принудительный брак с самодуром, графом Строиловым, - еще не самое суровое для нее наказание...

Ранее роман "Возлюбленная Казановы" выходил под названием "Опальная графиня"

Ю.М.

Только тебе. Всегда тебе.

Часть I

АВГУСТА-ЕЛИЗАВЕТА

Глава 1

Русская княгиня

В Риме, почти на берегу Тибра, неподалеку от величественного собора Сант-Джованни и маленькой, изящной церкви Сант-Элиджио-дельи-Орефичи, построенной по планам Рафаэля, некогда проходила улица, называемая Виа Джульетта, - тихая, вовсе безлюдная в полдень, почти непроезжая, так что трава прорастала меж камней ее мостовой. В 1760 году там, как раз напротив роскошного палаццо Сакето, стояла небольшая двухэтажная вилла Роза, выстроенная в античном стиле и, как подобает по названию, почти полностью скрытая со стороны улицы зарослями вьющихся роз. Эта чудная белая вилла пустовала уже изрядное время, к вящему огорчению немногочисленных обитателей Виа Джульетта, на глазах у которых ветшало нежилое строение, зато к радости целой стаи летучих мышей, уже свивших свои гнезда в сем заброшенном человеческом гнезде.

Но в июне с ворот виллы Роза наконец-то исчезла табличка о сдаче внаем. Впрочем, новые владельцы пока не появились, и личности их оставались никому не ведомы. Только синьору Джакопо Дито, помощнику управляющего в палаццо Сакето, именно в июне довелось повстречать высокого господина в длинном темном плаще, плотно запахнутом, несмотря на жару. Сей незнакомец поздним вечером выходил из боковой калиточки виллы Роза. Причем из-за шляпы, низко надвинутой на глаза, нельзя было различить его лица. Однако стремительностью движений, повадкою своею он чем-то напоминал орла.

- Ничуть не удивлюсь, если окажется, что его фамилия Аквила <Орел (ит.).>, - сказал Джакопо Дито своей жене.

Синьора Агата полагала, что за всяким домыслом непременно скрывается нечистый, а потому сделала за спиной рожки против сглаза.

Вид у этого "синьора Аквилы" был столь таинственный, что Джакопо даже допускал, что пред ним какой-нибудь мятежный корсиканец, сыскавший в Риме укрытие от генуэзской полиции либо от своих же соотечественников <В 1755 г, корсиканцы восстали против генуэзского владычества. Не будучи в силах самостоятельно подавить восстание, Генуя передала остров Франции. Несмотря на отчаянное сопротивление, Франция в 1769 г, упрочила свое господство над Корсикой. Немалую роль в ее поражении сыграли разногласия среди лидеров восстания.>, скорых на расправу. Однако загадочный незнакомец более не появлялся, и ничто не указывало, что именно он является нанимателем виллы.

И вот в один из октябрьских дней по Виа Джульетта вдруг загрохотали колеса нескольких телег, остановившихся.., около забытой виллы! Возчики начали вносить в дом укутанные в рогожу вещи. Там, где уголок рогожи нечаянно отставал или был оторван, можно было увидеть темное резное дерево мебели, явно очень дорогой, или краешек мраморной статуи, даже на неискушенный взгляд представлявшей большую ценность.

Следом за возчиками явились пятеро поденщиц и до позднего вечера натирали мебель виллы, отмывали мраморные полы и окна, обметали паутину. Конечно, ниже достоинства синьора Джакопо было бы явиться их расспрашивать, но Агата, бывшая много моложе и проще своего мужа, пришла под окна виллы и заговорила с девушками под предлогом, что хочет пригласить их убрать в палаццо Сакето. Девушки охотно согласились и рассказали, что для работы на вилле Роза их подрядил очень суровый, но очень щедрый господин, велевший называть себя синьором Фальконе. Несомненно, это был тот, кого Джакопо именовал "Аквила", так что он не особенно и ошибся .

Специально нанятый садовник подстриг лужайку возле лестницы, но не прикоснулся к зарослям у ограды, что вызвало смутные подозрения у синьора Джакопо, который глаз не сводил с происходившего по соседству. Нестриженая садовая изгородь усугубляла таинственность синьора Фальконе...

Через два дня спешное обустройство виллы закончилось. И вот однажды в сумерках, когда стаи летучих мышей кружились над крышей белой виллы, словно не могли решить, воротиться им в привычное обиталище или остеречься происшедших там перемен, тишину Виа Джульетта вновь нарушили цокот копыт и стук колес.

Небольшая наемная карета остановилась у виллы Роза.

Синьор Джакопо, - по чистой случайности, разумеется! - оказавшийся неподалеку, наблюдал, как кучер и лакей сняли с крыши несколько сундуков и узлов и унесли в дом. Затем из кареты вышел синьор Фальконе и подозрительно огляделся, словно желая убедиться в безлюдности улицы. Синьор Джакопо просто так, на всякий случай, отпрянул в тень ограды. Видимо, Фальконе остался удовлетворен, ибо по его знаку из кареты выскочила вертлявая, проворная особа и присела в глубоком реверансе; затем выбралась маленькая полная синьора.

В следующее мгновение Фальконе снял шляпу и, низко кланяясь, протянул руку элегантной даме в плаще с капюшоном. Когда она ступила на землю, появилась еще одна, удостоенная гораздо меньших почестей.

Однако первая дама тотчас подхватила вторую под руку, из чего синьор Джакопо сделал вывод: первая дама - это госпожа, Фальконе - домоправитель, толстуха - нянька или воспитательница, вертушка - горничная, а вторая дама - любимая подруга или бедная родственница госпожи.

Обе синьоры оказались статны и высоки ростом - почти с Фальконе, за коим проследовали на виллу Роза.

Шествие замыкали толстуха с вертушкою.

"Какие-нибудь немцы", - почему-то подумал синьор Джакопо не без презрения. Он иногда читал газеты и знал, что немцы ничем не лучше австрийцев, разве что живут где-то на севере. Прежде их называли викинги; они все высоки ростом, голубоглазы и чрезвычайно свирепы нравом.

- Варвары! - буркнул синьор Джакопо с апломбом потомственного римлянина, наблюдая, как Фальконе запирает за собою ворота виллы Роза. Все это плохо кончится, клянусь Мадонной!..

***

Туман, окружавший вновь прибывших, рассеивался медленно.

Они вели замкнутый образ жизни: никого не принимали у себя и никуда не выходили. Синьор Джакопо Дито мог ручаться за это. Он проглядел все глаза, истоптал подметки новых башмаков, отираясь с утра до вечера у ворот виллы Роза, чтобы, словно невзначай, встретить хоть кого-то из ее обитателей. Синьора Агата чуть свет неслась на базар, подкарауливая молоденькую служаночку соседей среди возов, на которых были навалены уже тронутые осенним холодком плоды загородных садов, полей и огромные кисти винограда. Но та почти не знала по-итальянски, а потому лишь улыбалась, приседала, опускала глазки и лепетала: "Не понимаю".

Вечерами из-за кованой изгороди неслись звуки клавесина, гитары и свежие женские голоса, медленно и печально выпевавшие что-то непонятное. Синьор Дито был против воли растроган благозвучием сего наречия, ибо никогда не мог предположить такой мелодичности в немецком языке. Велико же оказалось его изумление, когда он наконец-то узнал, что вилла Роза была снята не для какой-то там немки, а для греческой княгини!

Ни один настоящий римлянин отроду не признавал исторического приоритета Эллады, но, во-первых, синьор Джакопо был сентиментален, во-вторых, он знал, что истинные сокровища Рима - это все-таки античные статуи, вывезенные из Греции... Словом, греческая дама имела право на его расположение; тем паче ничто не занимало его столь сильно, как таинственная principessa <Княгиня (ит.).> и ее окружение. И, очевидно, святая мадонна вняла его молитвам, потому что не прошло и двух недель, как синьор Фальконе вдруг появился в палаццо Сакето и, пользуясь правом близкого соседа, спросил Джакопо, где в Риме можно раздобыть приличную упряжку и прочный, но легкий экипаж. При ближайшем знакомстве он оказался словоохотлив, приветлив, радушен и в ответ на любезность пригласил Джакопо посетить виллу Роза.

Синьор Дито бывал там в прежние времена и поразился, увидев, как все изменилось. Роскошные поставцы с посудою, столы, накрытые тяжелыми, шитыми золотом скатертями, серебряные люстры со множеством подсвечников, бархатом обитые табуреты, многочисленные ковры, изделия искусных азийцев, шторы с кистями, темные старинные портреты - все это своей варварской роскошью скрывало обдуманную античную простоту залов. Добродетельные и скромные сальные свечи стояли только в прихожей, а во внутренних покоях горел дорогой аристократический воск. (Джакопо даже не видел щипцов для снятия нагара!) Сладко пахло ладаном и жжеными кипарисными шишечками, до аромата которых, как выяснилось, была весьма охоча княгиня. И пусть через высокие арки на террасу обильно вливалась чистейшая благодать божьего мира, все-таки Джакопо сделалось душно в комнатах, и он с охотою спустился в сад.

Погоду ноября римляне уныло называют омерзительной: почти каждый день полуденный сирокко приносит дожди; здесь же еще благоухали поздние бледные розы, бездумно чирикала меж зеленых дубов и лавров какая-то птица, струи фонтана сияли, изливаясь в каменную чашу, посреди которой маленькая нимфа в венке стыдливо пыталась прикрыть охапкою мраморных цветов свою девственную наготу...

Здесь Фальконе представил синьора Дито сиятельной княгине, вышедшей прогуляться перед сном, после чего и вилла, и сад стали казаться ему каким-то волшебным местом - скромным и в то же время истинно величавым, под стать синьоре Агостине.

В то время княгине исполнилось лет двадцать семь или двадцать восемь. Она была черноглаза, черноволоса и на редкость красива; выражение ее мраморно-белого лица часто менялось: в иные минуты его черты слишком ясно выдавали привычку властвовать над всем, что ее окружает, но в другое время она вся излучала приветливость и доброжелательность, лишенные какого бы то ни было апломба.

Компаньонка княгини понравилась гостю куда меньше. Глаза у нее были не черные (непременная принадлежность красавицы!), а то ли голубые, то ли зеленые, то ли серые, волосы - блеклого русого оттенка, черты лица напрочь лишены классического благородства. Держалась она замкнуто и без малейшей учтивости по отношению к гостю. Конечно, ее положение требовало, чтобы она большею частью помалкивала, однако опытному синьору Джакопо показалось, что мысли этой явной авантюристки вертятся отнюдь не вокруг интересов госпожи, а заняты исключительно собственной персоною, вовсе уж незначительной, на его взгляд.

Как бы там ни было, ни малой толики зловещей загадочности не удалось отыскать синьору Дито ни в молодой княгине, отдыхавшей от османских притеснений в благодатном климате Папской республики, ни в ее окружении. К концу своего визита он даже ощутил некоторую скуку от того, что сие приключение, начинавшееся столь интересно, завершилось весьма прозаично.

Однако синьор Дито был бы вновь заинтригован, увидав, как, едва ворота виллы Роза сомкнулись за ним, приветливая княгиня Агостина бросилась на шею к невзрачной компаньонке, расцеловала ее и горячо воскликнула:

- Теперь этот не в меру любопытный сосед уж, наверное, от нас отвяжется! Ты умница, Лизонька, ты была права, что настаивала пригласить его и открыться перед ним, и с завтрашнего дня мы начнем выезжать!

- Да, ваше сиятельство, - кивнул присутствовавший при сем Фальконе, воистину лучший способ отвлечь от нас излишнее внимание - это выставить себя напоказ. Спасибо, княжна.

Сероглазая компаньонка смущенно опустила взор.

Господи, как она была счастлива этой похвалою! Она так старалась быть полезною! Казалось, проживи она еще два века, а все же не хватит времени отплатить добром этим людям, вернувшим ей жизнь, спасшим ее, когда...

***

Как всегда, вспомнив былое, она невольно вздрогнула, словно и теперь бил ее сокрушительный озноб, от которого не было спасения. Кажется, никогда в жизни не промерзала она так, как в тот знойный сентябрьский день!

***

Лиза невольно двигалась в воде, посылая вперед обломок дерева, но понимала, что скоро силы вовсе иссякнут, и это понимание не вселяло в нее страха. Волны швыряли ее, как судьба. Сознание мутилось. Она давно утратила понятие о времени и только тупо удивлялась, обнаружив, что поднялся ветер и вокруг вздымаются пенные валы.

Еще одна волна подняла ее, и Лиза, запрокинув голову, увидела совсем близко жаркий взор солнца, глядящего на нее с просторного прозрачного неба. И взмолилась... Она о чем-то просила бога - не о жизни, не о спасении даже, а о чем-то, что дороже жизни и выше спасения! Она не помнила теперь своей мольбы, помнила только, как вдруг снизу ее ударило с такой силою, что дух занялся, а обломок весла вырвался из окоченелых рук.

От сего могучего толчка Лиза пролетела несколько саженей по воздуху и, прежде чем снова погрузиться в изумрудную белопенную волну, успела увидеть далеко впереди черные зубчатые утесы, выступавшие в море.

Берег! Так вот отчего ярились волны! Они почуяли близость берега!

Но близко ли, далеко ли он, ей-то теперь все равно.

Для нее он был равно недостижим. Ни одной, ни единой силушки не оставалось более в ее теле; и где-то в глубине сознания она даже вяло разозлилась на надежду, искрой вспыхнувшую в сердце. Бессильная покорность заглушила предсмертный ужас, а эта надежда, не могущая осуществиться, делала ее неминучую погибель мучительной...

Она не успела подумать, даже вновь окунуться не успела, потому что со всего маху шлепнулась на что-то мокрое, холодное, скользкое и широкое, будто плоский камень, внезапно поднявшийся из волн. Сдавленный стон вырвался из ее груди. И тут же "камень" под нею ожил, задвигался, сгорбился, а потом вновь швырнул Лизу вперед и вверх. Вновь принял ее и вновь швырнул... И она уже не осознавала, когда же закончилась эта убийственная скачка по волнам. Новый толчок выбросил ее прямо на кромку берега, она не знала, было на самом деле или только мерещилось, что рядом все время выпрыгивало из моря точно такое же иссиня-черное существо, какое она видела у подножия Карадага; было на самом деле или чудилось, будто мелькал большой внимательный молочно-карий глаз и словно бы всегда улыбающийся рот неведомой добродушной твари божьей...

***

Лиза очнулась от острой боли во всем теле и долго-долго терпела эту боль, прежде чем поняла наконец, что лежит на мокрой гальке, которая беспощадно впилась в грудь, живот и колени. Волны, которым удавалось дотянуться до нее, жадно лизали раны, а все тело сотрясал страшный озноб.

Первым побуждением было отползти как можно дальше от воды: она боялась, как бы волны не утащили ее обратно в море. Но встать на четвереньки, попеременно двигая руками и ногами, удерживаться, чтобы не упасть плашмя, оказалось невыносимо трудно. И еще этот холод, который пронизывал все тело, студил кровь, леденил сердце! Хотелось свернуться клубком, подтянув колени к подбородку, зажмуриться и всем существом искать в глубине себя хоть малую искорку тепла, чтобы взлелеять ее и раздуть из нее спасительный костер, однако Лиза медленно двигалась вперед, повинуясь какому-то животному чутью, и свежий ветер подгонял ее прочь от моря.

Она вползла в щель меж двух обломков скалы; ветер исчез, как по волшебству. Перед нею лежала ровная, гладкая базальтовая плита. Когда Лиза заползла на нее и со стоном распростерлась, в ее тело медленно начало проникать живительное тепло снизу, от разогретой солнцем плиты, и сверху, с небес, ибо уже давно перевалило за полдень; горячие тени далеко протянулись от утесов; и только такое измученное и продрогшее существо, как Лиза, не могло ощутить, насколько же раскалено все вокруг: обломки скал, галька и даже самый воздух, который дрожал и плавился раскаленным маревом.

Рокот моря почти не долетал сюда, ветер реял где-то в вышине, и Лиза тотчас крепко уснула, а может быть, рухнула в спасительное беспамятство.

***

Пробудилась она в полной тьме. Небо, безмерное, как океан, покрыто было алмазной звездной пылью, которую еще не разметал своим серебряным лучом месяц. Вокруг стояла тишина, только вдали чувствовалось затаенное дыхание моря. Лиза приподнялась и села, но едва удержалась, чтобы не упасть вновь, так вдруг закружилась голова. Сон приободрил ее, но от глубокой усталости, голода и жажды тело ее сделалось как бы невесомым.

Стиснув зубы, шатаясь, как былинка, Лиза долго искала и наконец нашарила щель в камнях, через которую проникла в это убежище, и кое-как выбралась на берег.

Море тихонько ворчало. Ветер, на этот раз теплый, ароматный, мягкий, дул с берега. Там, на высоком обрыве, мерцали далекие огни, вселяя в душу тревожное ожидание.

Наверное, селение? Как будто слышалась тихая, протяжная песнь. Там можно найти воду и пищу. Но было безумием пускаться в путь бог весть куда потемну, когда вокруг хоть глаз выколи.

Лиза с трудом отыскала вход в свое убежище и легла на еще теплый камень, глядя ввысь. На миг выступил из .тьмы образ былого. Алексей.., нет, Лех Волгарь! Она отогнала призрак молитвою. Не для того спас ее господь, чтобы сейчас рвать себе сердце воспоминаниями! Что свершилось, то свершилось. И если господь допустил сие, значит, это зачем-то было нужно.

Никакого ужаса, унижения или раскаяния она не ощущала: горько-соленые волны растворили все. Осталась лишь глухая, ноющая тоска... Но это пройдет, она ведь знает! Тоска томила оттого, что вновь неопределенное ожидание воцарилось в ее судьбе.

Сонмы летучих мышей, налетевших невесть откуда, реяли над ее головой с писком и шуршанием острых крыл, словно они были духами, хозяевами этой осенней ночи, которая прошла для Лизы между надеждой и отчаянием.

***

Под утро она забылась и очнулась вновь, когда солнце поднялось из моря и озарило округу.

Лиза выбралась на берег и наконец-то смогла разглядеть, куда ее забросило на сей раз.

Она стояла в небольшой и уютной бухточке, почти полностью закрытой от моря скалистыми отрогами.

Прямо с берега взбиралась на крутогорье и вилась по зеленым полям узкая лента дороги. Наверху она раздваивалась: одна тропка исчезала за увалом, вторая - вела к горстке домишек, притаившихся в сени приземистых дубов. Далеко-далеко, заслоняя весь остальной мир, громоздились горы. Белые и прозрачные, словно туман.

Над всей этой мощной крепостью природы раскинулось ярко-синее небо. Тишина и тепло. Воздух благоухал цветами, медом, дымком...

Пока Лиза счастливыми, повлажневшими глазами смотрела на эту мирную картину, на холме появился маленький ослик, навьюченный такою огромною вязанкою хвороста, что за этим ворохом не было видно погонщика.

Лиза вся подалась вперед, чтобы окликнуть его, и только тут сообразила, что она совсем голая. На ней и нитки не было!

В ужасе метнулась за камень, споткнулась, упала без сил.

Хотя бы глоток воды, чтобы смочить губы! Но воды не было. Жара, без сомнения, спасшая Лизе жизнь вчера, сегодня могла погубить ее. И ничего, ничего нельзя сделать. Совсем как там, в калмыцкой степи, год назад.

Год назад? Господи, да неужто только год назад?!

Словно бы целая жизнь прошла.

Тогда ее спас Хонгор. А теперь? Кто придет, чтобы спасти ее глупую, никчемную, никому, даже ей самой, не нужную жизнь?

***

Бог весть сколько прошло времени: час или день?

Лиза впала в забытье, но у грани смерти все ее чувства и ощущения были обострены последнею тягою к жизни; потому, лишь только на лицо пала чья-то легкая тень, она открыла глаза, словно от прикосновения.

Неподвижная черная фигура в развевающихся одеждах, заслонившая от нее свирепое солнце, казалась окаменевшей в священном ужасе. Гортанным голосом женщина спрашивала что-то. Лиза не в силах была ответить, даже если бы поняла, о чем речь.

Догадавшись, в каком она состоянии, женщина подхватила Лизу под мышки и одним резким движением взвалила на спину ослика - наверное, того самого, которого Лиза недавно видела на холме, ибо на каменистом пляже лежала громадная куча хворосту. Хозяйка погнала ослика по берегу, но скоро остановилась, стащила девушку наземь и.., окунула головой в узенький, довольно глубокий ручеек, вьющийся меж камней. Господи, почему же Лиза не знала о нем раньше!

***

Немалое минуло время, прежде чем к Лизе воротилась жизнь. Она вдруг ощутила, что сердце бьется сильно и ровно; и пусть голова еще кружится, но туман уплыл из глаз; она, не отрываясь, глядит на ручей, чье беспрерывное, сверкающее течение было сродни беспорядочному течению мыслей. И странный покой ложился на сердце, вдруг поверившее: истечет и эта беда...

Наконец Лиза смогла оторваться от созерцания, повернулась.

Женщина в черном раскладывала по кучкам привезенный ею хворост. Ослик смирно стоял рядом с Лизою, словно стерег ее, приветливо кося большим карим глазом в коротких светлых ресничках.

Лиза подняла дрожащую руку, коснулась его ласковых, бархатных губ и невольно всхлипнула. Он был такой живой! И совсем по-иному увиделись ей теперь зеленые пятна рощи, дальние, призрачные горы, лазурное небо...

Радостное восклицание заставило Лизу вздрогнуть.

Женщина оставила работу и подошла к ней, улыбкою и взглядом выражая свое удовольствие при виде девушки, вполне вернувшейся к жизни.

- Матушка пресвятая богородица! - ахнула Лиза вне себя от изумления, не падая ниц только потому, что уже стояла на коленях.

Было от чего сойти с ума. Словно бы сама пресвятая дева смотрела на нее!

Смуглое, иконописное лицо со следами печальной и в то же время горделивой красоты; огромные карие очи, излучающие свет доброты; скорбные уста, впалые щеки, черный плат... Или все-таки Лиза уже умерла и теперь встретилась с Богородицей на том свете?

Но вдруг зайкал ослик, и чары рассеялись. Теперь перед Лизой стояла только немолодая усталая женщина, одновременно обрадованная ее возвращением к жизни и явно обеспокоенная тем, что делать дальше. Она разразилась целым потоком совершенно непонятных Лизе слов, и у той немного отлегло от сердца: они нисколько не напоминали турецкий язык.

Желая проверить внезапно мелькнувшую догадку, Лиза сложила пальцы щепотью и медленно перекрестилась, пытливо глядя в грустные карие глаза. Они тотчас вспыхнули, женщина торопливо осенила себя ответным крестом и крепко обняла Лизу, как мать обнимает дочь, воротившуюся после долгой разлуки. Вслед за тем женщина сняла свой платок - голова ее, с двумя толстыми косами, уложенными тяжелою короною, была совершенно седая - и ловко завернула Лизу в черную ткань.

- София, - женщина ткнула себя в грудь пальцем и вопросительно взглянула в лицо незнакомке.

- Елизавета, - повторила та ее движение. - Я русская...

Лицо Софии приняло при этих словах такое изумленное и недоверчивое выражение, что Лизе стало смешно, будто она назвалась турецкой султаншею или китайской принцессою. Впрочем, может быть, София просто ничего не поняла?.. Однако тут же из карих глаз хлынули слезы, и София снова принялась обнимать Лизу, приговаривая столь же непонятно, как и прежде; однако теперь Лиза почему-то смогла угадать, что София за что-то благодарит бога. И в голове мелькнула шальная и шаловливая мысль: "Господь бог особенно охотно помогает тем, кто помогает себе сам!"

***

Теперь ей уже ничто не было страшно. Будто в полусне, сидела верхом на ослике, которого вела в гору простоволосая София. Свершился волшебно-тихий переход из дня в сумерки... Зрелище божьего мира опьяняло Лизу, хотя картина его здесь была скупа: узкие полосы пастбищ, клочки полей, повсюду оливковые деревья.

Кругом стояли каменные дубы; только отвесно падающие обрывы были защищены от их нашествия.

Во всем здесь чувствовалась властная рука времени.

Это она расщепила стволы олив и скрючила дубы, прочертила глубокие морщины по лику гор, выветрила досуха каменистую землю. Древностью, немыслимой древностью, веками жизни, традиций, преданий веяло все вокруг, словно это и была прародина человечества. В голове Лизы не укладывалось несусветное множество лет, отделявшее ее от мгновения, когда эта суровая красота впервые явилась взору творца. Однако меньше всего уместны были здесь слова "седая старина". Эта земля была древняя, но и вечно юная, как свет небесный, как биение самой жизни - мир в начале бытия...

Лиза даже не заметила, как ослик добрел до белого низенького домика с плоской крышею, внутри которого София засветила тусклую масляную лампу и подала на стол пресный хлеб, козий сыр, оливки и похлебку с фасолью.

Лиза медленно ела, сонно уставясь на тонко округленный бок глиняного кувшина, из которого София наливала ей молоко, когда дверь вдруг распахнулась и в дом вошли низкорослый, кряжистый мужчина в черной куртке и бараньей шапке, по виду крестьянин, и женщина, закутанная в черный плат. Она шагнула было к Софии, но, заметив незнакомку, застыла на пороге.

София, быстро погладив Лизу по голове, словно желая приободрить, метнулась навстречу новым гостям и торопливо заговорила, очевидно, объясняя появление Лизы в этом доме. Мужчина то и дело перебивал ее короткими грубыми вопросами, грозя грязным, скрюченным пальцем; женщина молчала, но Лиза всем телом ощущала ее пытливый взгляд.

Разговор Софии и незнакомца становился все горячее, и Лиза поняла, что более не может оставаться безучастным предметом обсуждения этих людей.

- Я русская, - тихо молвила она, не надеясь, впрочем, что кому-то здесь есть до этого дело. - Я бежала с турецкой галеры, из рабства...

Вновь пришедшие переглянулись, затем мужчина выступил вперед и, пристально глядя из-под насупленных бровей маленькими черными глазками, спросил на ломаном русском языке:

- Пра-во-слав-но? Иисус Крис-тос?

Лиза ударила себя в грудь, истово крестясь:

- Да, да! Помогите мне, ради господа бога! Я хочу вернуться в Россию!

- Ты хочешь в Россию? - переспросила незнакомая женщина, забавно выговаривая русские слова. - Это далеко. Это опасно. Здесь Греция. Остров Скирос.

0 Греции османы. Ты можешь снова попасть к ним.

- Османы?! - Лиза поникла на лавке. - Да где их нету, проклятущих?

- Не бойся. В нашем селении их сейчас нет. Но тебе не стоит здесь оставаться; они часто наведываются сюда. Сегодня ночью уходит фелука.., идет в Италию. Там будут русские. Они пробираются домой. Хочешь присоединиться к ним?

- Хлоя! - предостерегающе воскликнул мужчина, но Лиза не дала ему договорить.

- Да! Хочу! Конечно! - страстно воскликнула она, подскочив к женщине и обняв ее так жарко, что покрывало соскользнуло с ее лица, открыв прелестные молодые черты, до такой степени схожие с чертами Софии, что Лиза, не веря своим глазам, оглянулась и встретила ласковую, понимающую улыбку старой женщины, таящую в себе и глубокую печаль.

Девушка тоже улыбнулась. И улыбка Софии отразилась в светлом зеркале ее лица.

Лизой вдруг овладело такое облегчение, что силы вновь покинули ее, и она почти упала на скамью. София поспешно поднесла к ее губам кружку с козьим молоком, а мужчина, мрачно молчавший, повернулся к девушке и обменялся с нею несколькими греческими словами, которые были переведены Лизе лишь через несколько дней. Впрочем, если бы она сразу услышала их по-русски, они все равно мало что объяснили бы ей.

- Ты можешь накликать беду на всех нас, Хлоя! - сказал крестьянин с тревогою, на что девушка твердо ответила ему:

- Отец, госпожа никогда не простила бы мне, что я оставила в беде ее соотечественницу. Будем молить господа, чтобы нам не пришлось в этом раскаиваться...

***

Наступила ночь, предвестница близкой свободы.

Все четверо спустились на берег. Спиридон (так звали черноглазого крестьянина, оказавшегося мужем Софии и отцом Хлои) нес какую-то тяжесть. София подожгла охапку хвороста, приготовленного днем. Греки напряженно всматривались в тяжело вздыхавшую тьму, которая была морем и слившимся с ним небом.

Лиза, одетая в такую же домотканую юбку и рубаху, закутанная в такой же платок, какие носили София и Хлоя, тоже уставилась вдаль, не ведая, что должно явиться оттуда, но всем сердцем готовая к новым переменам в своей судьбе.

Вдруг Хлоя тихонько ахнула, вцепившись в Лизину руку. В следующий миг та и сама увидела колеблющийся огонек, услышала осторожные шлепки весел по воде.

- Это он! - промолвил Спиридон с облегчением, бросаясь вперед, чтобы помочь лодке пристать.

Лицо человека, сидевшего на веслах, было вовсе неразличимо. Хлоя, Спиридон и София наперебой начали ему объяснять что-то по-гречески, и Лиза сразу поняла, что речь снова пошла о ней, злосчастной. Ее пронизал мгновенный ужас оттого, что, возможно, этот человек не пожелает взять ее с собою. Но он, не проронив ни слова в ответ, поднял со дна лодки свой фонарь и поднес к самому лицу Лизы, одновременно удерживая ее другой рукою, так что она не могла ни отшатнуться, ни отвернуться и только покорно смотрела на огонь широко раскрытыми глазами, из которых вдруг медленно заструились непрошеные слезы.

Наконец незнакомец опустил фонарь, что-то буркнув. Хлоя издала радостное восклицание, Спиридон начал с усилием втаскивать в лодку свою ношу, а Лиза все еще стояла, слепо, как сова, внезапно попавшая на свет, уставясь вперед и понимая лишь одно - он согласен.

К добру, к худу ли, но он согласен!

***

Лодка отошла от берега. Хлоя махала двум темным неподвижным фигурам до тех пор, пока суденышко не скользнуло в узкий проход меж утесов и свет костров не исчез, будто по волшебству. Берег скрылся в ночи, и Хлоя тихонько заплакала. Ни Лиза, ни гребец не проронили ни слова, да и какие слова могли утешить эту девушку, которая только что простилась с родными. Быть может, навеки! Никто ничего не говорил, не объяснял Лизе, но ей многое стало понятно по надрыву прощальных слов, по обреченности последних объятий, по этим безнадежным, тихим рыданиям в ночи. О, Лиза хорошо знала, что такие тихие слезы самые безнадежные, ибо значат одно: "Никогда более! Никогда!.."

Она не осмелилась нарушить печаль Хлои, так что все трое оставались погруженными в глубокое молчание до тех пор, пока среди сырой шевелящейся тьмы не вспыхнул сигнальный огонь и лодка не подошла к фелуке, покачивавшейся недалеко от берега. Путешественники вскарабкались по веревочной лестнице, прежде передав невидимым матросам свой груз, оказавшийся железным сундучком. Небольшим, но очень тяжелым.

- Господи Иисусе! - раздался испуганный женский голос, едва они ступили на палубу. - Почему вас трое?! Кто это?!

Лиза обреченно вздохнула, представив, что сейчас сызнова начнется запальчивое и многословное обсуждение. Но тут же замерла, будто пораженная молнией: женщина говорила по-русски! И не с натугою, не коверкая слова, как Спиридон и Хлоя, а живым, свободным русским языком, с протяжным московским аканьем выпевая слова!

- Господи Иисусе! - невольно повторила Лиза.

Тут человек, сидевший прежде на веслах, шагнул вперед и проговорил:

- Отложим разговор до утра, Яганна Стефановна.

Поднимется ее сиятельство, и мы с Хлоей все объясним.

- Но, граф Петр Федорович... - попыталась не согласиться женщина, однако ее перебили куда более властно, чем в первый раз:

- Нижайше прошу вас идти спать, фрау Шмидт! Вы изрядно переволновались, да и у нас от усталости руки-ноги отнимаются, ночка выдалась тяжелехонькая!

Яганна Стефановна прерывисто вздохнула, словно проглотила готовые сорваться с уст возражения, и сухо проговорила:

- Хорошо, сударь мой. Но имейте в виду... - Голос возвысился, задрожал, и Лизе показалось, что там, под покровом ночи, она сердито грозит всем присутствующим пальцем. - Имейте в виду, что я положу эту... особу, хм.., рядом с собою и глаз с нее не спущу всю ночь, так и знайте!

- Сделайте милость! - усмехнулся гребец, которого титуловали графом, и проводил женщин в тесную кормовую каютку, где они улеглись почти бок о бок на подушках, набросанных прямо на пол и застланных какими-то покрывалами. Отчего-то Лизе вспомнилось, как она впервые вошла в зал гарема в Хатырша-Сарае и увидела несчетное множество подушек и подушечек, набросанных там и сям...

Это было ее последней мыслью. Может быть, Яганна Стефановна и впрямь не сводила с нее глаз всю ночь, но Лиза о том ничего не знала. Она провалилась в сон.

***

Солнце стояло уже высоко, и лучи его проникли в каютку, когда Лиза наконец-то пробудилась. Вокруг было пусто. Она долго, с наслаждением потягивалась, приходя в себя после крепкого сна. Голова была на диво ясной, а кувшин с пресною водою и медный тазик для умывания, поставленные около изголовья, и вовсе подняли ей настроение. Напившись, умылась и, обтеревшись краешком своего покрывала, смоченного в воде, чувствуя себя свежей и бодрой, выбралась из тесной каюты.

На узкой палубе властвовал ветер. Он туго выгнул парус, стремительно гоня фелуку по волнам, и три женщины, сидевшие у борта, были заняты даже не созерцанием бескрайней лазурной глади, а попытками поймать свои разлетающиеся покрывала. Высокий, худой, будто камышинка, человек силился читать книгу, страницы которой теребил ветер. Книга то открывалась, то закрывалась совсем в другом месте, и человек растерянно вглядывался в строчки. Он был до того смешон и растерян, что дамы только и твердили:

- Герр Дитцель! Ох, герр Дитцель! - и помирали со смеху.

Все они были одеты, как и Лиза, по-гречески, но даже это одинаковое платье не могло скрыть удивительных различий меж ними.

Хлоя, украдкою улыбнувшаяся Лизе, выглядела так, словно и родилась в этой юбке и рубашке. При дневном свете она была еще милее, чем вчера вечером! Низенькая седая толстушка лет пятидесяти, с добродушным пухленьким личиком, которому она тщилась придать выражение суровой надменности, смотрелась ряженой.

Лиза поняла, что это и есть Яганна Стефановна, которая так неприветливо встретила ее вчера. Тем более что толстушка суетливо подскочила к ней и ткнула в бок железным перстом, прошипев:

- Чего уставилась! Кланяйся, деревенщина неотесанная!

Поклон, очевидно, предназначался третьей женщине, сидевшей у борта и пристально смотревшей на Лизу.

У нее были округлые черные брови, высокий лоб и прямой нос над своевольными, поджатыми губами маленького рта. Красота ее состояла в больших черных глазах под бледными, слегка нависшими веками; глаза смотрели на Лизу с таким проницательным выражением, словно бы эта совсем еще молодая женщина не сомневалась в своем праве заглянуть в глубь чужой души.

Ощущение беспредельной, властной уверенности в себе излучала вся ее статная фигура; и окажись она облаченной в шелк, бархат ли, в одеяние крестьянки, монашескую рясу или лохмотья нищенки, улыбнись, разгневайся или зарыдай - ничто не смогло бы изменить или скрыть этой царственной осанки, этого властного выражения лица.

О, Лиза склонилась бы пред нею с охотою, когда б не назойливые хлопоты фрау Шмидт! Но не только в том была заминка. Еще год тому назад, не замешкавшись, она согнулась бы в земном поклоне, а сейчас вдруг показалась себе чем-то вроде одной из маленьких служаночек, которые трепетали пред нею в Хатырша-Сарае, - вечно униженные, вечно испуганные, вечно готовые пасть ниц...

Внезапная волна оскорбленной гордости поднялась в ней. Она отвыкла от подобного обращения! Ведь она была почти султаншею! Брат крымского хана искал ее любви. И вообще она ведь - о господи, совсем позабыла, и вспомянуть недосуг! - она ведь не из последних, что по отцу, что по мужу!

Едва не захлебнувшись горечью от этой мысли, Лиза выпрямилась, впервые осознав, что если и не происхождение, то сама жизнь за последние два года позволяет ей прямо и открыто глядеть в надменные черные глаза.

Откуда-то сбоку подступил высокий мужчина, одетый как крестьянин, но с красивым, породистым лицом, и сказал, словно почуяв, какой угрозой наполнился воздух:

- Извольте же представиться ее сиятельству!

Впрочем, голос его был не злобен. Лиза узнала его.

Это был тот человек, который привез их с Хлоей на фелуку и которого фрау Шмидт называла графом Петром Федоровичем.

Ее сиятельство! И граф! Прелюбопытнейшая же собралась компания на борту сей обшарпанной фелуки...

Ну что ж, сейчас к ним присоединится еще одна титулованная особа.

Лиза снисходительно присела в некоем подобии реверанса, вздернула подбородок и, безразлично глядя в бесконечную, ослепительно синюю даль, произнесла:

- Я княжна Елизавета Измайлова.

Бог весть что должно было свершиться при этих словах! Лиза бы не удивилась, если бы в нее прямо тут вонзилась молния. Однако холодные черные глаза молодой дамы вдруг просияли улыбкою, она вскочила, схватила за руки остолбеневшую от собственной смелости Лизу и ласково сжала их.

- Какое славное имя! Оно хорошо известно семейству моей матушки! Дед ваш, княжна, был с предком моим при Азове, покрыл себя славою под Полтавою, отец ваш ходил с Минихом на Перекоп... Счастлива видеть вас, милая, счастлива оказать вам свое покровительство. Будем же знакомы: княгиня Августа-Елизавета Дараган! - И она от души расцеловала Лизу в обе щеки.

***

Право же, упоминание имени князей Измайловых сотворило чудо! На месте недоверия и настороженности вспыхнула искорка взаимной приязни, которую раздул в настоящий костер попутный ветер, стремительно несущий фелуку кругом берегов Греции, направляя к Италии.

Княгиня Августа Дараган поведала о себе немногое.

Дочь весьма богатых и знатных, особенно по линии матери, родителей, она была рождена вне брака, и препятствия к свершению оного не исчезли и теперь. Желая оберечь девочку от враждебности многочисленных и влиятельных родственников, ее в раннем детстве отправили под присмотром двух воспитателей, фрау Яганны Шмидт и герра Дитцеля, за границу. Они жили во Франции, затем в Италии - во Флоренции и Венеции - и вот наконец вынуждены были перебраться в Грецию, на Эвбею, в маленький городок Кориатос, в котором почти не бывали османы. Августа вскользь обмолвилась, что недоброжелательность родственников по-прежнему преследовала ее...

Это было два года назад. К тому времени средства молодой княгини были изрядно истощены, потому что гонец, который являлся раз в год и исправно доставлял из России суммы на ее содержание, на сей раз непоправимо запаздывал. Им был граф Петр Федорович Соколов. Позднее выяснилось, что он подвергся в пути нападению и принужден был изменить привычному маршруту. Спасаясь от преследователей, которых никак не мог сбить со следа, претерпев множество опасностей, израненный и больной, граф добрался со своим грузом до Скироса, где и был укрыт семьей крестьянина Спиридона Мавродаки. Графу пришлось открыться ему, просить помощи для изгнанницы и взять с него клятву сохранить происшедшее в тайне.

Ему повезло, ибо мать приютившего его крестьянина была русская полонянка, бежавшая из османской неволи. Греческий рыбак подобрал ее и женился на ней.

Сын их Спиридон с детства впитал священную любовь к России, так что помогать русским было для него неукоснительным долгом. Прибрежные крестьяне издавна дружили с контрабандистами, те и доставили на Эвбею графа, едва он немного оправился, вместе с дочерью Спиридона, которая была любимицей бабушки, а потому изрядно знала по-русски. Она возбудила доверие молодой княгини и была взята ею в услужение. У Августы давно уже зрела мысль перебраться из османской Греции вновь в Италию, чтобы затеряться в самом сердце католической Папской республики - многолюдном и шумном Риме, изменив притом фамилию. Граф предпринял путешествие в Вечный город, снял укромную виллу на тихой улочке. Наконец была нанята крепкая фелука, которая и зашла на Скирос, чтобы принять на борт Хлою, прощавшуюся с семьей, Лизу неожиданную находку, и тяжелый сундук с сокровищами, чуть не стоившими жизни отважному графу, который отныне должен был оставаться в распоряжении княгини Дараган...

Окажись Лиза той, за кого она себя выдавала, будь хоть мало-мальски искушена в светских отношениях, знай хоть что-то о делах государства, которое было ее родиной, этот рассказ вызвал бы у нее множество вопросов. Ну, например, сыщется ли на свете хотя бы одна молодая княгиня, гонцом и охранителем для которой был бы граф? Или какова должна быть враждебность родственников, чтобы спасения от нее следовало искать в другой стране, постоянно скрываясь и подвергаясь всяческому риску?.. Да и многое другое могло бы возбудить ее недоумение, хотя бы тяжесть сундука. Судя по ней, сокровища, там сокрытые, были поистине баснословны! Однако, по наивности своей, она ничего не заметила.

Решившись, в свою очередь, поведать почти всю правду, Лиза не скупилась на подробности, дабы прикрыть зияющие дыры в ткани ее судьбы, которую решалась выставить на всеобщее обозрение.

Она поведала о мстительной Неониле Федоровне, воспитавшей как сестер Лисоньку и Лизоньку, лишь перед смертью открывшей правду последней о ее происхождении, но не обмолвилась о том, что вызвало эту внезапную смерть. Об Алексее Измайлове тоже не упомянула. Промолчала и о Леонтии, и о Вольном, конечно... Путешествие по Волге объяснить оказалось очень трудно, однако Лиза и тут нашлась. По ее словам выходило, будто до нее дошел слух о поездке князя Измайлова в Астрахань; вот она и пустилась догонять обретенного отца, да была захвачена калмыцким царьком Эльбеком, после чего начались ее злоключения. Все, что случилось потом, Лиза пересказала в точности. Здесь стыдиться было нечего. Судьба играла ею, а она боролась с судьбою, как могла.

Августа, весьма уклончиво говорившая о себе, испытывала явное наслаждение, слушая Лизу и переживая вместе с нею ее многочисленные приключения.

В плавном и строгом бытии Августы пока не было ни падений, ни разочарований, ни взлетов; только терпеливое ожидание (недаром ее любимой приговоркою было: "Si fata sitant!", что на латыни означало: "Если будет угодно судьбе!"); и торопливые рассказы Лизы производили на Августу впечатление быстротекущей реки, которая неудержимо влечет воображение, хоть раз отдавшееся ее волнам.

Княгине, конечно, невдомек было, какие призраки носились вокруг "княжны Измайловой" при этих воспоминаниях. Так над погасшим костром еще курился дымок. Однако Августа была слишком умна и проницательна, чтобы не заметить: чувство неизбывной, тайной печали стало второй натурой ее новой приятельницы.

Да и Лиза, которая, думая о собственной жизни, всегда словно бы слышала гудение спущенной тетивы и свист стрелы, разрезающей воздух, давно знала, что прежняя улыбка безотчетного счастья исчезла с ее лица безвозвратно...

Всем сердцем, исполненным сочувствия, Августа возмечтала помочь исстрадавшейся соотечественнице, преподавая ей мудрые заветы сдержанности, чтобы исцелить ее душу смирением, в котором сама была большая мастерица.

- Может ли человек предвидеть, что с ним будет?

Вам не в чем упрекнуть себя, княжна, и жалеть о былом не стоит. Ежели бы вперед была известна участь всякого человека, не было бы несчастных увы, сие, видно, не угодно господу. Всякий человек должен быть готов на всякие кресты, и все надо с покорностью сносить. Будьте тверды, и бог вас не оставит...

В общении этих двух льнущих друг к другу душ время проходило незаметно. Но вот как-то раз Лиза, увидевши Августу за чтением ее любимой книги - венецианского 1736 года издания "Жизнь Петра Великого", узнала, что в вещах княгини был целый сундук книг, и ощутила необычайную радость, словно встретилась с Давно потерянными друзьями. Она всегда была охоча до чтения, вот только не часто бывала возможность отдаться сей прихоти. Августа радостно открыла новой подруге доступ к своим сокровищам (уезжая с Эвбеи, она без сожаления рассталась с богатым гардеробом, не пожелав бросить любимые книги); и уж они-то оказали на Лизу поистине исцеляющее действие. Столь много значило для нее изведать, что убийственным пыткам любви и разлуки были гораздо прежде нее - и с еще вящею силою! подвергнуты нежная Дездемона, робкая Психея, целомудренная принцесса Клевская и раскаявшаяся Манон Леско <Персонажи произведений В. Шекспира, Апулея, М. Лафайета и А. Прево.>, что чем дальше, тем в большей душевной ясности и покое - чувствах, ею почти забытых, - проводила она свои дни на фелуке. По вкусу пришлись ей и вольтеровы повести, в особенности "Задиг, или Судьба", ибо впервые в жизни столь умно и убедительно была разъяснена ей победительная роль случая в человеческой судьбе. И словно бы даже легче стало ей жить, оглядываться на прошлое и заглядывать в грядущее, ибо прежде полагала она, что стоит над всяким человеком Провидение, а оказалось случай! Но он же слеп, нечаян, неразборчив в средствах, а стало быть, вовсе нет нерасположенности провидения в жизни Лизы, кою ощущала она с самого раннего детства. Есть лишь множество разнородных случайностей, то нелепо, то страшно сплетенных в одну женскую судьбу.

Книги пробуждали в ней щемящую любовь к миру людей и простым его истинам. "Страсти - это ветры, надувающие паруса корабля; иногда они его топят, но без них он не мог бы плавать..." Это было для нее как отпущение грехов! Право же, Лизе порою казалось, что для счастья ей было бы довольно и одних книг...

***

Словом, за чтением и уроками итальянского языка, которые давала Августа, она почти не заметила, как путешествие их окончилось, благо погода благоприятствовала, а османский военный флот ближе к Касыму <8 октября по ст. стилю, день начала зимы.> прекращал плавание по морям; от торговых же турецких судов их охранил господь. И вот однажды ночью их фелука причалила в порту Таранта, где всем был поспешно справлен необходимый для путешествия по Италии гардероб, состоящий пока лишь из самого необходимого; нанята карета. И, держа строго на северо-запад, через Альтамуро, Беневенто, Фрозимоне и Веллетри, странники направились к Риму...

Глава 2

Римская Кампанья

Еще во Фрозимоне общество разделилось: княгиня Августа, Лиза, фрау Шмидт, Хлоя и герр Дитцель продолжали путешествие в карете; граф же Соколов, имевший при себе бумаги на имя итальянского дворянина Пьетро Фальконе, отправился верхом вперед, дабы приготовить снятую им еще летом римскую виллу к прибытию своей госпожи. Его весьма беспокоило, что молодая княгиня после утомительного путешествия прибудет в свое новое жилище и не сыщет в нем долгожданных удобств и роскоши, приличной ее чину. Он просил три Дня для обустройства виллы Роза, а потом намеревался вновь встретиться с княгиней в гостинице "Св. Франциск", что стояла на Тускуланской дороге, неподалеку от знаменитой виллы Адриана.

При сем предложении княгиня Августа захлопала в ладоши. Оказывается, еще во время своего прежнего пребывания в Италии мечтала она побывать в развалинах знаменитой виллы императора Адриана, где сохранились остатки всевозможных античных затей, среди которых интереснее всего считалось подобие Канопа, сооруженного Адрианом в память о его пребывании в Александрии.

Герр Дитцель и Яганна Стефановна при виде радости княгини лишь обменялись понимающими взглядами: они знали влюбленность своей подопечной в античные древности; это было единственное, что скрашивало ее существование в притихшей, задавленной османским игом Греции. Хлоя, понятное дело, возражать не могла по своему подчиненному положению, ну а Лиза мечтала лишь о том, чтобы Августа и здесь взяла ее с собою.

После Веллетри нигде не задерживались и к исходу дня были уже в "Св. Франциске". Здесь на всем лежала печать добропорядочности и прочного достатка: потолок покоился на тяжелых дубовых балках, к коим подвешены начищенные до золотого блеска медные люстры; стулья, столы и буфеты были изготовлены из отполированного дерева с затейливой резьбою; ставка для бутылок охранялась двумя статуями мадонны, кои свидетельствовали о благочинности сего пристанища путников. На железном крюке подвешена была четверть жареной туши, а у входа в главную залу, подобно пузатым часовым, застыли две огромные бочки с вином, обитые массивными обручами. Для посетителей побогаче имелись изящные бутылки, оплетенные самой тонкою белою соломкою, точь-в-точь такой, что идет на дамские шляпки, вдобавок украшенные разноцветными шерстяными кисточками.

Хозяин с хозяйкою понравились гостям с первого взгляда. Его сорочка, шейный платок и чулки были белоснежными, грубые башмаки сверкали; ее вышитый передник, рубашка и юбка стояли колом от крахмала.

Комнаты, отведенные гостям, оказались небольшими, но уютными. Тотчас был подан ужин, состоявший из макарон с сыром (они еще не успели приесться путникам), сладкого "Треббиано", терпкого "Марино" и пенистого розового "Дженцано", которому весьма усердно отдавал должное герр Дитцель.

После ужина была готова горячая вода для мытья дам, и, с наслаждением избавившись от дорожной пыли, Августа с Лизой улеглись в постель (они спали в одной комнате). Хлоя, вычистив и приготовив на завтра их платья и настежь распахнув окна (Августа не выносила духоты), ушла в соседнюю комнатушку, которую делила с Яганной Стефановной. Герра же Дитцеля устроили в общей комнате для мужчин.

Ночь прошла спокойно, молодые дамы встали отдохнувшими и свежими. Однако Хлоя, явившаяся на их зов, сообщила, что герр Дитцель занемог. Сказалась дорожная усталость, усугубленная жестоким похмельем.

Августа распорядилась немедленно перенести его в комнату дам, где уступила бедняге свою постель, сама сделала уксусный компресс и в скором времени убедилась, что здоровью ее старого слуги ничто не угрожает; ему необходим был один лишь покой.

Августа и Лиза намеревались и дальше ухаживать за больным, однако Яганна Стефановна, хотя и не разделявшая пристрастия княгини к античным обломкам, уговаривала ее не отказываться от долгожданной поездки на виллу Адриана, заверив, что они с Хлоею будут отличными сиделками для герра Дитцеля.

Долго уговаривать Августу не пришлось. Она страшно обрадовалась возможности вырваться из-под докучливого присмотра своих воспитателей, хоть ненадолго ощутить себя не высокородной изгнанницей, а свободной путешественницей. Яганну Стефановну, правда, беспокоило, как же молодые дамы отправятся без сопровождающих, однако хозяин "Св. Франциска" сообщил, что кучер Гаэтано глаз не спустит с прекрасных синьор. При этом хозяин не скрывал сожаления, что сам он не так молод и силен, как его кучер. Итальянец не мог скрыть зависти к нему и своего восхищения молодыми дамами; зачастую его восхищение даже превосходило необходимую почтительность.

Девушки приняли предложение. Они уселись в хорошенькую открытую карету, на козлы взобрался щеголеватый молодец в синих штанах, полосатых чулках, красной безрукавке и круглой соломенной шляпе (при виде его Августа тихонько прыснула со смеху), и сагrozza, иначе говоря - легкая коляска, выехала со двора.

***

На первых порах путешественницы оживленно обсуждали ночное происшествие, благословляя пристрастие княгини к свежему воздуху. Их отношения становились все более непринужденными, они давно избавились в обращении друг к другу от титулов и наконец, по просьбе Августы, перешли на "ты", ибо иное обращение в Италии вообще выглядит странно. Обеим страшно нравилось, как звучат их имена на итальянский манер; они то и дело без надобности окликали:

- Агостина! Луидзина! - И заливались при этом ликующим смехом, напоминая детей, вырвавшихся из-под присмотра строгих мамок.

Carrozza легко катила по извилистой Тускуланской дороге. Вдали по синему небу белой светящейся лентой вились очертания Сабинских и Альбанских гор. Кое-где при дороге стояли статуи мадонн, обещавших сорок дней индульгенции за трижды прочитанную "Ave Maria".

Вокруг простиралась унылая равнина. Вид ее поразил Лизу, уже привыкшую к прекрасным видам благодатной земли, куда принесла ее судьба. Словно бы они очутились не в Италии, а совсем в иной стране! Все было бледно, угрюмо. Плохо выделанные поля, бесприютные окрестности, изредка оживляемые повозками, запряженными быками. Кое-где топорщили свою сумеречную листву чахлые каменные дубы. Ветерок доносил запах земли и влаги - запах осени. Изгороди загонов для скота окаймляли дорогу, но сейчас загоны были пусты; лишь возле одного из них сидел, пригорюнясь, черноволосый пастух в фартуке из бараньей кожи.

У обочины остановилась женщина в крестьянском наряде, с белым платком на голове, придерживая водруженную сверху корзину, полную овощей. Черные глаза выражали такую тяжелую тоску, словно в них отразилось все беспросветное уныние округи: этих гор, полей, одиноких деревьев и бесконечной линии акведуков, тающих вдали...

Кучер обернулся на своем сиденье, сверкнув на молодых дам большими серыми глазами, улыбнулся (он был красив, хотя и не принадлежал к чистому итальянскому типу; видимо, знал о своей привлекательности и не пропускал случая опробовать свои чары на всякой женщине, от крестьянки до княгини) и, обведя кнутовищем округу, воскликнул:

- Campagna di Roma!

Августа объяснила спутнице, что Римскою Кампаньей называется окружающая Рим земля, известная тем, что в древние времена богатые люди ставили здесь свои виллы. И в самом деле, вдоль дороги то тут, то там начали появляться развалины, еще более усиливающие ощущение какой-то кладбищенской заброшенности этих мест; и наконец перед девушками возникли многостолетние оливковые рощи и укрытые в густой зелени развалины виллы Адриана.

Лиза была изумлена, увидав еще две-три кареты на опушке рощи. Августа, усмехнувшись, пояснила, что даже из самого Рима приезжают любители старины поинтересоваться, что сохранилось до сего времени от бывшей императорской виллы.

Две молодые дамы в темных строгих платьях, в сопровождении напыщенного Гаэтано, скрывшего свой Щегольской наряд под синим крестьянским плащом на зеленом фланелевом подбое, не привлекли к себе ничьего внимания и без помех смогли осмотреть подобие" египетского Канопа - долину, бывшую некогда каналом, и развалины небольшого храма, посвященного Антиною-Серапису <антиной - греческий юноша, сводивший с ума людей и богов своей красотою. Серапис - египетско-эллинское божество, отождествлявшееся иногда с Аполлоном. Здесь имеется в виду статуя Антиноя, выполненная в египетском стиле; подражание статуе Сераписа, воздвигнутой в настоящем Канопе - месте паломничества египтян в Александрии.>.

Среди руин вздымались мощные оливковые деревья с причудливыми кривыми стволами. Их узловатые корни тянулись далеко вокруг, переплетаясь и взрывая землю. Заросли вечнозеленых дубов, лавров и кипарисов; плющ, взбирающийся на разрушенные своды; вода, выступающая из-под прошлогодней листвы; яркий мох - с этой разнообразной буйной растительностью чередовались причудливые обломки опрокинутых колонн, треснувшие ступени, осколки мозаичных полов.

Лиза даже не заметила, как отошла от своей спутницы. Августа снимала лоскут мха с причудливой мозаичной картины, а Лизу зачаровало зрелище прекрасных драгоценных мраморов. Названий их она не знала, видела только одно - красоту - и с восторгом рассматривала красноватый джиалло антико, зеленоватый, как морская вода, хрупкий и слоистый циполлин, вишневый порфир, зеленый серпентин, лежавшие в руинах.

Внезапные слезы стиснули ей горло при виде сухих лепестков розы, удержавшихся в складках туники юной охотницы, словно бы на миг замершей среди колючих зарослей. Этот миг длился уже тысячелетия, но время не охладило ее неудержимого порыва, хоть и лишило обеих рук, изуродовало головку. Прекрасное тело на легких, длинных ногах по-прежнему стремилось вперед; и мрамор, озаренный скупым лучом солнца, казался теплым и живым.

Эти лепестки, эти скользящие по мрамору тени листьев и ветвей, эти ящерки, снующие среди обломков, были словно сердечное послание из прошлого...

Лиза присела на мраморную скамью, стоявшую у подножия старого кипариса, чьи твердые, душистые шишечки тихонько стучали по мрамору, наслаждаясь прекрасным покоем развалин, в каком-то блаженном оцепенении глядя на длиннобородых полудиких коз, которые щипали рядом траву, тревожно косясь на Лизу: возможно, она чудилась им лишь призраком человека...

Она и сама отказывалась считать их живыми существами; и точно таким же наваждением показалась ей внезапно появившаяся неподалеку женщина.

***

Она стояла в зарослях папоротника, занимавших сырой грот, и манила Лизу к себе.

Девушка сделала несколько неверных шагов и остановилась. Нежные пещерные травы, что свешивались с потолка грота, коснулись ее лба, словно предостерегая.

Она удивленно глядела на приземистую фигуру, которую только с натяжкою можно было назвать женскою.

Это было существо низенькое, толстое, старое, желтое, кривобокое, наполовину плешивое и с преотвратительною седою косичкою на затылке. Право, могло показаться, что одна из пестрых жирных ящериц, сновавших тут и там среди развалин, вдруг встала на хвост и теперь машет цепкими лапками, маня к себе изумленную девушку.

Взор ее был холодным, немигающим. Лиза ощутила неодолимое желание узнать, что же такое может ей сообщить эта безобразная старуха, возникшая столь внезапно, и сделала еще несколько шагов. Краем глаза она видела, что вокруг нее словно бы смыкается какая-то серая завеса, заслоняя весь мир, кроме стоящего напротив уродливого существа. Просто некуда было идти, кроме как к старухе, ибо серая завеса была непроницаемой, угрожающей, а пристальный взор, впившийся в ее глаза, обещал защиту и покой.

Они стояли почти вплотную, старуха уже потянулась, чтобы схватить Лизу за руку, как вдруг та вздрогнула от внезапной боли, пронзившей ей голову. Это напоминало чей-то пронзительный, предостерегающий крик!

Лиза отшатнулась, часто моргая, словно внезапно выбежала из тьмы. Серый туман, скрывающий окрестности, вмиг рассеялся; все вокруг озарилось бледным осенним солнцем; приземистая фигура старухи оказалась погруженной в зловещую тьму.

Лиза сделала шаг назад, второй, третий. Старуха, простирая к ней коротенькие ручки, спешила следом.

Под ее неподвижным взглядом девушку вдруг охватили страшная слабость и тошнота. Казалось, ее вот-вот вывернет наизнанку! Но она чуяла: остановиться нельзя ни на миг. Превозмогая себя, повернулась и кинулась прочь, шатаясь, чуть не падая, думая только об одном: как можно скорее найти Августу и уехать. Уехать отсюда!

***

Она наткнулась на молодую княгиню у той же самой статуи длинноногой охотницы, коей сама недавно восхищалась до слез. Не говоря ни слова, схватила подругу за руку и потащила за собой. Та заартачилась было, но, взглянув на впрозелень бледное лицо Лизы, ощутив трепет ее ледяных, влажных пальцев, сама перепугалась бог весть чего и повлекла Лизу в carrozza.

Гаэтано отстал от них еще полчаса назад. Августа думала, что он воротился к карете, утомясь прогулкою, однако здесь его не оказалось. Подсадив Низу в carrozza, Августа думала идти искать кучера, как вдруг Лиза издала сдавленный стон, и княгиня увидела, чем так напугана ее подруга.

Мрачная, приземистая старушонка спешила к ним со всех своих коротеньких, неуклюжих ножек... Казалось, ком грязи, перевитый червями, катится, сминая на пути цветы и травы!..

Глухо вскрикнув, Августа одним рывком отвязала лошадь от дерева, взлетела на сиденье кучера, подхватила вожжи и, за неимением кнута, концами их так хлестнула застоявшуюся гнедую, что она, коротко и обиженно всхрапнув, сорвалась с места.

- О синьоры! Высокочтимые синьоры! - послышался истошный крик, и девушки увидели Гаэтано, который опрометью бежал к ним, путаясь в полах своего сине-зеленого плаща. - Подождите же меня!

Августа медленно, словно против воли, натянула вожжи. Лошадь, взрыв копытами землю, остановилась.

Княгиня, подобрав юбки, проворно перебралась на сиденье рядом с Лизою.

Гаэтано вскочил на козлы. Его глаза возмущенно сверкали, он даже открыл рот, чтобы разразиться негодующей тирадою, но Августа, придерживая слетевшую шляпку, так сверкнула на него своими мрачными черными глазами, ноздри ее точеного носа так раздулись, а голос, произнесший короткое и резкое: "Avanti! Вперед!", был исполнен такой ярости, что Гаэтано с гиканьем закрутил над головою кнут, словно его русский собрат-ямщик, и вконец оскорбленная гнедая с места взяла рысью.

Девушки, одолевая ужас, оглянулись.

Дорога уже клубилась за ними, но все еще можно было разглядеть, как старуха, топоча, кружится на месте, сорвав свой грязный передник, размахивая им по сторонам и выкрикивая что-то.

- Vento! Vento favorevolo! <Ветер! Попутный ветер (ит.)> - донесся пронзительный вопль, и все скрылось в облаке пыли.

***

Солнце клонилось к западу. Девушки были так напуганы, что какое-то время слова не могли сказать и только смотрели широко открытыми, невидящими глазами на проносящиеся мимо, освещенные красными закатными отблесками мрамор гробниц, треснувшие плиты дороги, обломки акведуков. Ветер шумел в узорных венцах пиний.

Лиза вдруг встревожилась. Этих прекрасных деревьев она не видела по пути на виллу Адриана. Да и развалин при дороге встречалось куда меньше; сама дорога была не мощеная, а земляная... Уж не сбились ли они с пути?!

Лиза спросила об этом Августу, а та учинила допрос кучеру. Тот поглядел с видом глубокого превосходства: он полагал обеих синьор повредившимися в уме от чрезмерного испуга и едва удержался, чтобы не воскликнуть сочувственно: "Бедняжки!" Заверив, что к "Св. Франциску" можно попасть всякою дорогою, он отворотился и принялся деловито нахлестывать гнедую, давая понять, чтобы не мешались в его дела.

Прошло около часу. Окрестности по-прежнему были незнакомыми, и гостиница не появлялась. Ветер между тем усилился до того, что порывы его сами сгоняли в гурты многочисленных овец, которых вели к загонам спустившиеся с гор юноши-пастухи, одетые лишь в традиционные бараньи шкуры шерстью наружу, обернутые вокруг бедер.

Августа не выдержала и, велев Гаэтано придержать лошадь, спросила пастухов, далеко ли еще до "Св. Франциска". Те равнодушно взирали на коляску, на встревоженные женские лица; и ничто не нарушало очарованной дремы их черных глаз полуживотных на прекрасных лицах полубогов... Наконец один из них что-то пробормотал, неопределенно махнув рукою, и Августа, подбоченясь, недобро взглянула на Гаэтано, который сидел нахохлившись, отворотясь от студеного ветра, и чувствовал себя весьма неуютно.

- Ну? - вопросила она негромко, однако в голосе ее звенел металл. Пастух говорит, до "Св. Франциска" полсуток езды вовсе в противоположном направлении! Что сие означает? Куда ты завез нас, проклятый разбойник?

- Клянусь, я не виноват, синьора! - высунулся Гаэтано из плаща, жалостно кривя свои красивые, полные девичьи губы. - Не иначе, бесы помутили мой разум и сбили с пути. Во всем виновата эта старая strega.

- Strega? - удивленно переспросила Лиза.

- Ведьма, - перевела Августа незнакомое слово и вновь взялась за Гаэтано:

- Ты имеешь в виду старуху из развалин? Почему ты назвал ее ведьмою?

- А то нет! - воскликнул Гаэтано. - Сами знаете, что она одержима бесами, иначе не бежали бы от нее сломя голову!

- Да, мы были напуганы, - нехотя признала Августа. - Но как она могла сбить тебя с дороги, скажи на милость?

- Как? - усмехнулся Гаэтано. - Да очень просто!

Видели, как она махала своим вонючим передником?

Слышали, что она кричала? "Ветер! Попутный ветер!" - передразнил он ее, размахивая руками, вертясь на козлах. - Она накликала ветер, который и сбил нас с дороги. Понятно вам, синьоры?

- Чушь какая, - пожала плечами Августа, с трудом удерживая на голове шляпку. - Накликать ветер! Это уж слишком!

Лиза молчала. Слишком многое видела она в своей жизни, чтобы отмахнуться даже от самого нелепого суеверия. Она поверила Гаэтано. Эта старуха могла все!

Лиза не сомневалась. Но для чего это ей понадобилось?

Куда ей нужно было загнать их колдовским ветром?

- Что же теперь делать? Как добраться до "Св. Франциска"? Бедная Яганна Стефановна небось с ума сходит от беспокойства! - произнесла Августа и захлебнулась новым порывом ветра.

- Осмелюсь сказать, синьоры, - прокричал Гаэтано, - нам туда сегодня нипочем не добраться! Здесь неподалеку есть остерия, иначе говоря придорожная гостиница "Corona d'Argento". Очень приличная остерия, и хозяин ее - добрый человек. Он даст нам ужин и ночлег, а утром мы отыщем дорогу к "Св. Франциску" или попросим проводника.

Августа и Лиза молча переглянулись.

Дорогу пересекла длинная серая тень, замерла на миг, сверкнув парой желтых злобных глаз, и исчезла в сумерках.

- Волчица? - дрогнувшим голосом спросила Лиза, но ответа не расслышала, потому что тут на них налетел настоящий ураган.

Какое-то мгновение казалось, что легкая carrozza сейчас опрокинется и покатится по дороге, гонимая ветром, словно перекати-поле. Из черного клубящегося вихря слышно было только тпруканье Гаэтано, пытавшегося сладить с ошалелой лошадью, да ее перепуганное ржание.

- Умоляю вас, синьоры, решайтесь! - взвизгнул кучер, едва ветер стих. - Не то мы погибнем здесь!

Словно в ответ ему загремел гром, сверкнула молния, и первые капли дождя упали на еле различимые во мраке лица путешественниц.

- Погоняй! - крикнула наконец Августа, торопливо собирая разметавшиеся черные волосы. - Делать нечего, - обернулась к подруге, - название у этой остерии, во всяком случае, красивое: "Серебряный венец".

Будем надеяться, хоть он защитит нас от этой напасти.

Лиза сидела, забившись в уголок, вцепившись в концы шали, чтобы ее не сорвал ветер; шляпа давно сгинула во тьме. Она думала о том, что название у остерии и впрямь красивое, но оставалось непонятным одно: откуда об этой остерии знала старуха с Адриановой виллы и почему ей непременно было нужно, чтобы туда попали путешественницы? Ведь она накликала именно попутный ветер...

Глава 3

Остерия "Серебряный венец"

Прошло невесть сколько времени; и вот внезапно, так, что Августа и Лиза, вздрогнув, схватились за руки, из темноты выступило блеклое пятно. Еще через не сколько мгновений стал виден коптящий фонарь, чей тусклый луч показался измученным путешественницам ярче и милее солнца и луны, вместе взятых. В его дрожащем полусвете появились грязные каменные стены, низкая арка, ведущая в конюшню: в темном провале смутно различались силуэты лошадей, слышалось фырканье громко жующего осла.

- Спускайтесь скорее, синьоры! - взмолился Гаэтано. - Вот-вот начнется ливень, вы промокнете до нитки!

Дождь шел все сильнее, и деваться было больше некуда. Гаэтано подал руку, девушки вышли из коляски и бегом устремились к тяжелой, окованной железом двери, которая при их приближении распахнулась будто бы сама собою, и в проеме появилась кряжистая, длиннорукая фигура какого-то человека. Вспыхнули воспламененные лихорадкою глаза, и, трубно высморкавшись в шейный платок, он зычно провозгласил:

- Входите, синьоры!

Августа с Лизою замешкались было, но тут дождь обрушился со всей яростью; их будто подхватило вихрем и само собой внесло в двери остерии.

Девушки застыли у порога, цепляясь друг за дружку.

Но, боже, какое тепло царило здесь! Как жарко пылал очаг, как чудесно благоухала поросячья тушка на вертеле, как громко свистел огромный закопченный чайник, как приветливо подмигивали, оплывая, сальные свечи!

Хозяин, оказавшийся смуглым крепышом средних лет с мясистым угрюмым лицом, так усердно хлопотал у стола, что кисточка его красного фригийского колпака отплясывала на макушке.

Зала была почти пуста: человека четыре сидели, придвинув стол к камину. Хозяин бесцеремонно спровадил их в темный угол, а к теплу почтительно проводил молодых дам, ради такого случая застелив темный от грязи стол полотняной скатертью, чистой, но явно знававшей лучшие времена, как, впрочем, и одежда хозяина, да и вся остерия - даром что носила столь пышное название.

Физиономия у хозяина была, конечно, разбойничья; однако он так радел об удобствах гостей, что Лиза невольно забыла о своей настороженности.

На столе появились тарелки, блюда с мясом, хлебом и оливками; хозяин поставил перед девушками бокалы доброго вина, как он выразился. Бокалы оказались двумя большущими глиняными кружками, от которых шел пар, благоухавший корицею, апельсинами, гвоздикою и хорошим вином.

Лиза недоверчиво уставилась на свою кружку. Августа же, видимо, пробовавшая такой напиток прежде, обрадовалась:

- Вино с пряностями! Да мы в одну минуту согреемся, Лизонька! Поднесла кружку к губам и со смехом отвернулась:

- Жжется!

С сожалением отодвинув кружку - остывать, Августа разломила хлеб, взяла кусочек жареной поросячьей ножки и принялась за еду. Лиза, которая до изнеможения хотела пить, оглянулась в поисках хозяина, но тот куда-то отлучился, поэтому она сама встала и, сняв со стойки пустую кружку, подошла к большой бочке, стоявшей в углу. Лиза видела, как хозяин наполнял оттуда котелок, и поняла, что там было не вино, а вода, которая только и могла утолить ее жажду.

Нацедив воды, Лиза припала к кружке, как вдруг до нее донесся чей-то голос из-за занавески. Он был столь неприятен, скрипуч и груб, что, казалось, издавал зловоние. Скорее всего принадлежал он женщине, хотя более всего напоминал голос самого дьявола!

- Я же говорила, что они приедут сюда, - шипела женщина. - А ты еще не верил, дурак!

- Верил, верил, матушка! - простонал другой голос; и был он так испуган, так дрожал, что Лиза едва признала хозяина остерии. - Верил, клянусь мадонной!

- Смотри у меня! - проворчала "матушка". - Но какого же черта поселил ты здесь этого человека?!

- Он хорошо заплатил, - пролепетал трактирщик, и Лиза услышала звук, очень напоминавший увесистую затрещину.

- Когда-нибудь твоя жадность доведет тебя до могилы! - рявкнула страшная "матушка". - Смотри, если не сладишь с этой девкою, мессиры будут очень и очень недовольны. Сам понимаешь, что это значит! На этот раз даже я не смогу заступиться за тебя!

- Будем уповать на господа и пресвятую деву, - елейно вымолвил трактирщик. - Надеюсь, свое вино они выпили...

Вино!

Лиза, как ошпаренная, отскочила от бочки, бросив на стол наполненный ужасом взгляд. Слава богу, кружка Августы была еще полна!

Лиза торопливо села, думая, как бы незаметно дать понять Августе, что на них надвигается какая-то опасность. Но тут входная дверь распахнулась, и в залу ввалился Гаэтано, доселе возившийся с лошадьми.

Он выглядел очень усталым и бросил алчный взгляд на стол, заставленный едою. Августа слегка помахала юноше.

- Ты можешь сесть за наш стол, Гаэтано, - снисходительно сказала она. - Видит бог, ты вот-вот свалишься с ног, так что дозволяю тебе отужинать.

Лиза, несмотря на терзавшую ее тревогу, с трудом подавила улыбку. Да ей бы и в голову никогда не пришло такое: она просто пригласила бы кучера поесть - и все. Нет, все-таки между истинной княгинею и самозванкою о-огромная разница!

Гаэтано, отвесив дамам благодарные поклоны, скромно притулился на краешке стула и накинулся на еду. Он запихивал в рот огромные куски мяса и хлеба; глотал, Даже не жуя, с таким вожделением поглядывая при этом на дымящееся вино, что Августа опять сжалилась над ним и придвинула свою кружку со словами:

- Пей, бедняга! Ты весь дрожишь!

Бросив на нее сияющий взгляд, Гаэтано потянулся было к вину. В тот же миг хозяин, выросший словно из-под земли, вцепился в его руку.

- Я приготовил это вино специально для высокочтимых синьор! - взревел он, наградив Гаэтано таким взглядом, что тот остолбенел. - Тебе сойдет и кое-что попроще!

- Ничего, ничего, - махнула рукою Августа. - Нам вполне хватит одной кружки. А это пусть выпьет наш кучер. - И она вновь подтолкнула кружку к Гаэтано.

Рука его дернулась было вперед, но тут их с трактирщиком глаза встретились, и Гаэтано замер, будто наткнулся на змею. Августа ничего не заметила, но от Лизы не укрылась предостерегающая гримаса, которую скорчил трактирщик.

Гаэтано медленно убрал руку со стола, и вдруг лицо его покрыла меловая бледность.

- Я.., сыт, - прохрипел он, вскакивая с такой поспешностью, будто скамья под ним вспыхнула. - Благодарю вас, синьоры. Я буду спать на конюшне. Прощайте! - И выметнулся за дверь.

Августа, смеясь над странностями кучера, взглянула на подругу, и улыбка застыла на ее устах... Лиза с усилием придала своему лицу выражение полнейшей невозмутимости и, подхватив злополучные кружки, всунула в руки хозяину так ловко, что не успел он и глазом моргнуть, как уже держал их.

- Сдается мне, вино уже простыло, - затараторила Лиза, - но не трудитесь, любезный хозяин, подогревать его снова. Мы вполне удовольствуемся горячей водою.

И прежде чем кто-то понял, что она собирается сделать, Лиза сняла с полки две чистые кружки и зачерпнула воды из котелка, стоявшего на очаге.

Черные глаза молодой княгини блеснули, и Лиза с облегчением поняла, что Августа тоже насторожилась.

Она бросила на стол золотой дукат, и хозяин, тотчас позабыв свое разочарование, схватил его с такою поспешностью, будто перед ним была не монета, а снежинка, которая вот-вот могла растаять.

- Спасибо, спасибо, высокочтимые синьоры! - запел он сладко. Поистине счастливым ветром занесло вас сюда!

Он весь был погружен в созерцание золота, иначе непременно заметил бы, как вздрогнула Лиза...

А ей словно бы раскаленную иглу вонзили в сердце!

Ветер... Счастливый ветер? Нет, попутный ветер! Так вот почему таким пугающе знакомым показался ей голос "матушки" трактирщика: ведь это был голос страшной старухи из Адриановой виллы...

Что делать? Что же теперь делать?!

Их здесь ждали - это ясно. Неизвестно пока, замешан ли тут Гаэтано, хотя поведение его весьма подозрительно, однако сомнений нет: старуха и ее сын замыслили недоброе. Если сказать, что она узнала старуху, расправа может последовать незамедлительно. Попытаться убежать?.. Их ни за что не выпустят - куда там!

Да и в той круговерти, что беснуется за порогом, им не скрыться, если это и впрямь дело рук проклятой старой strega. Нет, надо выиграть время. Скорее всего нападут на них ночью, когда будут уверены, что они уснули.

В вино, наверное, подмешано снотворное... Эх, надо было сделать вид, что они его выпили, - это успокоило бы разбойников.

Вбежал какой-то тощий, неряшливый мальчишка, верно слуга; бросив на девушек хитрый взгляд, что-то шепнул хозяину.

- Высокочтимые синьоры, - склонился тот в поклоне. - Прошу прощения, что заставил вас ждать: самая роскошная спальня была занята синьором, который прибыл незадолго перед вами. Но, узнав, какие высокородные дамы оказали моему скромному заведению честь своим присутствием, этот любезный господин с охотою перебрался в другую комнату. Да благословит мадонна его доброе сердце! Извольте же следовать за мною, синьоры. Я самолично провожу вас в ваши апартаменты, где уже все готово: горит очаг, кувшины полны воды, и даже... - Он сделал паузу и, важно поводя носом, изрек со значением в голосе:

- Даже постелены чистые простыни!

Августа слегка кивнула, давая понять хозяину, что его старания оценены должным образом, а Лиза неожиданно подхватила кружки с вином и улыбнулась изумленному трактирщику:

- Жаль, если пропадут ваши труды, дорогой хозяин. Пожалуй, мы все-таки выпьем это вино перед сном!

Вздох облегчения, вырвавшийся из груди негодяя, мог бы погасить свечу, и Лиза, несмотря на терзавшую ее тревогу, едва удержалась от смеха. В этом мерзавце, при всей его злообразности, было нечто столь глупое, пошлое и несусветное, что в сердце Лизы начала оживать надежда. Да неужто им с Августою не провести этого жадного барана?!

Они двинулись вслед за хозяином, который то и дело кланялся.

Наконец на галерейке, окаймлявшей залу, он распахнул какую-то дверь и гостеприимным жестом пригласил дам войти.

- Надеюсь, ваши светлости будут спать спокойно, - промурлыкал он.

- Надеюсь, мы еще увидимся с вами! - со значением ответила Лиза, улыбаясь изо всех сил.

Волчьи глаза его сверкнули на миг и погасли в тени набухших век. Хозяин захлопнул дверь, унеся с собою свечи.

***

Свечи-то унес, однако темнее в комнате не стало.

Полная луна светила в растворенное окно!

- Батюшки-светы! - изумленно воскликнула Лиза. - А буря-то закончилась!

- Конечно, - криво усмехнулась Августа. - Она уж больше не надобна: птички в клетке!

- Значит, ты поняла? - тихо ахнула Лиза.

- У тебя было такое лицо... - кивнула Августа. - Но как ты догадалась?

Лиза торопливым шепотом поведала о подслушанном разговоре, и Августа даже зубами скрипнула от злости.

- Проклятые разбойники и воры! - выругалась она почему-то по-итальянски и тут же решительно произнесла:

- Окно отворено. Подумаешь, второй этаж!

Подберем юбки повыше и... При такой-то луне не заплутаемся. Отсидимся где-нибудь в зарослях не то в развалинах, а по свету, глядишь, найдем на дороге какую-нибудь calessino.

Лиза с сомнением пожала плечами. Решительности ей было не занимать, и все же замысел Августы показался слишком уж бравым. Наверняка их стерегут. Она подошла к окну, высунулась, и тотчас внизу раздался тихий свист, а потом по двору, словно невзначай, прошелся какой-то широкоплечий человек, поглядывая наверх и поигрывая ружьем, которое держал на изготовку. Лиза сочла за лучшее отступить. Путь в окно был отрезан.

***

Августа стояла у порога и оглядывалась. Эта "самая роскошная спальня" была небольшим зальцем с камином, над которым висело треснувшее зеркало, со столом, куда Лиза с облегчением воздвигла знаменитые кружки, да двумя табуретами. Посреди комнаты высилась просторная кровать, столь массивная, что нечего было и думать перетащить ее в более укромное место, хотя бы в угол.

- Ничего, так даже лучше, - бодро заявила Августа, - Я, помнится, читала какой-то испанский роман, в котором храброго гидальго зарезали на постоялом дворе сквозь потайное отверстие в стене. А тут нас никакая шпага, никакой нож не достигнет!

Лиза только зябко повела плечами.

Они еще послонялись по неуютной комнате, посидели на краешке обширного ложа... Августа зевала, сначала прикрываясь ладошкою, потом все шире и шире.

Делать было нечего, оставалось только лечь в постель.

Решив, что утро вечера мудренее, сговорились спать попеременно. Лизе, у которой сна не было ни в одном глазу, не составило труда убедить Августу, что будет караулить первая.

Веки у княгини смыкались словно бы сами собою.

Кое-как расшнуровав сырое платье, она брезгливо стащила его с себя, спустила ворох нижних юбок, расшвыряла башмаки, чулки и в одной рубашке, простонав: "Ни за что не могу спать одетая, господи, прости!" - рухнула в постель и тут же унеслась в мир снов, забыв даже укрыться.

Лиза натянула на нее и впрямь чистую простынку и, вслушиваясь в ровное, глубокое дыхание, подумала обеспокоенно: уж не хлебнула ли, часом, Августа отравленного вина - больно крепко спит!

***

Долго сидела Лиза на краю постели, опершись о колени, умостив подбородок на кулачок, и глядела в окно.

Луна уплыла за край рамы, ослепительно засияли звезды. Их было столь много, можно было подумать: со всего неба собрались они полюбопытствовать, что же теперь будут делать две русские девушки, попавшие в западню?

Странно: несмотря на явную опасность, мысли Лизы были далеко от зловещей таверны. Она смотрела в мерцающую высь и думала, что где-то там, под этими звездами, за тихими водами и туманными равнинами, ночь плывет над Россией... И где-то далеко, за морями, за горами, видят эти звезды Алексея. Если он жив.

Если он жив! И всем сердцем взмолилась: "Умилосердись, о боже наш, и помилуй раба твоего Алексея Измайлова, где бы ни был он сейчас!"

Все это время Лиза так старательно пыталась излечить раны, нанесенные ей последней встречей с Алексеем, что насильственно изгоняла всякую мысль о нем.

А теперь, упиваясь тихой скорбью своих всевластных, хоть и бесполезных, воспоминаний, размышляла, не .есть ли ее непреклонная, противоестественная любовь к Алексею наваждение, род колдовского безумия?.. Она дала себе волю и забрела по извилистым тропам памяти так далеко, что кровь застучала в висках, а сердце то замирало, то вновь билось неистово.

С трудом воротясь туда, где на широкой кровати, нелепо стоявшей посреди полупустой мрачной комнаты, спокойно спала Августа, Лиза тихонько, чтоб и пословица не скрипнула, прокралась к окну и высунулась, желая немного охладить пылающее лицо.

Безлюдье царило кругом, никто не вышел с кремневым ружьем наперевес, чтобы спугнуть девушку. Может быть, их стража уснула? В остерии - тишина, ни одно окно не светится. Неужели логово негодяев наконец угомонилось? А коли так, не рискнуть ли улизнуть отсюда под покровом ночи?..

Прежде чем идти будить Августу, она решила получше разглядеть окрестности и высунулась дальше в окно; и тут чуткое, настороженное ухо уловило легчайший шорох наверху. Лиза невольно отпрянула, и тотчас перед ее лицом повисла веревочная петля, спущенная с крыши.

***

Лиза, помертвев лицом, глядела, как петля, покачавшись секунду в окне, стремительно ускользнула вверх, словно поняв, что упустила добычу.

На подгибающихся ногах Лиза вернулась к кровати и почти в обмороке упала на нее.

Господи, какой-то миг - и она была бы мертва!.. Ее трясло так, что она вцепилась зубами в рукав. Дрожь не унималась, и немалое время понадобилось Лизе, чтобы понять: дрожит вовсе не она, мелко сотрясается кровать, словно кто-то осторожно раскачивает ее.

Лиза резко села, спустив ноги на пол, и тут же вскочила в недоумении: кровать почему-то стала ниже. Теперь ложе было почти вровень с полом...

Лиза изумленно уставилась на подрагивающую кровать и вдруг разглядела, что она медленно, но неостановимо опускается. Еще миг - и кровать вместе со спящею Августою вот-вот исчезнет из глаз!

Будить ее было уже некогда. Лиза рванулась вперед, упав на постель плашмя, и так толкнула в бок Августу, что та кубарем свалилась на пол. Невероятным усилием Лиза откатилась в противоположную сторону, и в ту же секунду их кровать погрузилась в широкое, зияющее отверстие в полу.

***

Беспробудную сонливость Августы как рукой сняло.

Вмиг придя в себя и сообразив, что произошло, она окинула комнату взглядом, метнулась в угол, с натугой приподняла дубовый стол и поволокла его к двери. Лиза, смекнув, что она замыслила, вцепилась в стол с другой стороны. Зелье трактирщика колыхалось в кружках, выплескивалось; Лиза машинально сняла их и поставила в углу.

Вдвоем они еле дотащили стол до порога и плотно приткнули к двери. Перевели дух... И только сейчас заметили: дверь-то отворяется наружу, так что при хорошем рывке ее не удержит та хлипкая задвижка, на которую она была заперта. Ну ладно хоть то, что теперь тишком двери не отворить, и любой ворвавшийся в комнату прежде налетит на стол.

Августа, поддернув рубаху выше колен и завязав узлом, чтоб не путалась в ногах (одеваться было недосуг), подхватила громоздкий табурет, кивком приказав Лизе последовать ее примеру.

- Покарауль возле ямины, - велела шепотом. - Мало ли кто теперь на той кровати обратно поднимется, когда они увидят, что нас нету. А я погляжу, нет ли в стенах ще...

Она не договорила. С тихим, вкрадчивым скрипом раздвинулись дубовые доски, которыми были обшиты стены почти до потолка, и какой-то человек, выставив вперед шпагу, ворвался в комнату.

В руках Августы взлетел, точно перышко, табурет, и она метнула его прямо в голову разбойника. Издав недоуменное утробное восклицание, тот завалился назад, но застрял в узкой щели, закупорив ее своим телом.

Шпага его, звеня, покатилась по полу; и в этот миг Лиза почувствовала, что пол снова заходил ходуном. Сперва ей показалось, что это ноги задрожали с перепугу г однако тут же ударила догадка: кровать поднимается!

Она махнула Августе, и та, подхватив окровавленный табурет, метнулась к ней. Девушки напряженно вглядывались в темный провал.

.

- Неужто смертоубийство задумали? - тихо проговорила Лиза. - Вот звери лютые...

- Я поначалу решила, они просто-напросто хотят насусыпить да ограбить, а тут вон что... - покачала головой Августа. - Все ж, надеюсь, одумаются, спохватятся!

Лиза печально усмехнулась. Она не хотела пугать подругу; напротив, дорого бы дала, чтобы хоть как-то ее успокоить: жизнь приучила ее прямо смотреть в лицо опасности и не пытаться спрятать голову под крыло.

- Помнишь, я тебе про Дарину рассказывала? - тихо молвила она. - Тоже все надеялась, бедная, может, одумается Сеид-Гирей, может, спохватится? Эх, Дарина, бедная Дарина... Плохая надежда, что у палача топор сломается! Лучше уж ко всему готовым быть.

Она вздрогнула. Послышалось или и впрямь раздался за стеной, где чернела узкая щель, не то стон, не то тяжкий вздох, когда она упомянула имя несчастной малороссиянки? Не ее ли призрак очнулся от вечного сна?

- Готовься! - насторожилась Августа. - Вот они!

Кровать поднималась чем выше, тем скорее, и вот из отверстия уже показались головы трех бандитов. Лица их недосуг было разглядывать; по команде Августы табуреты опустились на двух негодяев, однако третий успел выскочить из провала прежде, чем Августа вновь взметнула свое оружие. Он был так силен и ловок, что отшвырнул княгиню вместе с табуретом в угол и повернулся к Лизе, широко расставляя клешнястые руки, словно норовя обнять. В полусвете занимающегося утра его лицо было землистым, набрякшим, будто у вурдалака, только что восставшего из своей могилы.

Сделав несколько обманных движений, он вцепился в табурет и так яростно рванул, что в руках Лизы осталась перекладина. Обломки табурета полетели в сторону, ненароком угодив на кровать, где по-прежнему были простерты окровавленные тела двух разбойников.

Послышался сдавленный стон. Поняв, что еще пуще покалечил своих же сотоварищей, бандит и вовсе рассвирепел.

Выхватив из-за пояса тускло блеснувший кинжал, он метнулся было к Лизе, но тут Августа, успевшая прийти в себя и подняться, издала столь пронзительный визг, что бандит всполошенно завертелся на месте.

Лиза оглянулась и ахнула.

Августа подхватила с полу шпагу и встала в позицию с ловкостью заправского дуэлянта.

Согнув в коленях голые ноги и прищелкивая, будто кастаньетами, пальцами левой руки, воздетой над взлохмаченной головой, она быстро приближалась к разбойнику, переступая с пятки на носок. Глаза ее азартно сузились, верхняя губа ощерилась, из горла вырвался протяжный звук, напоминающий охотничье улюлюканье, словно Августа была сейчас выжлятником, шпага - исправно натасканным выжлецом, а растерянный разбойник - волком.

Он отступал и отступал, скосившись на острие, пляшущее перед самым его лицом. Право, шпага чудилась продолжением руки Августы, столь точно ловила она всякое движение негодяя, который, однако, все еще оставался опасен, ибо в руке его был зажат нож.

Лиза кинулась к валявшемуся в углу табурету, желая помочь Августе, однако тело, торчащее в стене, вдруг отодвинулось назад (в некий горячечный миг Лизе даже померещилось, что труп сам собою уползает с поля сражения!), щель снова расширилась, и из нее, как пробка из бутылки, с проворством, вовсе неожиданным для ее обрюзглой фигуры, выскочила желтолицая старуха, ядовито посверкивая глазками, еле различимыми меж морщин.

***

Крик застрял в горле Лизы...

Старуха, распялив рот в ухмылке, неспешно двинулась к ней; Лиза отступала шаг за шагом, пока не наткнулась на стену.

Едва удалось оторвать глаза от мертвенного взора, но тут же они приковались к сморщенным пальцам, комкающим край грязного передника. В этом было что-то особенно отвратительное... Чудилось: клубок змеенышей копошится в подоле старухи!

Колени вдруг подогнулись, и Лиза села, где стояла, бессильно привалившись к стене.

Внезапный приступ тошноты скрутил ее. Жабья морда нависала ниже и ниже. Этот взор держал ее, сковывал, не давал шевельнуться!

"Вот она, смерть моя..." - вяло подумала Лиза, как о чем-то, не имеющем к ней никакого касательства, медленно смыкая веки и уже ощущая на своем горле ледяную хватку.

Мельтешили перед глазами разноцветные пятна, их заволокло чернотой... И внезапно перед меркнущим взором вспыхнуло исполненное страдания лицо Алексея!

"Берегись!" - страстно выкрикнул он, рванулся к Лизе.., и видение исчезло.

Но исчезло и наваждение, опутавшее Лизу! Открыв глаза и отшатнувшись от зловонных рук, она увидела на полу кружки с отравленным зельем и, подхватив обе, с силой влепила их в лицо старухе.

***

Вопль, раздавшийся затем, мог бы мертвого поднять из могилы, и Лиза невольно закричала тоже, ибо страх ее уже превысил всякую меру.

Старуха стала столбом, широко расставив руки. Глиняные осколки торчали из ее отвислых щек, бурая жидкость стекала по набрякшему лицу.

Какое-то жуткое мгновение Лизе казалось, что сейчас ведьма утрется грязным рукавом и все начнется сызнова; однако вылезшие из орбит глаза вдруг погасли, старуха грянулась оземь, даже гул прокатился по комнате!

Тело ее несколько раз конвульсивно дернулось и замерло.

***

С усилием оторвав взор от этих страшных содроганий, Лиза оглянулась как раз вовремя, чтобы увидеть завершение поединка Августы с ее противником.

Тому так и не удалось пустить в ход свой нож; шпага, стремительная и опасная, будто разъяренная змейка, стерегла каждое его движение. Погоняв злодея по всей комнате и не спеша с расправою, словно продлевая удовольствие, Августа сделала внезапный выпад как раз в тот миг, когда бандит стал вплотную к кровати. Он отшатнулся, ноги его подкосились; издав ликующий визг, Августа пригвоздила его к перине.

Не бросив на жертву даже взгляда, Августа кинулась к Лизе, и подруги, стоя над чудовищным трупом старухи, порывисто обнялись, не веря, что еще живы...

Не успели они перевести дух, как от мощнейшего рывка настежь распахнулась дверь, и какое-то окровавленное, растрепанное, изрыгающее стоны и проклятия существо ворвалось в комнату столь стремительно, что снесло дубовый стол, стоящий поперек пути, словно шляпную картонку.

Не тотчас Лиза и Августа признали хозяина остерии "Corona d'Argento".

Окинув безумным взором следы кровавого побоища и издав дикий крик при виде мертвой старухи, он рухнул на колени и, жалобно подвывая, пополз к остолбеневшим от изумления девушкам, простирая к ним руки.

Августа, брезгливо взвизгнув, отскочила, и трактирщик, ухватив за подол Лизу, поднес край ее платья к губам.

- Смилуйтесь, благочестивые синьоры! - возопил он, и слезы хлынули по гнусной роже, сменившей выражение жестокой хитрости на умильность самого искреннего раскаяния. - Пощадите! Я все расскажу! Напасть на вас меня заставили монахи и...

Он не договорил. Дверь вновь распахнулась, и в спальню, едва не застряв в дверях, наперегонки ворвались.., граф Соколов и Гаэтано! Они были полуодеты, растрепаны, обагренные кровью клинок одного и нож другого, а также тяжкие стоны, доносящиеся из коридора, указывали, сколь тернист был их путь сюда.

Услышав последние слова трактирщика, граф опустил шпагу, но Гаэтано, очевидно, не поняв намерений злодея, уцепившегося за Лизу, с размаху метнул свой нож.

Раздался свист, звук удара, предсмертный крик, и трактирщик, запрокинув голову и обратив на Гаэтано мученический взор, медленно завалился на бок.

***

- Что ты наделал! - яростно выкрикнула Августа, подхватывая с полу свое скомканное, истоптанное платье и пытаясь им прикрыться. - Он хотел что-то рассказать!

- Прошу простить, синьора, - смиренно отвечал Гаэтано, переводя дыхание и стыдливо отводя взор от ее белых оголенных плеч. - Думаю, негодяй просто лгал, покупая себе жизнь.

- Черт с ним, ваше сиятельство! - отмахнулся граф, утирая пот со лба. - Главное, вы живы и невредимы!

- Да уж, - буркнула Августа, уже вскочившая в платье и ставшая к Лизе спиною, чтобы та поскорее затянула шнуровку. - Но вы-то как здесь оказались, каким чудом?

- Сбился с дороги и приехал часа за полтора до вас, - развел граф руками, едва не задев шпагою успевшего отскочить Гаэтано. - Ужинать не стал, попросил сразу ночлега. Поместили меня сперва вот в эту комнату, а чуть только глаза смежил, как прибежал всполошившийся хозяин и принялся молить перейти в другую спальню, ибо эта срочно потребна двум высокочтимым дамам...

- О, так вы и были тем самым любезным господином, который уступил нам сие ложе? - подняла брови Августа, торопливо заплетая косу, обкручивая ее вокруг головы и принимая свой привычный невозмутимый облик. - Покойно же на нем спится, скажу я вам!

- Вот-вот, ложе-то меня и навело на подозрения, - кивнул граф. - В той комнатке, куда меня препроводили кружным путем, чтоб через общую залу не вести, было две кровати, а здесь всего одна. Как так, думаю? Что за нелепица? Дам-то двое, им здесь было бы удобнее!

Спорить я не стал, сильно спать хотелось. Только лег, сон прошел, я извертелся весь. Что-то здесь не так, чую...

А потом услышал женские крики, схватился за шпагу - и в коридор. Не тут-то было: дверь моя заложена. Вышиб ее, конечно, но за порогом меня поджидали трое.

Пока отбивался, новые набежали. Спасибо, герой сей вовремя подоспел. Это настоящий лев! - Он ткнул шпагою в сторону Гаэтано, опять лишь чудом не проткнув бедного парня насквозь. - Простите великодушно, ваше сиятельство, что поздно подмога вам пришла...

- Бог с вами, Петр Федорович! - Августа протянула ему руку для поцелуя, а когда он, зажав шпагу под мышкою, почтительно приложился, звонко чмокнула его в лоб. - Теперь понятно, почему они на нас всем скопом не бросились: вы их на себя отвлекли. Всем сердцем благодарю вас и тебя, Гаэтано! - Малый тоже был удостоен чести коснуться лилейных, окровавленных пальчиков. - Сей храбрец - кучер наш, Петр Федорович. Он-то нас сюда и завез, дурень! - Брови Августы вновь сошлись к переносице, но при взгляде на красивое, отважное лицо Гаэтано она смягчилась. - Прощу тебя лишь тогда, когда нас к "Св. Франциску" доставишь. Да как можно скорее!

Гаэтано даже подпрыгнул от радости и опрометью кинулся в коридор.

- Слушаюсь, eccellenza <Ваше сиятельство (ит.).>! - раздался его ликующий вопль с лестницы.

- Дозвольте пойти одеться, княгиня! - Граф наконец заметил свой туалет и устыдился.

- Погодите, Петр Федорович, - жестом остановила его Августа. - Хочу в вашем присутствии поблагодарить моего самого храброго солдата!

Сияя глазами, она подошла к Лизе и, крепко обняв, троекратно расцеловала. В этих поцелуях было нечто церемонное и величественное, словно она и впрямь вручала награду отличившемуся в ратном деле.

- И вообразить не могла я такой отваги у женщины перед лицом смерти! Когда бы не Лизонька, меня в живых уже не было бы...

- Какое там! - от полноты чувств невольно всхлипнула Лиза. - Это я-то храбрая? Смех один!

- Не больно-то смешно. Про тебя и сказка сложена. Не слыхала? ласково улыбнулась ей Августа. - А вот послушай-ка. Может, это быль? Говорят, будто мой... - Она осеклась, но тут же и выправилась:

- Говорят, будто царь Петр Великий раз поехал на охоту да заблудился. Начал дорогу отыскивать и повстречал солдата, шедшего домой со службы. Царь ему не открылся, охотник да охотник.

Пошли дальше вместе. Вдруг видят: изба стоит. А там разбойники жили, только на ту пору никого их дома не было, одна стряпка разбойничья кашеварила. Накормила она пришлых, напоила, на чердаке уложила.

Царь сразу захрапел, а солдату не спится. Болит душа, а отчего, бог весть! Вдруг слышит - загомонили внизу. Глянул в щелку: в горнице трое сидят с ножами да саблями, а с виду - хоть сейчас на правеж иль на кол!

Смекнул солдат, что попали они со спутником как кур в ощип. Обнажил саблю верную и стал у двери на караул.

Попили, поели разбойники, да и порешили гостей прикончить, добром их поживиться. Двое на двор пошли, а третий на чердак полез.

Только голова из дверцы показалась, солдат ее и срубил с одного маху. Так же со вторым и третьим злодеем расправился и только потом спутника разбудил: "Вставай, мол, охотничек, царство небесное проспишь!"

Тот ох и ах: "Да знаешь ли ты, служивый, кому жизнь спас? Ведь я царь Петр!" Солдат наш так и сел где стоял...

Августа расхохоталась. Однако граф поглядывал на нее хмуро.

- Ну какой же я солдат... - пробормотала Лиза, сказкою очень довольная, хотя скромность не дозволяла сие показывать.

- А что? Чем не про нас сказочка? - от души веселилась Августа. - Ведь по греческим бумагам фамилия моя Петриди! Что значит - из рода Петра! - И она вновь залилась смехом.

Граф предостерегающе кашлянул.

- Да будет, будет вам, Петр Федорович, - отмахнулась Августа. - Я сама все знаю, все помню... Ладно уж, идите одевайтесь да спускайтесь во двор. Гаэтано небось запряг уже.

Она подошла к окну, выглянула. Чем-то озабоченный граф поспешно вышел, а Лиза, подобрав с полу свою шаль, вдруг опустилась на краешек окровавленной постели.

Ее как-то разом вдруг оставили все силы. Схлынуло мимолетное веселье, исчезли остатки страха и напряжения; осталась только леденящая душу пустота, которая охватывала ее вместо радости всякий раз, как она выбиралась из разных передряг, чудом избегнув смерти.

Воротилось то самое одиночество, от коего так зябла она и в ласковых приволжских лесах, и в раскаленной калмыцкой степи, и в благоухающих садах Эски-Кырыма.

Зачем, ради чего спаслась она и теперь? Кому нужны жизнь ее, трепет крови, биение сердца? Кто захлебнется счастливыми рыданиями, прижав ее к сердцу, кто восславит господа за ее спасение? Одна, всегда одна!..

***

Она не знала, что всего лишь тоскует о любви.

Глава 4

Рим

Не просто, ох как не просто оказалось прийти в себя после того, что довелось им испытать, стоя по колени в крови и видя руки свои обагренными кровью, - так все это вспоминалось Лизе потом, в ее страшных снах... Совсем плохи были они с Августою, когда граф Петр Федорович привез их в гостиницу "Св. Франциск" и сдал с Рук на руки почти помешавшейся от беспокойства Яганне Стефановне. Впрочем, ей пришлось быстренько очухаться. Деваться некуда, надобно выхаживать обеих девушек. Августа разве что в падучей не билась, а Лиза все плакала, плакала безостановочно, так что опухшие веки по утрам приходилось размыкать пальцами. Но нет, не раскаяние терзало слишком много мертвых глаз уже смотрело вослед по всей ее дороге. Лиходеи не в счет.

Злее лихоманки мучила лютая жалость к себе, игрушке судьбы, грешнице без надежды на спасение души, жертве без прощения... Ну а Августу, думалось, всего лишь неизбывные страхи мают. Невзначай услыхала ее с графом Петром Федоровичем разговор и поняла, что страх для такой души - пустое дело и забота из последних.

Голосом, сухим и дрожащим, словно в жарком бреду, Августа твердила:

- Да что же это, граф? Меня ведь убить могли, концы в воду, и никто, никто, даже вы, не узнали бы, где я и что со мною. И ей (как-то странно слово сие произнесено было, как-то особенно), и ей неведомо осталось бы, где я смертный час встретила. Скажите же, ради Христа, нужна ли я ей вовсе, коли безвестию и тайным мукам обречена? Виден ли конец схимы моей? Полно!

Так ли все, как вы мне сказываете? Не чужие ли мы с ней, коли сердце не изболелось в разлуке? Сколько уж лет, вы подумайте...

Голос ее оборвался. И словно игла вонзилась в сердце Лизино: так вот оно как, стало быть, и Августа сама себя жалеет, ибо некому больше... Но тотчас и сие заблуждение развеялось.

- Да вы сами знаете, что напраслину на нее возводите, ваше сиятельство, - укоряюще отозвался граф, так же, как и Августа, обозначая слово сие.

- Напраслину? - взвилась княгиня. - Уж поверьте мне, друг мой: не девочка я, что на ручки просится.

И прежде ласк ее не знавала. Что ж в мои-то лета по ним томиться? И скитания потому лишь докучны стали, что время уходит... Время теряю, вот что обидно! И.., себя!

Ежели ворочусь, так ведь чужестранкою закоренелою - чужеземною бродяжкою. Что люди подумают? Что они скажут? Будет ли вера мне? Или останусь в веках самозванкою?..

- Что велите делать, княгиня? - устало произнес Петр Федорович, и Лиза поняла, что разговор сей уже не впервой случается и напрочь неведомо мудрому графу, как быть-то...

- Послать в Россию, - после малой заминки выпалила Августа, и краски жизни вновь заиграли в ее голосе. - Послать в Санкт-Петербург гонца, чтобы с нею побеседовал, чтоб спросил, какую участь мне готовит?

Ту ли, для какой я назначена по праву рождения, или верны слухи: мол, она пруссаку - племяшке своему - наследие дедовское прочит?! Пошлите Дитцеля! От Дитцеля у ней секретов и прежде не было, и теперь не будет.

- Воля ваша, - согласился Петр Федорович, а днем позже Лиза услышала, как он молвил Яганне Стефановне:

- Ее сиятельство - одна из тех редкостных натур, благородных и романтических, которые радуются или скорбят из-за того, что о них подумает потомство!..

Вот тут и догадаться бы Лизе, кто такая эта княгиня Августа, тут и ужаснуться, одуматься, сойти с дороги ее.., да где! Разве знала она хоть что-то, разве понимала, разве могла угадать? Так и осталась пожимать плечами в своем неведении.

Ну а как задумала Августа, так и сделалось. Герр Дитцель, ни словом не поперечившись, отбыл в дальний путь незамедлительно.

***

Итак, тяжко переболели Августа с Лизою, но пришел наконец день отбытия из гостеприимного "Св.

Франциска". Вещи были упакованы и снесены вниз, девушки готовились сойти к наемной карете, где уже почтительно ожидали хозяин с хозяйкою, как вдруг в дверь кто-то робко постучал.

Открыли. На пороге стоял Гаэтано.

Да, да, тот самый кучер! Разумеется, после приключения в "Серебряном венце" он впал в особую милость у русских, да и хозяин "Св. Франциска" смотрел на него новыми глазами, а все три служаночки только что не дрались за право завладеть пригожим храбрецом. Его появление у Августы было тем более неожиданно, что около часу назад княгиня милостиво простилась с ним, щедро наградив, и он, призвав на нее благословение мадонны, куда-то ушел из гостиницы. Но вот воротился.

Был он запылен, взлохмачен, раскраснелся, словно долго бежал, боясь опоздать. Устыдившись своего вида, начал приглаживать волнистые темные кудри и одергивать нарядную куртку под недоуменными взорами дам, а потом вдруг воскликнул:

- Милостивые синьоры! Молю вас, не погубите!

Возьмите меня с собою, не то кровь моя падет на ваши головы!

- Что сие значит, голубчик? - спросила Августа с ласковой насмешливостью. - Неужто успел за один час понять, что вне службы у меня жизни себе не мыслишь, и руки вознамерился на себя наложить?

Гаэтано уставился на нее, не распознав насмешки.

- Аль мала была моя награда? Скажи, во что же ценишь услугу свою, и я оплачу твой счет!

Голос Августы высокомерно зазвенел, и Лиза подумала, что она непременно обиделась бы на такие слова.

Но Гаэтано не замечал ничего, кроме своего отчаяния.

- Синьоры, как только вы уедете, меня настигнет месть за то, что я спасал ваши жизни! - прошептал он, со свойственной всем итальянцам впечатлительностью невольно перенося на себя все почетное бремя, и Лиза только головой покачала, вообразив, как же описывал он приключение в остерии. Теперь понятно, почему здешние девчонки все, как одна, головы потеряли!

Но Августа уже перестала усмехаться:

- Месть настигнет? С чего ты взял?

- Я только что видел в лесу одного из тех, кто был тем вечером в остерии. Тогда ему удалось удрать от меня, однако сейчас он не струсил, а начал меня выслеживать. Кое-как я скрылся, но им не составит никакого труда найти меня и расправиться со мною!

Августа передернула плечами с невольным презрением:

- Сколько тебе лет, Гаэтано? Уж никак не меньше двадцати, верно?

Тот задумчиво кивнул, словно не был в том уверен.

- А хнычешь, как дитя малое: ах, меня побьют, ох,. меня обидят! Разве не мужчина ты? Разве силы нет в руках твоих, чтоб отбиться? Разве нет друзей и родни, чтобы стать за тебя?!

Краска бросилась в лицо Гаэтано. Он опустил глаза и заговорил не сразу, с трудом:

- Я бы не отступил в честной драке, лицом к лицу.

Но как уберечься от кинжала, которым пырнут из-за угла ночью? Как уберечься от предательского залпа из зарослей? А что до родни и друзей, госпожа... - Он тяжело вздохнул. - Так ведь у меня нет никого на свете, тем более в этой стране!

- Почему?

- А потому что я не тосканец, не флорентиец, не падуанец, не венецианец - и не итальянец вовсе; не знаю, кто по крови, но я здесь чужой, и все мне здесь чужое, хоть и вырос тут с младенчества, и матери своей не помню, и речи иной не знаю.

- Как же ты попал сюда? - хором воскликнули обе девушки.

- Один бог знает. Думаю, мать моя была беременной рабыней, купленной у турок богатым генуэзцем, ибо я вырос в Генуе. Смутно вспоминаю ее голос, светлые глаза...

- Но хоть имя ее ты знаешь? - тихо, участливо спросила Лиза.

Гаэтано радостно закивал:

- Знаю! Имя знаю! Я звал ее Ненько! <Звательный падеж в украинском языке от слова "ненька" - мать, няня.>.

Лиза так и обмерла при звуке этого слова, которое даже нерусский выговор Гаэтано не смог исказить.

- Господи! - воскликнула она. - Ненько?! Неужели ты малороссиянин?

У нее даже слезы на глазах выступили. Вглядывалась в соболиные брови, сросшиеся у переносицы, большие, глубокие очи, отороченные круто загнутыми ресницами, очерк круглого лица, по-девичьи капризные губы, румяные щеки, темно-русые волосы, мягкою волною закрывавшие лоб, и чудилось: видела вживе одного из тех хлопцев-малороссов, рядом с которыми шла на сворке ногайской, билась на горящей галере... И дивилась себе: как можно было сразу же не признать в сем пригожем лице черты соотечественника, славянина, брата?

В один миг Лиза уверовала, что и своевременное воспоминание Гаэтано об укромной остерии, и предостерегающий взор волчьих глаз на кружку с отравленным вином, и рука молодого кучера, замершая на полпути, словно наткнувшись на змею, - все это были случайности, незначительные мелочи, вовсе недостойные того внимания, кое она к ним проявляла. И в конце концов Лиза позабыла о них, как забывала обо всем, саднившем ей душу или память... Что-что, а уж забывать она научилась отменно!

Она с жаром вцепилась в руку Гаэтано, жалея лишь о том, что он не помнит ни одного слова из речи предков своих. Он напомнил Гюрда - такую же невинную, несчастную жертву крымчаков. И всем сердцем, которое в этот миг мучительно сжалось от печальных воспоминаний, она пожелала, чтобы Гаэтано воротился на родину цел и невредим, чтобы сыскал там счастье!

К горлу подкатил комок, и Лиза отвернулась, скрывая невольные слезы.

- А я давно догадывалась, что ты не итальянец! - воскликнула Августа.

Гаэтано, видимо, растерялся, даже побледнел от удивления:

- Почему?

- У тебя совсем иные движения губ, когда говоришь. И слова произносишь чуть тверже. Точнее, я думала, ты сицилиец или неаполитанец, но уж точно не северянин, не римлянин.

- Синьоры, вас послала сюда святая мадонна! - вскричал Гаэтано.

Августа лукаво поправила его:

- Мы говорим - богородица!

- Бо-го-ро... - попытался повторить он, но не смог и вдруг рухнул на колени, простирая вперед руки. - Я был рожден на чужбине, так неужто мне и смерть здесь принять суждено?!

Ну что было ему ответить?..

***

Вот и вышло, что герр Дитцель уехал в Россию, а все остальные, и в их числе Гаэтано (его так и называли, ведь иного имени он не знал, а креститься здесь было негде), отправились в Рим.

На виллу Роза.

***

Порою Лиза сама себе поражалась. Казалось бы, уже давно сердце ее настолько изранено - ведь это только на ногах заживают следы дальних странствий, а раны сердца неисцелимы и вечны! - что не сыщется в мире ничего, могущего воротить ей радость и остроту впечатлений, а поди ж ты, снова и снова, после темных провалов, возносило ее на светлые вершины, откуда широко и вольно открывался окрестный мир, сияющий и поющий, за который она волей-неволей благодарила бога, - и летела над теми вершинами, пока новый черный смерч вновь не скручивал ее и не свергал в бездну.

Так было, она помнила, всегда, с самого детства, еще когда беспросветность Елагина дома была основой ее существования. В неизбывной суровости дней подчиненным Неониле Федоровне случалось, спозаранку слезами умывшись, выбежать по воду и вдруг замереть у забора, закинув голову и уставившись в вышину, где, вихрем крыл колебля заснеженные липы и рябинки, неслись птичьи стаи - одна за другой, бессчетно, небо до мрака в очах закрывая! Ветер летел тогда с небес, прерывая дыхание и студя щеки. Иной раз птицы опускались на ветви, унизывали их, будто бусинами, раскачивая, то были свиристели, запоздавшие с перелетом в теплые края, их ледяной, стеклянный перезвон так и сыпался наземь. Хоть пригоршнями собирай!

Вдруг, взметнувшись, улетали стаи, а невидимый звонарь все еще раскачивал рассветный небесный колокол, звеневший прощально. И в горле забывшей обо всем на свете Лизы рождался счастливый крик, и руки рвались в вышину, хоть две деревянные промерзшие бадейки нудно тянули к земле... Мешалось счастье с горем. Вместо вольного клика вырывалось сдавленное рыдание. Но сердце еще долго трепетало неизъяснимым блаженством свободы и красоты...

Вот так же случилось и здесь. Еще на подъезде к новому жилью мелькнули на углу, в нише, статуя какого-то святого, сгорбленного, словно бы под бременем чужих грехов, старинные барельефы, кроткая мраморная мадонна с божественным младенцем на руках, и Лиза вдруг ощутила трепет и замирание сердца: Рим входил в него, как нож, как сладостное безумие входит в одурманенную опиумом голову!

***

Начиналось это каждый день, начиналось с малого: кофе со сливками по утрам, вовсе непохожий на ту черную горькую отраву, которую приходилось пить в Хатырша-Сарае; очарование тихих часов, проведенных над книгами, которые привозили из всех книжных лавок Рима; прелесть всего этого тихого и уединенного места, этой поросшей травой улицы, посреди которой тихо пел фонтан Маскероне... А потом, когда с легкой руки синьора Дито была куплена изящная крытая двуколка - calessino - и Гаэтано уселся на козлы, Рим легко и щедро предоставил другие всяческие наслаждения.

Августа усаживалась каждое утро в calessino с решительно поджатыми губами и стремлением сыскать на сих причудливых улицах подтверждение тому, о чем она читала в книгах. Наслышавшись о Риме прежде, она создала себе некий его образ и теперь сличала мечту с реальностью, действуя с придирчивостью ученого, ищущего подтверждение самым смелым своим замыслам, ведь XVIII век был особенно падок на всякую ученость!

Однако ничто так не губит воображение, как рассуждение или работа памяти, а потому в глубине души Августа признавалась себе, что Рим несколько разочаровал ее... И все же, словно исполняя некий обет, она неуклонно тащила Лизу на поиски античных руин или более поздних каменных красот, наставительно повторяя что-нибудь вроде: "Пока стоит Колизей, будет стоять Рим; когда падет Колизей, падет Рим; когда падет Рим, падет весь мир!"

Для Лизы все рассказы Августы о седой старине человечества оставались чем-то вроде сказок, а трагизм сражений гладиаторов значил не больше, чем отвага охотников, в одиночку поднимающих из берлоги медведя. Великий Колизей, великие термы Каракаллы, залитый солнцем Палантинский холм с дворцами великих цезарей - Лиза называла их великими, повторяя слова Августы, но она и сама ощущала нечто, глядя, как они стоят, объятые таинственной тишиною, облитые жарким солнцем, бросая свои гордые тени, скрывая в этих тенях таинственные подземные переходы, окутанные молчанием; хотелось идти на цыпочках, чтобы не разбудить эхо, заснувшее среди этого всевластия камня.

Рим тревожил Лизу потому, что был для нее городом уснувших, зачарованных существ. Античные мифы на время заставили ее забыть любимые с детства сказки, и вечная зелень, венчающая холмы и руины, трепет плюща, увившего старые дубы, платаны или фиговые деревья, уверяли ее, что еще не совсем угасла жизнь нимф, соединивших свои тонкие тела с морщинистой корою дерев и прохладной водою источников. У Лизы были свои причины обожествлять воду. И более всего полюбила она Рим за то, что не было в нем ни одного палаццо, молчаливый двор которого не оживлял бы мерный плеск падающей воды; не было такого бедного и жалкого угла, в котором не отыскался бы свой источник.

Мраморный лев терпеливо извергал из пасти струю; вода лилась из раковин и козлиных голов; из желоба в стенке беспрерывно истекал ледяной поток, силясь утолить никогда не утолимую жажду печального дельфина, чье тело казалось столь же мокрым и упругим, как и у его живых собратьев, когда-то спасших жизнь Лизе...

И всюду были розы: настоящие, благоуханные, - и мраморные, изображенные в бесчисленных и нежнейших колебаниях, от бутона до распустившегося во всей красе пышного цветка.

Здесь все было живым! Даже в статуях не видела она мертвых изваяний. Казалось, они танцуют, даже когда стоят на одном месте!

Августа из любопытства частенько заглядывала в католические храмы, а Лиза их боялась. Красивы, великолепны, а чужие насквозь. В них не воспаряла душа к небу, здесь нельзя было найти уголка, где бы на нее снизошел высший мир, - везде окружали ее земная надменность и гордыня. Лиза молилась дома, на вилле Роза, как и все ее соотечественники, помня всей душой и пальцами это ощущение воска и его слабый аромат, когда ставишь свечу перед иконою и с поклоном и крестным знамением молишь господа о спасении. Пусть чистая и радостная вера юной, безгрешной души давно канула в былье, она не могла расстаться с мыслями о боге, словно то была последняя ниточка, связывающая ее с родиной и дающая надежду на возвращение. Эти минуты обращения к нему были похожи на краткий отдых после изнурительного бега, когда присядешь на покрытый мхом порожек, освещенный низким зимним солнцем, переведешь дух, поднимешь голову...

Конечно, праздная живописная пестрота итальянской жизни была порою утомительна, но Лиза покривила бы душой, сказав, что пресытилась ею. Она привязалась к Риму, как к живому существу, впитывала всем сердцем звуки, краски, запахи его, изумляясь, восхищаясь, сердясь, смеясь... И очаровываясь им все сильнее.

***

Разумеется, дам в одиночку более не отпускали.

Даже Гаэтано был признан недостаточным защитником. Обыкновенно езживал с ними Фальконе, иначе его почти не называли. Весь в черном, суровый, важный, чье выражение лица, походка, речь были бы уместны у короля, скрывающего свою судьбу под плащом скромного синьора. Немыслимым казалось, что сей невозмутимый господин лишь часа два тому назад в расстегнутом жилете и без шляпы прыгал со шпагою в руке, отражая поочередные либо совместные атаки двух босых девиц, облаченных в мужские рубахи и панталоны.

Теперь с этого начинался всякий день: с уроков фехтования, на которых Августа оттачивала свое мастерство, а Лиза обучалась бретерской забаве с каким-то щенячьим, ее саму изумляющим восторгом. Минувшие годы сделали черты Петра Федоровича суровыми, он ворчал: "Спина уже порядочно хрустит!" Однако Лизе случалось ловить удивление в его взоре, слышать одобрительное чертыхание, и она понимала, что семимильными шагами продвигается вперед в искусстве боя.

Даже Августа - к немалой ее досаде! - была Лизе уж не соперница. Странствия и приключения, как ни странно, не только изранили ее душу и отточили ум, но и закалили тело, сделали железными кисти рук, неутомимыми ноги, легким - дыхание, не согнули, а, напротив, развернули плечи. Увлекаясь дерзкою игрою со шпагою, стараясь подражать Фальконе, Лиза мнила, что во всем ее облике ощутимы та же непреклонная воля и открытый ум, не ведая, что ее бесшабашная, восторженная удаль, бившая ключом, куда сильнее подавляет противника, нежели показное равнодушие.

Ну а слегка передохнув после боев, отправлялись кататься по Риму, и Лиза глазела по сторонам, краем уха рассеянно слушая, как Августа и Фальконе садятся на своего любимого конька: спорят о государственности древней римской и современной российской. Все это казалось ей пустым звуком.

Хоть и робела признаться в том подруге, созерцание платьев, шляпок, карет и вообще живых римских улиц было для нее куда завлекательнее зрелища мертвых камней. Особенно привлекала Испанская лестница.

Высоко над Испанской площадью возвышается церковь Trinita del Monti; перед нею лежит небольшая площадка, а с нее ведет вниз громадная, в 125 ступеней, в три этажа, лестница с террасами и балюстрадами, главным и двумя боковыми входами.

Народ целый день снует вверх и вниз; и даже Августа принуждена была признать, что спуск по Испанской лестнице достоин ее внимания...

Здесь-то и встретились Августа и Лиза с Чекиною.

***

У самого подножия Испанской лестницы сидел толстый старик, словно сошедший с одного из мраморных античных изображений Сильвана <Древнеримское наименование лесного бога.>, даром что был облачен в какие-то засаленные лохмотья. На полуседых, кольцами, кудрях его лежала шляпа, более напоминающая воронье гнездо, а пористый нос цветом схож был с перезрелою сливою. В кулачищах его зажаты были несколько обглоданных временем кистей и грязная картонка с красками; вместо мольберта, как можно было ожидать, перед ним прямо на парапете лестницы сидела какая-то женщина в поношенном черном одеянии и несвежем переднике. Определить, молода ли, хороша ли она, было невозможно, ибо Сильван с сумасшедшей быстротою что-то малевал на лице ее, будто на холсте.

- Батюшки-светы! - воскликнула Лиза, дернула за юбку Августу, уже садящуюся в карету, которую предусмотрительный Гаэтано подогнал к исходу лестницы. - Ты только взгляни, Агостина!..

Молодая княгиня оглянулась и ахнула.

- Да ведь это всего-навсего рисовальщик женщин! - послышался снисходительный голос Гаэтано, поглядывавшего с высоты своих козел, искренне наслаждаясь зрелищем столбняка, в который впали его хозяева.

- То есть как это - рисовальщик женщин?! - спросили русские чуть ли не хором. - Ты хочешь сказать, он рисует картины с фигурами женщин?

Гаэтано весьма непочтительно заржал, но тотчас смутился под ледяным взором Фальконе и заговорил куда смиреннее:

- Он не рисует картины! Разрисованный товар сам является к нему! Предположим, высокочтимые синьоры, подбил какой-то юноша глаз своей подружке. А ей нужно в гости или еще куда. Она сейчас к рисовальщику женщин, и он за пять или десять чентезимо наводит ей прежнюю красоту.

Не успел Гаэтано договорить, как рисовальщик отстранился от своей "картины", взирая на нее по меньшей мере с видом Боттичелли, завершившего свою "Примаверу".

О нет, здесь речь шла о куда большем, нежели подбитый глаз! Перед ними было не лицо, а грубо размалеванная маска: некие разводы на тщательно загрунтованном холсте, и среди этих свинцово-белых и кроваво-красных пятен сверкали огромные черные глаза, полные слез.

При виде двух богато одетых дам эти глаза зажмурились, наверное, от стыда; женщина резко повернулась, побежала вверх по ступенькам, как вдруг с жалобным стоном метнулась обратно.

В глазах ее теперь был ужас. И тут же стала ясна причина этого.

Сверху огромными прыжками мчался здоровенный детина в грязных лохмотьях, сверкая стилетом, который показался перочинным ножичком в его огромном кулаке.

Так вот почему рисовальщик женщин потратил так много времени на лицо этой итальянки! Вот почему сделал ее похожей на куклу! На бедняжке, наверное, места живого не было от его побоев.

Меж тем грозный рык заставил ее рвануться очертя голову вперед; и она, словно бы сослепу, наткнулась на Августу, замершую у кареты.

Ноги беглянки подкосились, она рухнула на мостовую, воздев очи, залитые слезами.

- О милостивейшие синьоры! - возопила несчастная. - Сжальтесь надо мною, заклинаю вас пресвятой мадонною! Он убьет меня, и нет никого на свете, кто мог бы заступиться за меня!.. И даже матушку мою не приведет в отчаяние моя погибель...

Лиза вздрогнула. "Нет никого на свете, кто мог бы заступиться за меня..." Это ведь о ней сказано!

Августа вздрогнула тоже. "И даже матушку мою не приведет в отчаяние моя погибель..." Это ведь сказано о ней!

Меж тем девушка лишилась чувств; и пока обе молодые дамы пытались ее поднять, Фальконе, выхвативший шпагу, и Гаэтано, невесть откуда извлекший стилет, да еще с кнутом в левой руке, бок о бок двинулись на верзилу. И тот.., дрогнул!

На его тупой физиономии появилось выражение несказанного изумления, как если бы статуи, украшавшие балюстрады Испанской лестницы, вдруг сошли со своих мест. Глаза засновали с опасно подрагивающего острия шпаги Фальконе на стилет и кнут Гаэтано. Верзила повернулся и бросился вверх по ступеням с тем же проворством, с каким спускался по ним.

Храбрые рыцари вернулись к дамам.

Итальянка уже вполне пришла в себя. Августа поддерживала ее. Лиза платком, смоченным в фонтане, обтирала лицо, открывая картину такого жестокого избиения, что Фальконе даже перекрестился троеперстием справа налево, забыв, что он теперь житель католической страны.

- Боже правый! - воззвал он. - За что же этот негодяй изувечил вас, милая синьорина?!

Слезы снова заструились из черных очей. И вот что рассказала несчастная "картина":

- Имя мне - Чекина. Этот злодей, Джудиче, был моим женихом. Он мне двоюродный брат, и после смерти моей матушки ее сестра воспитала меня как дочь.

Самой заветной мечтою ее было видеть меня женою сына, ибо она полагала, что его необузданный нрав укрощается в общении со мною. Я же теперь знаю, что Джудиче укрощала лишь надежда поживиться скромным наследством, доставшимся мне от матери: пятью золотыми венецианскими цехинами.

Менее месяца назад тетушка умерла от малярии, терзавшей ее долгие годы, но перед смертью вложила мою руку в руку Джудиче, призвав в свидетели мадонну.

Теперь уж я не могла противиться и стала полагать себя помолвленной с ним. Для него же клятвы пред образом мадонны были лишь забавою! Не прошло и двух недель, как схоронили тетушку, он подмешал мне в питье сонное зелье и обманом ловко украл мою девственность, а заодно снял с меня, бесчувственной, кошель с золотом.

Когда же я очнулась и принялась его проклинать, он заявил, что более не намерен жениться на мне, ибо я уже не девушка, да притом бесприданница... Я думала наложить на себя руки, да убоялась греха и продолжала жить в доме Джудиче: мне просто некуда было податься!

И вот однажды зашел к нам его приятель и показал ему тот самый стилет, который вы видели у моего супостата.

У стилета была великолепная резная рукоять, и Джудиче отчаянно возжелал обладать им. Приятель нипочем не соглашался ни подарить, ни продать эту вещь. Тогда Джудиче принялся молить его, как приговоренный молит о пощаде, пойти на сделку и обменять стилет на меня... Я принуждена была вытерпеть еще и это унижение! Но, уразумев, чего от меня хотят, принялась так биться и вопить, что Джудиче избил меня чуть ли не до смерти. Сделка все же свершилась, мой любовник меня продал...

- Господи Иисусе! - воскликнула Августа.

Фальконе только головою качал, а Лиза едва удерживала слезы: история Чекины до такой степени напомнила ей рассказ несчастной Дарины, что сердце мучительно сжалось.

И вдруг тяжкий прерывистый вздох раздался позади. Лиза, обернувшись, увидела страшно бледное лицо Гаэтано, схватившегося за сердце... Он тоже был потрясен. И как сильно!

Чекина продолжила свою историю:

- Очнувшись и собрав последние силы, я украла у спящего пьяным сном Джудиче последние пятьдесят чентезимо и прибежала к рисовальщику женщин. Я заплатила ему, чтобы он скрыл следы побоев на моем лице, а потом намеревалась пойти искать работу у какой-нибудь добросердечной дамы...

Ее наивность вызвала невольные улыбки на лицах слушателей. Невозможно было даже вообразить ту даму, которая решилась бы просто так, из одного добросердечия, взять на службу размалеванную, вульгарную куклу, которой была Чекина пять минут назад. Но она, видно, уловила, кроме насмешки, еще и проблеск жалости в чертах Августы, ибо глаза ее впились в лицо молодой княгини, словно пиявицы.

- Во имя господа нашего! - вскричала она, простирая руки. - Ради всех милосердии! Возьмите меня в услужение! Вы не пожалеете, синьора! Я все на свете делать умею, клянусь! Я умею шить, плести кружева и вязать чулки, стирать и утюжить, стряпать, мести пол, мыть посуду, ходить за покупками. Я умею даже причесывать дам! Я умею все! О, прекрасная синьора, молю вас, возьмите меня к себе! Иначе мне ничего не останется, как броситься с моста в Тибр, и я сделаю это, клянусь матерью, но тогда кровь моя падет на вашу голову!

Нечто подобное, вспомнила Лиза, она уже слышала, и совсем недавно... Ах да! То же самое говорил им Гаэтано в "Св. Франциске". Что это они, право, сговорились, что ли, эти итальянцы?

Однако, похоже, расхожая мольба имела прямой путь к сердцу Августы. Она устремила жалобный взор на Лизу и Фальконе.

Лиза только плечами пожала; она и сама из милости здесь. Ей ли ставить препоны мягкосердечной Августе, холодно-горделивая внешность коей, оказывается, не более чем маска. Фальконе досадливо нахмурился. Но тут Чекина подползла к нему на коленях, схватила за руку, поднесла ее к губам. Побагровевший от смущения граф только мученически закатил глаза: мол, что хотите, то и делайте. Воля ваша!

***

На том и порешили.

Глава 5

Утешительница

Надобно сказать, что свой хлеб на вилле Роза Чекина ела не даром. Под ласковой защитою Августы она Уже через несколько дней ожила, как оживает вволю политый цветок. Синяки исчезли, и молодая итальянка, в новом скромном черном платье, с матовым цветом изящного лица, с гладко причесанными, блестящими волосами и огромными глазами, очень мало напоминала то избитое, перепуганное существо, кое заплатило пятьдесят чентезимов рисовальщику женщин. Казалось, с нею в просторные залы и маленький сад виллы Роза ворвалась свежесть Тибра.

Прежде Яганна Стефановна и Хлоя с трудом справлялись с уборкою, стряпнею и стиркою. Лиза с охотою помогала бы им: даже за два года не разучишься печь пироги, варить щи да кашу, мыть и катать белье. Однако Яганна Стефановна умерла бы на месте, пожелай княжна Измайлова сама хотя бы постель свою застелить.

Быть высокородной особою Лизе порою казалось весьма скучно! С тех пор как княгиня Агостина Петриди со своею свитою поселилась на вилле Роза, туда остерегались приглашать назойливых, болтливых поденщиц.

И на весь облик этого милого дома постепенно ложилась прежняя печать запустения. Теперь же все переменилось, словно по мановению волшебной палочки!

Чекина металась по комнатам, как вихрь, оставляя их за собою сверкающими. Можно было подумать, что она родилась со щетками, метлами и тряпками в руках.

Она успевала все на свете: проснуться даже раньше Хлои и сбегать на базар, мгновенно приготовить завтрак и подать его Фальконе, который вставал тоже чуть свет, но не любил завтракать в своей опочивальне, а всегда спускался в столовую, где его поджидала веселая, кокетливая Чекина. Тут появлялись и Яганна Стефановна с Хлоей, относили подносы с завтраком проснувшимся дамам.

Если княгиня и граф Петр Федорович относились к ней с приветливой снисходительностью, а Гаэтано - слегка насмешливо, словно никак не мог забыть ее прежнего обличья, то фрау Шмидт и Хлоя возненавидели Чекину чуть ли не с первого взгляда. Почему? Или ревновали к расположению княгини? Или скучали по тому количеству домашней работы, которое сняла с их плеч расторопная Чекина? Бог весть, однако они сделались даже схожи между собой в своей неприязни - с этими их поджатыми губками и недовольно потупленными взорами. Впрочем, никто, и прежде всего Чекина, не обращал на них никакого внимания. Она всегда была так услужлива и мила, что могла бы расположить к себе всякое сердце, кроме сердец фрау Шмидт и Хлои... Зато Лизе она нравилась.

И эта приязнь была взаимной. Подавая завтрак, Чекина так и норовила задержаться в ее опочивальне, раздергивая занавеси, поправляя постель, наводя порядок на туалетном столике, меняя свечи, поднимая с ковра книжку, которую Лиза читала за полночь, подавала легкое домашнее платье, короткое, свободное, тончайшее, с глубоким декольте, украшенное множеством бантов, и вышитые туфли без задников, которые Лиза недолюбливала, потому что они слишком уж напоминали ей турецкую обувь. Чепцы она тоже терпеть не могла, даже кружевные, со множеством нарядных бантов и лент.

Новая служанка охотно взялась бы причесывать Лизу, но та не позволила, как не позволяла и Хлое, и Яганне Стефановне: с тех же самых приснопамятных дней жизни в Хатырша-Сарае она не выносила прикосновения чужих рук к своим волосам, словно боялась, что опять заплетут их в два десятка татарских косичек! С тяжелою черной гривой Августы могли управиться только проворные руки Яганны Стефановны, вооруженные вдобавок раскаленными щипцами, а Лиза научилась сама укладывать модными локончиками свои волнистые, послушные, мягко льнущие к пальцам волосы. Чекина только наблюдала со стороны да советовала, как затейливее украсить прическу. К изумлению Лизы, молодая итальянка, выросшая в беднейших кварталах Рима, была сведуща во всех тонкостях дамского туалета - от серег и ожерелий до нижних сорочек. Для Августы, при всей ее величавой красоте, словно бы и не существовало соблазнов модных лавок. Лиза же разохотилась до всего этого, еще когда впервые заглянула в сундук Сеид-Гирея, а теперь ей просто невмоготу было! Чекина невольно растравляла ее раны и возбуждала страстное желание все новых и новых нарядов. Желание, увы, неосуществимое, ведь у Лизы не было ни гроша, то есть ни чентезимо.

***

Началась зима. Декабрь уже шел на исход. Лизе казалось, что итальянцы насмехаются над природою, когда именуют зимою то благостное тепло, кое царило вокруг. В садах стояли вечнозеленые деревья, светило и грело солнце, снег легчайшею белою каймою лежал на вершинах дальних северных гор.

Цвели лимоны и померанцы, на некоторых деревьях уже золотились плоды; и если лимоны, высаженные под стенами, иногда прикрывали рогожами на ночь, то померанцевые деревья стояли неприкрытые, и сотнями полыхали на них прекрасные плоды. Хотя Чекина уверяла, что по-настоящему вкусные померанцы возможны лишь в марте, Лиза и в декабре не в силах была оторваться от этих солнечных фруктов.

Случались, разумеется, и ненастья. Вдруг налетал с севера трамонтана сильный, мучительный, студеный ветер, приносивший дожди, которые обивали наземь померанцевые цветы... В один из таких нежданно ветреных дней заболела Августа.

***

Сделалось это до крайности нелепо. Как-то раз на Испанской лестнице Августу, Лизу и Фальконе застиг вдруг ливень, да такой, что в считанные мгновения все вымокли до нитки. Скрыться было решительно некуда, оставалось только поскорее спускаться, чтобы в поджидающей карете умчаться домой сушиться.

Тут и вышла незадача: ни Гаэтано, ни calessino на месте не оказалось. Дождь наконец прекратился, но налетел такой ветер, что зуб на зуб не попадал! Даже не верилось, что час назад было по-летнему тихо и тепло, почти жарко!.. Наконец-то явился Гаэтано, тоже мокрый и трясущийся, чтобы сообщить своим продрогшим господам: кто-то вытащил чеки из колес, так что карета "обезножела".

Пока Фальконе бранил Гаэтано, пока искали наемный экипаж, пока сыскали его, пока ехали, обе дамы уже чихали и кашляли одна другой громче.

Лиза только тем и отделалась; Августа же, у которой поначалу даже легкого жару не было, на третий день обеспамятела и металась в бреду, хотя денно и нощно была рядом с нею верная Яганна Стефановна с теми же самыми настойками и припарками, коими она пользовала Августу с самого малолетства. А вот, поди ж ты, на сей раз ничего не помогало!

Губы молодой княгини обметало, глаза запали в черные полукружия; исхудалые пальцы беспокойно сновали по одеялу, волосы липли к влажным вискам. И как невнятен, как непостижим бывал ее внезапный, тяжкий бред!..

Как-то Лиза, отправив отдыхать валившуюся с ног фрау Шмидт, сидела у постели Августы, погруженная в глубокую, почти болезненную задумчивость; вдруг княгиня резко села и, устремив на Лизу свои лихорадочно блестевшие глаза, прохрипела:

- Твое сердце может открыто быть - оно чисто, а я не могу. Мне надо скрывать, что в нем происходит!

И снова упала на подушки...

Господи, как же это было страшно, как испугалась Лиза этих несусветных, будто случайное пророчество, слов, в которых ей послышался смутный упрек!.. Почему, за что - она не ведала, но до боли сжалось сердце от непонятной вины. Она просто жила, впитывая жизнь всем существом своим и наслаждаясь ею, а что же Августа? Значит, она все время страдала? Отчего? И почему нипочем не желала открыть тайн своих, как если бы ее неосторожное слово могло повлечь за собою некие страшные бедствия?.. А ведь и Лизино сердце было не так уж чисто и открыто, и она ведь кривила душою пред подругою, пытаясь забыть свои грехи...

***

Чекина тоже рвалась ходить за Августою, своей благодетельницей и спасительницей, но тут уж фрау Шмидт оказалась неколебима и не допустила ее к больной. Не изменила она решения и тогда, когда после незаметно минувшего в печальных заботах Рождества Христова Чекина явилась к ней с ладанкою, освященной в соборе Св. Петра, моля надеть ее на шею Августы и клянясь, что та обладает целебными и чудесными свойствами.

Лиза видела, как на миг ослабли суровые, замкнутые черты Яганны Стефановны. Но тут же она вновь поджала губы и холодно заявила, что не может надеть католическую реликвию на шею православной княгини.

Чекина на миг даже речи лишилась. Видимо, ее поразила подчеркнутая неприязнь фрау Шмидт, которая не смогла скрыть ненависти, сверкнувшей в очах, тотчас затененной густыми ресницами. Впрочем, это не помешало ей через неделю появиться перед благоволившим к ней синьором Фальконе и смиренно просить передать милостивой госпоже кипарисный крест, в который искуснейшим образом была вделана потемневшая от времени крохотная щепочка от честнаго креста господня; реликвия была освящена в Афонском монастыре, что, безусловно, делало ее самой что ни на есть православнейшей и поистине бесценной.

На вопрос, откуда у простой итальянки такая редкость, Чекина ответила, что один из ее дальних родственников - служка в церкви Санта-Мария Маджоре; как-то у него в доме умер богатый греческий купец, совершавший паломничество по святым местам всего христианского мира. Крест хранился у милосердного служки, подобравшего заболевшего паломника и закрывшего ему очи, а теперь он с охотою отдал его любимой племяннице, уверенный, что реликвия окажет благотворное воздействие на здоровье доброй синьоры Агостины.

Тут уж даже непреклонной фрау Шмидт нечего было возразить. И драгоценный крест надели на шею Августы рядом с серебряным крестильным...

Чекина, наверное, ожидала, что состояние больной мгновенно улучшится. Правду сказать, Августа перестала впадать в беспамятство, почти прекратился бред; однако же она была все еще очень слаба; руки и лицо ее стали словно восковые, и она целые дни проводила в дремотном оцепенении, повергая в уныние всех домочадцев.

***

Прошел уже месяц с тех пор, как слегла Августа, и вся белая вилла Роза с каждым днем словно бы чернела.

Как будто хворь госпожи набросила на нее некую мистическую тень.

Пуще всех страдала от этого Лиза. Нет, не уменьшилось ее горячее к Августе сочувствие, не минула жалость, просто рядом с ними вырастало щемящее, теснящее душу нетерпение, порою переходящее в глухое, едва сдерживаемое раздражение против всего мира. Фальконе, фрау Шмидт и Хлоя, положившие жизнь на присмотр за княгинею Дараган и всяческое ей угождение, несли свой крест со стоическим упорством и наслаждением; ну а Лизина душа металась и стенала; и все при том, что на людях была она по-прежнему терпеливою, самоотверженною сиделкою, но внутренне возмущалась тем, что иного от нее будто бы и не ждали, будто бы и она попала теперь в ту же нерасторжимую зависимость от судьбы Августы.

Единственная из всех Чекина поняла, что происходит с Лизою. Молодая итальянка оказалась вовсе не такой уж наивной простушкой, каковой могла показаться, приседая перед Фальконе, терпя придирки фрау Шмидт или кокетничая с Гаэтано! Именно Чекина вдруг, как бы ни с того ни с сего, сказала Лизе, что, если дела так и дальше пойдут, на вилле Роза будут две больные вместо одной.

- Вам надобно отдохнуть, синьорина. Нельзя все время идти, согнувшись в три погибели. Распрямитесь хоть ненадолго!

- Что ж ты мне присоветуешь? - раздраженно спросила Лиза, не отрывая лица от подушки, в которую уткнулась, пряча злые слезы. Пуще всего она плакала из-за постыдной душевной черствости, которую обнаружила в себе. Разве прочь сбежать? Да куда ж я пойду и зачем?

- Поверьте, вам и один день роздыху сладок покажется после сей каторги, - ласково пропела Чекина, и Лизу вдруг по сердцу резануло это грубое и откровенное - "каторга". Но итальянка, почуяв свою осечку, обрушила на Лизу ворох предположений и предложений, смеха и соленых шуточек, сочувственных восклицаний и советов, после которых оглушенная Лиза была уже вполне уверена в одном: дни ее сочтены, ежели один из них она не проведет как можно дальше от виллы Роза.

Проще сказать, ей вдруг стало нестерпимо скучно...

Порою до дрожи хотелось дикого посвиста ветра, слитного шума дубровы, ожидающей грозы, скрипа саней под полозьями - всего того, чего в прекрасной Италии не было и не могло быть. Доходило до того даже, что она с упоением вспоминала опасные приключения на постоялом дворе! Словом, пособничество Чекины пришлось как нельзя кстати.

Служанка советовала уйти тайком, сказавшись еще с вечера недужною и попросивши не беспокоить себя хоть денек, а уж она-то, Чекина, неусыпно станет следить за исполнением сей просьбы! В своем платье идти никак нельзя. Девицы из благородных семей в Риме шагу не могли ступить без призора маменек, тетушек либо старших братьев; замужние матроны появлялись не иначе как в сопровождении кавалеров-servantos, охраняющих их в отсутствие супруга, а то и, как злословила молва, с готовностью исполняющих и прочие его обязанности.

Только лишь простолюдинки - крестьянки, мещаночки - могли свободно и в одиночку появляться на людях. Коли так, Лизе надлежало сказаться простолюдинкою и соответственно одеться.

Тут же расторопная Чекина притащила в ее опочивальню одно из своих новых, щедростью Августы купленных одеяний. Примерив его, Лиза ощутила себя как бы заново родившейся... А может быть, наоборот - улиткой, спрятавшейся в свою раковину. Два минувших года словно бы канули в никуда, и она вновь воротилась в обличье той Лизоньки, которая жила когда-то в Елагином доме. Вот разве что вместо темного сарафана, скромного платочка и лапотков на ней теперь был узкий черный атласный корсаж, надетый на рубашку с длинными рукавами и так туго зашнурованный, что талия стала тонюсенькой; потом была еще надета ярко-синяя шерстяная юбка, а под нею - нижняя, из грубого льна, отчего верхняя казалась пышной-препышной, словно ее распирали китовый ус или фижмы. Чекина дала Лизе деревянные смешные башмаки, полосатые чулки, самые свои нарядные, а прикрыть волосы столь редкостного для римлянки цвета надлежало черною кружевною косынкою, называемой zendaletto. Чекина втолковала Лизе, что, замерзнув, она может не стесняться поднять подол верхней, шерстяной, юбки и закутаться в него. Здесь все так делали, чтоб не тратиться на накидки.

В новом своем обличье Лиза себе до того понравилась, что с трудом оторвалась от зеркала, заставила себя раздеться и лечь в постель, а не бежать за приключениями тотчас.

Ни больной Августы, ни прочих обитателей виллы Роза для нее сейчас не существовало. Как и всегда, она была всецело во власти своего нового, мгновенного желания, за исполнение коего готова была отдать всю остальную жизнь.

Лиза насилу дождалась утра. Когда ни свет ни заря Чекина явилась ее будить, была уже на ногах. Подобрав шумные башмаки и подхватив подол, она прокралась по лестнице, выскользнула в дверь, пролетела по чисто выметенным аллеям сада к тому месту, где ракушечная стена немного обвалилась, ловко одолела ее и бесшумно побежала по замшелой мостовой...

Чекина вчера предлагала сговориться с Гаэтано, чтобы он отворил ворота, да Лиза отказалась. Не то чтобы опасалась, что Гаэтано выдаст ее, да если и так, какое такое преступление она совершила? Накопившаяся усталость или что другое было виной, но Гаэтано давно разонравился ей, и порою его угодливая улыбка казалась ей притворной и внушала нечто среднее между страхом и отвращением. А началось все с рассказа Гаэтано о том, как он бедствовал, не мог отыскать работу, ибо все признавали в нем чужеземца, и принужден был продаться за ничтожную плату на галеры, где таких, как он, приковывали цепями к скамьям вместе с закоренелыми преступниками. При этих словах перед Лизою с ужасающей ясностью возникло все, что в ее прошлом связано было со словом "галера". Она вспоминала людей, отдававших жизни свои, лишь бы не быть рабами, и почувствовала, что Гаэтано утратил здесь, на чужбине, те свойства, кои являются главным стержнем души всякого славянина: неудержимое стремление к свободе, невозможность терпеть над собой любое господство.

А еще пуще опротивел ей Гаэтано тем, что при воспоминании о галере перед нею вновь всплыло лицо Леха Волгаря, воспламененного победою над Сеид-Гиреем, и все, что последовало потом... Нет, отныне она старалась пореже видеться с Гаэтано и ни за что не хотела пользоваться его помощью в своем авантюрном предприятии!

***

День обещал быть теплым, если не жарким, но утренний холодок пробирал до костей, и Лизе все-таки пришлось поднять верхнюю юбку и закутаться в нее.

При этом она не ощутила ни малейшей неловкости, словно всю жизнь только так и делала.

Несмотря на ранний час, маленькая площадь, на которую наконец выскочила Лиза, была полна народу.

Это была рыночная площадь, и Лиза с восторгом нырнула в ее суету и толкотню. Ее давно тянуло побывать на базаре. Но разве княжна Измайлова могла позволить себе такую роскошь?! На этом рынке Лиза могла столкнуться с Хлоей или синьорой Агатой Дито, не опасаясь быть узнанной, словно и впрямь перестала быть собою.

Теперь она была обыкновенной итальянской девушкой, высокой и статной, кожу которой солнце позолотило вольным и прекрасным загаром. Такою же, как все: одетой, как все, вот только волосы русые.

Лиза бродила меж лавчонок, невольно сравнивая эти торговые ряды с нижними рядами на берегу Волги.

Здесь все: и лавочки, и возы, заваленные плодами, всего более померанцами и виноградом, и женщины в грубошерстных шалях или накинутых на голову юбках, и оживленно жестикулирующие продавцы - все казалось ей каким-то ненастоящим, будто взрослые люди собрались поиграть друг с другом в продавцов и покупателей.

Наверное, дело было в итальянской речи, которая всегда веселила Лизу своей стремительностью и звонкостью. Здесь, на рынке, она понимала вдвое меньше слов, чем обычно; и порою казалось, что ее посадили в клетку со множеством пестрых, веселых, шумных птиц, каждая из коих кричала свое, мало заботясь об окружающих.

Оживленные, смеющиеся, загорелые лица цветочниц и огородников радовали взор; почти не было нищих или оборванцев, непременной принадлежности всякого людского сборища в России, которых Лизонька дома всегда безотчетно боялась. Взгляд не омрачался зрелищем грубой дикости, и самая сутолока казалась деятельной. Лиза видела, что всем этим людям в удовольствие общаться друг с другом, потому торг превращался в красочное представление.

Наслаждаясь разнообразными картинами жизни, Лиза сновала туда-сюда, приценивалась, приглядывалась, отвечала на шуточки и смеялась, когда смеялись все; насыщалась осенним пиром природы, отщипывая виноградинку с кисти, съедая ломтик сыра с ножа, отламывая кусочек от лепешки, бросая под ноги рыхлую оранжевую кожуру померанца, брошенного ей с воза какой-то веселою девушкою, останавливаясь послушать мгновенно вспыхнувшую и так же мгновенно погасшую перебранку двух кумушек, восседавших на высоких возах с кукурузною мукою, из-за покупателя, который в конце концов ушел к третьему возу; приостановилась над маленькой чумазой девочкой, которая нянчилась с хромою сорокою, сидя прямо на булыжной мостовой.

Она вымыла липкие от фруктового сока руки в бронзовом фонтане прямо посреди площади и невольно загляделась на хорошенькую гризетку, пришедшую купить себе новое ожерелье. Одетая в черную мантилью, она изящно приподнимала многочисленные юбки, чтобы не запылились, а заодно - чтобы показать белый чулок, дорогой башмачок и стройную ножку, с привычным стремлением обольщать кого угодно, пусть даже того здоровенного крестьянского малого, который уставился на нее разиня рот и выпустил из рук корзину с репою. Репа раскатилась по площади, жена ротозея с воплем принялась дубасить его по широченной спине, а причина сего переполоха плавно двинулась дальше с томной, нежной улыбкой.

Купив себе ожерелье, красотка удалилась, и Лиза тоже решилась подойти к продавцам кораллов.

Один торговец выкрикивал, что его кроваво-красные "draconites" <Кораллы (чт.).> в течение веков хранились в безднах моря какими-то особенно свирепыми морскими чудовищами. Другой живописал, как адриатические водяные царицы сами подарили ему эти нежно-розовые кораллы и поведали, что красавица, их надевшая, никогда более не потеряет свежести своего лица и такого же, как они, розового цвета своих щечек.

Будь у Лизы хоть монетка, она купила бы себе ожерелье, пусть самое простенькое, но денег не было - оставалось лишь любоваться. И она любовалась до тех пор, пока жара не заставила ее сбросить с плеч подол юбки.

Опомнясь, Лиза глянула в небо, да и ахнула - солнце катилось к полудню! Сколько же часов проходила она по рынку, забыв обо всем на свете?! Надо бежать отсюда, если хочет сегодня увидеть еще хоть что-нибудь.

Не задумываясь, метнулась за первый же угол, потом свернула еще раз, пробралась через маленький лабиринт переулков и оказалась на улице, более напоминающей длинный и узкий коридор между высоких каменных стен, которые порою клонились друг к другу, точно хилые старцы.

Над головой виднелась полоса яркого, голубого неба, залитого солнечным светом; на самой же улице были прохлада и полумрак. По обеим сторонам ее тянулись мастерские, лавки, харчевни. Столяры, поставив на тротуары свои станки, строгали и пилили около самых дверей; сапожники шили сапоги, сидя на порогах; женщины чинили платья, возились с детьми и даже стирали опять-таки у самых дверей, потому что ни в мастерских, ни в лавках не существовало другого источника света и тепла, кроме дверей.

Тротуары были столь тесны, что прохожие двигались также и по мостовой; но вот по булыжникам застучали колеса экипажа, и все, в их числе и Лиза, бросились врассыпную, прижимаясь к зданиям и заходя в отворенные двери, ибо громоздкая карета едва не задевала боками стен.

Лиза зажмурилась, зажала ладонями уши, силясь уберечься от назойливого скрипа, а когда открыла глаза и опустила руки, увидела, что стоит возле каменной щели, из которой исходит сырой сумрак, рядом, прямо на мостовой, подстелив под себя только кучку тряпья, сидит худая горбоносая старуха, с ног до головы закутанная в рваную, грязную шаль, и торопливо переговаривается с каким-то юношей, низко склонившимся к ней.

При этом старуха вертела в костлявых пальцах монетку в одно сольди, как видно, только что от него полученную.

***

Лиза невольно прислушалась и не сразу поняла, что этот юноша жаловался старухе на свою горькую судьбу.

Оказывается, была у него любовница - молодая женщина, ревнивый супруг которой и по ею пору оставался в неведении, что у него "на лбу прорезались зубы"; но вскоре выяснилось, что юный любовник сравнялся с этим остолопом, ибо красотка дурачила их двоих с третьим...

- Вот ведь болван! - ворчала старуха так яростно, что завиток седых волос, выросший из большой родинки на ее морщинистой щеке, колыхался, будто куст под ветром, но тут же начинала слезливо причитать:

- Несчастный юноша! С этакой дурой связался, еще и сокрушаешься, что она тебя бросила? Разве она нужна такому красавцу, как ты?! Что у ней? Кроме дырявой юбки, и нет ничего! Воровка она - вот кто!

Выпалив все это одним духом, старуха сунула блестящую монетку в ворох своих лохмотьев, где та бесследно канула, и повернулась к Лизе, мгновенно позабыв прежнего клиента. Сморщенный лик ее, только что озабоченный и даже сердитый, вдруг просиял ласковою беззубою улыбкою, и старуха сладко запела:

- Иди ко мне, моя ласточка! Не плачь, позабудь свою печаль. Старая consolatrice <Утешительница (ит.).> подскажет тебе, как выпутаться из беды!

Не дав Лизе опомниться, старуха, бывшая не кем иным, как римской гадалкой-утешительницей, мастерицей своего дела, которая зарабатывала на жизнь тем, что утирала чужие слезы, простонала:

- Бедняжка! - Но тут же сменила тон:

- Ты ведь дура. Этакого болвана полюбила, да еще сокрушаешься, что он тебя бросил! Матери у тебя нет, бить тебя некому, вот что. Ты посмотри, какое лицо бог тебе дал, а ты путаешься с разными оборванцами, у которых и штаны-то все в дырках. А ведь тебе стоит только захотеть, и у твоих ног будут графы и князья.., да вот хотя бы - погляди! Чем тебе не поклонник?!

И гадалка внезапно толкнула Лизу в объятия того самого юноши, которого только что утешала и который еще не ушел, а с видимым удовольствием слушал ее болтовню, не без любопытства озирая при этом Лизу.

- Милуйтесь, голубки! Целуйтесь, воркуйте! - великодушно махнула рукою консолатриче, да вдруг спохватилась:

- Эй, красотка! А где мои сольди?

Лиза вздрогнула. Чем же она заплатит старухе? Ох, что сейчас будет... Она незаметно подобрала юбки, собираясь задать стрекача прежде, чем скрюченные пальцы консолатриче снова вцепятся в нее. Если бы только ее не держал так крепко сей неожиданный "поклонник"!..

Она испуганно взглянула на него и встретила мягкую улыбку карих глаз.

- Спасибо тебе, консолатриче! - негромко промолвил он, и голос его был мягок и приятен. - Может быть, и впрямь на сей раз повезет нам обоим. А за мою новую подружку я сам заплачу, не бойся.

Сунул старой гадалке монету и, не слушая привычной льстивой благодарности, торопливо зашагал прочь, не выпуская Лизиной руки, так что Лиза принуждена была чуть не бегом следовать за ним.

Они шли и шли, и Лиза, искоса поглядывая на профиль своего спутника, тонкий, словно очерченный солнечным лучом, слышала свои шаги какими-то особенно глухими, словно бы звучащими издалека. Она улавливала их эхо некий след, остававшийся в воздухе и словно бы уводивший за собою в другую жизнь, в другую судьбу, в другой строй мыслей, и чувств, и даже воспоминаний... И Лиза без запинки выпалила, когда он спросил, как зовут ее:

- Луидзина.

- А меня - Беппо... Джузеппе.

Глава 6

Чучельник Джузеппе

- Зачем ты надела это платье? Ведь сразу видно, что оно совсем не твое! - вдруг сказал Джузеппе.

Лиза так и ахнула. Впрочем, она и сама не знала, что чувствует сейчас: изумление от его проницательности или же обиду, что не нравится ему в этом наряде.

Беппо глядел чуть исподлобья, усмехаясь.

- Успокойся. Никто, кроме меня, не заметит, что оно чужое. Я о другом говорю. Человек, даже переодеваясь, даже меняя личину, должен помнить о том, кто он есть на самом деле. Иначе очень легко забыться и потерять себя. Да ты хоть понимаешь, о чем я говорю? - воскликнул он с досадою, видя, что Лиза не слушает, а так и шныряет глазами по сторонам.

Ни в приволжском лесу, ни в калмыцкой степи, ни даже на Карадаге не видела она такого сонмища самых разных птиц. Здесь были филины и сойки, орлы и скворцы, голуби и ласточки, соколы и синицы, воробьи и рябчики и еще множество, великое множество птиц - от огромных, с крыльями в добрую сажень, до вовсе крохотных, сверкающих так, словно они изукрашены самоцветами. Казалось, в лавке должен стоять разноголосый свист и гомон. Однако здесь с полумраком соседствовала тишина, какая бывает только в лесу, в часы безветренного вечера. Птичье царство, чудилось, все разом попалось в золотую сеть молчания и неподвижности. Немалое минуло время, прежде чем Лиза наконец поняла: пред нею не живые птицы, а всего лишь их чучела: вот чайка зажала в клюве высушенную, каменно-твердую рыбешку; вот цапля, грациозно поджав одну ногу, выцеливала острым клювом лягушку среди зарослей мертвого, желтого камыша. Зимородок, раскинув бирюзовые, блистающие крылья и вскинув алую головку, цеплялся коготками за рыболовную сеть, повешенную на стене... Чучела, исполненные с великой точностью, великим тщанием и великим мастерством!

Лиза все время безотчетно ждала, что вот-вот из уст Джузеппе прозвучит некое магическое слово - и тишина сменится кликаньем, хлопаньем и свистом крыл; в считанные минуты лавка опустеет; Лиза останется одна: птицы улетят, прихватив с собою и повелителя своего...

Но волшебное слово не звучало, и Лиза решилась спросить:

- Это все твое?

- Мое, - кивнул Беппо. - Ведь я - чучельник.

- Зачем ты это делаешь?

- На продажу. Это мое ремесло. Я этим живу.

- Живешь? - возмутилась Лиза. - Ты живешь, убивая всех этих птиц? Такую красоту! И не жалко тебе их?

- Да я еще ни одной в жизни не убил! - вспыхнул Беппо. - Я покупаю их у охотников, у ловцов уже мертвыми. Иногда езжу в горы, на берег моря, в леса - ищу погибших птиц.

- А зимой, в морозы, они, наверное, замерзают на лету и падают наземь? - задумчиво спросила Лиза, но тут же, увидев изумление в глазах Джузеппе, спохватилась, что сболтнула лишку.

- Да кто же ты такая? Не итальянка, сразу видно, - проговорил он с той же мягкой усмешкой, которая с первого раза покорила Лизу и преисполнила странным доверием к незнакомому юноше. Ей даже стоило некоторого труда вернуться в мир притворства и солгать; не слишком-то, впрочем, ловко, ибо к такому вопросу она не была готова.

- Я.., я гречанка! - промямлила она и не очень удивилась, когда Беппо расхохотался.

- Гречанка?! - И вдруг затараторил нечто, звучавшее для Лизы сущей тарабарщиной:

- Альфа, бета, гамма, дельта, сигма, эпсилон...

- Что это такое? - с досадой перебила Лиза.

- Что? - нарочито удивился Джузеппе. - Это ведь буквы вашего греческого алфавита! Но, может быть, ты не умеешь читать и писать и не знаешь букв?

- Я умею читать и писать! - возмутилась Лиза, да и осеклась. - То есть...

- Лучше не врать, - дружески посоветовал Беппо. - Чем больше врешь, тем больше запутываешься.

Есть, конечно, изощренные лжецы, которым все как с гуся вода. Но тебе пока до них далеко, не так ли?

Лиза кивнула, удивленная, почему он сказал: "пока". Разве ей предстоит сделаться отъявленной лгуньей?

И если даже так, то откуда ему знать?

- Стало быть, в сильные морозы птицы замертво падают наземь? задумчиво произнес меж тем Джузеппе. - Есть лишь одна страна, где мыслимо такое.

Это северная страна - Россия, так ведь?

- Ты бывал в России?! - вскричала Лиза, от восторга забыв об осторожности.

- Пока нет, - отвечал Беппо, вновь подчеркнув это "пока". - Но непременно буду. Я окажусь там... - Он напряженно сощурился и наконец проговорил задумчиво:

- Я окажусь в Санкт-Петербурге в 1779 или 1780 году. Да, пожалуй, именно так. Наш лживый и комедиантский век не оценит меня, но ты запомни мои слова. - И, не дав Лизе издать нового изумленного возгласа, произнес торжественно:

- Так, значит, ты русская!

О, эта нация еще натворит великих дел! Буду счастлив повидаться с тобою в Санкт-Петербурге, милая Луидзина!

- Ох, хватит болтать! - отмахнулась Лиза, поняв наконец, что ее попросту дурачат, а она и уши развесила. - Эта лавка принадлежит тебе или твоему отцу? - спросила она, потому что он был слишком молод, не более восемнадцати, чтобы иметь свое собственное дело.

- Не моя, но и не отца моего. Он вообще живет в Палермо. Это человек почтенный: торговец сукном и шелком. К тому же набожный католик. Он и меня отдал было в семинарию Св. Роха, да я убежал.

- А что же отец?

- Отец снарядил за мною погоню.

- И поймали? - ахнула Лиза.

- Поймали! - кивнул Беппо. - По собственной моей глупости. Воистину, если вы хотите, чтобы все вас притесняли, будьте справедливы и человечны! Меня предал человек, которому я помогал... Да я о том и не жалею. На сей раз заточили меня в монастырь Св. Бенедетто, что близ Картаджионе. Я всегда имел склонность к естественной истории, к ботанике и поступил на выучку к монастырскому аптекарю. Был он человеком малосведущим, но кое-чему я от него все-таки научился, а пуще всего - из книг, кои он считал вредными и держал в сундуке под замком. Днем я растирал для него травы и взбалтывал взвеси, а ночью читал Папюса, Нострадамуса, Кеплеруса, Гевелиуса и тому подобных.

- Ну а потом? - не могла сдержать любопытства Лиза.

- А потом я убежал-таки от отцов-бенедиктинцев - так сказать, из лап льва - и воротился в Палермо, да беда: поссорился там с синьором Марано, золотых дел мастером, и вот теперь живу в Риме. Я снимаю эту лавчонку у одного доброго человека. Видишь ли, ремесло чучельника не приносит большого дохода, за аптекарское ремесло платят куда лучше. Особенно за жемчужные белила.

Увидев, как загорелись Лизины глаза, понимающе кивнул:

- Вот-вот! Даже самые богатые синьоры охотно отсчитывают золотые цехины за чудесные жемчужины, придающие свежесть и белизну их личикам. - И, развязав небольшой бархатный мешочек, он, высыпал перед Лизою на стол десятка два небольших и не очень ровных жемчужин, весьма уступающих тем, которые ей приходилось носить в Хатырша-Сарае.

- Древние греки, кстати, твои бывшие родственники, - Джузеппе лукаво покосился на Лизу, - называли его маргариток, что означает - добытый в море.

Вижу, он тебе не очень по нраву. Конечно, самый красивый идет на серьги и ожерелья, а что поплоше - на медицинские ухищрения.

- Только на белила? - деловито спросила Лиза. - Или еще для чего?

- Мелкотертый жемчуг - чудесное лекарство: он унимает биение сердечное, убыстряет ток крови. У аптекарей сие снадобье называется "monus cristi".

"Ax, сюда бы Леонтия и Баграма! - мелькнуло в голове. - Уж они-то здесь натешились бы!"

- Постой, постой! - Джузеппе взял тусклую жемчужину и принялся ее внимательно разглядывать. - Плохо дело... Надо убрать ее, чтобы не заразила остальных. - И, увидев Лизино недоумение, пояснил:

- Жемчуги, как и люди, подвержены болезням. Как только сердце жемчуга, из которого исходит его красота и ему одному свойственный отлив, начинает болеть, он делается тусклым, теряет прозрачность и блеск. Впрочем, говорят, что жемчуг можно вылечить, если непорочная девица сто один раз искупается с ним в море. Не хочешь ли попробовать? Для такого случая я готов свозить тебя хоть в Геную, хоть в Неаполь, где есть море.

- Я не непорочная девица, - сердито перебила Лиза, - и не приставай ко мне со всякой ерундой! Лучше еще расскажи про самоцветы.

- И правда, как ты можешь быть непорочною, если тебя бросил любовник, - кивнул Беппо.

Лиза мгновенно ощетинилась:

- С чего ты взял?

- А консолатриче о чем говорила? - невинно спросил Беппо.

Он убрал жемчуг, поставил на стол большую бронзовую шкатулку, открыл.., и Лиза невольно ахнула: шкатулка была полна самоцветами.

- Как они прекрасны! - заслоняясь ладонью от ослепляющего сияния', прошептала Лиза.

Джузеппе кивнул:

- Это верно. Они прекрасны... Взгляни на эту жиразоль, - повертел в пальцах молочно-белый камень с ясным отливом и игрою всевозможных радужных огней, напоминающих кусочек ранне-вечерней луны. - Иначе его называют опал. Вот эта камея вырезана на розовом сардониксе. А как тебе нравится сей гиацинт, иначе лигурий? Говорят, этот камень тоже морской, как жемчуг. Только родится он не в раковине, а в морской - змее и способен всему мертвому возвращать жизнь.

Есть легенда, что когда лигурий был взят на корабль, где между запасов провизии находились соленые птицы, то эти птицы все ожили и разлетелись от его чудодейственного влияния!

Джузеппе глядел на Лизу, ожидая, что она недоверчиво усмехнется, но та возбужденно всплеснула руками:

- Я тоже кое-что слыхала про лигурий! Он будто бы таится во лбу морского чудовища - ехидны, которая до пояса имеет образ прекрасной девы, а от пояса - змееногого зверя. Так вот эта полузмея-полуженщина и имеет лигурий посреди лба вместо глаза. Купаясь, она оставляет его на берегу; тому, кто сможет его украсть, он откроет все подземные сокровища. Да вот горе, - по-детски вздохнула Лиза, - ехидна настигнет всякого похитителя, как бы скоро он ни бежал!..

- Великолепно! - воскликнул Беппо. - Я никогда не слыхал такого, хотя думал, что знаю о камнях все на свете.

- Расскажи теперь, что исцеляет сей смарагд? - попросила Лиза, вынимая из шкатулки тонко ограненный темно-зеленый изумруд.

- Изумруд, повешенный у изголовья больного, изгоняет дурные сны и рассеивает тоску. Арабы, а среди них немало великих лекарей, верят, что ежели перед змеею подержать изумруд, то из глаз польется вода, и змея ослепнет.

Лиза слушала и не могла перевести дыхание!

- Для укрепления зрения хорошенько растирают изумруд на порфире и, смешав его с шафраном, прикладывают к глазам. Изумруд - сильнейшее из всех противоядий. Если человеку, принявшему яд, дать два карата изумруда, то он, с божьей помощью, спасется: яд выйдет вместе с испариной. Говорят, что характер изумруда холоден и сух...

- Ну прямо как у человека! - не переставала удивляться Лиза.

Джузеппе снова кивнул:

- Верно. Поэтому у каждого человека есть свой камень.

- И у меня?! И у меня свой? Какой же?

- Сначала ответь, каков твой Зодиак?

- Не знаю, - смутилась Лиза.

- Погоди-ка. Сейчас я узнаю о тебе все. - Он подошел к Лизе сзади и быстрым движением обхватил ладонями ее голову, так что большие пальцы сомкнулись на затылке, а мизинцы прикоснулись к вискам и принялись мерно, ласково их поглаживать.

***

Что было потом?..

Из шкатулки струили свое сияние самоцветы. Джузеппе вращал меж трех свечей серебряный круг с тонко начертанными на нем таинственными знаками созвездий и под непрерывный бег зверей Зодиака бормотал:

- Меркурий... Дева... Прозерпина... Дракон... Холодная целомудренность и неистовая пылкость, прямота и лживость, слабость и бесстрашие... - И вдруг резко обернулся к Лизе:

- Египетский Зодиак гласит, что камень сентября - аметист! - И, быстро перебрав пальцами в шкатулке, подал Лизе скромный серебряный перстень с небольшим, очень прозрачным камнем; пока Лиза созерцала его бледно-лиловые переливы, рассказывал:

- Персы называют его джамаст. Он помощник воинам, охотникам и странникам, удаляет мысли недобрые, душу смягчает... Посмотри на него внимательней, Луидзина! Видишь, из его сердцевины расходятся лучи? Это редкостный аметист! Немцы называют такие камни madelamethyst, а французы fleches d'Amor, то есть со стрелами Амура. Мало кто знает, что стрелы сии всего лишь игольчатые кристаллы бурого железняка; однако сведущие люди говорят, будто он дарует счастье в любви. Я хочу, чтобы ты была счастлива в любви, Луидзина! Возьми его, прошу тебя. Только смотри не потеряй. Первое, что я спрошу, когда мы встретимся вновь, это о моем подарке!

- Мы.., увидимся еще раз? Но откуда ты знаешь?

Кто ты - чучельник или волшебник?! - воскликнула Лиза.

- А я и сам не знаю, - не сразу ответил Беппо. - От ремесленника до артиста расстояние неизмеримое, как между ночью и днем; но между ночью и днем мы видим бледный отсвет зари, и, как бы ни бледна была та заря, - это уже день!

В этих словах Лиза мало что поняла. Куда более волновало ее другое!

- И я буду счастлива в любви? - смущенно вертя перстень на среднем пальце, ибо на безымянном прочно прижилось старенькое, стертое Измайловское колечко, и, чувствуя, как пылают щеки, пробормотала она:

- Но когда,?!

- Сегодня! - выпалил Беппо, глядя ей прямо в глаза. - Сейчас!

- Как это?! - отшатнулась Лиза, невольно стиснув на груди кружевные концы своей zendaletto, но Джузеппе успокаивающе кивнул:

- Да не бойся меня! Экая ты! Вижу, твое сердце болит по кому-то. И это вовсе не я. Но ты, наверное, хочешь узнать, где он и что с ним? Хочешь? Или нет?

"Нет!" - хотела шепнуть Лиза, но вместо этого громко выкрикнула:

- Да! Да! Хочу!

- Тс-с! - Джузеппе укоризненно поднял палец, тут же понимающе улыбнулся; - Иди за мной, и ты его увидишь.

***

Не прошло и минуты, как Лизе захотелось взять свои слова обратно. Она до смерти боялась воротиться в страну своих молитв и потаенных желаний! Чем это закончится, что принесет, кроме новых страданий? Они с Алексеем сделали все, что могли, чтобы лишить друг друга покоя и счастья. Хотя он-то не ведал, что творил...

Лиза чувствовала: она бы простила всякое злоумышление! У таких страстных душ, как она, самые большие недостатки, даже преступления, даже величайшие пороки не только не убивают любви, но еще больше усиливают ее...

Она внезапно очнулась под пристальным взором Беппо и с опаскою огляделась: что, если ее потаенные мысли вдруг обрели свободу и плоть, что, если это их торопливые, беспокойные движения колеблют тяжелые занавеси, мерцают по углам просторной сумрачной залы, куда ввел ее Джузеппе? Но нет, это лишь зеркала слабо мерцали по углам; это лишь сквозняк колебал пламя свечей в бронзовом шандале...

Джузеппе усадил Лизу перед одним из зеркал, подал ей небольшой хрустальный флакон:

- Выпей все до капли. И ничего не бойся, слышишь?

Она кивнула. Не родился еще на свет человек, которому она призналась бы, что чего-то боится. Теперь она не отступилась бы, даже если бы изо всех углов полезли, на нее демоны, отвратительные и гнусные существа с телом козы или червя, с ушами летучих мышей, пастью и когтями кошки... И едва Джузеппе скрылся за дверью, она одним духом проглотила сильно отдающее мятою, чуть горьковатое снадобье и уставилась в зеркало, ожидая бог весть каких жутких шуток таинственных сил.

Ничего не произошло. По-прежнему перемигивались в зеркале огоньки свечей, а само оно было уж до того помутневшее и потрескавшееся, словно вся амальгама с него давно осыпалась; непонятно, каким чудом оно еще может отражать эту сумрачную залу, этот шандал, эти оплывающие свечи, дробить и множить отражения, выстраивать из них необозримый коридор...

И тут словно бы чьи-то стылые пальцы коснулись затылка Лизы, когда она сообразила, что ее-то отражения в зеркале нет!..

Прошло невероятно долгое, томительное мгновение леденящего ужаса; и вот из мрака прямо на Лизу выплыло незабываемое лицо Алексея.

***

Нет, то был не княжич Измайлов - румяный, беззаботный, и не Лех Волгарь - яростный, напряженный - это был еще один, неведомый прежде образ Алексея.

Смуглое, перечеркнутое тонким шрамом лицо; голубой лед в прищуренных глазах; твердые, обветренные губы.

Полуседые-полурусые волосы его были перехвачены на лбу кожаным узким ремешком, черный кожушок накинут на белую домотканую рубаху. Чуть поодаль Лиза с изумлением рассмотрела Миленко Шукало. Молодой серб раскуривал трубочку, задумчиво поглядывая на зубчатые вершины гор, подступавшие со всех сторон...

Алексей смотрел вдаль. Но через мгновение лицо Алексея, отраженное в зеркале, покрылось рябью, расплылось, а вместо него Лиза вдруг увидела.., себя!

Лиза даже застонала от досады. Ну почему, ну почему ей открылось так мало?! Почему таким кратковременным было действие таинственного напитка? Не потому ли, что она мало выпила?

Лиза перевернула флакон, но из него не вылилось ни капли. Она в отчаянии огляделась и увидела в темном, застекленном шкафу еще один хрустальный сосуд, точь-в-точь такой, какой Джузеппе подал ей. Она радостно схватила его, вырвала пробку и одним глотком осушила.

***

Напиток был совсем другой, Лиза поняла тотчас. Ни следа мяты, ни следа горечи, похож на глоток ароматного дыма. Тем не менее она вцепилась в подлокотники кресла и снова уставилась в зыбкую стеклянную муть, но так ничего и не дождалась. Зелье не подействовало.

Колыхнулись занавеси, вошел Джузеппе. Сочувственно поглядел на смятенное Лизино лицо, кивнул успокаивающе; глаза его скользнули по столу, где валялись два пустых флакона.

Джузеппе вдруг так побледнел, что у Лизы захолонуло сердце: что, если она из любопытства да глупости проглотила какой-нибудь страшный яд?! И, словно нарочно усугубляя ее тревогу, Беппо чуть слышно пробормотал:

- Да, нельзя играть безнаказанно с демонами и феями. Из мира духов нельзя уйти так легко, как хотелось бы.

Лиза уж вовсе обмерла, но тут Джузеппе поднял на нее взор; и у нее отлегло от сердца: в его глазах появилась прежняя бархатная усмешка и как бы уважительное удивление.

- Зачем ты выпила это, Луидзина?

- Мое видение минуло так быстро, я хотела продлить его... А что это было за зелье?

Джузеппе чуть отвернулся, пытаясь скрыть улыбку.

- Ничего страшного, Луидзина, уверяю тебя. Некоторые дамы верят, что этот напиток дарует неувядающую молодость и красоту. Так или нет, однако зелье сие вовсе безвредно. Может статься, ты даже не заметишь его воздействия. А ежели все-таки заметишь, мы поговорим с тобою об этом позднее.

- Когда же? - надулась Лиза.

- Потом, когда увидимся в Санкт-Петербурге.

- Ты опять за свое?!

- Ну да, в Санкт-Петербурге, в 1779 или 1780 году.

Тебе будет тридцать девять или сорок лет, и только тогда ты сумеешь по достоинству оценить последствия своей нынешней неосторожности. А теперь собирайся, Луидзина. Уже давно за полдень, и мне хочется еще погулять с тобою сегодня.

- Погулять? Но тебе как будто не нравилось мое платье? - Лиза мстительно передернула плечами, не трогаясь с места, а Беппо вынул из шкафа что-то шелестящее, шумящее, шелково-душистое.

- Это тебе. Одевайся поскорее, да пойдем. - Насмешливо добавил, выходя:

- Если не сможешь сама затянуть корсет, кликни меня. Я охотно помогу.

***

Боже, о боже, какое это было платье! Голубое, сверкающее, с роскошным декольте и жемчужно-серыми кружевами на плечах, и атласными лентами, и вставками из тусклого серо-голубого шелка! Еще Лиза надела такие же шелковые туфельки, украшенные кружевными бантами, распустила волосы; и, когда глаза Беппо вдруг затуманились от восхищения, она почувствовала себя совершенно счастливой.

Не было в тот день в Риме девушки веселее, чем Лиза, когда они с Джузеппе вышли из зеленовато-сумеречного, будто дно морское, садика на маленькую площадь, где уже готовил свое представление бродячий кукольный театр.

Зрители: крестьяне, расторговавшиеся на ближнем базаре, Кампо ди Фьоре, лавочники, веселые девицы с малолетними кавалерами - никто не обратил ни малейшего внимания на эту пару, хотя тонкий, как мальчик, Беппо, в коричневом сюртуке, штанах с пуговицами под коленями, в белых чулках и башмаках с тяжелыми пряжками, и нарядная, как венецианская кукла, кудрявая, с огромными изумленными глазами, Лиза сразу бросались в глаза. Они примостились на краешке грубой скамейки, нетерпеливо ожидая, когда же раздвинется потертый линялый занавес и начнется действие. Тишина прерывалась изредка смехом детей да возгласами продавца лакомств: "Caramelle, caramelleone!"

Это ожидание оказалось куда милее того, что за ним последовало. Едва над ширмою появилась, подпрыгивая на негнущихся ногах, деревянная кукла-марионетка, самый популярный у римского народа персонаж Кассандрино, кокетливый, щеголеватый старичок, любитель приволокнуться за хорошенькими женщинами, который обрушил на зрителей ворох монологов, сцен отчаяния, угроз, упреков, дурачеств, выходок, как Лизе сделалось страшно. Конвульсии марионетки вселили в нее почти детский ужас. Увидев ее умоляющие, печальные глаза, Беппо поднялся и подал ей руку.

В узком переулке им встретилась молоденькая монашка. Она подняла от четок худенькое личико, окруженное белоснежным плоеным чепцом. По тихости ее взгляда казалось, что она еще ни дня не жила на свете.

Но зато и не страдала! Лиза на миг ощутила себя неловко под этим прозрачным взором. Близился таинственный час "Ave Maria" <Время вечерней молитвы.>, и ей захотелось вновь воротиться в зеленый, благоуханный садик с качелями, уйти от укоризненного перезвона колоколов и запаха горячего воска, который будет струиться на улицу из распахнутых настежь храмовых дверей, но она продолжала следовать за Беппо.

Они миновали еще один каменный коридор меж высоченных стен и через две минуты очутились на берегу Тибра. Перешли каменный мост, вышли в поле, огляделись...

***

Позади еще виднелся купол св. Петра, левее - громада замка св. Ангела. Где-то звонили два колокола. Вокруг простирались поля и сады. По широкой дороге двигались украшенные бубенцами и колокольчиками повозки, нагруженные маленькими продолговатыми бочонками с излюбленными винами Кастелли Романи.

Но легкий и солнечный воздух Италии опьянил Лизу сильнее всякого вина! Как море с высокого берега, перед нею открывалась вся вольная равнина Кампаньи с прямыми лентами дорог, развалинами гробниц, бегущими арками акведуков, темными пятнами рощ и лучезарным небом, в котором сияла, точно берилл из шкатулки Джузеппе, гора Соракте.

Сейчас Кампанья ничуть не пугала Лизу, но все же где-то там оставалась остерия "Серебряный венец". Неожиданно для себя самой Лиза рассказала Беппо о своих приключениях в Campagna di Roma, а потом, слово за слово, о вилле Роза, о Гаэтано и Чекине, о внезапной и так затянувшейся болезни Августы...

- Ты должна быть осторожнее, Луидзина, - встревожился Джузеппе. Обещай мне это, хорошо? Где бы я отныне ни был, буду думать о тебе. Рядом с тобою всегда какая-то опасность, я вижу это... Возможно, она предназначается для кого-то другого, но ты тоже близко к ней... И вот еще что: непременно сними все с шеи своей подруги. Все - даже ее крестильный крест. Поняла?

И вместо лекарств давай ей пить много красного кислого вина.

- Зачем? - удивилась Лиза, но Беппо не отвечал, задумчиво уставясь вдаль, где медленно меркло небо.

И Лиза тоже притихла, прижавшись к нему.

Все вокруг как-то странно настораживало душу; чувство непонятного ожидания овладело ею. Она невольно вслушивалась, вглядывалась в предвечернюю тишь. Все обретало таинственный смысл: крик неизвестной птицы; круги, оставляемые водяной змеей на неподвижной поверхности Тибра; лошади, которые паслись у опушки и умными глазами взирали на застывшую в неподвижности пару, а потом вдруг беззвучно унеслись в глубь рощи... Лиза бы не очень удивилась, если бы некое сказочное или древнее, как мир, существо вышло и снова скрылось в темнеющей чаще пиний. Чудилось: помедли они здесь еще мгновение, и рискуют встретить знамение своей судьбы...

Джузеппе неспешно повернулся к Лизе и вгляделся в ее серые глаза.

- Тем ты и трогательна, что в облике твоем отсутствует сила, пусть даже она - единственный стержень твоей натуры, - тихо молвил он, а потом коснулся ее губ.

Они были почти одного роста, и в этот миг смятения и радости Лиза вновь подумала, что он младше ее года на два, на три, но столько нежной заботливости было в его небольших, сильных ладонях, мягко стиснувших ее плечи, что из-под закрытых век выступила слезинка непрошеного, внезапного счастья.

Губы его ласково, едва касаясь, блуждали по ее лицу; и Лиза тихонько вздохнула, нетерпеливо переступив, чтобы оказаться к нему как можно ближе, как вдруг Джузеппе вскинул голову:

- Ого! Бежим скорее! Сейчас ка-ак ливанет!.. - Он схватил ее за руку, увлек за собою и, прежде чем Лиза успела опомниться, они уже стремглав бежали по мосту, спеша добраться до городских строений.

Но не успели. Туча, невесть откуда явившаяся средь чистого, прозрачного неба, оказалась слишком нетерпеливой, и, когда первые капли упали на пыльную дорогу, город был еще далеко.

Джузеппе приостановился, вгляделся в завесу дождя, надвигающуюся на них, и лицо его вдруг озарилось улыбкою.

- Спасены! - воскликнул он, и Лиза увидела на обочине высокую крестьянскую телегу, запряженную парой волов со спиленными рогами, сонно жующих жвачку.

Джузеппе сорвал сюртук и закинул его под телегу, потом подтолкнул туда же Лизу.

- Скорее! - озорно блеснул глазами. - Больше нам негде спрятаться!

И Лиза, изумленно взглянув на него, покорно полезла под телегу.

Она улеглась на бок, и в тот же миг проворный Беппо очутился рядом. Глаза их встретились; и обоих разом вдруг охватил неудержимый, тихий смех, от которого они никак не могли избавиться; лежали, крепко прижавшись друг к другу, и мелко тряслись от хохота.

Дождь колотил сверху все громче и громче, а здесь было сухо и тихо. Чтобы не намокли пышные юбки, Лиза вынуждена была прильнуть к Джузеппе так близко, что легкая дрожь его тела невольно передавалась и ей, как если бы они были две струны, которые заставляла трепетать одна и та же всевластная рука. И Лиза вдруг ощутила измученную душу свою такою же вибрирующей струною; надо было только умело тронуть ее, чтобы заставить издавать чудесные, чарующие звуки. Да, она всю жизнь стремилась за пылающим факелом своей любви, но сейчас он казался ей не более чем блуждающим огоньком, который манит на болоте в самую топь.

В одно мгновение она постигла, чего так долго жаждало ее сердце, само того не сознавая. Она мучительно тосковала о нежности и закрыла глаза, когда губы Джузеппе вновь прильнули к ее губам, а рука начала медленно приподнимать юбки.

Мягкое прикосновение его твердой ладони к обнаженному бедру заставило ее ахнуть и рвануться к нему.

Легким движением он опрокинул ее на спину; губы его, уже не отрывающиеся от ее губ, вдруг сделались огненно-горячими и нетерпеливыми. Лиза слышала только дыхание Джузеппе и грохот его сердца, как вдруг...

Как вдруг раздался какой-то скрип и скрежет, потом громкий окрик, мычание... Лиза, распахнув испуганные глаза, увидела, что деревянное днище повозки, бывшее крышею для их мимолетного рая, сдвинулось, а потом и вовсе исчезло.

Беппо откатился в сторону, Лиза приподнялась.

Дождь кончился, будто его и не было! Вдали колыхалась в удаляющейся повозке согбенная спина поселянина, так и не заметившего ровно ничего.

Лиза сидела, согнув голые ноги, чуть прикрытая смятыми юбками и оборками; Беппо стоял на коленях, пытаясь устранить беспорядок в своей одежде. Оказалось, они совсем чуть-чуть не добежали до полуразвалившейся каменной ограды. Странно, что не заметили ее. Или не хотели заметить? Под стеною дремало стадо, и, приподняв великолепную рогатую голову, равнодушно смотрел на незадачливых любовников величавый вожак древнего козлиного рода...

Ну уж этого Лиза не могла вынести! Она со стоном рухнула навзничь и захохотала так, что сизая сойка с недовольным воплем спорхнула с лозы и скрылась в вечереющем небе. Джузеппе смеялся тоже, и не скоро еще они успокоились.

На том все и кончилось.

***

Когда возвращались в Рим, сумерки тихо спускались на дорогу. День ушел и растворился в померкшем небе, в серебре садов, подернутых дымкою недавнего дождя, в мокрых камнях старинных стен.

Мгновенно пролившийся дождь вызвал к жизни все ароматы древней латинской земли, все голоса населявших ее живых существ, и даже маленький мраморный фонтан словно бы вдруг ожил в сумерках. Изумительно цвели и благоухали его розово-мраморные сплетения веток, листьев, плодов, крошечных живых существ вокруг каких-то сказочных созданий: козлоногих, веселых селенов, обнимающихся с хмельными красавица ми, увитыми виноградом, и словно благословлявших мимолетную страсть Джузеппе и Лизы, которая, не осуществившись, обошлась без надрыва и как-то незаметно обратилась чудесно-легкою дружбою, оставив по себе лишь воспоминание, краткое и острое, как аромат только что сорванного цветка. Минуты, пережитые ими, были из тех, которых никогда не заглушит буйное громыхание жизни.

И вдруг...

- Стой! Стой, проклятущий Калиостро! - раздался вопль, и тяжелый топот забухал по булыжной мостовой.

Джузеппе вздрогнул, приостановился, но промедлил лишь миг, а потом, резко дернув Лизу за руку, втащил ее в какую-то подворотню, столь тесную, что они едва могли выпрямиться во весь рост.

Лиза хотела спросить, почему Беппо так взволновался. Какое отношение имеет к нему сей неведомый Калиостро? Но он быстро прижал к губам палец.

- Это Марано, - едва слышно шепнул Джузеппе. - Золотых дел мастер. Помнишь, я тебе рассказывал? Он был так глуп, что поверил, когда я посулил ему найти в окрестностях Палермо богатый клад, и передал мне две сотни римских скуди, ибо, как известно, золото притягивает к себе золото. Меня порою называют Калиостро и верят всему, что я ни обещаю легковерным.

Я предполагал, что Марано рано или поздно настигнет меня. Но ожидал, что это произойдет скорее поздно.

Однако...

- Я ничего не понимаю. Что ты хочешь делать?

- Когда тебя ждет тюрьма, пытка и казнь, гораздо пагубнее дожидаться их, чем попытаться избежать.

В первом случае эти бедствия тебя наверняка настигнут, во втором исход может быть разным, - прошептал Беппо в самое ухо Лизы с тою же таинственностью, которая уже не раз озадачивала ее нынче. На мгновение Джузеппе прижался к ее губам своими прохладными губами, и Лиза почувствовала, что он улыбается.

- Не забывай меня! Addio! - крикнул он, выскакивая из подворотни и очертя голову бросаясь наутек. Тяжелые шаги неуклюже загрохотали следом, и запыхавшийся голос прокричал:

- Стой! Да будет навеки проклят день, когда я встретился с этим отродьем Бальзамо! Стой! Держи его, держи!..

***

Лиза выждала несколько минут, прежде чем выйти из подворотни. Совсем рядом виднелись изящные очертания церкви Сант-Элиджио-дельи-Орефичи. Значит, она была неподалеку от дома.

Она не думала, как будет объяснять свое отсутствие синьору Фальконе, а Чекине - пропажу ее платья. Она не думала даже о Джузеппе. Она просто благодарила бога за то, что в ее жизни случился этот день.

"Addio" - это значит "прощай"...

Глава 7

Ночные тайны

Было уже вовсе темно, когда Лиза добралась до дому. Осторожно ведя ладонью по изгороди, нашарила наконец пролом среди плит ракушечника и", подоткнув юбки повыше, пробралась в сад, думая только о том, как бы не разорвать, не попортить платье. Наверное, придется теперь отдать его Чекине, чтобы хоть как-то загладить свою вину. Это будет хорошее возмещение. Ей было ничуть не жаль подарка Беппо: память об этом дне, о глазах странного юноши, о его голосе, таком же мягком, бархатном, таинственном, как эти глаза, Лиза знала, останется с нею навсегда.

Вступая в новую полосу жизни, она с готовностью отрешалась от всяких мелочей, знаков былого вроде лент, украшений, платков, одежды, к чему так пристрастны, как правило, женщины. Нет, она без сожалений отдаст платье Чекине да еще попросит молодую служанку как-нибудь надеть его, чтобы увидеть себя со стороны и представить, как выглядела в этот невероятный, чудесный, сумасшедший день...

Лиза на миг приостановилась. Как ни забылась, как ни разгорячилась она, однако ворваться сейчас в чинные, тихие, печальные залы виллы Роза вот такой, еще пылающей после своей авантюры! - было для нее невозможно. Поэтому, отыскав уже привыкшими к темноте глазами дорожку, ведущую к черному ходу, Лиза поспешила туда, как вдруг женский голос, раздавшийся совсем рядом, заставил ее замереть.

- Ты пожалеешь об этом... - прошипела женщина, и Лиза даже не сразу узнала в этом свистящем, угрожающем шепоте всегда веселый и ласковый голос Чекины. - Клянусь мадонной! Ты вспомнишь мои слова, да поздно будет!

Лиза замерла, обливаясь холодным потом. Однако почему Чекина говорит так грозно и, главное, кому это она угрожает?

- Подумать только! - воскликнула меж тем Чекина, не дождавшись ответа; теперь голос ее дрожал, как голос обиженного ребенка. - И ведь именно я просила о твоем прощении! Именно я клялась и божилась, что ты искупишь свою слабость! Нет, не слабость, а большой грех! - произнесла она с особенною силою. - И вот теперь, когда следует только решиться, ты сидишь сложа руки и твердишь, что надо подождать!

- Но ведь старик еще не воротился, - наконец ответил ей мужской голос.

Лиза чуть не вскрикнула: да ведь это Гаэтано! Под покровом ночи он встречается с Чекиною! Но зачем, когда они и так днем видятся за делом и без дела? Не присутствует ли Лиза при выяснении отношений меж двух влюбленных?..

- Быть может, - продолжал Гаэтано, как бы оправдываясь, - вести, им привезенные, будут таковы, что нам и тревожиться ни о чем не придется и все это окажется лишь пустою тратою времени?

- Мало вероятности, - огрызнулась Чекина.

Но Гаэтано перебил ее:

- А по-моему, как раз этого и следует ожидать! Ей уже нашли замену, и вовсе не похоже, чтобы кто-то, кроме нее, продолжал лелеять какие-то надежды. Я думаю...

Но уж этого Чекина выдержать не могла:

- Ты думаешь?! С ума сойти! Твое дело не думать, а исполнять, что ведено! С какими бы вестями ни прибыл старик, будет лучше, если она умрет.

- Тогда ты просто дура! - Теперь уж и Гаэтано взъярился. - Какой прок от мертвого тела? Подчинить ее нашей воле - вот что нужно.

- Если кто здесь глуп, то именно ты, - ядовито промолвила Чекина. - Ты живешь рядом с нею столько уж времени и до сих пор не уразумел, что никто и никогда не отыщет средства ее подчинить, покорить, поколебать! Да ведь для нее не существует никого и ничего в мире, кроме нее самой и той цели, к которой она стремится! Она безумна, как и всякий человек, который обуреваем неутолимой страстью, ибо сия страсть губительна!..

Внезапно под Лизиной ногою хрустнул сучок, но она не тронулась с места.

Однако дело уже было сделано. Легкий, торопливо удаляющийся шум сказал ей, что Чекина и Гаэтано обратились в бегство, даже не узнав, что их спугнуло. Лиза еще успела услышать, как служанка что-то пробормотала повелительным тоном; различила только слова aqua tofana, но не поняла, что это значит, - какая-то вода.

Гаэтано не ответил, и они с Чекиной исчезли, как незримые духи ночи.

***

Лиза по-прежнему стояла недвижима, едва переводя дыхание от страха. Из всего подслушанного разговора ее наиболее поразила фраза Чекины о том, что всякая неутолимая страсть губительна. Лиза усмотрела здесь связь со своей пагубной любовью к Алексею... А впрочем, голова ее была настолько забита воспоминаниями о встрече с Джузеппе, сердце настолько полно сим мимолетным, но сладостным приключением, что мысли ее никак не могли двигаться в ином направлении, кроме как предполагая всюду и везде любовную интригу.

И сердитый тон Чекины, и ее упреки были понятны Лизе: молодая итальянка столько бед претерпела по вине Джудиче, что отныне могла довериться не всякому мужчине. Очевидно, Гаэтано что-то наобещал ей, но не сдержал слова. Потому, наверное, Чекина и намеревалась прибегнуть к чьей-то помощи, кажется, родственников, чтобы заставить Гаэтано исполнить обещание.

Неприятно Лизе было только, что проворная, хорошенькая Чекина выбрала Гаэтано, всегда глубоко замкнутого, ускользающего, как бы ненастоящего. И она опасалась, что Чекину и в этой новой любви постигнет разочарование.

Лиза также поняла из разговора, что влюбленная пара зависит от приезда какого-то старика и от известия, кое он должен привезти. Ей показалось, что речь идет о деньгах, о наследстве, но последних слов Чекины Лиза хорошенько не разобрала; ясно было лишь, что смерти той особы, от коей все это должно исходить, Чекина и Гаэтано ждут с большим нетерпением. Тут Лиза всей душой готова была им посочувствовать. Отчего-то неведомая особа представлялась вроде непреклонной и деспотичной Неонилы Федоровны, а значит, не могла вызывать у Лизы приязни. Впрочем, история сия пробудила у нее совсем незначительный интерес, ибо она внезапно вспомнила совет Джузеппе, как облегчить состояние Августы, и загорелась желанием исполнить это как можно скорее.

***

Выждав еще немного времени, чтобы не столкнуться с Чекиной на черной лестнице, Лиза проскользнула в дом и первым делом поднялась к себе. С большой неохотою сняла она голубое платье, льнувшее к ней, точно вторая кожа, и, торопливо умывшись в тазу, уже стоявшем на табурете, облачилась в свою домашнюю блузу.

Голубые шелковые туфельки оказались перепачканными мокрой землею, но Лиза не стала переобуваться: нелюбимые туфли без задников громко стучали бы по ступенькам, а для ее замысла необходима была тишина.

Перевесившись с лестницы, она долго ловила самомалейший шорох в доме; однако кругом было темно и тихо, только за дверью Фальконе чуть подрагивал огонечек ночника да на кухне Яганна Стефановна и Хлоя, еле слышно переговариваясь, убирали посуду. Путь был свободен.

Бесшумно прокравшись в столовую, Лиза отыскала ощупью fiasci с красным вином (она помнила, откуда их. доставал Фальконе) и одну из них прижала к себе; потом так же невесомо, почти не касаясь пола, воротилась на второй этаж и тихонько потянула ручку двери, ведущей в спальню Августы.., как вдруг что-то сильно ударило ее по лбу!

Лиза прихлопнула рот ладонью, заглушив едва не вырвавшийся вопль, и только чудом, у самого пола, поймала выскользнувшую из рук бутыль. Осторожно отставив ее в сторонку, торопливо ощупала то неведомое оружие, которое огрело ее по лбу, и с изумлением узнала.., метлу. Обычную метлу с длинной ручкою!

Лиза даже позабыла о шишке, набухавшей на лбу.

Теряясь в догадках, что и кого могло заставить воздвигнуть здесь эту метлу, она подняла бутыль, потянула дверь опять.., и получила новый удар другой метлою, пришедшийся на сей раз в плечо!

Только сейчас она вспомнила случайный разговор с Хлоей. Молоденькая гречанка, сокрушаясь о хвори Августы, сетовала, что не может убедить суровую лютеранку фрау Шмидт ограждать двери больной крестами, дабы преградить путь нечистой силе, ибо верила, что болезнь Августы - дело ее рук. Похоже, Хлоя настояла на своем. Ей, конечно, обидно станет не сыскать поутру на месте охранительного знака, а потому Лиза положила себе зарок непременно восстановить метелки на их прежнем месте, когда будет возвращаться. Затем, ощупав дверь, чтобы уберечь себя от новых неожиданностей, Лиза тихонько отворила ее и вошла в опочивальню больной.

***

Темно и тихо было в комнате. На столике мерцала свеча, но постель тонула во мраке. Балконная дверь была приоткрыта, однако в комнате царил тяжелый, застойный дух, который свойствен всем покоям, где лежат давно и тяжело хворающие. Прежде Лиза его как-то не замечала, а нынче, надышавшись свежим запахом полей, как никогда ясно ощутила, что смерть, коя все стирает во прах, уже стоит у самого изголовья Августы.

И ей с такою яркостью вспомнились картины их первой встречи на жалкой фелуке посреди Эгейского моря; бегство с Адриановой виллы; бешеное сражение в остерии "Серебряный венец" и Августа в подоткнутой рубахе со шпагою в руках; ее лицо, просветленное созерцанием величавых римских руин, что впервые ужалила в самое сердце пробудившаяся совесть: за то, что мало отдавала ей своего внимания, что дерзала сердиться на нее за свою усталость; за то, наконец, что глотнула сегодня пьянящего, вольного счастья, никогда не знаемого бедняжкою Августою, не ведавшей в своем строгом, суровом бытии блаженства любви, опьянения ласкою, трогательных воспоминаний... По счастью, жизнь, исполненная страданий, отучила Лизу слишком долго предаваться сердечным угрызениям. Так и сейчас - она мгновенно вспомнила совет Джузеппе, которого нипочем не получила бы, не сбеги нынче из дому!

Лиза шагнула к окну, решительно распахнула все. створки и некоторое время постояла, с наслаждением вдыхая свежий воздух. Усилившийся к ночи ветер трепал, сгибал стройные струи фонтанов, всколыхнул огонек свечи у постели Августы...

Лиза торопливо вернулась к ней, вслушалась в тяжкое, неровное дыхание; потом, чуть приподняв горячую голову подруги, сняла с ее шеи крестильный крестик и кипарисный крест с драгоценной реликвией - подарок Чекины. И так велика была ее вера в слова Беппо, что ей почудилось - хотя этого, конечно, не могло быть! - будто дыхание больной враз сделалось спокойнее, а лоб прохладнее.

Ободрившись, Лиза раздвинула пошире полог, чтобы свежий ветер достигал постели, перевернула и взбила подушки; затем, отыскав на столике ложечку, принялась поить Августу красным кисловатым вином.

Та оставалась в своем полузабытьи, однако пересохшие губы и гортань жадно впитывали освежающее питье, и Лиза остановилась, лишь когда заныла рука, приподнимавшая голову больной. Приглядевшись, Лиза, к своему изумлению, увидела, что в бутыли осталась едва ли половина, а Августу вдруг пробрала сильнейшая испарина.

Лиза засновала по комнате, поднося таз, обтирая исхудавшее тело подруги, перестилая постель и меняя Августе рубашку; и наконец спохватилась, что пробыла здесь слишком долго и вот-вот появятся Хлоя или фрау Шмидт, всегда бравшие на себя обязанности ночной сиделки. Ей отчаянно не хотелось сейчас объясняться с ними, а потому она еще раз коснулась лба Августы, убедилась, что жар резко спал, и на цыпочках вышла, сжимая в одной руке полупустую бутыль, а в другой - два крестика, которые надо было куда-то деть.

Она кинулась было в столовую - вернуть бутыль в буфет, но голоса Яганны Стефановны и Хлои слышались у самой двери, и она решила выждать в своей спальне. Сделав шаг, зацепилась за брошенные на лестнице метлы и едва не грохнулась на ступеньки. Шепотом чертыхнувшись, Лиза едва успела воздвигнуть метелки на прежнее место, когда под лестницей распахнулась дверь кухни.

***

По счастью, Яганна Стефановна и Хлоя, поднявшись на второй этаж, пока миновали спальню Августы и пошли дальше по коридору к комнате фрау Шмидт.

Лиза была поражена спокойным, полусонным тоном их разговора, посвященного подсчетам каких-то расходов и сетованиям в адрес синьоры Агаты Дито, которая пообещала им самого дешевого мясника в Риме, а на деле свела с настоящим обдиралой. Не обошлось и без упреков в адрес Чекины, которая улизнула куда-то от госпожи: как была дверь заложена, так и стоит.

Наконец фрау Шмидт и Хлоя скрылись за поворотом коридора, и Лиза отважилась выбраться из своего уголка. Ей уже до смерти хотелось спать, однако непременною казалась необходимость избавиться от фьяски.

Не могла же она спрятать бутылку в своей опочивальне!

А ну как Чекина или Хлоя наткнутся на нее? Поди-ка объясни потом, что ночами не прикладывается втихаря к бутылке!

Вдобавок на руке у нее все еще болтались крестики Августы. Следовало бы запрятать их куда подальше, но Лиза неожиданно для себя самой, то ли из чистого озорства, то ли из растерянности, то ли из опьянения сегодняшним днем, нацепила их на ручки метелок, прислоненных к двери.

Потом, едва дыша, с чрезвычайной осторожностью. нашаривая ногою ступеньки, она спустилась с лестницы и, миновав кухню, двинулась к буфетной. Однако по пути ей надобно было пройти около комнаты Фальконе, за дверью которой так плясал огонек ночника, будто граф сновал из угла в угол. И Лизу вдруг обуяло нестерпимое любопытство узнать, что же происходит, что вынуждает так метаться всегда спокойного Петра Федоровича. И, перехватив стеклянное горлышко одной рукою, Лиза осторожно потянула на себя дверь.

Тяжелая дубовая створка бесшумно и послушно поддалась, и Лиза устремила сверкающий любопытством взор свой в мерцающую полутьму. В ту же секунду руки ее взлетели потрясение, и злополучная фьяска грохнулась на пол с оглушительным звоном

***

Бог весть сколько он длился, этот звон, - мгновение, другое... Но этого хватило Лизе, чтобы отпрянуть от двери Фальконе, невесомо взмыть по лестнице и, ворвавшись в свою спальню, рухнуть на кровать.

Она лежала, уткнувшись в подушку, унимая бешеный стук сердца, и непрошеные слезы одна за другой текли по щекам. Отчего-то вспомнилось, как вчера лишь, об эту пору, она вот так же плакала от злой усталости, а Чекина принесла ей свой наряд и уговорила сбежать прогуляться, отдохнуть, пожалеть себя... Вспомнилось еще, какую горячую, страстную благодарность испытывала она тогда к Чекине. К той самой Чекине, которую сейчас ненавидела, как ни одно живое существо на свете, как самую омерзительную из всех омерзительных тварей! Это было похоже, как если бы все они, весь их сплоченный опасностью и общим стремлением кружок русских, преданных друг другу, знающих друг друга людей, вольно раскинулся на солнечном припеке, отдыхая, и вдруг на колени одного из них вползла холодная змейка и по-хозяйски развернула свои смертоносные кольца, предъявляя этим права на сего человека и как бы отгораживая его от всех прочих непроницаемою стеною. Именно это испытывала Лиза, когда там, внизу, увидела ослабевшего, измученного страстью Фальконе и Чекину, цепко окольцевавшую его своими руками, своими стройными, высоко открытыми ногами, властно прильнувшую к нему оголенною грудью в позе, не оставлявшей никаких сомнений...

"Да разве я сама, Лиза, была лучше, когда лежала с Беппо под телегою, млея от похоти?" - пробормотал в ее душе голосок совести; и тут же все существо Лизы возмущенно встрепенулось в ответ: да, было, все было именно так, в этом-то и дело! То были порыв, забвение, торжество мгновенной страсти, коя могла бы даже, наверное, перерасти в истинную любовь. Там они оба потеряли голову, а здесь Лиза в один краткий миг с необычайной ясностью узрела полную подавленность и подчиненность сердечному и телесному влечению со стороны Фальконе и холодную расчетливость Чекины.

Нарочитость обольщения сквозила в ее вздохе, хватке, во всей ее цветущей, плотской красоте. Только сейчас Лиза рассмотрела то, что давно уже, с первого взгляда, стало заметным более проницательным и хладнокровным Яганне Стефановне и Хлое: черные глаза, черные волосы, матово-смуглое лицо Чекины, ее крупные черты, яркие губы, ее манера держаться были в общем-то красивы и привлекательны. Но во всем этом ясно читалось то особое выражение внутреннего склада, которое налагается преимущественно на женщин, прошедших сквозь самые низменные житейские искусы и приключения...

Больше всего Лизу ударила по сердцу двуличность Чекины. Только что любезничала в саду с Гаэтано и тут же цинично отдается Фальконе. Да бог с ним, с Гаэтано!

Пусть Чекина вертит им как хочет. Но Лиза готова была прозакладывать все оставшиеся ей годы жизни: Чекина Уже вертит и графом Петром Федоровичем.

Мрачноватый, сдержанный, верный Фальконе! Он казался ей незыблемым в своем целомудрии, будто каменная стена. Только теперь Лиза поняла всю силу своей привязанности, всю глубину своей почтительной, дочерней любви к нему. Только теперь, когда оба эти чувства в душе ее разлетелись вдребезги, словно та несчастная бутыль, оставив лишь злую ревность, презрение и слезы...

Неведомо, сколько лежала она так, тихонько оплакивая былой образ Фальконе и воспоминания сего дня, обернувшегося такой печалью, когда услышала шум на лестнице. Лиза не хотела вставать, но смекнула, что пора бы ей предстать пред очами Яганны Стефановны, иначе столь продолжительное затворничество покажется подозрительным. А потому она, запалив от ночника четырехсвечник и старательно позевывая, вышла на лестницу, по коей поднималась Яганна Стефановна в ночном чепце и очень сердитая. Под лестницей стоял с виноватым видом Фальконе, с преувеличенной старательностью подсвечивая Хлое, которая подметала стекло и затирала лужу пролитого вина.

Фрау Шмидт, громко ворча себе под нос и в возмущении своем даже не заметив Лизы, прошествовала мимо нее; и та догадалась, что, во-первых, виновником переполоха полагают Фальконе, во-вторых, Чекине удалось улизнуть незамеченной, наверное, через дверь черного хода; стало быть, истинному скандалу уже не разгореться.

Лиза вздохнула с некоторым даже облегчением, ибо увидеть гордого графа жертвою бабьих пересудов было бы и вовсе нестерпимо. В этот момент фрау Шмидт, дошедшая как раз до дверей Августы, осветила их и ахнула.

- Хлоя! - В голосе ее прозвенело такое смешение страха и изумления, что Хлоя, бросив свою работу, взлетела по лестнице и стала столбом, вперив взор в два крестика Августы, которые богохульственно покачивались на рукоятках метелок.

Лиза даже головой покачала. Ужасающая глупость собственного озорства сделалась ей отвратительна.

И смешно, и тяжко было глядеть на перепуганных женщин, на вытянутое лицо Фальконе, но поделать уже ничего было нельзя; оставалось тоже пялиться на двери и лживо изумляться.

Между тем мысли Яганны Стефановны как-то очень быстро приняли иное направление. Испуг и удивление сменились возмущением:

- Хотелось бы мне знать, почему эта бездельница до сих пор не пришла к госпоже?!

На какое-то мгновение Лиза, у которой, понятно, совесть была нечиста, решила, что "эта бездельница" - она, но тут же сообразила, что речь про Чекину. Да уж, той давно следовало пребывать у Августы, а не бегать по кустам с Гаэтано или любовничать с Фальконе! Тут Лиза вполне разделяла возмущение фрау Шмидт.

Яганна Стефановна властно отворила дверь в опочивальню Августы и вновь замерла на пороге. Хлоя заглянула через ее плечо и вдруг издала такой вопль, что Лиза метнулась к ней и подхватила, ибо та зашаталась от ужаса, а взглянув вперед, увидела в комнате... Чекину, которая стояла, склонясь над Августою с кувшином, видимо, готовясь напоить ее. Должно было миновать несколько мгновений, прежде чем дошло до Лизы, чем так изумлена Яганна Стефановна и так перепугана Хлоя: дверь-то была заложена метлами снаружи!

Между тем Хлоя вырвалась из рук Лизы и бросилась к Чекине, старательно закрещивая на бегу и ее, и комнату, и кучку столпившихся зрителей, и, главное, постель княгини. Подскочив к недоумевающей итальянке, она отчаянно выкрикнула:

- Ведьма! Это ведьма!

***

Несложно было Лизе одолеть первый испуг и догадаться, что произошло на самом деле. Конечно же, проворная Чекина, выскользнув через черный ход, вскарабкалась на балкон опочивальни Августы и села у постели больной как ни в чем не бывало, выказывая самообладание, коему можно было только позавидовать. Но поди-ка убеди в сей простой истине Хлою, бившуюся в истерике, в одно и то же время готовую выцарапать глаза Чекине и боявшуюся хоть на миг приблизиться к ведьме; Яганну Стефановну, заламывавшую руки над Августою; Фальконе, глядевшего со странным, болезненным недоумением на молодую женщину, которая только что льнула к нему со всем пылом страсти и вот стоит, заспанно моргая, обманывая своим невинным видом кого угодно, кроме него, Фальконе... Лиза словно бы видела, как ему на ум приходит тяжкое, гнетущее подозрение: а что же, в конце концов, притворно - нынешнее спокойствие Чекины или ее недавнее любовное опьянение?

Между тем ярость Хлои достигла такой степени, что одолела все ее духовные и физические силы. Она вдруг с хрипом схватилась за горло, пошатнулась и рухнула навзничь, выгибаясь дугою, словно в припадке падучей.

Все на какое-то время оцепенели, уставясь на Хлою, которая, казалось, вот-вот испустит дух в последних содроганиях. Не растерялся один Фальконе. Он приподнял голову Хлои и поднес к ее губам кувшин, который только что держала в руках Чекина. Хлоя захрипела, захлебываясь, закашлялась и медленно открыла полные муки глаза.

В это мгновение Лиза боковым зрением уловила какое-то движение и, повернув голову, увидела Чекину; ее руки испуганно тянутся к кувшину, на лице ужас...

И тут же, заметив или даже почувствовав, что Лиза смотрит на нее, она опустила руки, нахмурилась, отвернулась. Все-таки Лиза успела заметить на ее лице промельк мгновенного злорадства, пусть на миг до неузнаваемости исказившего это красивое, страстное лицо.

Хлоя все пыталась откашляться. Яганна Стефановна тоже склонилась над нею. Кувшин стоял на полу. Чекина подняла его и пошла к постели Августы. Вдруг, словно передумав, повернулась и выбросила кувшин в окно.

Глаза ее, встретившись со взором Лизы, были так холодны и повелительны, словно она была госпожою, а Лиза - служанкою, зависящей от нее и даже провинившейся перед нею. Провинившейся и не заслуживающей прощения.

Глава 8

Карнавал

- И все же, знаешь ли, я бы отменила это, - неожиданно сказала Августа, кивая на свою постель, заваленную разноцветным ворохом атласа, шелка, бархата и Кружев. - Как подумаю, что бедная Хлоя слегла, а мы...

Лиза, сидевшая в кресле и с наслаждением выбиравшая из двух десятков шелковых туфелек разнообразнейших цветов и фасонов, на каблучках и без, с бантами и шнуровкою, с пряжками и с шелковыми розами, подходящую пару, уронила башмачок и потерянно уставилась на подругу.

Августа была совершенно права. Но разочарование было слишком сильным, и одна слезинка все же скатилась по ее щеке.

Августа тихонько вздохнула, поглядывая на нее, и с Деланным безразличием произнесла:

- С утра солнышко светило, а сейчас, кажется, дождь собирается...

Лиза увидела улыбку Августы и сама засмеялась. Обменявшись понимающими взглядами, они вернулись к прежним занятиям. Угрызения совести, более сильные у Августы и чуть заметные у Лизы, на время затихли, и надо было пользоваться этой передышкою.

Какой там дождь! Погоды стояли несказанно, невероятно прекрасные! Пришел февраль, но это было одно лишь название. Как, впрочем, и декабрь, и январь. За вычетом пяти-шести дождливых дней все время сияло ясное небо. Природа полна была предчувствием весны.

Зеленые речки, питаемые весенними туманами, журчали на дне овражков, сбегаясь к Тибру. Деревья покрылись свежей, пушистой зеленью, всюду поднималась нежная трава. На персиковых и вишневых деревьях тут и там вспыхивал белый и розовый пламень цветов.

Трудно представить, какое впечатление производили на северян эта вечная улыбка природы, эти охапки цветов, которые предлагали на каждом шагу! И оставалось только дивиться, как Лиза могла ощущать, что порою задыхается среди этих беспрестанно-однообразных, вечнозеленых, словно бы ненастоящих, лесов и садов юга; тоска по северному ветру и шелесту плакучих берез была подобна незаживающей ране. Тоска по переменам...

Впрочем, кое-какие перемены на вилле Роза все же произошли.

Начать с того, что после ночного скандала бесследно исчезла Чекина. Лизу всего более изумило, что она не прихватила с собой ни одного из подаренных Августою платьев; ушла в чем была. И мало того, что исчезла одна служанка, так еще и слегла другая.

Да, вот чудеса! Августа стремительно выздоравливала (свято веря наказу Джузеппе, Лиза продолжала украдкою поить ее вином, не сомневаясь, что сие нехитрое лечение и приносит столь действенную пользу), а Хлоя не поднималась с постели, и с каждым днем ей становилось все хуже. Казалось, будто взрыв неистовой ярости обессилил не только душу ее, но и тело, надломив некий стержень всего существа; и теперь жизнь истекала из нее на глазах. Как ни старались вернуть Хлое былую живость заботами, цветами, веселыми беседами - ничто не помогало. Большую часть времени она проводила в безучастном молчании, словно лишним словом или движением своим опасалась погасить тот огонек, который еще тлел в ней. Она увядала, как цветы под окном опочивальни Августы, необъяснимо и неостановимо.

Да, весь сад зеленел и благоухал, готовился к весне, а здесь вдруг пожух, пожелтел розовый куст. Когда Лиза увидела его, она ощутила некий суеверный страх, который постаралась скрыть не только от домашних, но и от себя самой.

Фрау Шмидт откровенно радовалась исчезновению Чекины, а Фальконе несколько дней ходил как в воду опущенный. Душа Лизы болела за несчастного Петра Федоровича, но он был не из тех, кто позволил бы оскорбить себя жалостью; вдобавок Лиза чувствовала свою смутную вину перед ним. В глубине души она полагала, что Чекина скрылась именно оттого, что ее застали в комнате графа; стало быть, именно Лиза разрушила сие преступное счастье. А кто она такая сама, чтобы судить других людей?!

***

К середине февраля княгиня уже могла ходить, румянец возвращался на ее щеки. Столь долго замедленное течение жизни теперь бурно прорвалось; даже болезнь Хлои и отсутствие известий от Дитцеля не в силах были преградить путь этому потоку. А когда синьора Агата Дито, пришедшая навестить выздоровевшую княгиню, вскользь обмолвилась, что на Корсо уже начали починять базальтовую мостовую, приуготовляясь к началу карнавала, к Августе враз воротилась вся ее кипучая энергия. Теперь это был клокочущий фонтан жизнерадостных затей, и Лиза вновь воспрянула духом рядом с нею.

Карнавал должен был продлиться всю масленую неделю, и Августа тотчас порешила, что у них с Лизою будет по новому костюму на каждый день. Однако выяснилось, что они поздно спохватились: все римские портнихи и модистки были уже так перегружены работою, что не соглашались взять дополнительную ни за какие деньги. Начала хлопотать вездесущая синьора Дито, но даже и она смогла устроить за баснословные цены только три перемены платьев. Пришлось согласиться на это.

И с благодарностью! Синьора Дито предложила раздобыть готовые костюмы, но Августа сочла это ниже своего достоинства. Ведь придумывать карнавальные костюмы, заниматься ими оказалось столь увлекательно, что девушки с головою окунулись в это благоухающее розовой водою, шуршащее парчою, скрипящее атласом, шелестящее шелком занятие.

Для первых двух дней выбрали татарские костюмы, в которых Лиза была знатоком. Конечно, полосатые шальвары, длинные рубахи, безрукавки и фески порою заставляли ее кривиться от неприятных воспоминаний, однако Августа была в таком восторге, что Лиза поторопилась забыть о себе. Она заикнулась было нарядиться по-русски, княгиня решительно воспротивилась: ей хотелось, пока возможно, хранить свое инкогнито.

Вторая перемена костюмов представляла из себя белые, с длинными рукавами, балахоны Пульчинелл - излюбленных персонажей итальянской комедии. Для третьего раза Августа пожелала иметь наряд венецианской танцовщицы, а Лиза - тяжелое, роскошное, бархатное платье с белым гофрированным воротником, в котором ей надлежало изобразить Марию Стюарт.

Шиллерова история сей злополучной королевы оставила неизгладимый след в ее душе!

***

И вот начались дни карнавала. Лиза недоумевала: какое правительство готово столь щедро обустроить развлечение своего народа? Августа уверила ее, что римский карнавал - праздник, который народ дает сам себе, избирая местом для этого самую длинную улицу Рима - Корсо.

Не в одном только Риме есть Корсо. Название свое и она, и ее тезки получили от конских ристаний, коими, по обычаю, заканчивается каждый карнавальный вечер.

Улица сия прямая, как стрела, и очень длинная - в три тысячи пятьсот шагов; застроена роскошными, высокими зданиями и ведет от пьяцца дель Пополо к Венецианскому дворцу, которые и служат на время карнавала его границами.

Конечно, дамы и прежде катались по Корсо. Однако Лиза не сразу узнала эту узкую улицу, когда, после полуденного удара колокола на Капитолии, возвестившего начало карнавала, calessino с двумя татарочками в плотных вуалях в сопровождении эффенди в халате и тюрбане (Фальконе) и обнаженного по пояс чорбаджи на козлах (Гаэтано) влилась в медлительное движение нарядных, изукрашенных карет.

Все окна, все балконы были увешаны коврами, все помосты обиты старинными штофными обоями. Все готовилось к тому, чтобы как можно большее число зрителей могло полюбоваться великолепным зрелищем.

Вот входная дверь какой-то лавки в одну минуту превратилась в ложу. Хозяин, с трубочкой в зубах и с красною фескою на голове (Августа и Лиза, проезжая мимо, помахали ему, словно соотечественнику), появился в этой двери, поставил в ней пару козел, положил на них доски, кинул сверху коврик, а дверь завесил красною шторою. Ложа была готова, и ее тотчас заселили маски. Впрочем, им нынче принадлежала вся Корсо!

Здесь были простолюдинки в коротких юбках и открытых корсажах с забавными, круглыми масками Коломбин на лицах; дети, одетые маленькими Арлекинами; страшные чудовища и люди, напоминающие своими нарядами обитателей восточных морей. Здесь были короли "настоящие" и короли карточные, олимпийские боги и принцессы, китайцы и маги, визири и драконы, мужчины-птицы и женщины-змеи. И куда ни глянь - множество Пульчинелл, которые постоянно дурачились, размахивали длинными рукавами своих белых балахонов, прыгали и пищали; и столь же много других персонажей комедии масок: Тартальи, Труффальдино, Бригеллы и Пантелеоне встречались тут и там. И все это пело, смеялось, кричало, свистело, задирало друг друга.

Карнавалом наслаждался каждый, кто мог наслаждаться.

Лиза с изумлением и восторгом смотрела на буйное, заразительное веселье, которое царило вокруг. Эта никогда не виданная прежде пестрая, сияющая красота сливалась перед глазами в один роскошный хоровод вольного веселья. Ей захотелось закричать, как маленькой девочке: "Прекрасно! Прекрасно!"

Маски, кружева, банты, шляпы сливались в одно многоликое счастливое море, из коего Лиза наконец выделила широкоплечего синьора в богатом костюме крестоносца, сидевшего на прекрасной лошади. Всадники были здесь редкостью, и Лиза невольно задержала на нем взор. При крестоносце была огромная корзина, откуда он черпал засахаренный миндаль и дождем сыпал на всех встречных женщин. Лиза вскинула руки, чтобы поймать конфетку, но не смогла. Крестоносец заметил это и направил коня прямо к их карете. Не обращая внимания на насупленного Фальконе, он снял свою шляпу, открыв красиво уложенные пудреные локоны, и с поклоном оделил девушек щедрыми пригоршнями сластей. Улыбнулся - на белом размалеванном лице его накрашенные губы казались вызывающе чувственными, - и поехал дальше, сопровождаемый зачарованными взглядами.

- В его повадках узнаешь рыцаря и светского человека! - наконец проговорила Августа.

- Конечно, разодет богато, да бог ведает, кто он таков, - побуждаемая странным желанием противоречить, буркнула Лиза.

Августа покачала головою:

- Его выдают руки - изящные, прекрасной формы, очень белые, никогда не знавшие тяжелой работы.

Лиза промолчала, только мельком взглянула на свои худые длинные пальцы и сцепила их за спиной. А что можно сказать о ее происхождении, взглянув на ее руки?

Конечно, сейчас ей не приходится рабски трудиться, но следы мозолей еще не сошли с ладоней... А, все это чепуха! Она и не видела рук сего господина: не могла оторвать взора от ласковых черных глаз, от пылающих уст.

Впрочем, каждой женщине он улыбался так, словно всю жизнь мечтал лишь о ней одной!

Всадник исчез вдали, и Лиза со вздохом вернулась к созерцанию веселой толпы. Она заметила, что среди масок все чаще встречаются деловитые лица уличных торговцев, несущих корзины, доверху насыпанные маленькими, не больше горошины, белыми шариками, или вороха проволочных сеточек, или какие-то жестяные воронки, прикрепленные к палкам.

Увидев сие, Августа захлопала в ладоши и велела Фальконе купить целую корзину шариков, четыре сетки, напоминающие маски, и две воронки. Лиза взяла было в рот один шарик, приняв его за обсыпанный сахарной пудрой орешек, но тут же выплюнула: известь, мел, да и только.

- Это не конфеты, - рассмеялась Августа. - Это confetti!

Лиза огляделась. Неведомо как, неведомо когда, все гуляющие уже запаслись непонятными шариками; и вот уже кто-то кинул в соседа целую пригоршню.

Что же тут началось!

И минуты не прошло, над Корсо разбушевалась вьюга. Это была настоящая перестрелка! Confetti сыпались из окон и с балконов. На каждом были устроены длинные ящики, совершенно такие же, как те, в которых сажают цветы. Ящики были наполнены конфетти и опорожнялись с изумительной быстротой. Тогда из комнат на балкон приносили в ведрах новые запасы и высыпали их в ящики.

Августа оживилась. Они с Фальконе схватили жестяные воронки и принялись с силою метать из них конфетти по балконам и окнам. Гаэтано невозмутимо правил лошадью. Лиза, прикрываясь проволочной маскою, кое-как швыряла конфетти по сторонам, то и дело вскрикивая, когда жесткие шарики, попадавшие в нее, царапали руки и шею. Не закрывай она лицо, оно давно было бы исцарапано в кровь, вуаль тут мало чем помогала!

Внезапно карета стала. Впереди происходила истинная баталия масок, и лошади заупрямились. Осадить назад тоже было некуда. И тут Лиза услышала такой оглушительный вопль и улюлюканье, что в ужасе вскинула голову. Оказывается, их экипаж замер как раз под балконом, на котором собралась толпа масок в греческих туниках и хитонах, изображающих, наверное, какую-нибудь агору <Народное собрание в древних Афинах.>. Увидав внизу calessino с "турками" (где им было знать разницу между турками и татарами!), "греки" вознамерились отомстить османам и обрушили на открытую коляску всю свою ярость, все свое веселье и весь запас конфетти.

Всякое сопротивление было мгновенно подавлено.

Под этим градом и разогнуться было невозможно! Кипящая яростью Августа несколько раз порывалась выскочить из коляски, однако новый шквал вынуждал ее опять сжаться в комок.

Казалось, этому не будет конца и запасы конфетти там, наверху, неисчерпаемы, как вдруг чей-то сильный голос принялся понукать лошадей, и calessino чуть-чуть тронулась с места.

Лиза осмелилась приоткрыть глаза и увидела, что верхом на одной из их запряжных сидит человек в белоснежных латах крестоносца и сильными ударами хлыста принуждает их трогаться. Страшным усилием ему удалось сдвинуть карету на несколько шагов, а потом, соскочив и схватив лошадей под уздцы, втащить их в проулок.

Отвесив дамам торопливый поклон, он кинулся вновь в гущу карнавала, отыскивая свою лошадь, которую бросил, чтобы помочь попавшим в беду.

Фальконе, толчком отправив струсившего Гаэтано на козлы, помог дамам подняться. Лишь взглянув друг на друга, они залились хохотом, ибо являли собою поистине удручающее зрелище. От былой роскоши костюмов не осталось и следа: казалось, обе только что вылезли из гигантского ларя с мукой.

Пока ехали до дому, отряхиваясь и чихая от гипсовой пыли, единодушно решили: завтра, когда снова будут бросать конфетти, на Корсо не ездить, дома отсидеться. Они хохотали, поддразнивали друг друга, но их дружеское веселье могло быть вмиг нарушено, когда б одна решилась высказать ту мысль, которая равно занимала обеих: ради которой из них воротился рыцарь? Черные или серые глаза привлекли его вновь?..

Но и Лиза, и Августа о сем промолчали, потому прибыли на виллу Роза в полном согласии.

***

Начиная со среды бросание конфетти воспрещалось. Можно было бросать только цветы: началось гулянье с цветами. Предыдущие дни только и слышалось:

"А вот конфетти!"; сегодня выкрикивают: "А вот цветы!"

Народу на Корсо было гораздо больше, чем в предыдущие дни. Экипажи тянулись по обеим сторонам улицы, между ними сновала толпа, в которой вместо давешних продавцов конфетти то и дело мелькали нарядные цветочницы.

Из вторых и третьих этажей балконов на улицу сыпался дождь мелко нарезанных, разноцветных бумажек: красных, синих, розовых, зеленых, желтых... Бумажки эти порхали и носились в воздухе, точно бабочки, медленно опускались вниз и оседали на шляпах и откинутых верхах экипажей. Никто не опасался уже ходить и ездить по Корсо, никто не рисковал получить в лицо пригоршню колючих шариков, дамы не боялись более за костюмы и шляпы.

Лиза с некоторым унынием оглядела свой скучно-белый наряд Пульчинеллы, столь не подходящий к тому благоухающему разноцветью, кое царило вокруг. Кругом цветы! Гривы лошадей были убраны цветами, гирлянды цветов фестонами тянулись по упряжи; особенно красиво выглядели розовые цветы на белых лошадях, красные и белые - на вороных запряжках. Ящики перед балконами наполнены цветами, букеты громоздились на подоконниках; и не было на Корсо ни одной маски, которая не держала бы в руках букета.

Из карет бросали цветы на балконы и в окна; оттуда бросали цветы в экипажи; два ряда карет перебрасывались цветами между собою. Почти в каждый букет была вплетена "стрела любви". Эта магическая стрела состояла из шарика, обернутого в цветную китайскую бумагу, и более всего напоминала луковицу с ее перьями, только вместо перьев оканчивалась хвостом, состоящим из множества полосок бумаги.

Накупив цветов, и Лиза с Августою тоже вступили в душистую перестрелку. Августа то и дело вскидывала руки, чтобы ловить бросаемые в нее букеты; движение это выходило у нее особенно грациозно, и Лиза была уверена, что большинство мужчин кидали ей букеты для того, чтобы посмотреть, как она их ловит.

Внезапно оторвавшись, чтобы перевести дух, Августа приблизила свое лицо к Лизиному и торопливо выкрикнула, пытаясь осилить людской гомон (проказливые мальчишки вдобавок ко всему дули в витые раковины, разрывая уши невыносимыми звуками):

- Когда я здесь, я верю, что все люди имеют одинаковое происхождение, и все роды одинаково старинны, и природа всех создала равными! Если и мы, и они разденемся догола, то ничем не будем отличаться друг от друга; если мы оденемся в их одежды, а они - в наши, то они будут казаться благородными, а мы - простолюдинами, ибо вся разница в богатстве и бедности.

Жарко блеснув черными глазами из-под белой шелковой маски, она поймала на лету букет и не глядя швырнула его в другую карету, а Лиза какое-то мгновение еще стояла неподвижно, размышляя, как Августе удается столь точно выразить словами то, о чем Лиза только еще думает. Уж кому, как не ей, знать, что лишь бедность и богатство отличают одного человека от другого! И она никогда не станет стыдиться тех дней, которые провела в Елагином доме, где ходила чуть не в рубище. Как-то вдруг, разом, перед нею встала догадка, что она, оказывается, давным-давно простила Неонилу Федоровну за все то зло, которое та ей причинила. Быть может, останься Лиза в родительском Измайловском доме, она прожила бы куда более спокойные годы, но вот вопрос: была бы она от сего счастливее? Да, судьба терзала бы и била ее меньше, но разве испытать щемящие, блаженные приливы счастья.., вроде как сейчас, когда целая охапка цветов внезапно осыпала ее голову и плечи?

Лиза оглянулась. Высокий пират в алой кружевной рубахе, с пистолетами за поясом и черной повязкой на глазу, держа одной рукой корзину, доверху полную фиалок, выхватил из нее нарядный букет, намереваясь бросить в коляску. Лиза и Августа, не сговариваясь, тотчас кинули ему по букету и только тогда поняли, что движение пирата было обманным. Он с восторгом поймал их букеты, в которые были вставлены непременные "стрелы любви", поочередно поднес каждый к губам и, отвесив шутливый поклон, смешался с толпою.

- Эдакий наглец! - вспылил Фальконе. Наряженный тоже Пульчинеллою, он чувствовал себя в белом балахоне чрезвычайно неловко и втихомолку бесился, не принимая участия в цветочной забаве, старательно уклоняясь от реющих в воздухе букетов.

- Вовсе нет! - с жаром возразила Августа, и Лиза изумленно воззрилась на подругу: она никогда не слыхала в ее голосе такой радости, такой чарующей мягкости. - Он просто получил то, что ему причиталось. Разве вы не узнали его? Это тот самый кавалер, который позавчера вывел с Корсо нашу calessino! А поблагодарить его мы смогли только сегодня.

Фальконе что-то неодобрительно проворчал, а Лиза с новым вниманием уставилась в разноцветный круговорот масок, пытаясь отыскать галантного кавалера.

Мелькнула черная курчавая голова, огненный взор, но в этот миг раздался пушечный выстрел, и все кучера принялись заворачивать кареты в ближайшие проулки.

Однако Гаэтано, послушавшись протестующих воплей своих синьор, не поехал далеко, а остановился почти вплотную к Корсо, чтобы дамы могли увидеть новую забаву карнавала: corso di barberi - дикие скачки.

Пушечный выстрел был сигналом для всех экипажей покидать Корсо, и в десять минут она опустела от катавшихся. Остались только пешеходы. Но тогда раздались звуки рожков: это означало, что публике должно стать на тротуары и оставить свободной середину улицы. Еще мгновение - и по Корсо, от пьяцца дель Пополо к пьяцца Венеция пролетели, как вихрь, восемь или десять лошадей, не взнузданных, не оседланных, без седоков. Это и были barberi, дикие лошади. На спины их были нацеплены какие-то погремушки, которые звенели и кололи лошадей, доводя их этим до неистовства; только этим состоянием и объяснялась неимоверная, безумная быстрота, с которой они пролетели по Корсо.

На площади Венеции были протянуты в три ряда огромные простыни; barberi прямиком влетели в эти простыни, запутались в них, остановились и тем самым позволили накинуть на себя арканы.

Что было потом, Августа с Лизою уж не видели: начинало темнеть, и Фальконе велел кучеру поторапливаться домой.

***

Как и опасалась синьора Дито, портниха подвела, и третьи костюмы были готовы только к исходу карнавала. Два дня Августа с Лизою провели дома, к вящему удовольствию фрау Шмидт и сурового Фальконе, коего страшно раздражали шум и сутолока. Но молодые дамы от всех и даже друг от друга тщательно скрывали то раздражение и нетерпение, которые владели ими: все бы отдали, чтобы сейчас же очутиться на Корсо, вновь окунуться в разноцветный шум.., вновь увидать жаркие черные глаза, пленившие обеих! И когда синьора Дито с помощью Гаэтано внесла на виллу Роза две огромные картонки с новыми нарядами, обе молодые дамы расцеловали ее, как освободителя, принесшего ключи от их тюрьмы.

- Вам - венецианское платье, княгиня Агостина, а вам, Луидзина, королевский бархат! - улыбнулась синьора Дито; Гаэтано тоже улыбнулся, довольный тем, как счастливы обе молодые дамы.

Фальконе, у которого не было иной подобающей одежды, ворча, отправился натягивать ненавистный балахон Пульчинеллы, а девушки, едва оставшись одни, наперегонки бросились к картонкам и, торопливо открыв их, замерли: наряды оказались великолепными!

Впрочем, восторг длился недолго - платья были им решительно не к лицу. Августа в наряде венецианской плясуньи смотрелась плоскогрудою, угрюмою простолюдинкою, Лиза же выглядела унылой квакершей в тяжелом бархатном платье Марии Стюарт...

- Да, - разочарованно протянула Августа, так и сяк подбирая свои жесткие черные волосы и медленно поворачиваясь перед зеркалом. - Чтобы выглядеть венецианкою, костюма явно недостаточно. Придется мне взять четыре унции золототысячника, две унции гуммиарабика и унцию твердого мыла, поставить все это на огонь, вскипятить и затем красить волосы, сидя на самом солнцепеке: ведь именно так, согласно древним рецептам, венецианки придавали своим локонам тот знаменитый золотистый цвет...

- А мне, - подхватила опечаленная Лиза, силясь уложить свои легкие русые кудри в подобие строгой прически шотландской королевы, - придется вымазать волосы сажею, чтобы хоть чуть-чуть уподобиться мадам Марии...

В глазах Августы вспыхнул странный огонек:

- Может, костюмами проще будет поменяться, чем волосы перекрашивать?

Лиза, взвизгнув от восторга, вмиг стащила с себя душный бархат и нырнула в золотой водоворот парчовой нижней юбки, на которую надевалась широчайшая, коротенькая, с подборами синяя бархатная юбочка; все это было расшито множеством разноцветных бархатных роз. На мягкие локоны, которые вдруг начали золотиться, точь-в-точь как у настоящей венецианки, надели маленькую, обшитую серебряным галуном треуголку, шею обвил излюбленный жемчуг, на поясе повисло крошечное зеркальце на цепочке. Ажурные чулки, золоченые туфельки, дорогое кружево рукавов - Лиза глаз не могла от себя оторвать! Следовало бы для довершения сходства накинуть на плечи черную zendaletto, подобие той, которую давала ей Чекина и которая так и осталась в лавчонке Джузеппе, но Лиза нипочем не захотела омрачить черным пятном сине-золотое великолепие своего костюма, в котором она ощущала себя так ловко, как будто и родилась в нем; который нравился ей безмерно и, главное, безмерно шел ей. Лиза знала, чувствовала это! По той же причине она отказалась от еще одной принадлежности венецианки на карнавале - баутты, белой атласной маски с резким треугольным профилем и глубокими впадинами для глаз, к которой был прикреплен кусочек черного шелка, совершенно закрывающий нижнюю часть лица, шею и затылок. Баутта показалась Лизе страшноватой, напоминающей фантастическую, зловещую ночную птицу. Лиза, как и Августа, надела черную бархатную маску, украшенную черным кружевом, поразительным по красоте и тонкости работы. Маска называлась моретга, и ее застежку следовало держать во рту. Моретта не только скрывала лицо, но и делала человека немым, что особенно развеселило подруг.

Августа тоже осталась довольна обменом. Ее фигура и осанка в тугом бархатном лифе, подчеркнутом широким гофрированным воротом и пышной юбкою, выглядели поистине королевскими. Чудесные черные волосы легли крутыми волнами; сверху на них надели сетку из серебряных нитей, украшенных жемчугом и алмазами; в руки Августа взяла великолепный кружевной платок, напитанный драгоценными духами... Лиза, не удержавшись, сделала ей шутливо-почтительный реверанс, в котором почтения все же было гораздо больше, чем шутливости. Но она едва не плюхнулась на пол от изумления, когда Августа вдруг царственным жестом протянула ей руку для поцелуя... Впрочем, она тут же расхохоталась, затормошила Лизу, и молодые дамы наперегонки пустились к лестнице.

Внизу их поджидала весьма неприятная неожиданность: пропал Гаэтано. Никто не видел его с самого раннего утра, когда он помог синьоре Дито доставить дамам наряды. Фальконе побегал, поискал, покричал.., и, с робкою надеждою глядя на госпожу, сообщил, что кучер исчез бесследно. Впрочем, ежели он рассчитывал, что молодая княгиня передумает и не поедет на Корсо, то напрасно. Она пребывала в растерянности лишь одну секунду, после чего властно изрекла:

- Коли так, делать нечего. Придется вам быть за кучера, граф!

Лиза даже зажмурилась на миг, вообразив, какой взрыв возмущения раздастся сейчас, но, противу ожидания, Фальконе не счел себя оскорбленным. Более того, в глазах его сверкнул бесшабашный восторг, он ринулся на виллу, на ходу срывая с себя противный белый балахон Пульчинеллы, и буквально через мгновение явился вновь в образе удалого римского веттурино, то есть возчика: право, костюм этот пристал Фальконе, точно вторая кожа, совершенно изменив не только облик сурового дворянина, но и все его повадки.

***

Нынче был последний день карнавала, и на Корсо собралось вовсе невообразимое количество народу.

Чувствовалось, что готовится нечто особенное. Перестрелка цветами шла с необыкновенным оживлением: все как будто спешили в последний раз насладиться этим удовольствием и опустошить свои корзины с букетами.

Во всех ложах, окнах, балконах было двойное число зрителей, а костюмы гуляющих по роскоши превзошли все виденное Лизою прежде. И как же радостно девушкам было сознавать, что даже и в этом разнообразии они выделяются, они привлекают внимание, они нравятся! Коляска их была засыпана цветами так, что ступить оказалось некуда, восхищенные возгласы раздавались вокруг, словно оглушительный прибой, - вообще, шум стоял такой, что можно svegilar i morti - мертвого разбудить, как говорят итальянцы, однако Лиза так и вздрогнула, услышав восхищенные слова: "Наконец-то я нашел вас!", произнесенные совсем рядом низким и сладострастным мужским голосом, в котором ей почудилось нечто до того знакомое и волнующее, что мурашки побежали по всему телу. Она выронила букет и резко обернулась, уже зная, кого увидит перед собою.

***

И в самом деле, это был он. На сей раз не крестоносец, не пират, а просто красивый синьор, внешность коего поражала так же, как роскошь костюма.

Он держался с непринужденностью настоящего знатного человека. Атлетическая фигура разодета пышно и богато: бархатный камзол пепельного цвета раскрылся над изящно вышитым броккарным жилетом и драгоценными кружевами брюссельского жабо. Золотые пряжки, золотые пуговицы, тончайшие шелковые чулки... В руке нарядная шляпа с белым пером; тонкий, сладкий запах помады из амбры, коей были напомажены черные волосы, заставлял млеть женщин.

"Нашел вас!" - сказал он. Кого же?!

- Словно и не замечая обращенного на него всеобщего внимания, незнакомец тем не менее держался так, словно в любое мгновение мог появиться портретист, чтобы запечатлеть выражение его лица, или скульптор, чтобы увековечить его позу.

А запечатлеть и увековечить было что, ей-богу! Он выглядел поразительно мужественным. Рослая фигура дышала мощью, в статном теле не было ни одной изнеженной линии. Он стоял, чуть наклонив голову вперед, словно готовый ринуться в бой. Его профиль напоминал чеканку на римской монете, лоб оказал бы честь мыслителю, каждая черта лица дышала победной решимостью. И только губы, очень алые и влажные, были мягкими и чувственными... Он не был красив в классическом смысле этого слова, но в нем было нечто, стоившее гораздо больше, что-то неуловимое, очаровательное, располагавшее к симпатии. Чувствовалось, что он способен на многое!

Глаза незнакомца и Лизы встретились, и взор его сразу стал сосредоточен, а певучий голос произнес:

- О, счастливый миг!

Лиза даже задохнулась от восторга: теперь-то не было сомнения, кто из двух молодых дам привлек внимание этого сияющего кавалера. На нее, только на нее смотрел он сейчас; ей, только ей предложил золоченую бонбоньерку, оправленную крупным жемчугом и полную засахаренных фруктов; с ней, и только с ней начал ни к чему не обязывающий, но такой многозначительный, такой волнующий карнавальный флирт. Ее сердце дрожало от этих традиционных вопросов и ответов:

- Синьора Маска, я вам нравлюсь?

- Да...

- Когда же мы встретимся?

У Лизы перехватило дыхание, когда она заметила, что незнакомец всецело поглощен созерцанием слишком большого выреза ее платья. С неподражаемым лицемерием, свойственным всем женщинам и называемым кокетством, она попыталась прикрыть грудь, но не удержалась и подмигнула красивому синьору, как старому знакомому, многозначительно поднесла кончики пальцев к губам, то ли придерживая готовую упасть моретту, то ли поощряя его воздушным поцелуем. И внезапно всем существом своим ощутила тишину, воцарившуюся вокруг них двоих среди карнавального бедлама.

Обернулась и наткнулась на взор Августы, сверкнувший сквозь прорези маски. В глазах ее блеснули не ревность, не негодование; это было какое-то благородное презрение. А впрочем, что такое ревность, как не гордость, смешанная с презрением?..

Какой-то миг девушки стояли, скрестив взоры, как шпаги, а когда Лиза оглянулась, то незнакомец, видимо, тотчас оценивший ситуацию, уже исчез...

И в этот миг по Корсо прокатился общий крик:

- Moccoli!

***

Moccoli - это тончайшие восковые свечи, точнее, восковые фитили, которые горят на воздухе так же быстро, как бумага. По улице уже сновало такое же множество продавцов свечей, как до этого - продавцов конфетти или цветов.

Незаметно померкло изумительно прекрасное вечернее, густое зеленое небо и воцарилась мягкая синева зимних сумерек, чуть подсвеченных последним розовым лучом заката, напоминающим последний вздох умирающего на пороге вечной ночи... Но не успели сумерки спуститься на Корсо, как тут и там, в окнах и на помостах начали вспыхивать и мерцать огоньки; они мелькали чаще и чаще. И вот уже вся улица оказалась освещена тысячью крошечных, трепещущих огоньков! Все держали по две свечи, перевив их между собою, потому что одна тотчас могла погаснуть. Ведь цель последнего дня карнавала не столько зажечь мокколи, сколько погасить их.

Что творилось!.. Пульчинеллы лезли в карету, дули на мокколи и хлопали по ним своими шляпами. Кто-то, махнув плащом, сшиб с Лизы треуголку и моретту, с фальконе - его круглую шляпу и на мгновение покрыл всех, наконец-то погасив их мокколи.

Толпа словно обезумела. В затуманенном от свечей воздухе почти ничего не было видно. По улицам вдобавок пускали фейерверки и кидали зажженные пучки бумаги. Чад вновь и вновь задуваемых свечей, крики людей, которые горланили тем громче, чем труднее было расслышать друг друга, - вся эта суматоха и беспутство стеснили сердце Лизы и наполнили его неизъяснимою тревогою. Она с облегчением вздохнула, когда карета наконец свернула в переулок, а шевелящаяся, огненноглазая сутолока на Корсо сменилась яркой иллюминацией, каким-то чудом вспыхнувшей разом на всех домах и фонарных столбах. В небе рвались фейерверки: огненные дворцы возникали и исчезали, как по волшебству, фонтаны пламени, букеты искр, снопы лучей рождались тут и там; и в этом ослепительном, неземном сиянии на Корсо выпустили последних barbed.

***

Шум и стремление начать бег сделали лошадей неукротимыми. Скакали они этим вечером куда стремительней, чем прежде. Из мостовой сыпались искры, сусальное золото плюмажей рвалось, гривы развевались...

Кони летели так стремительно, что один из сигнальщиков не успел подать условного знака трубой; и в одно мгновение лошади очутились среди не успевшей разбежаться толпы. Толчок был так силен, толпа так густа, что передние лошади упали со всего разгону; остальные бросились направо и налево искать себе выхода.

Словно в страшном сне, Лиза вдруг увидела крупного гнедого коня, который со всего маху наскочил на карету и с громким ржанием вздыбился. Фальконе с быстрогой молнии слетел с козел, увлекая за собою княгиню, а на Лизу медленно, невообразимо медленно надвигались бьющие по воздуху копыта.., как вдруг чьи-то сильные руки выдернули ее из кареты, которая тотчас же громко треснула под тяжестью рухнувшего коня; чей-то плащ укутал с головой; чьи-то губы шепнули, щекоча, в ухо:

- Тише...

Она с замирающим сердцем узнала и этот голос, и запах амбры, и даже вкус его крупного рта, прильнувшего к ее губам, показался давно знакомым.

Глава 9

Граф де Сейгаль, гражданин мира

Их поцелуй не прерывался вечность. Все время, пока незнакомец нес свою добычу, пробиваясь сквозь сутолоку Корсо, потом - неожиданно тихим переулком и потом, когда вошел вместе с нею в какую-то карету, Лиза не могла вырваться из плена его алчных губ и сильных рук. Да она не больно-то и рвалась! Все, что копилось, пылало в ее душе и теле, не находя выхода долгие месяцы; все, что грезилось в горячечных снах; все, что смущало, раздражало, мучило, - теперь словно бы объединилось против нее, лишило сил, рассудка, стыда, и единственное, чего она могла бы пожелать сейчас, даже если бы это было последним желанием в жизни, чтобы никогда не прекращался сей чарующий поцелуй.

И все же незнакомец на миг оторвался от ее губ, чтобы, едва переведя дух, крикнуть кучеру: "Погоняй!"

Карета тронулась, незнакомец вновь прильнул к Лизе, но эта короткая передышка почему-то напугала ее и вернула каплю соображения в затуманенную голову.

Она открыла глаза, но ничего не увидела: было темно, пахло духами, пудрой и воском свечей.

- Кто вы, сударь? - пролепетала она, откидываясь назад, но его руки оказались сильнее, он вновь прижал ее к груди и шепнул куда-то в шею:

- Граф де Сейгаль, синьора, к вашим услугам.

- Куда вы меня везете? - простонала Лиза, делая последнюю, не очень, впрочем, решительную попытку вырваться.

- В рай, моя прелесть! - послышался его волнующий, обволакивающий шепот; и после этого Лиза надолго потеряла возможность что-то говорить и слышать.

Граф оказался нетерпелив, и уже никакая сила не могла бы остановить его стремления как можно скорее почуять женскую плоть. Обошлось без ухаживаний и предисловий. Легким, опытным движением граф привлек Лизу к себе на колени так, что она оказалась сидящей на нем верхом. По французской моде Лиза никогда не носила панталон: считалось, что это - принадлежность туалета неприличных женщин, которые не могут блюсти себя в строгости без сего предмета; потому, когда преграда в виде юбок взлетела вверх, Лиза и ахнуть не успела, как ощутила себя пронзенной чуть ли не насквозь. Она рванулась было прочь; движения кареты лишь усугубили ее положение, а потом ровная тряска пришлась очень кстати, принудив следовать заданному темпу. Граф крепко держал ее за бедра, направляя и в то же время не позволяя "сорваться с крючка". Его тело казалось отлитым из металла, в нем ощущалось такое изобилие мощи, что и при изрядных усилиях женщина не смогла бы освободиться, а Лиза чувствовала себя вовсе ослабевшей. Губами он жадно терзал ее губы, перекрывая своим языком любой протестующий звук, готовый вырваться из ее горла.

Через несколько мгновений граф, однако, ощутил, что жертва его вполне смирилась со своим сладостным пленом и не имеет ничего против того, чтобы лошади неслись еще быстрее. Оба были, однако, слишком заняты друг другом, чтобы передать кучеру команду, поэтому лишь ускорили свою собственную скачку. И совсем скоро тяжелое дыхание и жестяной грохот парчовых юбок, царившие в карете, были заглушены протяжными стонами женщины и хриплыми вздохами мужчины, достигших вершины любовного блаженства.

***

Некоторое время в карете стояла тишина, прерываемая лишь томными поцелуями, какими обычно обмениваются любовники, оставшиеся довольными друг другом.

- Должен признаться, моя дорогая, что вы меня несказанно обрадовали, наконец проговорил, задыхаясь, граф. - Я-то полагал, что буду иметь дело с унылой девственницей, а оказалось, вы даже смогли меня научить кое-чему в искусстве любви.

Его ласковый голос вновь очаровал Лизу. Чувствовалось, что она имеет дело с образованным и изысканным человеком, перед которым не хотелось ударить в грязь лицом.

- Удивительно, почему это вы приняли меня за невинное дитя? Неужто я выгляжу такой?

Да у нее раньше и язык бы отсох - говорить с мужчиною в таком тоне! Но с этим мужчиною ей почему-то хотелось выглядеть изощренной кокеткою.

Он расхохотался и запечатлел поцелуй на ее обнаженном плече. В карете по-прежнему царила полная тьма, в открытое окно вливался теплый, мягкий весенний дух, но ни лучика света, ибо луна еще не взошла, а звезды были затянуты легкой мглою.

- Поверьте, о красавица, ни к одной женщине, которая выглядит истинно неприступной, меня никогда не тянуло: с тех самых пор, как я соблазнил и обрюхатил свою первую любовницу - бедняжку Лючию из Пассеано. Нам обоим было по четырнадцати лет, и я помню ее до сих пор, как, впрочем, и всех тех, кто явился ей на смену. И если я мечтаю, как второй Юпитер, обнять Европу - весь мир женщин во всех его формах и изменениях, то лишь когда уверен, что меня и мою даму равно влекут все новые и новые вариации на неисчерпаемой шахматной доске Эроса. Не стану отрицать, что ради одного часу с незнакомой женщиной я, вечный сын легкомыслия, готов днем и ночью, утром и вечером на любую глупость. Сегодня же благодаря вам я не только усовершенствовал опыт, но даже и слегка приумножил свое небольшое состояние. Можете и вы рассчитывать на мой кошелек, красавица. Новые туфельки, ожерелье, серьги? Чего бы вы желали?.. Хотя что же это я?

Лиза услышала, как ее спутник хлопнул себя по лбу.

- Что вам мои скромные дары, когда к вашим услугам скоро будет целая казна? Скажу одно: я бы желал быть вашим подданным, чтобы служить вам по мере сил моих с утра до вечера и с вечера до утра! А мне лучшая награда видеть женщину счастливой, приятно пораженной, восторгающейся, улыбающейся и влюбленной; мое высшее наслаждение - вспоминать с нею наши наслаждения. Я считаю себя cituyen du monde, гражданином Вселенной, но ради вас готов даже принять русское подданство, чтобы никогда уже не расставаться с вами.

Его галантная болтовня начала действовать на Лизу усыпляюще, но при этих словах она невольно вздрогнула:

- Стало быть, вы знаете, кто я?

- Ваше сиятельство, княгиня... - В голосе его слышалась легкая усмешка. - Не стану этого отрицать.

- Каким же образом?..

- Счастливая случайность, мадам. Или вы предпочитаете, чтобы я называл вас согласно вашему высокому титулу?

- Не-ет, - медленно вымолвила Лиза. Она не совсем понимала, о чем идет речь. Но странная настороженность охватила ее. - Оставим все как есть. Но почему случайность познакомила нас?

- Некий добрый человек утром сообщил, что интересующая меня дама будет сегодня одета в костюм венецианской танцовщицы.

Он еще что-то говорил, но Лиза не слушала. Холодная игла ревности пронзила сердце.

"Интересующая меня дама будет сегодня одета в костюм венецианской танцовщицы". Но, господи боже ты мой, ведь в этом костюме сегодня следовало появиться Августе! И кто бы ни передал графу эти сведения утром, он никак не мог знать, что ближе к полудню произойдет обмен платьями!..

Что же это получается? Выходит, что граф рассчитывал увидеть в венецианском наряде Августу?!

- Мы с вами виделись прежде? - быстро спросила Лиза.

- Не считая двух предыдущих раз на карнавале, нет! - самодовольно воскликнул граф. - Неужели вы думаете?..

Он не договорил. Бог весть что он имел в виду, но Лиза услышала в его молчании следующее: "Неужели вы думаете, что, раз увидевшись со мною, вы могли бы меня забыть?!"

И в самом деле: эти плечи Геркулеса, мускулы римского борца, смуглую красоту цыгана, силу кондотьера и пылкость фавна не скоро забудешь. И все же поразительно, какое бесстрастие сейчас воцарилось в ее душе при одном предположении, что, обладая ее телом, он мысленно любил другую...

- Что же вы знаете обо мне? - спросила она, изо всех сил пытаясь найти выход из дурацкого положения, в кое оказалась вовлечена.

Можно было, конечно, во всем признаться и свести все к любовному обману, но что-то бормотать, заглаживать свою вину (в чем состояла эта вина, Лиза не смогла бы объяснить, но тем не менее чувствовала себя так, как будто в чем-то обманула ожидания этого роскошного мужчины), оправдываться - нет, это было для нее нестерпимо! И она решила до конца держаться навязанной ей роли, тем более что граф явно никогда не видел Августы и увлекся ею заочно, по чьему-то описанию; еще предстояло выяснить - по чьему. То, что репутация княгини Дараган может пострадать, ежели синьор де Сейгаль окажется нескромен и разболтает о своей победе, нимало не взволновало Лизу; хотя бы потому, что это просто не пришло ей в голову: она ведь понятия не имела, что такое репутация - хорошая или плохая, своя или чужая, в жизни как-то не до того было, чтоб о ней заботиться...

- Итак, что вам известно обо мне? - повторила она высокомерно.

- Все, - был ответ.

Хороший ответ, ничего не скажешь!

- Неужто все?! Думаю, всего я и сама о себе не знаю.

- Не играйте словами, ваше сиятельство. Если я говорю все, это и впрямь значит - все. Единственное, о чем я прежде не ведал, это о том, что будущая государыня российская так же сведуща в делах любви, как, по слухам, ее матушка-императрица!

***

Боже милосердный... От этих слов сердце пронзила такая боль, что Лизе почудилось, будто она умрет здесь, сию же минуту!

Августа... Августа - будущая российская государыня? Дочь императрицы Елизаветы?!

С головы словно бы сорвали мешок, в который она была укутана с того самого мгновения, когда на палубе греческой фелуги черноглазая княгиня Дараган назвала свое имя: Августа-Елизавета. Ну конечно! Второе имя дано по матери! Дочь Елизаветы! Но почему Дараган?..

Да какое это имеет значение! Она же все время намекала на свое истинное положение! "Моя фамилия по-гречески означает "из рода Петра". И та сказка о царе Петре и солдате. И любимая книжка - "История Петра Великого". И все эти беспрестанные размышления о государственном устройстве, о власти монаршей, которым никак не могла предаваться обыкновенная женщина. И граф Соколов - граф! - в услужении. И несметные богатства. И напряженное ожидание вестей из России!.. Господи, как же враз все увязалось, как ясно и понятно сделалось! Можно было только дивиться собственной слепоте и неразумности; вернее, неумению, нежеланию видеть очевидное, увязывать торчащие во все стороны нити. А ведь все это так и лезло в глаза!

Право, она упала бы в обморок от изумления, потрясения и злости на себя, когда бы стыд и раскаяние не вернули способность соображать: зачем вдруг понадобилась Августа этому распутнику? Не только же для тога, чтобы лишить ее девства в карете, летящей во весь опор?!

- Мне жаль огорчать вас, сударь, - произнесла она, призвав на помощь все свое хладнокровие, и осталась довольна той леденящей насмешливостью, с какой звучал ее голос. - Мне очень жаль, но я не понимаю ваших намеков. Вы ошиблись. Я вовсе не та, за кого вы меня принимаете.

- Даже Франциск I, - проговорил граф, - даже Франциск I, а уж ему-то не приходилось жаловаться на недостаток внимания со стороны прекрасного пола, величайший был распутник, написал на склоне жизни:

"Любая женщина лицемерит!" А если вам знакомы комедии великого Гоцци, сударыня (или вы предпочитаете, чтобы я титуловал вас "ваше высочество"?), то, наверное, вы вспомните статую, которая хохотала всякий раз, когда слышала, как женщина лжет. Так вот, мне только что послышался за окном весьма саркастический хохот!

Лиза невольно выглянула из кареты и лишь сейчас заметила, что взошла луна. Было относительно светло, и она с изумлением увидела вокруг зловещие очертания какого-то темного, полуразрушенного здания с колоннами у входа и портиком, увенчанным несколькими старыми статуями; их-то, наверное, и имел в виду граф.

Это была еще не Римская Кампанья, но улица достаточно окраинная, чтобы Лиза не имела ни малейшего представления о том, где находится.

- Что сие означает, граф? Куда вы привезли меня?

И как вы осмелились?.. - Она не договорила, захлебнувшись яростью, чувствуя себя в этот миг именно той, за кого он ее принимал, готовой немедля послать его на правеж, на кол, в Сибирь!

- Не извольте волноваться, сударыня. - Его голос был спокоен и почтителен. - Один из моих приятелей - тот, который дал мне сведения о вас, - бился об заклад, что я не буду иметь успеха у вашего.., гм, сиятельства. Он только взглянет на вас, и мы отправимся обратно в Рим, на вашу виллу или куда вам будет угодно.

При этих словах карета остановилась. Граф высунулся в окно, свистнул.

Из развалин показались три фигуры. При виде их сердце Лизы так заколотилось, что она принуждена была зажать его рукою. И все же сохранила достаточно самообладания, чтобы нашарить рядом с собою плащ графа, в котором он принес ее в карету, и плотно запахнуться в него. Единственное, о чем она жалела сейчас, что еще на Корсо была потеряна моретта, могущая надежно скрыть лицо.

Разумеется, ее нимало не волновало, выиграет или проиграет де Сейгаль свое дурацкое пари. Но какое-то чувство - отнюдь не самосохранения, нет, а то ли любопытство, то ли предчувствие беды, грозящей не ей Даже, а Августе - Августе-Елизавете! - заставляло пока хранить тайну.

Неизвестные приблизились к карете и отвесили весьма почтительные поклоны. После этого один из обитателей развалин отворил дверцу и опустил подножку со словами:

- Извольте выйти, сударыня.

- Араторн, друг мой, - запротестовал граф, - к чему все это? Разве вы не видите даму? Спросите ее, и она не станет отрицать, что я выполнил условия пари.

- Не сомневаюсь в успехе ваших маневров, дражайший де Сейгаль, произнес тот, кого назвали Араторном; в голосе его была ясно слышна злая усмешка. - Но я должен удостовериться, что сия дама - именно та, о ком мы говорили.

Сердце Лизы тревожно стукнуло.

- Вы мне не верите, идиот?! - взвился де Сейгаль.

Но Араторн, не слушая его, подал Лизе руку:

- Выходите, синьора, иначе я буду вынужден применить силу.

Делать было нечего. Она оперлась на протянутую руку и выбралась из кареты, стараясь при этом как можно выше приподнять бархатный плащ, чтобы золото парчовой юбки блестело при луне, убеждая Араторна: де Сейгаль привез именно ту даму, коя должна была надеть на карнавал костюм венецианской танцовщицы.

Араторн смерил ее пристальным взглядом и наконец шепнул чуть слышно: "Кажется, она, хвала господу!"

Лиза незаметно перевела дух. Она думала, что на том дело и кончится, но едва ступила на землю, как спутники Араторна встали к ней вплотную, и Лиза увидела в их руках обнаженные клинки.

- Вам придется следовать за нами, ваше высочество, - негромко промолвил Араторн. И когда она отшатнулась, торопливо прибавил:

- В противном случае вы будете убиты на месте, клянусь богом!

Лиза и не думала сопротивляться. Она не сомневалась, что Араторн так и поступит, но почему-то вместо страха в душе ее воцарилось величавое, ледяное спокойствие. Она сделала несколько шагов по направлению к развалинам, тут же обернулась, взглянула на графа, стоявшего столбом, и не смогла отказать себе в удовольствии: выплюнула ему в лицо то, что о нем думала:

- Негодяй!

И только через миг сообразила, что произнесла это по-русски. Едва ли он успел ради сегодняшнего вечера изучить язык той, которую заманил в подлую ловушку; поэтому Лиза задержалась еще на несколько мгновений, чтобы уточнить:

- Mascaizone! Mauvais sujet! Villian!

Она не сомневалась, что он поймет это слово и по-итальянски, и по-французски, и по-английски, и испытала мгновенный восторг, увидев, как исказилось его лицо.

- Какого черта! Вы что, решили, что это я?.. Араторн!!! Куда вы ее ведете?! Что все это значит?

- Прощайте, де Сейгаль, - небрежно отмахнулся Араторн. - Ваша роль в этом спектакле сыграна, и это была роль глупого, напыщенного петуха. Убирайтесь с миром, кучер отвезет вас. А если вас волнует ваше пари, то скажите спасибо, что я сохранил вашу дурацкую жизнь. Вот вам и выигрыш. Прощайте.

- Ах вы, гнусная тварь! - Граф с воплем ринулся вперед, занося кулаки.

Однако кучер, к которому он повернулся спиной, оказался проворнее: выдернув из-под плаща дубинку, он обрушил ее на голову графа. Ноги де Сейгаля подкосились, и он рухнул где стоял.

Лиза вскрикнула, рванулась к нему, но спутники Араторна подхватили ее под руки и поволокли в темное отверстие двери. Перед тем как спуститься с ними по неясно различимым ступеням, Лиза умудрилась еще раз обернуться: как раз вовремя, чтобы увидеть, как кучер небрежно втаскивает в карету неподвижное тело графа Де Сейгаля. Дверцы захлопнулись, лошади пустились вскачь, а за Лизой захлопнулась тяжелая дверь.

Глава 10

Выбор будущей императрицы

Они шли довольно долго, забирая круто вниз, так что, по мнению Лизы, можно было бы пройти уже не меньше чем полверсты по прямой дороге. Араторн зажег факел, и при его рваном свете Лиза видела мрачные, будто склепы, коридоры, живо напомнившие зиндан Хатырша-Сарая. А она-то думала, что с подземельями в ее жизни покончено!

Противу ожидания, воспоминание не испугало ее, а вселило странную, дерзкую бодрость. Там было куда страшнее, но ведь ушла живая и невредимая. Она храбрилась как могла, и все-таки было жутковато от мрачного молчания спутников, от неизвестности, а когда свет факела выхватил из тьмы влажные стены и осклизлую решетку, ноги у Лизы подкосились, ибо она на миг вообразила, что это - место ее заточения. Вгляделась - но легче не стало, потому что за решеткою возвышались несколько открытых каменных гробов. Конечно, все, что могло в них истлеть, уже давно истлело: даже беглым взглядом можно было заметить, что минули уже десятилетия после того, как в последний раз отмыкались замки решетки, но воздух здесь был отравлен тлетворными миазмами, и Лиза постаралась задержать дыхание.

Араторн, словно бы из почтения пред неведомым прахом, опустил факел, но гробы не скрылись во мраке: их слегка озарял бледный, меркнущий свет, подобный, пожалуй, тому, какой может освещать преддверие потустороннего мира. Несколько медных светильников, в, которых почти не было видно огня, горели здесь неугасимо, как звезды, утонувшие в мрачных небесных глубинах. Копоть ползла по сводам, и тяжелый дух чадящего пламени смешивался с затхлым запахом пещеры.

Араторн вновь поднял свой факел, и эта внезапная вспышка почему-то ужаснула Лизу так, как если бы самый ад разверзся пред нею!..

Словно в ответ, впереди зажегся еще огонь; и скоро Лиза и ее проводники вышли в просторную залу. Два факела были прикреплены в боковых светцах величавой колонны. Все вокруг по-прежнему тонуло в темноте, и Лиза поняла, что зала обширна, а потолки высоки, только потому, что шаги гулко отдавались во все стороны.

Ее подвели к колонне и поставили в круге колеблющегося света; сопровождающие отошли за грань его и канули в черноту, но Лиза настороженным ухом слышала их затаенное дыхание и знала, что они здесь, стерегут ее.

***

Время шло. Лиза стояла у колонны, но ничего не происходило, и страх постепенно завладел ее душою.

Бог весть чего уже ожидала она, каких угроз и испытаний, только не того спокойного, негромкого старческого голоса, который внезапно зазвучал из мрака:

- Прошу простить меня, ваше высочество. Поверьте, я бесконечно сожалею, что наша первая и самая важная встреча происходит при сих весьма тягостных обстоятельствах.

Лиза чуть не вскрикнула от неожиданности и слепо уставилась вперед.

- Кто вы? - промолвила она, изо всех сил стараясь говорить твердо и надменно, однако все же невольно прислонилась спиною к ледяному, сырому мрамору колонны, ибо ноги подкашивались. - Зачем я здесь?

- Можете называть меня мессиром, ваше высочество. А обо всем остальном я с охотою вам поведаю.

Он медлил, словно переводя дыхание или набираясь сил для долгого и трудного разговора.

- Буду краток. Насколько мне удалось узнать, а я наблюдаю за вами давно, вы, ваше высочество, не из тех, кого можно купить задешево или легко напугать.

Вы обладаете сильной натурою, у вас прямой нрав и стремительный ум, скорее не легкомысленной женщины, а хладнокровного мужчины. Не сомневаюсь поэтому, что вам не понадобится много времени, чтобы всесторонне оценить мои предложения. Итак, к делу.

Не мне объяснять вам, ваше высочество, положение, в котором сейчас находится Россия. К сожалению, Россия ввязалась в конфликт между Англией, Францией и Пруссией, который ничего не даст вашему отечеству, но может усилить могущество и агрессивность королевства Прусского. Финансы страны расстроены, государственная казна опустошена; и неудивительно, если все наряды и даже чулки императрицы покупают в Париже специальные поверенные. Огромные пространства России пустынны и почти необитаемы. По сути дела, жизнь сосредоточена лишь на небольших участках вокруг нескольких крупных городов. Впрочем, обо всем этом вы, разумеется, знаете не хуже меня. Мне больно вести сей укоряющий разговор, но давайте считать, что предметом его является не столько ваша матушка, сколько императрица, государыня всея Руси.

Последние слова он произнес хоть и ломано, все же по-русски. И Лиза пристально вглядывалась в сырую тьму, откуда доносился этот размеренный, обвиняющий голос, словно зачитывающий приговор:

- Вам неприятно слышать сие, но, обладая прекрасным умом, Елизавета всегда была ленива и тщеславна.

Лиза невольно вздрогнула, услышав свое имя, но тут же сообразила, о ком речь.

- Она всегда скорее играла в государственного деятеля, занималась страной, пока все было для нее ново и интересно; постепенно эта игра ей наскучила. Она даже не дает себе труда расправиться со своими врагами. Самое большее, что их ждет, - это ссылка. Вспомните хотя бы помилование Остермана на плахе!.. Быть может, виною ее мягкая натура. Вы же знаете, молясь накануне решительного шага в ночь на 25 ноября 1741 года <Дата дворцового переворота, после которого Елизавета Петровна сделалась императрицей.>, Елизавета дала обет: если переворот завершится благополучно, то она за все свое царствование не лишит жизни ни одного человека! Одному богу, который велит нам прощать врагов своих, ведомо, хорошо сие или дурно.

Но при всем мягкосердечии Елизавета нетерпима к любой иной вере, кроме православной. Некоторые ее распоряжения свидетельствуют даже о православном фанатизме! Вскоре после вступления на престол она издала указ, которым повелела всех евреев, как ненавистников имени Христова, немедленно выслать из России. При этом им запретили вывозить с собой золото и серебро.

Перед тем как покинуть страну, они должны были обменять драгоценности на русскую медную монету. Сенат, в котором, видимо, есть разумные люди, получив этот указ, подал императрице доклад, в котором говорилось, что подобные меры привели бы к значительному ущербу в торговле, особенно в Малороссии. И знаете, какую резолюцию начертала императрица на сем докладе?! "От врагов Христа не желаю интересной прибыли!"

Мессир умолк, то ли давая Лизе время оценить сказанное, то ли пытаясь утихомирить ярость, которая прорвалась в последних словах.

Но Лиза думала о другом. Она никак не могла уразуметь, зачем на нее обрушен весь этот поток обвинений?

Чего он хочет добиться? Восстановить княгиню против ее матушки? Даже если бы Августа сейчас подвергла проклятиям государыню, что могло бы от этого измениться? И, призвав на помощь всю свою осторожность, изо всех сил пытаясь вообразить, как бы поступила в сем положении ее царственная подруга, Лиза холодно промолвила:

- Я не совсем понимаю, мессир, для чего меня доставили сюда. Все, что вы говорите, я знаю сама. Или вы желали бы услышать мои возражения в защиту матушки моей и государыни? Или... - Лиза чуть не вскрикнула, ибо ее вдруг осенило. - Или же вы надеетесь возбудить во мне вражду к ней и ускорить мое возвращение в Россию, чтобы вступить с нею в борьбу за власть?

Лизу била такая дрожь, что ей вновь пришлось неприметно опереться на колонну. Свои слова она слышала как бы со стороны и мимолетно удивилась, как у нее хватило ума произнести такое. Очевидно, мессиру эта речь тоже не показалась глупой.

- Ценю такую откровенность, ваше высочество.

Вижу, вы не унаследовали от Елизаветы Петровны ее привычку сидеть меж двух стульев. Ну что ж, буду и я прям и скажу вам искренне, чего желаю. Вам нет нужды готовиться к борьбе с родной матерью, хотя в бурной истории России, если не ошибаюсь, бывало и такое. Не знаю, известно ли вам, что нынешней зимою состояние здоровья императрицы резко ухудшилось. Сейчас она заперлась в своих покоях, одержимая приступами меланхолии. Целые дни она не встает с постели, но лечиться отказывается, не пьет лекарств и почему-то во всем доверяется какому-то цирюльнику Фуасовье, который в медицине ниже всякой посредственности. По моей просьбе был составлен гороскоп императрицы.

И, согласно сему гороскопу, ее величество Елизавета скончается в декабре сего года.

- Гороскоп? - Лиза не знала, что такое гороскоп, но почему-то при сем слове вспомнила зодиаки Джузеппе и не сомневалась, что угадала правильно: гороскоп - это знамение судьбы. Она-то достаточно повидала в жизни, чтобы поверить любому предсказанию.

Верит ли в них Августа?

- Не понимаю, почему я должна принимать ваши слова за истину, - пожала плечами Лиза. - Мой гонец ничего не сообщал мне об этом.

- Ваш гонец, - отозвался мессир, - и не мог вам ничего сообщить, ибо не воротился из России. Судьба его вам неизвестна. Однако я окажу любезность и уведомлю вас, что он был перехвачен уже во дворце, по пути к государыне. И перехвачен не кем-нибудь, а великим князем Петром.

- Но по какому праву?!

- По праву племянника императрицы и ее законного наследника.

"...Или верны слухи: мол, она пруссаку - племяшке своему наследие дедовское пророчит?" Так вот о чем говорила тогда Августа! Значит, на пути к престолу у нее есть серьезный соперник?

Мессир словно подслушал ее мысли:

- На вашем месте я опасался бы не Петра. Государыня приблизила его к себе, но уже давно поняла, что он - не тот государь, какой надобен России. Она даже отстранила его от дел, но, как всегда, не приняла никакого решения относительно престолонаследия. Так что пока в силе остается прежнее завещание. При дворе царят нервозность и неразбериха, которые в случае кончины императрицы облегчат путь к власти наиболее удачливому из претендентов.

- Вы имеете в виду... - Лиза пыталась создать впечатление, будто прекрасно понимает, о ком идет речь.

- Не забывайте, что в Шлиссельбурге томится Иоанн Брауншвейгский, который должен был бы наследовать престол, не учини гвардия с Елизаветой тот знаменательный переворот. Не следует недооценивать и бывшую принцессу Ангальт-Цербстскую, ныне великую княгиню Екатерину. Она необычайно активна, вербует сторонников среди придворной знати и духовенства, ударившись в воинствующее православие. Она, конечно, следует примеру самой императрицы и ведет тесную дружбу с гвардией. Особенно с некоторыми гвардейцами... Звезды ей благоприятствуют и, очевидно, будут благоприятствовать впредь, ежели... Ежели не произойдет что-то непредвиденное.

- Вы говорите о моем внезапном возвращении в Россию? - попыталась угадать Лиза, у которой уже голова шла кругом.

- Дитя мое! - ответил мессир с беспощадной снисходительностью. - Да у вас в России пока нет ни одного шанса!

***

Лиза опешила. Привезти в какие-то потайные подземелья предполагаемую претендентку на русский престол для того только, чтобы сообщить ей: никогда не получит она сего престола?! Из пушки по воробьям, если еще не глупее!

Ее растерянность вмиг сменилась яростью.

- Полагаю, - она пыталась придать голосу ту же оскорбительную учтивость, с какой звучали слова мессира, - вы все сказали? В таком случае мне хотелось бы проститься с вами, мессир, и вернуться к себе, чтобы продолжать свое унылое, беспросветное существование. Благодарю за тот урок русской истории, который вы мне преподали.

- Я не договорил, ваше высочество. - Показалось или впрямь в голосе проклятущего мессира прозвучала нескрываемая усмешка? - Умоляю, наберитесь еще немного терпения, и вы поймете наконец, к чему я клоню.

Итак, представьте себе ваше возвращение в Россию.

Вас не знает никто. Ваши права могут подтвердить лишь те три человека, которые были посвящены в тайну вашего рождения и на глазах которых вы росли все эти годы. Но господин Дитцель надежно упрятан в равелин Петропавловской крепости, так что его вполне можно сбросить со счетов:

- он едва ли долго сможет выносить условия своего заточения. У госпожи Шмидт слабое здоровье. Да и кто станет слушать старую немку, которую вполне можно объявить умалишенной? Граф Соколов - этот уже серьезнее. Однако при запальчивости его нрава нельзя быть уверенным, что он внезапно не ввяжется в какую-нибудь дуэль, могущую закончиться для него весьма плачевно. Вы меня понимаете?.. И что тогда? Ваша матушка не видела вас двадцать восемь лет.

Ваш отец не видел вас никогда. Более того, он и не знает о вашем рождении!

Лиза похолодела. Бедная Августа, о господи!.. Все ее честолюбивые мечты, вся ее гордость, все эти годы ожидания!.. Какое счастье, что ее здесь сейчас нет, что она не слышит сих оскорбительных, не оставляющих никакой надежды слов!

- Да, - проронил мессир веско, - Елизавета Петровна всегда приносила только несчастья или опалу тем, кого она любила. И вы, конечно, понимаете: лучше вам оставаться княгиней Петриди на вилле Роза в Риме до тех пор, пока вы не изживете содержимого вашего заветного сундучка; и, может быть, попытаться, пока еще есть кое-какое приданое, найти себе богатого мужа, нежели объявиться под именем великой княжны Елизаветы Романовой в Зимнем дворце... Безо всякой поддержки.

Все существо Лизы было до такой степени напряжено, что его последнее слово, произнесенное с особенным выражением, так и резануло по натянутым нервам.

Так вот к чему этот слишком длинный разговор! Вот к чему ее подводили медленно, но неуклонно! Вот зачем притащили сюда! Кое-что прояснилось, и Лиза смогла вздохнуть свободнее.

- Без поддержки? - повторила она задумчиво. - Без.., вашей поддержки, очевидно?

- Да, ваше высочество. Без нашей поддержки.

Почему-то Лиза ожидала, он скажет: "Без моей". То есть он ищет выгод не для себя только? Не чинов, наград себе, не почестей своему имени?

Наверное, эта растерянность была понятна человеку, который вел с ней разговор. Человеку гораздо более умному и проницательному, чем она.

- Ваше высочество, я предлагаю вам силу куда как серьезнее той, какая возвела в свое время на престол вашу матушку и даже вашего деда, хотя люди, которые будут стоять за вами и вести вас, владеют любым оружием столь же виртуозно, как и словом божьим, кое они проповедуют.

- Эта сила - религия? - Лиза так и вскрикнула. - Вы хотите обратить Россию в католичество?!

Тьма вокруг слегка усмехнулась:

- Ваше высочество, любая религия, кроме православия и мусульманства, которая привлекает вас, вполне устроит и нас. Католицизм, лютеранство, протестантизм, иудаизм, ламаизм, буддизм... Что вам больше по нраву?

От неприкрытого цинизма сих слов Лиза содрогнулась. Может быть, она не очень много понимала в движущих силах истории, но одно усвоила прочно: вера - вот из-за чего чаще всего вспыхивают войны. Вера - вот что укрепляет сражающихся, от государей до простых солдат! Вера - вот что может сплотить ненавидящих друг друга, сделать их единою семьею. И она же способна превратить самых близких людей в смертельных врагов. Все это Лиза успела узнать на опыте своей жизни, а потому не могла сейчас поверить ушам.

- Вижу, вы не понимаете, - мягко произнес мессир. - Орден, который я имею честь представлять и который готов обещать вам свою поддержку, ставит перед собою одну лишь задачу: уничтожение православия; и облик, который нам придется принять для достижения этой цели, не имеет особого значения. Так, мы соперничаем на Балканах в жестокости с турками, насаждая в противовес им католицизм. Потому только, что магометанство для нас почти столь же опасно и неприемлемо, как и православие. Но борьба с магометанством - дело будущего. Православные же страны уже сейчас становятся ареной наших действий. Мы отдаем ему приоритет в уничтожении потому, что эта религия не в силах справиться с подчинением масс так, как того требуют более совершенные религии, истинно исповедующие заветы Христа, господа бога нашего. Ни одна мировая религия не формирует в душе человека такой комплекс независимости и ответственности каждого отдельно взятого существа за судьбу всего своего рода и территории своей жизнедеятельности, как православие. А ведь если Христос велел оставить мать и отца своих для служения ему, то разве не отвратительно ему пристрастие людей к нации своей и ей, одной ей поклонение, в ущерб иным нациям - так называемый патриотизм?

Лизу передернуло. Казалось, он говорит о животных, даже о насекомых! Да как он смеет?!

Но ей не дали возмутиться.

- Я надеюсь на ваше благоразумие, ваше высочество. Понимаю, что сейчас вам всего более хотелось бы выцарапать мне глаза. Ради вашей же безопасности умоляю помнить, где вы находитесь.

Лиза медленно перевела дыхание и расцепила сжатые кулаки. Вовремя он об этом напомнил, слизняк!

- Со своей стороны добавлю: я не намерен вступать с вами в торг, тратить время на рассказ об истории Ордена, его обрядах и прочем. Я не стану открывать вам название Ордена и его девиз, а также тайные знаки, по которым братья и сестры узнают друг друга. Вам придется принять все мои условия, если вы хотите обеспечить себе трон сейчас - и долгие годы счастливого, безоблачного правления впоследствии.

- Иначе?..

- Иначе вы умрете.

Лиза некоторое время помолчала, прежде чем хрипло усмехнулась:

- Но зачем все так усложнять? Вы говорили об Иоанне Брауншвейгском, о великом князе Петре и великой княгине Екатерине, так почему бы не обратиться к ним с вашими предложениями? Может, дело скорее пойдет: я-то здесь, в Италии, а они уже там, в России.

- Петр - алкоголик, развратник, слабодушный дурак. К тому же гороскоп его более чем неблагоприятен.

Иоанн Брауншвейгский, конечно, за свободу и трон пообещает что угодно, однако просто физически не в силах будет выполнить свои обещания: десятилетия заключения превратили его в безвольного полуидиота. Екатерина... - Голос мессира мечтательно дрогнул. - О, эта особа мне импонирует! К сожалению, мы слишком поздно обратили на нее внимание. Мы упустили годы. Она успела так набраться православной заразы, что теперь русофилка пуще самой Елизаветы! Мы попытались предпринять кое-какие шаги, предложив ей - женщине! - вступить для начала в наш передовой отряд, Орден вольных каменщиков, и, минуя первые две ступени, ученика и подмастерья, стать сразу мастером. Она высокомерно отказалась, заявив, что масонство лишено в России будущего. В этом ее ошибка. Она подписала себе приговор.

Не скрою, ваше высочество, сперва я возлагал на вас очень малые надежды. Более того, я полагал вас помехою, которую необходимо устранить. Этой моей ошибкою вызваны многие неприятности, которые сопровождали вас последнее время. Напомню только приключения в остерии "Серебряный венец" (это название имеет особый смысл для нашего Ордена!), чтобы вам все стало ясно.

- О! - Лиза вспомнила слова ужасной матери трактирщика: "Смотри, если не сладишь с этой девкою, мессиры будут очень и очень недовольны!" - Так это были вы?!

- Это мы, - довольно согласилась тьма. - Кроме того, мы - ваша долгая болезнь и внезапная хворь вашей служанки... Только избавьте меня от ваших обвинений и причитаний. Мы поступали, как считали нужным. Теперь я с благодарностью склоняюсь пред волею судьбы, ибо она сохранила вас в живых.., до этого разговора.

Заминка была едва заметна, но Лиза тотчас уловила ее и поняла ее значение.

- Значит, у меня нет выбора?

- Нет.

- Но вы ведь понимаете, я могу сейчас согласиться на что угодно из страха или расчетливости, а взойдя с вашей поддержкою на трон, позабыть о своих обещаниях! - проговорила она просто потому, что больше не знала, что говорить, что делать, как быть.

Она ожидала в ответ угроз, но голос из тьмы окликнул:

- Араторн!

- Я здесь, мессир Бетор, - с почтением произнес уже знакомый Лизе голос Араторна.

- Введите тех двоих.

- Слушаюсь, мессир.

После этих слов внезапно зажглось еще несколько факелов. Яркий свет резанул по глазам, ослепил, Лиза невольно зажмурилась; когда вновь открыла глаза, увидела: факелы прикреплены к восьми колоннам, образуя узкий освещенный коридор, начало которого терялось во тьме. Оттуда до Лизы вдруг донеслись неуверенные, шаркающие шаги. Прошло немного времени, и наконец показались двое: мужчина и женщина со связанными руками. Обочь шли двое в черном с обнаженными шпагами в руках, направляя пленников, ибо те не могли видеть дорогу: на их головы были надеты мешки.

***

- Взгляните сюда, сударыня, - предложил мессир. - Знаете ли вы этих людей?

Лиза пожала плечами. Она не могла видеть их лиц; вдобавок пленники были облачены в бесформенные белые балахоны, и определить, что одна из них - женщина, можно было только по длинным черным волосам, беспорядочно свисавшим из-под мешка.

- Вы не узнаете их? - удивился мессир. - Араторн!

Араторн сорвал мешок с головы мужчины. Пленник ослепленно зажмурился, и Лиза тотчас узнала это измученное, покрытое кровоподтеками лицо.

- Гаэтано!

Он рванулся к ней и упал на колени, схватив связанными руками край ее черной накидки и поднеся к губам.

- Синьора! Вы здесь?! О, благодарю господа, что продлил жизнь мою до сего момента и позволил еще раз увидеть вас!

- Почему ты здесь, Гаэтано? За что? - воскликнула Лиза.

Он покачал головою.

- Я не Гаэтано. Имя мое Мечислав Вовк, - медленно проговорил он разбитыми в кровь губами.

Лиза остолбенела, услышав мягкий малороссийский выговор от человека, который клялся, что не помнит ни родовы своей, ни единого слова родимой речи.

- Так ты лгал? Ты вовсе не забыл?..

- Нет, синьора, - склонил голову Гаэтано. - Не забыл. И лгал вам не по своей воле, а по принуждению.

Я выполнял приказ Ордена.

- Однако не слишком ретиво, - вмешался мессир также по-русски. Только благодаря вмешательству сего отступника вам удалось уйти живыми из "Серебряного венца". По его вине погибли наши люди, наши верные слуги. Его ждала смерть, но он втерся в доверие к вам, вступил в вашу свиту и сумел убедить нас в том, что загладит свою вину и принесет нам больше пользы живой, чем мертвый. Вместо этого ему удалось дважды уберечь вас и ваших близких от смерти. Вы этого даже не заметили; пострадали только наши наемные убийцы, и мы не могли терпеть долее столь откровенного предательства. Сегодня он был похищен с виллы и только под пытками наконец принес пользу: сообщил, как вы будете одеты сегодня и как можно отличить вас от вашей компаньонки.

- Вот как, - прошептала Лиза. - Стало быть, это ты... И мне не привиделось там, в этой проклятой остерии, когда хозяин пытался упредить тебя: мол, питье отравлено. И убил ты его оттого лишь, что он мог тебя выдать?

Гаэтано молчал. Лиза смотрела на его повинную голову и ощущала, к своему изумлению, как мало-помалу гнев ее иссякает. Ежели благодаря Гаэтано они с Августою оставались живы, то не проклинать надобно им кучера, а благодарить за отвагу!

Она робко протянула руку и чуть коснулась его взлохмаченных волос.

- Скажи... - она замялась, не зная, как лучше назвать его. - Скажи, почему ты делал это?

Она ждала чего угодно: раскаяния в вероотступничестве и забвении родины, признаний в вечной преданности или, может быть, в алчности и корыстных замыслах - чего угодно, только не тех слов, которые слетели с его запекшихся уст:

- Вы - это все, что осталось у меня в память о Дарине!

Все поплыло перед глазами Лизы, но вот из этой мути выплыло красивое, залитое слезами лицо Чечек, ее тоскливый взор, вспомнились ее последние, предсмертные признания, и непослушными губами Лиза проговорила:

- Милостивый боже! Так это ты, Славко?!

О, какой огонь полыхнул в угасших было очах,. каким счастьем исполнился голос!

- Она говорила обо мне? Она не забыла меня?!

Он плакал, не стыдясь слез; и сердце Лизы сжалось от боли, ибо то, что она говорила, слышать ему было тяжело и горько:

- Мудрено забыть после того, что ты с нею сделал...

Выражение счастья исчезло с лица, он покорно кивнул:

- Каюсь. Грешен! Перед нею и отцом ее грешен.

Ларину предал я на поругание и гибель, отца ее - на мучительную смерть обрек. Верен был в ту пору Ордену беззаветно, и не было для меня ничего святее. Уповал всею душою, что лишь Орден освободит родимую Украину от гнета России. За это все готов был отдать. Все самое дорогое и жизнь свою!

- Ты-то жив, - не сдержалась, чтобы не съязвить, Лиза. - Ты жив, а они в могиле!

- Жив! - кивнул Славко. - Пока...

Сердце у Лизы сжалось, когда она осознала, что обрушилась на обреченного, и снова вспомнила, скольким они с Августою ему обязаны.

- Как же ты наконец осмелился против них пойти? - Она кивнула куда-то в сторону, словно оттуда, из мрака, глядели сонмы немигающих, беспощадных глаз приверженцев этого неведомого Ордена.

- Дарина... - прошептал он чуть слышно.

Ничего более не было сказано, но вся глубина мучительного раскаяния этой преступной души враз открылась пред ней, и теперь ею владела только щемящая жалость. Тот подавленный стон за стеною из комнаты в остерии при упоминании Дарины - его издал Славко, вдруг узнавший о смерти своей возлюбленной от женщин, которых должен был убить в следующий миг; и рука его дрогнула. А история Чекины тоже напомнила ему судьбу Дарины, вот почему он был тогда столь бледен, так страдал. Эта поруганная, преданная любовь, отомстившая в конце концов предателю его же руками, внезапно показалась Лизе сходною с тем пламенем, кое сжигало ее сердце, не давая пощады. Что бы ни делала она, в чьи бы объятия ни бросалась, где бы ни искала забвения все тщетно. Ей никогда не забыть Алексея, никогда не изжить мучительной страсти к нему, смертельной своей любви, а потому никто не мог понять Славко так, как она.

Она торопливо отерла лицо и хрипло промолвила:

- Я прощаю тебя. И верю, что Дарина оттуда, с небес, сейчас смотрит на нас и тоже прощает тебя.

- Благослови вас бог, сударыня, - отозвался Славко. - Теперь смерть мне не страшна. Умру счастливым, ибо скоро увижу ее...

Только теперь Лиза вспомнила, где они находятся.

- Мессир! - вскричала она. - Пощадите его! Вспомните, ведь он пожертвовал в угоду Ордену своей возлюбленной, предал ее страшным мучениям и гибели, наконец! И потом, его следует поблагодарить за то, что мы остались живы. Ведь вы сами недавно признали, что напрасно пытались погубить нас!

- Вы имеете весьма слабое представление о дисциплине и о необходимости неуклонного исполнения приказаний, ваше высочество, - перебил укоряющий голос из темноты. - В ваших же интересах как можно скорее изменить свои позиции, ибо рано или поздно они приведут вас к гибели. Что же до сего ослушника, то его время и терпение Ордена истекли!

Изумление вспыхнуло в серых глазах Славко при словах "ваше высочество", обращенных к Лизе. Тут же он улыбнулся и покачал головою, давая понять, что не выдаст ее, хотя бы этим, пожалуй, мог купить себе если не окончательное помилование, то отсрочку казни.

- Я много грешил, ваше высочество, - промолвил он с мягкою улыбкою в голосе, в ответ на которую Лиза не смогла не улыбнуться, хотя сердце ее сжималось от ужаса, - но я многое понял. Здесь, на чужбине, да и вообще перед лицом общей опасности, имеет смысл лишь одно: русские или украинцы все мы братья по роду и богу, все мы славяне, и только вместе мы...

Он не договорил. Араторн, вынырнувший из тьмы, нанес ему ужасный удар шпагою в живот.

Славко вскочил; издавая отчаянные крики, он попытался бежать, но силы ему изменили: рухнул на пол и пополз, как затравленное животное.

Стражники кинулись вперед с обнаженными шпагами. Удары сыпались на жертву; долго никому не удавалось нанести последний, смертельный, удар.

Все вокруг, куда хватало глаз, было залито кровью.

Но вот Лиза, оцепеневшая, с широко раскрытыми глазами, услышала короткий, резкий вопль; убийцы враз отошли от беспомощно простертого тела: Славко испустил дух.

Ноги у нее подогнулись, она сползла спиной по мрамору колонны и поникла на полу.

***

Лиза не знала, сколько времени пробыла в обмороке, но очнулась, когда чьи-то грубые руки начали бесцеремонно поднимать ее. Голова кружилась, тошнило, она попыталась высвободиться и стать самостоятельно.

Для этого снова пришлось опереться на ледяной столб колонны. Это прикосновение пробрало до костей, зато вернуло некоторую бодрость и ясность мыслей.

Открыв глаза, с опаскою огляделась и увидела, что мертвого тела уже нет, почти все факелы погашены, и тьма скрыла кровавые следы. Пленницу пока не увели: она стояла неподалеку, молитвенно сложив руки; и хотя шепот ее достигал слуха Лизы, ни слова нельзя было разобрать.

- Если не послушанием, то приказанием ведут того, кто хочет идти; того, кто не хочет, тащат, говорил Гораций, - раздался спокойный голос мессира. - Это зрелище не преследовало никакой иной цели, кроме как показать вам, что шутки с нами плохи и мщение Ордена неизбежно настигает отступника. Однако вам надо приучать себя к подобным зрелищам, если вы хотите управлять Россией! Колесование, четвертование, усекновение головы, дыба, кол, кнут, отрезание языка - это ведь излюбленные развлечения ваших царственных предков в отношении тех, кто проявлял неповиновение!

В его словах звучало плохо скрытое презрение. Впрочем, Мессир тотчас смягчился:

- Я не стану усугублять вашей подавленности зрелищем еще одной казни, хотя особа, кою вы видите здесь, тоже принадлежит к числу ваших приближенных и приговорена к смерти за ту же нерадивость и неисполнительность, которые сгубили нашего малороссийского приятеля...

Он не договорил. Пленница истошно закричала из-под своего мешка, и голос ее был так пронзителен, что каждое слово стало отчетливо слышно:

- Мессир! Во имя господа! Выслушайте меня!

- Как вы понимаете, - продолжал мессир, словно эти предсмертные вопли были не более чем жужжание мухи, - не в ваших интересах вести с нами двойную игру, ваше высочество!

- Мессир! - вновь закричала пленница. - Выслушайте меня! Агнец божий, искупающий прегрешения мира, даруй им вечный покой!

Очевидно, эти латинские слова были чем-то вроде всевластного пароля, ибо они нашли путь к сердцу мессира, и он соизволил обратиться к пленнице:

- Слушаю тебя. Говори, но не надейся, что слезами удастся купить себе жизнь.

- Умоляю, откройте мне глаза! - воззвала женщина. - Вы в опасности, мессир! Вас обманули! Это не она!

***

Ну вот. Рано или поздно это должно было случиться!

Лизу бросило в жар, потом ею вдруг овладело странное, леденящее спокойствие, как всегда в первую минуту опасности. Она едва расслышала приказание мессира и тяжелые шаги Араторна. Словно сквозь мутную воду, видела, как он снял с головы пленницы мешок. И уже не удивилась, узнав Чекину...

Ее красивое лицо было избито так, что впору вновь обращаться к рисовальщику женщин. Сверкая безумными глазами, она метнулась к Лизе, вцепилась связанными руками в капюшон черного плаща, в тени которого Лиза до сей поры скрывала голову и лицо, и сорвала его с новым криком:

- Это не она! Это всего лишь служанка русской принцессы!

- Будь ты проклята! - Лиза оттолкнула Чекину с такой яростью, что та отлетела на несколько шагов, не удержалась на ногах, упала и осталась лежать недвижимо.

Наступило невыносимо длинное, тягучее мгновение общего замешательства; потом из темноты послышались тяжелые шаги. И вот в круг света вступила большая мрачная фигура, облаченная в великолепную черную с белым рясу.

Незнакомец подходил все ближе к Лизе, неподвижно глядя на нее своими тусклыми, безучастными глазами из-под низко надвинутого капюшона. Этот мертвенный облик в точности совпадал с холодным, властным голосом, которым беседовала с Лизою тьма; и она поняла, что наконец-то видит перед собою мессира.

- У меня мелькнуло подозрение... - молвил он так же спокойно, размеренно, как говорил прежде, и у Лизы появилась отчаянная надежда, что все сойдет ей с рук. - Уж слишком прямолинейны вы были, без намека на какую-либо дипломатичность...

Мессир умолк, словно перехватило горло.

Он подошел к Лизе почти вплотную и некоторое время стоял, пожирая ее взглядом. Да, от этого старика, от этих глаз, от этого выгоревшего сердца нельзя было ждать ни любви, ни прощения, ни пощады, ни жалости.

Лиза видела сейчас свою смерть. Ей даже почудилось, что появление мессира сопровождается сильным запахом дыма, словно это существо было воистину исчадием ада.

- Быдло! Грязная тварь! Мужичка! - прошипел он, обдав Лизу волной зловонного старческого дыхания. - Решилась подшутить надо мною?! Да как ты осмелилась?..

О, до чего же ей хотелось ответить ему добрым ударом кинжала или шпаги! Будь у нее хоть какое-то оружие!.. Она хотела броситься на него, но два стражника выросли обочь, карауля каждое движение. Она вцепилась в полы своего плаща, комкая и сминая их, как сминала бы горло этого гнусного старика, будь хоть малая возможность вцепиться в него. Наконец ее бессильная ярость нашла выход: Лиза обрушила на мессира самые грязные и изощренные ругательства, которые ей только приходилось слышать в жизни, неважно, по-русски или по-калмыцки, по-татарски или по-турецки.

Быдло? Мужичка? Ну так и получи!..

Рот ее пылал от ненависти, а на душе с каждым мгновением становилось легче. Лиза выплевывала ругательства, смеясь от счастья, ибо видела, как ненависть искажает бесстрастную морщинистую маску, как набухают на лбу синие жилы, багровеют щеки и лезут из орбит глаза. Бог с ним, с калмыцким или татарским, но уж русский-то язык он знал хорошо, у нее была возможность в этом убедиться! Сейчас Лиза мечтала только об одном: до такой степени распалить ненависть этого мерзкого мессира, чтобы он захлебнулся злобою, чтобы его хватил удар, чтобы он сдох здесь, сейчас же!..

Она даже не сразу поняла, что происходит, когда пальцы ее, судорожно стиснувшие бархат плаща, вдруг нащупали сквозь ткань что-то твердое и холодное.

Не умолкая, Лиза нашарила в складках глубокий карман, скользнула в него и едва не онемела, наткнувшись на холодную резную рукоять.., небольшого пистолета!

Она медленно вытягивала руку из складок плаща, молясь всем святым, чтобы успеть выпалить в ненавистное лицо прежде, чем ее с двух сторон пронзят шпагами, как вдруг по залу прокатился панический вопль:

- Пожар!

От неожиданности Лиза замолчала, едва не выронив пистолет, и тут же почувствовала, что запах дыма стал куда сильнее.

- Мессир Бетор! - подскочил Араторн. - В основной галерее пожар! Огонь быстро продвигается! Надо уходить, пока не отрезан боковой ход!

- Пожар!.. - повторил мессир дрогнувшим голосом, но растерянность его длилась одно лишь мгновение. - Хорошо, Араторн. Мы сейчас уйдем. Но не прежде, чем я перерву своими руками горло этой...

Он не успел ни произнести свою угрозу до конца, ни привести ее в исполнение. Его минутного замешательства от принесенного Араторном известия как раз хватило Лизе, чтобы вскинуть пистолет к его лицу и спустить курок.

***

Выстрел оказался таким оглушительным, а отдача такой сильной, что Лиза, зажмурясь, качнулась назад; и в это мгновение кто-то дернул ее за руку. Она невольно отпрыгнула в сторону, в темноту.., избежав благодаря этой неожиданности двух шпаг. Но рука, спасшая ее, не разжалась: напротив, она продолжала с силой увлекать Лизу за собою; и ей ничего другого не оставалось, как броситься бегом, чтобы поспеть за своим спасителем.

Глава 11

Бегство

Тьма, в которую они стремглав ворвались, была густой и плотной, как вода. Лиза бежала с трудом, не видя, куда ставит ноги, каждую минуту боясь споткнуться и упасть. Так почти и случилось, когда они наткнулись на крутую, хоть и короткую, лестницу, ведущую вниз. Вдобавок Лизин спаситель мчался слишком быстро, поэтому она скоро задохнулась, ослабела и влачилась за ним из последних сил. Какое-то время ее подстегивал ужас: если он рассердится за медлительность, то просто бросит ее в этом кромешном мраке, и тогда она уж точно станет легкой добычей преследователей, а если даже и нет, то никогда в жизни не найдет отсюда выход. Но скоро силы совсем оставили ее.

- Pronto! - прохрипел он, задыхаясь почти так же, как она. - Скорее!

- Не могу! - простонала Лиза. И, обернувшись, словно гонца смерти, увидела скачущее пламя в конце длинного черного коридора, которым они только что пробежали, - факел в руке преследователя. - Не могу больше!

Она тут же рухнула бы в изнеможении, но спаситель успел подхватить ее под мышки, заставив встать, и приткнул к осклизлой стене подземелья, а сам стал вплотную, загородив ее.

Свет приближался. Факел был один, значит, и преследователь был один. Лиза мимолетно удивилась, почему все они, как стая волков, не кинулись следом, но тут же забыла об этом. Казалось, ее тяжелое дыхание слышится на много миль вокруг; оставалась только надежда, что преследователь и сам достаточно запыхался и не может ничего слышать, кроме себя и своих оглушительных шагов.

Спаситель плотнее вдавил Лизу в стену, и ее ноздрей вдруг коснулся приятный, волнующий аромат. Она была так изумлена этим, что не сразу поняла происходящее, когда он вдруг метнулся под ноги поравнявшемуся с ними преследователю.

Тот кувыркнулся через голову, тут же вскочил, но наткнулся на такой страшный удар в лицо, что со стоном рухнул наземь.

Хитроумный Лизин спутник для надежности пнул его, не услышал ни звука и со вздохом облегчения поднял факел. При его колеблющемся свете Лиза удостоверилась, что чуткий нюх не обманул ее: перед нею был тот самый человек, чей запах помады для волос несколько часов назад уже заставлял ее голову кружиться мучительно и сладостно. Это был граф де Сейгаль!

- Вы?! - ахнула она.

Граф отвесил ей низкий поклон, изящно крутнув в воздухе факелом:

- Ваш покорный слуга, сударыня!

- Но как вы здесь очутились? - пробормотала Лиза, все еще не веря глазам своим.

Граф снова поклонился:

- Едва очнувшись после того предательского удара по затылку и поняв, что мое легкомыслие может дорого вам обойтись, я на ходу выскочил из кареты, которая во весь опор везла меня в Рим. И вот я здесь.

- Как же вам удалось незаметно пробраться в подземелье?

- Видите ли, прекрасная дама, когда я был в Вечном городе впервые давненько, лет десять назад! - у меня состоялось тайное свидание с другой дамой, увы, не столь прекрасной, как вы... - Факел вновь описал во тьме затейливую дугу. - И сие свидание происходило как раз в этих развалинах. Правда, венценосные летучие мыши - анафема им! - тогда еще не свили здесь своего гнезда. Сегодня я попытался вспомнить, где находится боковой ход, которым я некогда проникал в сей приют любви, и, представьте, память меня не подвела. Пришлось, правда, немного поблуждать по этому лабиринту, но потом я услышал голоса и довольно скоро вышел на свет. Как раз вовремя, чтобы успеть к блистательной развязке сей трагедии... И вообще очень вовремя, сдается мне. - Он усмехнулся не без некоторого самодовольства.

Лиза, в свою очередь, сделала реверанс:

- Вы спасли мне жизнь, синьор. Не знаю, как и благодарить вас!

- Я счастлив быть вам полезным, дорогая, - отозвался де Сейгаль. Хотя должен сказать: вы и сами не промах. Чего-чего, а уж отваги вам не занимать, хотя вы порядочная лгунья...

Лиза поняла, что он уже знает о своей ошибке, но ни за что не признает, что обманывался сам.

- А способ благодарности мы, если не возражаете, обсудим несколько позже: боюсь, что погоня принимает неожиданный оборот!

Лиза в страхе оглянулась, думая, что новые преследователи напали на их след, но ни звука не различила в темноте; и, только услышав, как граф шумно втягивает ноздрями воздух, принюхиваясь, она вспомнила о той опасности, которая внесла замешательство в ряды ее врагов. Откуда-то наползал дым, и его едкий запах становился все сильнее.

- Ради бога! - испугалась Лиза. - Бежим отсюда скорее!

Она уже метнулась вперед, но замерла, увидев, что " граф не тронулся с места, а, высоко подняв факел, задумчиво озирает стены подземелья.

- Как вам будет угодно, синьора, - пробормотал он рассеянно. Осталось решить, куда бежать.

- Но вы же попали сюда каким-то путем? Почему не вернуться им же? Или... - не договорила, похолодев от внезапной догадки, Лиза.

- Вот именно - или! - покачал головою граф. - Похоже, где-то мы сбились с дороги.

- Конечно, ведь было темно, а мы бежали так быстро. - Лиза отчаянно пыталась рассудительными словами отогнать охвативший ее ужас. - Давайте немного вернемся и найдем нужный поворот.

Де Сейгаль обернулся и, вместо того чтобы пойти назад, с криком схватил Лизу за руку, бросился со всех ног вперед.

Ничего не понимающая Лиза через несколько шагов оглянулась. То, что она увидела, заставило ее бежать еще быстрее, хотя это уже казалось невозможным. Наверное, даже внезапное появление мессира, простирающего к ней мертвые, окровавленные руки, не испугало бы ее до такой степени, как то, что она увидела позади.

Это был клуб огня, стремительно летящий по узкому коридору прямо на них!..

То, что происходило потом, напоминало ночной кошмар - погоню, от которой невозможно оторваться.

Повороты, коридоры, галереи, лестницы, мосты над бездонными пропастями, вырванные из темноты неровным светом факела, смешались в памяти Лизы, так много их было, но куда бы ни повернули беглецы, каким бы неожиданно открывшимся ходом ни пытались спастись, пламя неслось по их следу настойчиво и неостановимо, с ревом изголодавшегося, взбешенного чудовища, изрыгающего из своей пасти нестерпимый жар.

- Почему?.. Почему?.. - задыхаясь, выкрикнула Лиза, чувствуя, что еще немного, и она рухнет замертво даже прежде, чем огонь настигнет ее. Почему оно все время бежит за нами? Неужели горит все подземелье?

Де Сейгаль неожиданно остановился, словно пораженный внезапной догадкою.

Лиза с облегчением привалилась к холодной стене, не удержалась на ногах и сползла на пол.

Граф поднял факел. Коридор впереди раздваивался, и можно было разглядеть, что от левого хода ответвляется еще один тесный и узкий коридорчик.

Де Сейгаль выхватил из-за пояса маленький стилет, своим изяществом более напоминающий нож для книг, и, проворно отколов от просмоленного факела тонкую щепку, зажег ее.

Лиза смотрела на него с ужасом: на какое-то мгновение ей подумалось, что граф сошел с ума; и этот миг был одним из самых страшных, пережитых ею!

Граф опустил факел, а щепку, наоборот, высоко поднял. Она сперва тлела, но вдруг крошечный огонечек ожил, выпрямился, потом затрепетал и чуть отклонился вправо.

Граф смотрел на него, затаив дыхание. Язычок пламени все упрямее гнулся вправо. Наконец де Сейгаль отшвырнул лучинку и, рывком подняв Лизу, потащил ее в тот самый тесный коридорчик, который уводил налево.

Она представила, как пламень настигнет их здесь и сколько страшных, мучительных секунд жизни останется им в этом узеньком переходе, и застыла на миг. Но железная рука графа поволокла ее дальше, до боли стискивая пальцы.

На бегу Лиза глянула назад и испустила страшный крик, увидев в основном переходе огонь, стремительно летящий.., мимо, мимо, по правому ответвлению подземного хода!

- Все это время мы бежали по вытяжной трубе, - бросил граф через плечо. - Неудивительно, что пожар преследовал нас!

Они уже не бежали, шли очень быстро, и перебаламученные мысли Лизы никак не могли успокоиться, так что не вдруг она сообразила, что же означает их кратковременное спасение: ход, которым они бежали прежде, вел куда-то на поверхность; именно поэтому там был сквозняк, раздувавший огонь; здесь нет огня, - значит, и сквозняка нет; значит, этот ход или ведет в глубину подземелья, или оканчивается тупиком.

Так оно и оказалось.

***

Коридор постепенно пошел вверх. Не было никакой лестницы, и подъем делался круче и круче, пока вконец измученные путники не взобрались на небольшую площадку, с двух сторон сдавленную стенами, а с третьей широкими, низкими воротами, окованными железными полосами и запертыми на большой висячий замок.

- Вот те на, - пробормотал граф, словно не веря своим глазам. - Такой пакости от Фортуны я никак не ждал!

Он снова вынул стилет и принялся ковырять им в замке, пытаясь нащупать нужную пружинку. Привело это к тому, что, звонко щелкнув, кончик стилета отломился, и граф даже взвыл от злости:

- Ах, кабы лом! Или хоть пистолет!

" Пистолет?.. Это слово пробудило у Лизы какие-то смутные воспоминания. Она опустила глаза и взглянула на свою правую руку, которую, как она чувствовала, все время оттягивала какая-то тяжесть. Лиза была слишком испугана, чтобы даже задумываться над этим; теперь, как на чудо, смотрела на пистолет, зажатый в руке. Тот самый пистолет, из которого она выстрелила в мессира!

Издав радостный крик, де Сейгаль подскочил к Лизе и с трудом расцепил пальцы, намертво стиснувшие рукоять. Только сейчас Лиза рассмотрела оружие, спасшее ей жизнь. Это был английский двуствольный пистолет, очень миниатюрный, чистой и мастерской работы.

Граф торопливо проверил его и вздохнул с облегчением:

- Слава богу, один ствол заряжен. Я был уверен, что вы нажали на оба курка, судя по тому, что рожа этого поганого псевдо-Юпитера превратилась в кровавую кашу.

Лиза судорожно сглотнула.

- Псевдо-Юпитер? - пробормотала она севшим голосом. - Но они называли его мессир Бетор...

- Конечно, Араторн, Бетор, Фал... Я должен был догадаться сразу, как только тот негодяй назвался Араторном. Но мне и в голову не приходило!

Де Сейгаль увидел, что Лиза смотрит на него недоуменно, и пояснил:

- Не знаю, как вам, но мне приходилось читать некое омерзительное сочинение, называемое "Ключи Соломоновы" - этакая мешанина черной магии с философией сатанизма, очень напоминает "Зохар" и "Пикатрикс" <"Зохар" древнееврейское сочинение о каббале, "Пикатрикс" - средневековый манускрипт, в котором говорится о вызывании дьявола.>, кодексы всяких нечестивцев. Так вот, в "Ключах Соломоновых" и сказано, что всем семи планетам, согласно астрономии Птолемея, соответствует свой дух: Сатурну Араторн, Юпитеру - Бетор, Марсу - Фал, Солнцу - Ох, Венере - Хагит, Меркурию - Офил, Луне - Фул... Впрочем, я отвлекся. Посветитека мне, сударыня.

С этими словами он передал Лизе факел, а когда она поднесла его к замку, тщательно прицелился и с громким криком "Пли!" выстрелил прямо в скважину.

Раздался такой грохот, что Лизе почудилось, будто граф промахнулся и вместо скважины попал ей в ухо.

Она выронила факел, схватилась за голову и какое-то время испуганно всматривалась в его беззвучно шевелящиеся губы, пока слух не вернулся так же неожиданно, как и пропал, и Лиза не услышала, как граф твердит:

- Простите, сударыня, я забыл предупредить вас, что надобно или зажать уши, или громко закричать, чтобы уберечь свои барабанные перепонки.

Ну что ему было ответить?! Лиза только вздохнула и последовала за ним в медленно распахивающиеся ворота.

***

Если беглецы рассчитывали, что наконец-то открыли себе путь к спасению из подземелья, то они ошиблись. Де Сейгаль и Лиза очутились в темном и низком помещении, от пола до сводчатого потолка заставленном большими и маленькими бочонками так, что пройти между ними или перебраться сверху не было никакой возможности.

- Что за дьявол? - пробормотал граф, взбираясь на первый ряд бочонков и близко поднося к ним факел.

Вдруг нога его соскользнула, он сделал неверное движение, и факел выпал из его рук, завалившись в узкую щель меж двух бочек.

Какое-то мгновение граф оцепенело глядел на него, а потом, словно пушинка, подхваченная ветром, выпорхнул из погреба, увлекая за собой Лизу. Прежде чем она успела хоть что-то понять, они уже оказались у подножия того самого подъема, который одолели с таким трудом, и здесь граф кинулся плашмя, принудив Лизу упасть рядом и прикрыв одной рукою ее голову.

Нестерпимо медленно текли мгновения. Лиза лежала, уткнувшись лицом в ледяную сырость, объятая ужасом перед той неведомой опасностью, которая вот-вот должна была обрушиться на них, как вдруг услышала озадаченное хмыканье и, осмелившись поднять голову, увидела, что граф уже стоит на коленях и сосредоточенно всматривается в темноту.

- Черт возьми! - проворчал он удивленно. - Что бы все это значило? И, вскочив, пошел опять туда, откуда они только что панически сбежали, на ходу приказав Лизе:

- Оставайтесь пока здесь!

Разумеется, она не послушалась. Остаться одной во мраке, который наваливался, давил со всех сторон? Ну уж нет!

Однако граф все же опередил ее; и когда Лиза, тяжело дыша, одолела подъем и робко заглянула в ворота, то с трудом разглядела его фигуру, распластавшуюся на бочонках и достающую из-за них чудом не погасший факел. Наконец его усилия увенчались успехом, и граф, победно потрясая факелом, обернулся к ней:

- Хвала святейшей Мадонне! Видите ли, сначала я решил, что в этих бочонках порох...

Лиза расширенными глазами взглянула в узкую щель, где только что торчал факел, перевела взор на довольное лицо графа и вдруг ощутила неодолимое желание" отвесить пару добрых оплеух этому "вечному сыну легкомыслия". Нечего сказать, называл он себя очень точно! И еще надеялся, что взрыв, который неминуемо грянул бы, окажись здесь и впрямь порох, не накрыл бы их там, на подъеме?! Да от них и воспоминания не осталось бы!

Но у Лизы уже не было сил волноваться, тем более из-за того, что могло случиться, да не случилось. Она безучастно смотрела, как де Сейгаль, выбив пробку, окунает палец в темную, маслянистую жидкость, а потом сосредоточенно обнюхивает его и осторожно касается языком.

- Гром и молния! - воскликнул он наконец. - Да ведь это ром! Превосходный ямайский ром! Вот так повезло!

- Надеюсь, вы не собираетесь устроить здесь попойку? - сердито спросила Лиза: нашел чему радоваться!

Граф расхохотался:

- Я слишком тонкий ценитель жизни, чтобы заглушить свои ощущения этим огненным зельем, и предпочитаю легкие вина типа "Рефоско" из Фриули. А обрадовался я тому, что теперь вспомнил: рядом с тем укромным ходом, которым когда-то пользовались мы с моей дорогой возлюбленной, чтобы проникнуть в развалины, находился пустой винный погреб. И я думаю, что сейчас мы попали в тот самый погреб, только с другой стороны. Очевидно, новые обитатели этих катакомб заполнили его своим излюбленным напитком.

- Но это ведь монахи... - нерешительно молвила Лиза. - А тут ром. Или вы имеете в виду - для причастия?..

- В жизни не встречал монаха, который не прикладывался бы к бутылке, отмахнулся граф. - А ром - самый подходящий напиток для этих головорезов. Ничего, я еще доберусь до Араторна, если только он уже не превратился в головешку, на что я от души надеюсь! - внезапно исполнившись ярости, прорычал де Сейгаль. - Я дойду до самого папы, но добьюсь их наказания!

Лиза недоверчиво хмыкнула, и граф не на шутку обиделся.

- В декабре прошлого года я получил из рук его святейшества Климента VIII крест "Золотая шпора" и звание папского протонотария!

Лиза даже руками всплеснула.

- За что?!

- Я умолчу о своих заслугах перед святейшим престолом, многозначительно ответил граф. - Мужчине не к лицу хвастовство. Но если вы слышали о вольных каменщиках...

- О, конечно! - воскликнула Лиза. - Мессир Бетор сообщил мне, что масоны - передовой отряд его Ордена.

Граф остолбенел и не скоро обрел дар речи вновь.

- Ну это уж переходит всякие границы, - прошипел он наконец. - Значит, когда в 1751 году в Лионе я был посвящен в масоны, то одновременно вступил в банду этих клейменых убийц? Что за чушь! Матушка сказывала, что я родился слабоумным и оставался таковым до восьми с половиною лет, но, право слово, сейчас мне показалось, будто разум вновь меня покинул.

Знайте, моя крошка, что я, Джузеппе Джироламо Казанова, граф де Сейгаль, уже почти тридцать шесть лет, с самого рождения, состою в одном-единственном ордене, Ордене авантюристов, и поклоняюсь одной богине Фортуне, покровительнице игры и превращений, ибо игра - это стихия судьбы. А все остальные мои занятия и увлечения - лишь дань светским и религиозным условностям. Я авантюрист и горжусь этим. Я предпочитаю ловить дураков, но самому не быть пойманным; стричь купоны, но не давать остричь себя в этом мире, который, как знали еще римляне, только и ждет, чтобы быть обманутым. Я стал авантюристом не из нужды, не из отвращения к труду, а по врожденному темпераменту, благодаря влекущей меня к авантюризму гениальности! И чтобы я ввязался в политические игры фанатиков? Нет, они даже хуже фанатиков, ибо вовсе лишены принципов и здравого смысла. Да я никогда не был ничьим слугою, кроме святого случая!

Если Лиза до сих пор еще не поняла, что единственной и самой любимой темою разговоров и размышлений графа является его бесценная персона, то теперь всякие сомнения в этом исчезли. Говорил он цветисто и ярко, как по писаному, но она согласилась бы весь остаток жизни провести среди немых, лишь бы избавиться сейчас от его звучного, с прекрасными модуляциями, голоса, избавиться от этого болтуна, кем бы он ни был - графом или авантюристом, как бы ни звался - де Сейгалем или Казановой!

- Однако, ежели эти господа все ж останутся в живых и дознаются, кто помог мне улизнуть, вам туго придется! - ехидно прервала она его затянувшийся панегирик самому себе.

Охладить пыл оратора было не так-то легко.

- Да, придется снова скрываться, снова бежать...

Но только в полете, только в постоянном беге наслаждаюсь я существованием! Никогда - в покое или уюте!

Город без приключений для меня - не город, мир без приключений для меня - не мир. Да я скорее рискну своей жизнью, чем дам ей закиснуть. Даже виселица меня не обесчестит. Ведь я всего лишь был бы повешен, но не заскучал бы. По мне, скука - это круг ада, который Данте забыл изобразить!

Да, задавать вопросы этому человеку о нем самом рискованно. Нужно во что бы то ни стало отвлечь его!

- Все это безумно интересно, сударь, - сказала она нетерпеливо, - но что нам делать теперь?

- О, вы смелая особа! - При свете факела его улыбка выглядела весьма печальной. - Другая на вашем месте уже давно истерически рыдала бы, а вы полны стремления бороться. Что же мы можем? Очевидно, очистить подвал от бочонков и пройти его насквозь, до противоположного входа. Жаль, что мы с вами не Гаргантюа и Пантагрюэль, тогда не составило бы труда уничтожить все эти пинты и галлоны рома.

Лиза поджала губы. Она не выносила роман Рабле (кстати, одну из любимейших книг Августы), и сравнение с его героями оскорбило ее. Захотелось чем-нибудь досадить графу.

- Скажите, сударь, - спросила она с невинным видом, - а вы уверены, что не ошиблись и это тот самый подвал? В том смысле, что другой выход из него существует?

- Я сейчас вообще ни в чем не уверен, - развел руками граф. - Но ведь у нас нет выбора...

***

Выбора и впрямь не было, поэтому пришлось наконец оставить разговоры и взяться задело. Распахнув ворота пошире и закрепив в пазу факел, де Сейгаль и Лиза выкатывали из погреба бочонок за бочонком и спускали их по наклонному ходу, очевидно, для этой цели и устроенному. Бочонков, казалось, было бессчетное количество, и у Лизы уже голова пошла кругом от этой однообразной, тяжелой работы. Она впала в какое-то оцепенение, почти бессознательно выкатывая все новые и новые бочонки, которые, подпрыгивая на выбоинах, весело катились вниз, громко ударяясь в стены и в бока своих предшественников. И даже мысль, что, загромождая подземный коридор, они с графом закрывают себе последний путь к спасению, если, храни боже, не найдут другого выхода из этого погреба, не могла нарушить ее оцепенения. Вдобавок некоторые бочонки разбились от удара, и теперь в подземелье витал крепкий запах рома, от которого у Лизы то и дело заплетались ноги и все плыло перед глазами.

Время шло, и она уже как-то даже подзабыла, зачем это они с графом трудятся здесь, как два муравья. Ей чудилось, что она до конца жизни обречена перекатывать бочонки в подземелье, как вдруг ликующий вопль прервал этот сон наяву.

- Выход! - кричал граф. - Благодарю тебя, господи! Й-я-аа-а! Мы спасены!

С трудом разогнув ноющую спину и не сдержав мучительного стона, Лиза недоверчиво уставилась на де Сейгаля, который, потрясая факелом, выделывал немыслимые антраша перед точно такими же воротами, как те, через которые они с Лизою выкатывали бочонки. Разница была только в том, что на них не висел тяжелый замок.

Лиза так измучилась, что даже громко радоваться не могла. Плюхнувшись на один из двух последних бочонков, стоявших в самом углу, она слабо улыбнулась, глядя на безудержный восторг графа.

Впрочем, через минуту выяснилось, что радость была преждевременной: ворота оказались надежно заперты снаружи.

***

Они били в ворота кулаками, пинали их; пытались процарапать хоть малую щелочку, но только совсем сломали стилет графа, а пистолет был брошен где-то у входа и погребен под грудою бочонков. Впрочем, все равно он был незаряжен, да и от заряженного какой прок? Разве что застрелиться в отчаянии!

В конце концов силы у обоих окончательно иссякли. Опустившись прямо на стылые камни, долго сидели в бездумном молчании.

- Да... - наконец протянул граф. - Есть хочется.

Сейчас было бы неплохо отведать раков.

- Что? - буркнула Лиза. - Почему вдруг?

- Видите, накануне моего рождения матушке вдруг донельзя захотелось раков. И по ею пору я до них большой охотник.

- А-а... - промямлила Лиза в ответ, и вновь воцарилось тяжелое молчание, пока граф не нарушил его.

- В моей жизни существуют три вещи, отчасти взаимозаменяемые: любовь, еда и беседа. Ну, есть здесь нечего, беседовать вы тоже вроде бы не расположены.

Может быть, немножко любви?

Он вяло рассмеялся, когда Лиза шарахнулась от него:

- Да полно! Я сегодня тоже как-то.., что-то не совсем. Вот диковина! Это я-то - вечно алчущий новой Добычи! М-да... Любви, значит, тоже не будет. Одно радует: от жажды мы тут не помрем. И смерть наша будет очень веселой.

Внезапно он умолк и приподнялся, тревожно принюхиваясь.

Лиза тоже вдохнула воздух поглубже и поняла, что их смерть, пожалуй, будет не очень веселой: из подземного коридора отчетливо тянуло дымом.

- Что это? - спросила, не желая верить своей догадке, и вновь придвинулась к графу.

Он рассеянно обнял ее за плечи:

- Дым, моя последняя любовь!

Лиза возмущенно покосилась на него, но тут же сникла. Наверное, и его можно назвать ее последней любовью... Или, точнее, последним любовником.

- Дым? Это значит, пожар подбирается к нам?

- Боюсь, что так, - хрипло промолвил граф, и в голосе его прозвучала полная безнадежность. - Очевидно, ром из разбитых бочонков добежал до того коридора, в котором бушует пожар, и теперь огонь идет к нам.

- Вы хотите сказать, что ром загорелся?! - недоверчиво воскликнула Лиза. - Но ведь он жидкий!

- Дитя! - вздохнул граф. - Вы даже пуншу не пробовали? Теперь уж и не... - Он смолк, спохватившись, но Лизе и так все стало ясно.

- Господи! - взмолилась она в смертной тоске. - Да что же он горит и горит, этот пожар? Там ведь только земля да камни, чему полыхать-то?!

- Ну не совсем. Кругом стоят деревянные крепи.

Кроме того, вы хоть представляете, где мы находимся?

- Возможно, я ошибаюсь, но кажется, в подземелье, - собрав последние остатки язвительности, промолвила Лиза.

Ответный смешок графа прозвучал весьма жалко:

- Это не просто подземелье, а катакомбы святой Присциллы. Веков этак шесть или семь назад здесь от гонителей-язычников скрывались христианские мученики. Я читал, что они покрывали стены своих подземных убежищ особым составом: смесью сосновой смолы, серы и еще какого-то дьявольского зелья, чтобы мгновенно сжечь всех и вся, если преследователи ворвутся в катакомбы.

- Да полно! - с досадою отвернулась от него Лиза. - Тому вон сколько лет минуло!

- Правильно, - кивнул де Сейгаль. - Должен признаться, что я, как химик, не раз пытался восстановить утраченный секрет этого состава, но мне не удалось.

Я даже не очень-то верил, что мне удастся сегодня разжечь огонь, но явно недооценил умов наших предшественников, обитателей сих катакомб: действие их снадобья воистину неподвластно времени.

Лизе показалось, что она ослышалась. Она медленно повернулась к графу:

- Что?.. Что вы сказали? Так это вы устроили пожар?!

- Да, - пожал плечами де Сейгаль, и впервые в голосе его зазвучало подобие смущения. - Видите ли, я хотел чем-то отвлечь внимание стражников, чтобы проникнуть в главный зал подземелья, и мне это удалось...

Однако я, кажется, немного не рассчитал.

***

Лиза беспомощно смотрела на него.

Господи Иисусе Христе! Да в своем ли уме этот человек? Выходит, он спас ее только для того, чтобы вскорости предать мучительной смерти? Вдобавок за компанию с собою!

Сердце ее сжалось от невыносимой боли, и, к изумлению своему, она поняла, что это не злоба на де Сейгаля, не страх перед неминучей погибелью, а тоска от сознания, что злая судьба не оставляет ей больше ни единой возможности Хотя бы раз еще увидеть Алексея, услышать весточку о нем! Ее непреходящая любовь то казалась ей прекрасной и сияющей, как снег на вершинах Альбанских гор, как море у подножия Карадага, как первая звезда в прозрачной вечерней синеве, то черной, горькой, обреченной. Алексей ли сумел внушить Лизе эту верную, неколебимую любовь без конца, сама ли она сковала своему сердцу эти вечные оковы, - бог весть!

Суть в том, что она не только не могла, но и не желала расстаться со своим призрачным счастьем и истинным горем. И ошибка думать, что выдавались дни, когда она ни разу не вспоминала об Алексее. Вот и сегодня: это его никому другому, кроме Лизы, не слышный шепот подсказывал ей ответы для мессира; его рука помогала отыскать в кармане плаща пистолет; его сила и настойчивость помогали выстоять, не поддаться страшной усталости; его глаза заглядывали в ее глаза сейчас, в самое тяжкое мгновение!.. Приключение с графом! Какая чепуха! Утомление плотской жажды, пустая попытка забвения. Ведь и в самый сладостный миг - нужно честно признаться хотя бы себе самой! - она видела перед собою расширенные страстью глаза Алексея, чувствовала его руки, стискивавшие ее плечи, упивалась его срывающимся дыханием, как там, на борту галеры "Зем-земсувы"!..

Она зажмурилась, слабо улыбаясь, пытаясь продлить чудесное наваждение, но тут же открыла глаза и вскочила, в ужасе глядя во тьму коридора, откуда с ревом вылетело чадящее пламя.

- Нет, нет! - отчаянно закричал рядом граф и, подхватив один из оставшихся бочонков, швырнул его в надвигающегося огненного зверя, словно надеясь отпугнуть его.

Подхватил второй.., и замер, согнувшись, не в силах оторвать его от земли. Рванул еще раз. Послышался раздирающий уши скрип и скрежет. Потом часть стены в углу погреба вдруг медленно отошла, открыв зияющее темное отверстие, в которое граф и метнулся, волоча за собой Лизу. Как раз вовремя, ибо в следующий миг огонь ворвался в погреб.

Они еще успели ощутить его обжигающее дыхание, прежде чем плита вернулась на свое место, отняв у огненного зверя его добычу.

***

Лиза смутно вспоминала потом, как граф заставил ее подняться и идти, опять идти по новому подземному коридору. Она была в полуобмороке, но шла, будто кто-то толкал ее, вселяя уже утраченную жажду жизни. Наверное, это тоже был Алексей, но сейчас она была неспособна ни о чем думать.

Прежде чем Лиза начала понимать, что происходит, ощутила летучее прикосновение ко лбу и с трудом сообразила, что это ласка ночного ветерка, а прямо в глаза ей приветливо смотрит луна, поднявшаяся в небеса.

Лиза огляделась. Того полуразрушенного храма со статуями, к которому вчера привез ее граф, и в помине не было. А поскольку нигде не виднелось и следов пожара, даже легкого зарева, получалось, что по подземным переходам они с де Сейгалем прошли не одну версту.

В это невозможно было поверить! Они спаслись, они выбрались из проклятого подземелья! Лиза недоверчиво посмотрела на графа и вдруг разрыдалась, упав ничком и приникнув всем телом к росистой траве.

Де Сейгаль, присев рядом, тихонько поглаживал ее по плечу и бормотал, не заботясь, впрочем, о том, слышит его кто-нибудь или нет:

- Нет ничего и ничего не может быть дороже для разумного существа, чем жизнь. Смерть - это чудовище, которое отрывает зрителя от великой сцены, прежде чем кончится пьеса, которая его бесконечно интересует!

"Да, графа, кажется, ничем не проймешь", - невольно улыбнулась Лиза и приподнялась, села, утирая слезы и все еще тихонько всхлипывая. Ей стало стыдно своей слабости, и она попыталась призвать на помощь ту приятную язвительность, которой были так или иначе проникнуты все ее разговоры с графом:

- Во всяком случае, скучной эту историю не назовешь!

- Можете мне поверить, - значительно воздел он палец, - я уже давным-давно нашел бы способ улизнуть из этого подземелья, если б наше приключение не было таким захватывающим.

Поистине, наглости его не было предела! Лиза просто-таки онемела, а он продолжал трещать нечто уж совершенно несуразное:

- Уверяю вас, моя несравненная, через много, много лет, когда я состарюсь и единственным приютом моих воспоминаний останется письменный стол, где оплывают свечи, где ждут зачиненные перья и шелестят большие белые листы чуть шершавой дешевой бумаги, я непременно найду в своих мемуарах местечко и для вас, и для нашего бегства сквозь огонь, сквозь мрак, и, разумеется, для той дивной скачки в карете, которая подарила мне восхитительное блаженство!

Лиза вытаращила на него глаза. Вот почему он все время говорил такими странными, круглыми фразами, словно изрекал давно заготовленные афоризмы. Так оно и было: для него вся жизнь, близость смерти, отчаяние, риск и даже любовные содрогания - не более чем заготовки для будущей книги!

- Только посмейте, - глухо проговорила она, сдерживаясь, чтобы не вцепиться в курчавую шевелюру графа.

- Ну-ну, красотка! - шутливо погрозил он. - Я-то имею на это право. Как-никак это ведь я спас вам жизнь!

Он спас ей жизнь?! О да, наверное... Но кто же, если не он, сперва подверг эту жизнь опасности? По крайней мере дважды: когда приволок ее в лапы Араторна с Бетором и когда устроил пожар. И после этого он еще смеет?!

Страх и безумная усталость, пережитые ею, при словах графа вдруг обратились в дикую, неуправляемую ярость.

- Пропади ты пропадом! Век бы тебя не видеть! Думаешь, лучшего, чем ты, на свете нет? - выкрикнула она, безошибочно угадав: больнее всего этого неудержимого хвастуна можно уязвить, если подвергнуть сомнению его мужские достоинства. - Да последний волжский бурлак куда как крепче тебя! Он всю ночь без устали ласкаться будет, не то что ты. Трепыхнулся разок - и готово, а баба, что хошь, то и делай!

Откуда взялся этот волжский бурлак, Лиза и сама не знала, но свою службу он, несомненно, сослужил. Даже при лунном свете было видно, как побелело лицо де Сейгаля.

- Что ты о себе воображаешь, самозванка?! - прошипел он с ненавистью. - Да я к тебе и не притронулся бы, когда б не думал, что имею дело с русской принцессой!

- Как же, с принцессой! - захохотала Лиза. - Как будто тебе не все равно, принцесса или нищенка подзаборная? Была б юбка, чтоб задрать! Ты посмотри на себя! - И, сама дивясь своей внезапной развязности, указала на его чресла. - Да помани я тебя сейчас пальчиком, ты враз портки спустишь!

Теперь граф покраснел; в изменчивом лунном свете лицо его сделалось сине-багровым, как у висельника.

Сначала Лизе показалось, что его или удар хватит, или он накинется на нее с кулаками. Граф сдержался, и все-таки понадобилось некоторое время, чтобы он овладел собой.

Скрестив на груди руки, де Сейгаль устремил на Лизу уничтожающий взор и высокомерно произнес:

- Ты оскорбила художника! Но себе ты принесла значительно больший вред. Знаешь ли ты, что такое мемуары великого человека? Это источник бесценных свидетельств времени для будущих историков! Так вот, не сомневайся: история семнадцатого века, написанная моей рукою, будет избавлена от упоминания твоего имени! <Судя по всему, Джузеппе Джироламо Казанова, граф де Сейгаль, и впрямь не на шутку обиделся на Лизу и выполнил свою угрозу. Ни в одном из изданий его знаменитых мемуаров нет ни строчки об этом эпизоде.>.

Вслед за этим он повернулся и ушел, не удостоив Лизу даже прощальным словом. И все время, пока его шаги таяли в лабиринте улиц, она сидела на траве, не зная, то ли плакать, то ли смеяться, то ли умолять графа не бросать ее одну в незнакомом месте.

Глава 12

Святой Франциск, покровитель птиц

Разумеется, Лиза его не окликнула; скорее язык бы себе откусила, чем стала просить милости! Вдобавок, даже не признаваясь в этом себе самой, она стыдилась тех непристойностей, каких наговорила ему в ярости.

Вообще нынешней ночью все самые низменные струны ее натуры звучали в полную мощь: кинулась в объятия к незнакомому человеку, облаяла мессира Бетора (ну он хоть стоил того!), потом - де Сейгаля... Лиза была страшно вспыльчива, но весьма отходчива. Злость на графа исчезла так же быстро, как нагрянула. Все-таки любовником он был великолепным. Только один человек в мире мог превзойти его!.. И благослови графа бог за ту настойчивость, с какой он волок ее по подземным коридорам, спасая от огня... Однако сейчас его нет, и надо спасаться самой.

Лиза внимательно огляделась и, к своему изумлению, узнала место, где находилась. Это была юго-западная часть Рима, вся, от базилики Иоанна Лютеранского и святого креста в Иерусалиме, включая Эсквилинскую и Вилиенальскую горы, между которыми стоит базилика Марии Великой, и до самого Квиринала, представлявшая собою один громадный, на несколько верст, пустырь, по которому тянулись не улицы с домами, а проездные дороги меж высоких каменных стен, заслонявших горизонт с обеих сторон. Где дорога поднималась в гору, можно было из-за высоких стен разглядеть при луне виноградники, уводящие в необозримую даль, огороды и вовсе запущенные поля, по которым там и сям из зелени кустарника высились темные груды античных развалин.

Лиза нехотя поднялась с мягкой, молоденькой травки, ласково погладила ее на прощание и смело углубилась в глухие, темные окраинные закоулки, совершенно не представляя, куда идти, но надеясь на удачу. Ту самую удачу, которая и прежде выводила ее из самых запутанных дебрей и самых страшных передряг. Пожалуй, своей верою в Фортуну она не очень отличалась от графа де Сейгаля.

Начался город. Широкие мостовые сменялись глухими закоулками и тупиками; колоссальные дворцы чередовались с лачугами. Лиза шла и шла, с наслаждением вдыхая прохладный ночной воздух и восхищенно поглядывая на чистое звездное небо, бездумно поворачивая, когда поворачивала улица, выбирая из двух переулков всегда левый, потому что именно в левом коридоре подземелья им с графом удалось скрыться от огня. Хотя звезды незаметно померкли, а небо посветлело, не замечала времени и не чувствовала усталости. И даже удивилась, когда вдали наконец замаячила темная громада собора Святого Петра с одиноким светлым окном там, где горела лампада. Отсюда уже совсем просто было найти дорогу домой.

Чем ближе подходила Лиза, тем выше вырастал собор, заслоняя собою, казалось, весь мир. Он олицетворял в ее глазах невыносимую тяжесть никаких надежд, никакой жалости. "Сколько ночных ужасов должно селиться вокруг этих стен?" - подумала Лиза. И хотя было уже скорее утро, чем ночь, она зябко поежилась от смутного страха, торопливо пересекая широкую площадь перед собором.

Миновала ее почти всю, как вдруг опустила глаза и с изумлением уставилась на свои быстро мелькающие ноги, обутые в шелковые туфельки, вчера в полдень бывшие золотыми, теперь изорванные в клочья и потерявшие свои пышные розы. Туфельки были почти невесомы, шла она легко, однако по мостовой катилось гулкое эхо шагов, куда более тяжелых и стремительных, чем ее собственные.

Ничего не понимая, Лиза обернулась и на миг замерла, увидев высокую мужскую фигуру, торопливо пересекавшую площадь, стараясь при этом производить как можно меньше шума. Но его выдавало эхо...

***

Мгновение Лизе казалось, что это граф одумался и все-таки решил проводить ее до дому, пусть и украдкою, но почти сразу она поняла, что ошиблась. Де Сейгаль был высок, этот человек еще выше, шире в плечах настоящий великан! Она видела только темные очертания его фигуры в блеклом свете занимающегося утра и подумала, что, возможно, он не имеет к ней никакого отношения, просто ранний прохожий, но в наклоне его головы, в размашистой, как бы приседающей походке, в слишком длинных, ухватистых руках было что-то такое, отчего Лизу как будто кнутом хлестнули по спине. И кнут этот назывался - ужас.

Она захлебнулась криком, рвавшимся из горла, и метнулась в первый же переулок. Господи, за ссорою с графом она и думать забыла о людях, пленницей которых была совсем недавно! Наверное, кому-то все же удалось спастись из подземелья и нечаянно ли, намеренно ли напасть на ее след. Она знала, что ее преследует не случайный охотник за приключениями: всем телом чувствовала опасность, исходящую от него, как животное чует нацеленное оружие. И сейчас по кривым, полуосвещенным, сдавленным высокими домами улочкам, которые казались закоулками убийц, Лиза летела почти так же быстро, как по коридорам катакомб.

Вот именно - почти... Совсем скоро, на углу двух узких улиц, она почувствовала на своих обнаженных плечах его дыхание и, отчаянно взвизгнув, метнулась к широкой двери почерневшего от времени и дождей двухэтажного дома.

"А если дверь заперта?!" Лиза ударилась в нее всем телом и с размаху ввалилась в обширное темное помещение, нечто среднее между прихожей и сараем. Вверх вела лестница ступеней в тридцать, и Лиза взлетела по ней, но вместо второго этажа выскочила в широкий двор, огороженный стенами домов.

Она бы удивилась, будь у нее время удивляться, но сейчас надо было спасать жизнь, и Лиза кинулась вперед.

В стене темнела ниша, в которой стояла статуя святого Франциска - во весь рост, аляповатой работы и раскрашенная, как восковая кукла.

Около других стен, образуя круг, громоздились десятка полтора маленьких домиков с окошками и дверцами. Земля вокруг была испещрена куриным пометом, и Лиза поняла, что попала на птичник, находящийся под покровительством самого святого Франциска, который любил птиц и которого любили птицы. Пробегая мимо статуи, Лиза от души пожелала сейчас обратиться птицею, над которой этот добрый, добрейший святой простер бы свое благословение и покровительство...

Между курятниками тянулись грядки. Лиза неловко перескочила одну, вторую, третью, как вдруг увидела впереди широкоплечую мужскую фигуру. Ее обдало ледяной волной, и тут же она разглядела, что это всего лишь огородное чучело. И все-таки оно здорово напугало Лизу и задержало ее. Теперь, вместо того чтобы бежать через весь огород, она кинулась к мраморному колодцу с искусственным водопадом, от которого наверх, во второй двор, вела узенькая винтовая лестница, и начала взбираться по ней.

Лиза не оглядывалась, но и так знала, что преследователь совсем рядом. И некого позвать на помощь: здесь не было никого, кроме спящих кур и глиняного святого!

Она перешагнула две, три ступеньки и наконец, добравшись доверху, упала на колени, пытаясь перевести дыхание.

Ее враг был внизу и не очень-то спешил, зная, что теперь ей нипочем не убежать. Он вскинул голову, и, взглянув в это широкоскулое бычье лицо с маленькими глазками, Лиза вдруг узнала Джудиче. Того самого Джудиче, которого якобы так боялась лживая Чекина. А ведь они были в одной шайке! И Джудиче преследовал Лизу!

Не сводя с нее глаз, Джудиче медленно поднимался по ступеням, как вдруг одна резко спружинила под его ногой, потом поднялась с такой силой, что Джудиче потерял равновесие, закачался, пытаясь схватиться за перила; они оказались слишком хлипкими, и он с грохотом скатился с лестницы. Очевидно, Лизе посчастливилось перешагнуть эту ступеньку в спешке, не то быть бы ей уже в лапах злодея!

Однако злоключения Джудиче на этом не кончились.

Падая, он задел какое-то хитроумное устройство, приводившее в действие водяной насос (наверное, этот садик был местом забав какого-нибудь изобретателя-самоучки), и из-под земли сильными фонтанами хлынула вода, заливая и грядки, и стены, и добродушно улыбающегося святого Франциска (так вот почему он так сильно полинял!), и курятники, в которых, проснувшись, истошно заголосили куры, и Джудиче, все еще простертого на земле...

Но Лиза не стала ждать, пока он придет в себя. Рискуя переломать кости, она спрыгнула со стены прямо к ногам святого Франциска, покровителя птиц, цветов и всех любящих, на лету шепнув ему: "Спасибо тебе, голубчик!", скатилась по лестнице в прихожую-сарай, выскочила на улицу и, едва свернула за угол, в восторге увидела прелестную церковь Сант-Элиджио-дельи-Орефичи свою всегдашнюю путеводную звезду. Тонкий луч солнца ласкал полустертые фрески на стенах маленькой церкви, пестрил стволы, миртов и лавров, росших вокруг...

Лиза оглянулась. Джудиче нигде не было видно, и она стрелой понеслась по милой Виа Джульетта к знакомому пролому в ограде.

***

Вновь она возвращалась украдкою после, удивительного приключения; вся-то разница, что утром, а не поздним вечером. Сейчас, наверное, уже все спят, и ей удастся проскользнуть к себе или по черной лестнице, или через какое-нибудь Окошко первого этажа, лишь бы тихо и незаметно. Ну а утром не миновать отвечать на вопросы Фальконе и Августы. Лиза вспомнила, как презрительно глядела та на нее во время карнавала, и покачала головой: это ж надо, отбить поклонника у наследницы престола! Как бы вскорости головы за такое не лишиться!

А любопытно, как бы развернулись события, не обменяйся они с Августою нарядами? Удалось бы де Сейгалю завлечь княгиню в свою карету и там склонить к любовным забавам? Ох, скорее всего затея сорвалась бы еще на Корсо! Граф получил бы пару затрещин, а Августа, так и не утратив своего ледяного целомудрия, воротилась бы на виллу Роза. Впрочем... Лиза вспомнила безумные поцелуи графа, его бесстыдные руки, - и поежилась. Лучше не зарекаться. Такой дьявол и ледышку смог бы растопить своим жарким дыханием!

Она осторожно выглянула из кустов, прежде чем перебежать широкую аллею, как вдруг заметила, что парадная дверь чуть приоткрыта.

Вот те на! Забыли запереть или случилось что-то?

Сердце глубоко екнуло. Лиза не решалась предположить, что в доме, может быть, не спят, ждут ее возвращения, волнуются... Нет уж, лучше украдкою пробраться к себе, а потом объясняться.

Но любопытство оказалось сильнее осторожности.

Она тихонько поднялась по ступеням, приникла к щелке и неожиданно услышала негромкий, усталый голос Фальконе:

- Я так и не нашел ее, ваше сиятельство. И больше не знаю, где искать. Может быть, в Тибре?..

В ответ раздалось громкое всхлипывание. И Лиза поняла, что речь идет о ней. Плачет Августа.

Блаженство, неведомое прежде, охватило ее. С чего взяла, что будут бранить? О ней беспокоятся, ждут не дождутся ее возвращения. Какое счастье прийти домой, где тебя ждут!

Лиза мгновение помедлила, прогоняя внезапные слезы, и только коснулась двери, как вдруг.., чья-то рука обхватила ее за горло и стащила со ступенек.

Нападающий был страшно силен: он не волок Лизу по земле, а нес, чуть приподняв, и от этого шея, казалось, вот-вот сломается. Лиза видела только загорелую, поросшую густыми черными волосами, обнаженную ручищу. Она не могла даже крикнуть, только хрипела, пытаясь ослабить смертельную хватку, ее пальцы только бессильно скользили по мощным мышцам.

В глазах померкло, в голове звенело. В отчаянном рывке она вобрала в себя последний глоток воздуха...

И тут тиски, сжимавшие ее горло, разжались так внезапно, что Лиза не удержалась на ногах и рухнула навзничь, на какое-то время, очевидно, лишившись чувств, потому что когда вновь открыла глаза, то увидела залитое слезами лицо Августы, стоявшей над ней на коленях. Губы ее шевелились, как будто она молилась, взор был устремлен не на Лизу, а куда-то в сторону.

Лиза с трудом повернула голову и увидела Фальконе, с обнаженной шпагою в руках, наступавшего на огромного Джудиче.

Он был вооружен только длинным ножом, которым владел поистине мастерски, ухитряясь отбивать атаки Фальконе; и, пусть не наносил ему ударов, сам оставался невредим. Фальконе ничего не мог с ним сделать.

Джудиче сделал обманное движение в сторону, добежал до пролома и, едва коснувшись стены рукою, перепрыгнул через нее.

Фальконе кинулся было к пролому, но его остановил голос Августы:

- Вернитесь, граф! Ради бога!

Петр Федорович нехотя спрыгнул со стены и горячо выкрикнул:

- Позвольте догнать его!

- Нет! - вскочила Августа. - Нет! Он может быть не один, вы попадете в засаду!

- Он один, - хрипло выговорила Лиза и поморщилась. Казалось, в горло ей влили расплавленное олово. - Он один, но лучше вам не рисковать.

Она попыталась встать. Фальконе помог ей, поддержал и только головой покачал, глядя на ее измученное, покрытое копотью лицо, растрепанные волосы, рваное, грязное платье.

- Ох, вижу, тяжко пришлось вам, Лизонька, - ласково сказал он. - Жаль, не мог на помощь прийти. Всю ночь искал, да хоть бы знал, где... - Он махнул рукой и устало улыбнулся.

Фальконе был в том же костюме кучера, что на карнавале, да и стан Августы все еще облегал темный бархат платья Марии Стюарт. Похоже, нынче ночью ни у кого не нашлось времени переодеться.

- Господи, Лизонька, - всхлипнула Августа, простирая к ней руки. Сегодня ночью умерла Хлоя, и если бы я потеряла еще и тебя... - Она зажала рот платком, горестно качая головою. - Где ты была? Что случилось?!

Лиза тихо ахнула.

- Хлоя? О боже!

Ударило по сердцу воспоминание: ночь, море шумно дышит, костры горят на Скиросе, рядом, в лодке, взлетающей на волнах, тихо плачет Хлоя, прощаясь с родиной, прощаясь с родными, которыми она пожертвовала ради русской цесаревны, ради России...

Хотелось упасть, уткнуться в землю, зарыдать, но Августа ждала ответа, и Лиза, отстранившись от Фальконе, медленно двинулась к ней.

Остановилась в двух шагах, с трудом присела в реверансе, таком глубоком, что колено коснулось сырого песка. Затем почтительно взяла холодную, бессильно повисшую руку Августы и поднесла к губам, промолвила:

- Я все сейчас расскажу, ваше высочество.

Глава 13

Сокол убит

Лиза никогда не считала себя особенно умной, но теперь пришлось признать, что она не только глупа, как пробка, но и слепа, как крот. Задним числом все становилось необычайно ясно, и оставалось лишь удивляться, почему ничего не сообразила раньше.

Разговор Чекины и Гаэтано в саду мог показаться беседою двух влюбленных только доверчивой дурочке вроде нее, Лизы. Теперь-то он исполнился истинного смысла, так же как и заигрывания Чекины с Фальконе, ее подарки Августе. Наверняка кресты были чем-то отравлены, о чем и догадался хитроумный Джузеппе, "чучельник или волшебник". Чекина пыталась напоить княгиню каким-то отравленным зельем, которое досталось Хлое и постепенно убило ее. Теперь-то Лиза знала, что такое aqua tofana, о которой обмолвилась Чекина ночью в саду. Фальконе объяснил ей. Чудовищное снадобье, в состав его входит мышьяк! Вот почему пожелтел куст роз, в который упал выброшенный Чекиною кувшин.

Вот почему умерла Хлоя!

Кусочки головоломки сошлись, образовав картину тщательно продуманного и дерзко осуществленного плана, а Лиза, осознав свою слепоту и глупость, не в силах была заглушить мучительных угрызений совести, думая, что, будь она поумнее да поосторожнее, все могло бы сложиться иначе...

Не меньше Лизы страдал Фальконе. Сознавать, что его самые сокровенные чувства использовали в низменных, злобных целях, было невыносимо для этой благородной души. Вдобавок, в отличие от Лизы, он кое-что понимал в химии: и внезапная гибель цветов, среди которых он нашел осколки кувшина, из которого сам же напоил Хлою, пробудила в нем ужасные подозрения.

Но Фальконе был слишком горд и надменен, чтобы дать им волю; ведь тогда пришлось бы признать, что римская простолюдинка, из-за которой он, русский граф, потерял голову, гнусна и мерзостна. Теперь же эта истина стала перед ним во всей своей неприкрытой наготе, и деваться от чувства вины, от раскаяния, от презрения к себе самому было некуда.

Не щадя себя, исповедовались Лиза и Фальконе перед Августою в тот бесконечно печальный день, пришедший на смену карнавальному забвению, но она повела себя с великодушием истинной государыни, отпускавшей своим друзьям и сотоварищам их невольные прегрешения, простившей все ошибки, с готовностью забывшей прошлое, чтобы стойко встретить будущее, ибо пока и оно не сулило ничего доброго.

Она отказалась от попыток разыскать похитителей "русской принцессы", ибо не верила, что сие возможно.

Вдобавок разделяла надежду Лизы, что большинство похитителей погибли при пожаре в катакомбах и от них остались только одиночки вроде Джудиче. Просто надо быть осмотрительнее - вот и все.

- Нас теперь только четверо, - сказала она с печальным спокойствием. И осталось единственное: немедленно вернуться в Россию. Я не верю, что больше чтят того, кто в отдалении. Нет, их просто забывают.

- Бог весть, что ждет там, ваше высочество, - начал было Фальконе, но властный жест Августы остановил его.

- Нерешительностью и осторожностью я сыта по горло! Более ничего не желаю знать, кроме воли государыни, выраженной ею самолично.

Лиза вскинула глаза, и Августа поняла ее.

- Если императрица не пожелает дать аудиенцию своей подданной, то мать не откажется увидеть свою дочь. А я.., я готова склониться пред нею и смиренно принять всякую участь, коя мне будет ею уготована: трон или монастырь, славу или забвение. Но только в России! Ежели оставит при дворе, повелев, как и прежде, не открывать тайны рождения моего, приму и сие, сделавшись покорною служанкою императрицы, а затем, - голос ее чуть дрогнул, - затем и нового государя.

- Не опасаетесь ли вы гнева императрицы за самовольство? - осторожно осведомился Фальконе, но встретил огненный взор Августы.

- Мне бояться гнева императрицы? Я не только дочь ей, но и внучка великого Петра! Верить стану, что решения государыни на благо России принимаются, поэтому повторяю: всякую участь благодарно приму, даже и плаху!

Лиза слушала ее, опустив глаза и до боли сплетя дрожащие пальцы, чтобы скрыть волнение, охватившее все ее существо.

Она могла прежде считать Августу доброю подругою, оставаться дружна с нею и впредь, грустить и смеяться с нею, негодовать на нее и быть благодарной, меняться с нею платьями, возбуждать ее ревность, разделять с нею опасности или почести - и все же никогда теперь не избавиться Лизе от понимания, что не только рождены они с Августою в разных слоях общества, но и принадлежат к разным мирам по умственному и духовному строю, по предназначению своему и путям, коими идут к его исполнению; к разным, разным мирам, как если бы стояли они на противоположных берегах быстротекущей реки жизни, лишь изредка и ненадолго встречаясь на перекинутом меж ними шатком мосточке. И грустно, бесконечно грустно было ей оттого, что никогда не подняться ей на те нравственные высоты, с коих никогда не спускалась Августа, и весь клубящийся, противоречивый строй душевных сил Лизы чужд Августе так же, как прекрасной, светлой, сияющей утренней звезде чуждо ее зыбкое отражение в темной мути придорожного бочажка. И вдруг с острою тоскою вспомнила Лиза ту бесшабашную гордость, ту благородную дерзость, которые поддерживали ее под огнем злого допроса Бетора, и она поняла, что душу заложила бы, чтобы еще хоть раз побывать Августою - возвышенной, величавой, царственной!..

Она с трудом воротилась из дебрей своих мечтаний, чтобы увидеть, как Фальконе покорно склоняет голову, услышать его почтительное:

- Воля ваша, государыня!

Итак, решение было - ехать в Россию.

Но решить оказалось еще мало. Фальконе занялся добыванием выездных бумаг. Дело осложнилось тем, что документов надобно было три: на выезд Фальконе и двух его племянниц из Папской республики, на выезд греческой княгини Петриди со свитою и русской княгини Дараган со свитою тоже, для передвижения по Швейцарии, Франции, Германии и Польше. Могла случиться погоня, и ее надо было во что бы то ни стало сбить со следа. Обращаться приходилось к разным не очень надежным людям, представляющим закулисные стороны государственной машины. Щедрые взятки давались одна за другой, но проволочек и препятствий не становилось меньше; Фальконе ежедневно возвращался домой злой и усталый, бормоча:

- Это не город, а средоточие всех пороков!

Миновал февраль, потом и половина марта, прежде чем Фальконе раздобыл только одну проездную: на имя княгини Дараган и ее горничной.

Это было совсем не то, что требовалось, и напрасное ожидание превратило нервы Августы в до предела натянутые струны. Сознание, что она впустую тратит время в безделье, упуская благоприятную возможность для разрешения своей судьбы; что ее мать, измученная тяжелой болезнью (слухи подтвердили злые слова мессира Бетора), в любой миг может умереть, не оставив дочери даже последнего благословения, не говоря уже о престоле, сделало Августу подобием мрачной тени, бесшумно скользящей по вилле или по саду, избегая всех домашних, не замечая дивной картины стремительно наступающей весны.

Страшное напряжение поселилось на вилле Роза.

Это постоянное ожидание, казалось Лизе, способно свести с ума кого угодно, даже самого стойкого из них - Фальконе.

Как-то раз они сидели вдвоем на солнечном пригреве, наслаждаясь ароматом разогретой земли и кипарисов, источающих смолку. Незначительный разговор сам собою иссяк. Лизе почудилось, что Фальконе уснул; она молчала, не желая тревожить его, и сама незаметно впала в дрему. Вдруг Фальконе резко вскочил. Лицо его было искажено гримасой отвращения; испуганно проследив его взгляд, она увидела, что по каменной стене, увитой плющом, совсем близко от них проползла змея.

Фальконе покачал головою. Лицо его было мрачно.

- Так всегда, - промолвил он, оборачиваясь к Лизе и отвечая на ее невысказанный вопрос. - Всегда где-то рядом таится опасность. Она близко и сейчас, я чую ее приближение. И кто знает, минует она нас сегодня или ужалит?..

Что-то знакомое было во всем этом, и Лиза целый день ходила под впечатлением ужасной сцены, пока не вспомнила: нечто подобное - образ подползающей змеи - привиделось ей, когда она застала Фальконе в объятиях Чекины!

Ожидание необходимых бумаг все затягивалось и затягивалось.

Наконец Яганна Стефановна и Лиза, которые не могли без боли наблюдать молчаливые страдания Августы, взбунтовались. Их поддержал Фальконе, считавший, что сердечное нетерпение и затворничество сведут молодую княгиню в могилу еще прежде, чем она доберется до желанной России, а потому надобно хоть ненадолго выезжать, хоть как-то развлекаться. Разумеется, под его присмотром и неусыпною охраною.

***

Наступило 19 марта, День святого Иосифа, покровителя всех пекарей. Синьора Дито, дядюшка которой был владельцем преуспевающей пекарни в самом центре Рима, вся так и пылала в радостном предвкушении торжества, которое всегда было необычайно красочно и обещало быть таковым и нынче.

Фальконе предложил Августе непременно побывать на празднестве; и та скрепя сердце согласилась, но после того лишь, как он с улыбкою намекнул, что будущей государыне следует знать обычаи народные не только своей страны.

Слова его неожиданным образом вернули румянец поблекшим щекам Августы и блеск ее угасшим глазам.

Она ласково улыбнулась, протягивая Фальконе руку Для поцелуя.

- Если б вы знали, граф, сколь много значат для меня ваши слова!

И Лиза, стоявшая рядом, с изумлением увидела, как тонкие пальцы Августы скользнули по щеке Фальконе в мимолетной ласке...

***

Выехали тотчас после полудня, и сразу стало ясно, что сегодняшний день - праздник для великого множества людей. Еще с вечера здания были разукрашены огромными картинами, намалеванными на холсте: души в огне чистилища, адские котлы с кипящею смолою.

Итальянские пекари считают, что в их ремесле многое связано с огнем, а значит, и с пеклом.

На улицах тут и там, куда ни глянь, гремели сковороды, полыхало пламя в наспех сложенных очагах. Народу было множество, и, едва добравшись в calessino до площади Святого Петра, по просьбе оживившейся Августы оставили коляску на попечение какого-то услужливого мальчишки, а сами пошли пешком.

Из толпы их окликнула Агата Дито, которую сопровождал важный синьор Джузеппе, приложившийся к руке княгини с таким видом, будто удостоился чести поцеловать туфлю святейшего папы римского. "Неужто и он обо всем проведал?" - подумала Лиза, которую события последнего времени сделали подозрительной.

А праздник шел своим чередом.

Огонь в самодельном очаге наконец разгорелся. Один подмастерье тут же замешивал тесто; другой придавал ему форму, вытягивал, лепил из него кренделя и бросал в кипящий жир, шкворчавший на огромной сковородке. Эти двое были нарочно перемазаны сажею и олицетворяли собою слуг ада, чертей. Еще два парня одеты в белоснежные передники; сверкающие чистотой колпаки нахлобучены поверх белых париков; они изображали ангелов. Один доставал горячие, с пылу с жару, кренделя, пончики и нанизывал на небольшой вертел, который второй ангел тут же предлагал зрителям.

Другие подмастерья подносили вино товарищам, пили сами, кричали, выхваляя товар. Впрочем, ангелы и черти тоже кричали что было мочи. Народ собирался отовсюду: в этот день выпечка продавалась со скидкою, а то и отдавалась бесплатно беднякам, как и часть выручки.

Августа, по всему видно, была счастлива. Она пробилась сквозь толпу вплотную к пекарям и тоже получила благоухающий крендель, такой румяный и обжигающий, что ей пришлось перебрасывать его с ладони на ладонь, пока не остынет. Фальконе стоял рядом, глядя на нее преданным, обожающим взором; Лиза, которая замешкалась в толпе, остановилась, не сводя с них растроганных глаз.

Странный был какой-то день нынче - так брал за сердце, что слезы то и дело подкатывались к горлу. Или это весна растопила измученное сердце? Свет и тень, движение и покой беспрестанно сменялись на римских улицах, как оттенки настроения, оттенки жизни. Ветер дул из-за Тибра; и запах возделанных полей смешивался с влажностью древних каменных стен, а шум работ в садах и на виноградниках - с шумом улиц.

О, Лиза хорошо понимала эту лихорадочную веселость Августы! Быть иной в такой солнечный, звенящий смехом и песнями день просто невозможно.

Толпа стиснула Лизу со всех сторон, она уже не могла пробраться к своим, да не больно-то и пыталась: весенние ароматы кружили голову и словно бы нашептывали: "Не мешай им! Не мешай!"

Она с улыбкою отвела глаза и вдруг вздрогнула. Взгляд упал на огромного пекаря с могучими плечами, который, расталкивая всех локтями, продирался к суетившимся подмастерьям. И еще прежде, чем Лиза рассмотрела его лицо, она уже знала, кто это. Верзила повернул голову, словно искал кого-то, и Лиза почувствовала себя так, словно шла по цветущей полянке, да забрела в зловонное, гибельное болото. Перед нею был Джудиче!

Что он здесь делает? Кого ищет? Неужто ее?

Лиза склонилась еще ниже, отчаянно молясь в душе, чтобы дама в шляпе не вертела так головою и не открывала то и дело Лизу взгляду Джудиче, который был так велик ростом, что людские головы не помешали бы ему, если б он захотел кого-то отыскать. Она была уверена, что Джудиче явился отомстить ей, и прилагала все усилия, чтобы неприметно выбраться из гущи народа, как вдруг заметила, что грубое лицо Джудиче просияло, его взор нацелился.., на Августу и Фальконе, все еще стоявших у печи.

О боже! Да вовсе не ее искал Джудиче! Что она, самозванка, лгунья? Ему нужна Августа, Августа-Елизавета, истинная наследница русского престола!

Своими ручищами он раздвигал толпу, как опытный пловец - волны, и неудержимо продвигался вперед.

- Агостина! Агостина! - отчаянно закричала Лиза, подпрыгивая, чтобы лучше видеть, и уже нисколько не заботясь о том, что может быть замечена Джудиче. Однако крик ее слился с многоголосым восторженным воплем, которым зрители приветствовали одного из пекарей: он жонглировал десятком горячих кренделей с ловкостью заправского циркача.

Казалось, никогда в жизни не испытывала Лиза такого ужаса, как сейчас, вынужденная стоять и беспомощно наблюдать, как убийца подкрадывается к жертве. Она уже не в силах была даже крикнуть: горло свело, по лицу катились слезы, она судорожно смахивала их, истово шевеля губами в последней, отчаянной молитве, заранее зная, что ничто не поможет, что вот сейчас Джудиче приблизится к Августе, сейчас выхватит нож, сейчас...

***

Вдруг что-то произошло. Многоглавое тело толпы испустило единый вопль ужаса. Лизе показалось, что этот крик издало ее готовое разорваться сердце. Толпа заколыхалась, рассыпалась, зрители заметались, разбегались, падали. И Джудиче бежал, петляя и отшвыривая людей со своего пути.

Как-то сразу между Лизою и очагом образовался широкий коридор; и первое, кого она увидела, была Августа, стоявшая на коленях, воздев к небу руки.

Лиза кинулась вперед, не чуя под собою ног, упала рядом с Августою, обняла, глядя в побелевшее, искаженное лицо, затормошила вне себя от радости:

- Ты жива? Агостина, ты жива!

Черные зрачки Августы расплылись во все око, глаза безумные, незрячие. Сведенные судорогой губы чуть дрогнули:

- Он убит, он убит!

Лиза смотрела, не понимая. О ком она? Что еще имеет значение, если жива она?!

Августа уставилась через ее плечо, и белое лицо ее задрожало, из глаз хлынули слезы.

Лиза боялась обернуться. Она поняла, что придется увидеть нечто страшное. Уже поняла, что увидит... Наконец заставила себя повернуться и только и могла, что схватилась за голову, словно все это был лишь безумный бред.

Там лежал Фальконе; и живот его был разворочен страшным ударом так, что кровь заливала мостовую вокруг.

***

Лиза вскочила и, спотыкаясь, чуть не падая, ринулась туда, где накануне видела Джудиче. Он исчез, но она чуяла его, как собака чует след загнанного зверя, чует запах его страха.

Она вылетела на площадь и закричала, заметив Джудиче, который огромными скачками приближался к широкой лестнице храма Святого Петра.

- Убийца! Убийца! - выкрикивала Лиза, бросаясь следом. - Держите его!

Джудиче, споткнувшись, свалился прямо на ступеньки и пополз по ним вверх. Толпа, преследовавшая его, замерла у подножия лестницы; вдруг отпрянула, как волна, наткнувшаяся на утес. И когда Лиза достигла ступеней и уже занесла ногу на первую, кто-то крепко схватил ее сзади; и она напрасно билась в этих тисках, как безумная, напрасно молила отпустить, наказать убийцу. Чьи-то лица мелькали перед нею, беззвучно разевались рты; люди пытались что-то объяснить, но она рвалась, будто птица из силков, ничего не видя, не слыша, ничего не понимая, пока вдруг из головокружительной мути не выплыло испуганное, плачущее лицо Агаты, а рядом - нахмуренные брови синьора Дито.

- Луидзина, ради святейшей мадонны, Луидзина, - твердила, всхлипывая, жена управляющего, - послушай, умоляю! Его не могут схватить, он на ступенях храма. Он под защитой бога!

- Он убийца! - опять рванулась Лиза, но синьор Дито перехватил ее и с неожиданной силой прижал к себе.

- Подожди. Здесь полиция, его стерегут. Сейчас послали к кардиналу за разрешением арестовать его на церковных ступенях. Надо подождать.

Лиза оглянулась и увидела трех караульных, стоявших рядом, на нижней ступеньке храма.

А, так еще не все потеряно? Еще есть у нее надежда выцарапать глаза Джудиче, перегрызть его горло, вырвать его сердце?

Она отстранилась от синьора Дито и, зловеще улыбаясь, взглянула вверх на Джудиче, скорчившегося на ступеньках. Эта улыбка, сулившая неминучую погибель, подействовала на преступника подобно видению ада.

Он вскочил, простирая руки, и громко позвал:

- Чекина! Чекина!..

- Чекина?! - повторила Лиза, не веря себе. Так она жива, поганая? Ее не убили венценосцы? И огонь ее не взял?

Да, жива. Вот, уже стоит рядом со своим гнусным любовником; только появилась не снизу, где ее перехватили бы, а сверху: выбежала из дверей церкви. Сверкнули черные глаза, красивое, дикое лицо пылает от волнения, и, наверное, только Лиза рассмотрела злорадную усмешку, змейкой скользнувшую по пунцовым губам.

- Люди! - завопил Джудиче. - Рассудите! Я невиновен, люди! Посмотрите!

Он схватил Чекину за руку, выволок ее вперед.

- Посмотрите, вот Чекина, моя невеста. Она служила в богатом доме и стала жертвой похотливого синьора, Я убил его. Я защищал честь своей невесты, я защищал свою честь!

- Врешь, врешь! - выкрикнула Лиза, но ее голос утонул в реве толпы, которая мгновенно приняла сторону Джудиче.

Он защищал честь невесты. Он убил насильника. Он поступил, как настоящий мужчина, и не заслуживает никакого наказания, ибо восстановил справедливость.

Лиза затравленно озиралась, ей казалось, что люди прямо на глазах уподобились стаду, над которым щелкнул кнутом ловкий, умелый пастух...

***

Трех часовых, оставленных стеречь Джудиче, смело, как пушинок. Толпа закружила Лизу в своем водовороте, потом отхлынула, оставив ее на лестнице, где уже больше никого не было: ни Джудиче, ни Чекины.

Людское море мелкими ручейками выливалось в боковые улочки, площадь пустела; Лиза никак не могла поверить, что убийца ускользнул. Мелькнула надежда, что Джудиче скрылся в храме Святого Петра, и она ворвалась в холодный, надменный полумрак.

Ни одного человека не видно меж колонн, в боковых приделах. Лиза пробежала мимо главного алтаря, чувствуя, как от этой давящей тишины у нее звенит в ушах, и с тоскою понимая, что никого не найдет здесь.

Вдруг она услышала какой-то звук. Столь низкий, столь глухой и протяжный, что его скорее можно было не услышать, а почувствовать, приняв за наваждение.

Она оглянулась и замерла.

Везде: направо, налево, прямо перед собою - всюду, куда бы ни обращала Лиза взор, она видела статуи с простертыми руками, рвущиеся к ней из своих ниш и с постаментов. Все они издавали один общий, неслышный и в то же время оглушительный мраморный крик.

Еще немного, статуи и впрямь сойдут вниз и наполнят храм страшной, причудливой толпою гигантов.

И вся эта многоликая толпа изгоняет и проклинает ее!

Она здесь чужая. На ней клеймо иной страны, иной веры. Такой же могущественной и стойкой, как католичество, а значит, враждебной. Потому, позабыв о божественной справедливости, этот храм и его обитатели отринули ее; взяли под свою защиту злодея, убийцу только потому, что он одной с ними веры и одной крови.

Не помня себя, Лиза выскочила на паперть, а сзади нарастал шум шагов, звучал мраморный крик...

Она слетела с лестницы и кинулась бежать через опустевшую площадь.

***

Улочка перед пекарнею уже была пуста. Мертвый Фальконе так и лежал на мостовой. Синьор Дито с женой стояли на коленях поодаль, а рядом с Фальконе, в его крови, точно на одной с ним кровавой постели, простерлась Августа.

Она прижалась головою к его груди, и ее тонкие пальцы сплелись с похолодевшими пальцами Фальконе.

Лиза медленно закрыла глаза, не в силах двинуться с места, не в силах подойти, обнять, утешить Августу, заставить ее подняться. Вся тайна этой страстной, неистовой, глубоко скрытой любви сделалась ей очевидна.

Но поздно, поздно! Они были пронзены одним ударом - Фальконе и любившее его сердце.

Синьора Дито, всхлипывая, тихонько молилась, ее горестный шепот сливался с шепотом Августы:

- Сокол мой, сокол...

- Да смилуется над ним Иисус...

Глава 14

Фонтан Треви

- Луидзина! - зазвенел в саду голос синьоры Дито, и Лиза, караулившая под дверью, тотчас выглянула:

- Это вы, синьора Агата? Пожалуйста, зайдите на минуточку. Я сейчас, сейчас.

И она придержала тяжелые створки, чтобы Агата со своей огромной корзиной для продуктов смогла пройти.

Дверь захлопнулась, и приторная улыбка слетела с лица синьоры Дито.

- Скорее, Луидзина, - прошептала она возбужденно, подставляя корзину.

У Лизы все уже было приготовлено. Миг - и под чистую белую холстинку, прикрывшую корзину Агаты, уложен тугой сверток.

- Что сегодня? - спросила синьора Дито, поправляя лоскут.

- У тебя нижние юбки, - ответила Лиза, подхватывая с пола вторую такую же корзину. - А у меня теплая накидка. Пошли, на сегодня хватит. Я приготовила еще башмаки, но лучше захватим их завтра.

- Уж лучше завтра, - согласилась Агата. - Они могут что-нибудь заподозрить, если корзины будут оттягивать нам руки.

- Хорошо, идем.

Несмотря на ранний час, какой-то оборванец уже слонялся вдоль улицы, а старик нищий сидел на паперти церкви Сант-Элиджио-дельи-Орефичи. Один из них бил баклуши, другой просил милостыню уже много дней подряд; оба так и обшаривали взорами всякого, кто входил на виллу Роза или выходил из нее.

Впрочем, входящих и выходящих можно было пересчитать по пальцам одной руки. Из обитателей виллы это была Луидзина, а навещали их только синьора Дито да изредка ее муж.

С некоторых пор Агата зачастила на виллу Роза. Со стороны это выглядело так, как если бы хозяйственная, опытная синьора взяла под свое покровительство соседей, внезапно оставшихся без прислуги; и поскольку все хлопоты упали на плечи Луидзины, то синьора Агата каждое утро выводила ее за покупками.

День начинался с посещения пекарни, где брали только что испеченный хлеб. Поскольку же всем было известно, что хозяин пекарни - дядюшка Агаты, то никого не удивляло, что она приходила к нему сама и приводила новых покупателей. В пекарне никто, кроме самого дядюшки Фроло, не знал, что племянница и ее подруга поднимаются каждое утро в каморку, где он вел свою бухгалтерию, не для того, чтобы выпить по стаканчику холодного лимонада или отведать горячих булочек, но чтобы спрятать в огромный сундук, стоявший в углу, все новые и новые вещи: платья, чулки, башмаки, накидки, платки, шляпы, белье - все, что нужно для женщины в долгом путешествии.

Потом Лиза и Агата шли на рынок и возвращались, нагруженные продуктами.

Все их предосторожности и хитрости необходимы были потому, что после убийства Фальконе с виллы Роза не сводили глаз какие-то подозрительные личности; и вели они себя столь нагло, что даже не считали нужным скрывать слежку.

Сколько раз Лиза просыпалась по ночам от того, что слышала скрип песка под чьей-то осторожною стопою!

Однажды сквозь дрему она почувствовала опасность и, вскинувшись, увидела чье-то мутное, бледное лицо, прильнувшее к стеклу. Не закричала только потому, что онемела от страха. Однако у нее хватило смелости украдкой встать и, внезапно распахнув створку, ударить ею разбойника по голове. Тот мешком свалился в колючий розовый куст и, тихонько подвывая, бросился наутек. Больше в сад никто не заходил.

Лиза и Августа не сомневались, что их преследуют не грабители: скорее всего Орден, уничтожив единственного защитника русской наследницы, решил пока не трогать ее, но и не сводить с нее глаз. Лиза предполагала, что мессиры Ордена вновь ищут связи с кем-то из возможных преемников больной императрицы, потому и держат Августу под надзором, не то выжидая удобного случая для начала новых переговоров, не то вычисляя вероятность ее восшествия на престол, не то просто решив сделать невозможным ее возвращение в Россию до тех пор, пока не найдут там себе достойного ставленника. Августа придерживалась именно такого мнения, но это не имело для нее никакого значения. Как, впрочем, и все остальное.

Лиза оказалась права: Фальконе и княгиня были убиты одним ударом. Августа так привыкла таить истинные свои чувства от окружающих, что выглядела и держалась почти как прежде, разве что исхудала до полупрозрачности да лишилась последних остатков молодой, беззаботной веселости. Тот взрыв чувств, который видела Лиза в день гибели графа, был единственным и случайным. Казалось, Августа, рухнув тогда на окровавленную мостовую безутешною возлюбленной, поднялась молчаливой вдовой, утратившей всякий интерес в жизни, кроме одного: возвращения в Россию.

В тщательно подавляемой и глубоко скрытой страстности ее натуры всегда было нечто обреченное. Теперь же она и вовсе напоминала Лизе приговоренную к смерти, которая ждет эшафота почти с нетерпением, ибо он избавит от мучений. Этим эшафотом для Августы был вожделенный трон, которого она положила себе добиться во что бы то ни стало, - не из властолюбия, не из тщеславия или алчности и даже не из любви к своей стране. Лиза ощущала, что Августа винит в смерти графа только себя (так же, как и в смерти Хлои и болезни фрау Шмидт, чье здоровье ухудшалось с каждым днем), порою даже ненавидит страну, которая требует от нее все новых и новых жертв, ничего не давая и даже не суля взамен. Августе теперь нужен был российский престол для того лишь, чтобы, взойдя на него, сказать себе:

"Да, я потеряла свою единственную любовь, да, я загубила свою жизнь, но мой возлюбленный погиб ради того, чтобы я взошла на сей трон, а значит, я должна царствовать".

Дух Августы был тяжко болен, но не слабость, а только скорбь отображалась в лице ее. Взор порою становился таким отсутствующим, словно душа ее бродила где-то в уединенной дали, и уж там-то она всегда была рядом с Петром, и ничто не мешало их встречам и взглядам. Это были сны наяву, сопровождаемые слышной только Августе музыкой печали, между тем они не помешали ей измыслить тот самый хитроумный план, выполнение которого теперь, изо дня в день, неуклонно приуготовляла Лиза с помощью синьоров Дито.

Пришлось довериться Агате и Джакопо. Риск был огромен, но, по сути дела, супруги сами предложили свою помощь. Как Лиза и ожидала, проницательный Джакопо Дито давно почуял полуправду существования виллы Роза, но он всей душой жалел княгиню; кроме того, его итальянская романтичность и благородная экзальтированность теперь каждодневно получали самую лучшую пищу для своего утоления. Лиза не сомневалась, что он считал план Августы слишком медлительным, пресным и предпочел бы что-нибудь с выстрелами, погонями, каждоминутными опасностями... Впрочем, несомненно, это все еще ожидало их. Поэтому следовало ценить хотя бы временное затишье.

Если это слово вообще годилось... Хотя внешне дни текли однообразно и медленно, Лиза ощущала скрытое напряжение, которое пронизывало жизнь на вилле Роза, подобно некоему раскаленному стержню, и удивлялась тому, как летит время. Лизе казалось, что с той поры, как венецианская танцовщица и Мария Стюарт в убранной цветами calessino отправились на Корсо в последний день карнавала, боги на небесах подхлестнули лошадей, везущих колесницу их судьбы, и не перестают безжалостно погонять их.

Дни и недели исчезли. Остались минуты. И, самое большое, часы. Даже и потом, позже, вспоминая завершение их с Августою римской жизни, Лиза ощущала нетерпеливую дрожь, волнение, от которого стыли руки, и неистовое желание, чтобы нынешний день, едва начавшись, уже истек и поскорее настало завтра, завтра, завтра!..

***

Августа решила оставить Рим тайком, взяв с собою только Лизу, ибо единственным документом для передвижения у них были бумаги княгини Дараган и ее горничной: все, что удалось раздобыть Фальконе. Обставить побег надобно было так, чтобы у преследователей как можно дольше сохранилась иллюзия их присутствия на вилле Роза. Во исполнение этого плана Августа почти совсем перестала выходить из дому, лишь изредка появлялась в саду в глубоком трауре и под вуалью.

Все дела вела Лиза. Тоже скрыв лицо черной вуалью, она сновала туда-сюда и так примелькалась следившим за виллою, что на нее уже почти не обращали внимания" хотя ей всякий теперь казался шпионом Ордена: и юный носильщик, предлагавший поднести корзинку, и хорошенькая круглолицая цветочница с черной ленточкой на шее, расхваливавшая свой товар так настойчиво, что увязалась за Лизой до самого дома, и желчный патер, бросивший на нее неприязненный взгляд...

С помощью синьоры Агаты Лиза уносила из дому вещи, потребные для путешествия, а дядюшка Фроло поклялся пред образом пресвятой девы никогда не соваться в сундук, ключ от которого теперь хранился у его бойкой племянницы.

Но самым трудным оказалось не придумать сей план .и даже не осуществить его. Самым трудным оказалось решиться оставить Яганну Стефановну.

***

Если даже у Лизы болело сердце при одной только мысли об этом, так что же сказать об Августе? Она ведь ни разу не видела своей матери: с первого мгновения жизни отданная на попечение фрау Шмидт, Августа узнала любовь, заботу, ласку только от своей воспитательницы; и та уж не скупилась на искреннюю, самоотверженную нежность для этой всеми забытой царевны-сироты. Августа охотно звала бы ее матерью, и относилась бы к ней с дочерней покорностью, но фрау Шмидт превыше всего ставила свой долг. Эта пухленькая, голубоглазая, переменчивая, то мягкая, как воск, то взбалмошно-сердитая немка, которая могла бы написать на невинно-чистой поверхности души и разума несмышленого ребенка все, что ей заблагорассудится, жизнь положила на то, чтобы заботливо взлелеять в своей подопечной ее врожденную царственную гордость, великодушие и величие, не по-женски острый, стремительный ум, редкостное самообладание при отчаянной смелости и любви к риску. Воспитывайся Августа при дворе, она и то не могла быть лучше приуготовлена к престолу, чем в шелково-стальных руках фрау Шмидт! Но, поощряя у Августы готовность все принести в жертву ради ее высокого предназначения, Яганна Стефановна теперь превращалась в жертву своих же уроков, ибо ее воспитаннице, ее дочери, ее надежде, единственной любви и счастью, надобно было как можно скорее уезжать в Россию, а самой оставаться одной на чужбине.

То, что при бегстве она, полупарализованная, будет только помехою, фрау Шмидт понимала, как никто другой. Она также понимала, что Августа никак не могла оставаться и ожидать ее выздоровления, ибо тогда она рисковала потерять все, ради чего, собственно говоря, Яганна Стефановна трудилась всю жизнь. Фрау Шмидт сама предложила остаться на попечении синьоры Дито "до лучших времен" и была при этом по-немецки рассудительна и наружно спокойна. Однако то было спокойствие отчаяния. Она воспринимала горе вечной разлуки (в том, что разлука будет вечной, никто не сомневался, ибо Россия далеко, судьба переменчива, будущее туманно) со стоицизмом смертельно больного, который, не желая терзать близких картиною своих мучений, умерщвляет в себе всякое внешнее проявление страдания и в конце концов уже не способен страдать: еще не мертвый, но уже и не живой.

***

Начался апрель. Зеленые хлеба в полях за Тибром поднялись обильно; виноградники развернули почки; юные лозы обвивались вокруг старых вязов; по канавам бежали светлые ручейки. Блестящие, непорочные снега на вершинах гор сливались с атласными облаками; изумрудная трава в низинах расцветилась красными маками.

И вот в один из теплых, душистых апрельских вечеров синьор Дито с супругою, одетые по-праздничному, вышли из ворот виллы Сакето и куда-то направились неспешною походкою. Когда они поравнялись с виллой Роза, их окликнула гулявшая по саду Луидзина. Завязался оживленный, громкий разговор, из коего всякий желающий мог узнать, что у дядюшки Фроло нынче семейный праздник по случаю рождения внучки, так что любимая племянница с супругом приглашены в гости, где и заночуют, если пирушка затянется.

Услыхав об этом, Луидзина всплеснула руками и чуть ли не на всю улицу воскликнула, что у нее есть прекрасный платок из золотого венецианского кружева - "на зубок" новорожденной, и она умоляет соседей зайти к ним и выпить по стаканчику вина, пока она приготовит подарок.

Супруги Дито не стали отказываться, но, очевидно, Луидзина положила свой платочек в какой-то очень долгий ящик, а может быть, вино оказалось слишком вкусным, потому что минуло не меньше получаса, пока двери виллы Роза не отворились вновь.

.Сумерки мягкой дымкой затянули город. Четыре голоса наперебой зазвучали с крыльца.

- Да благословит вас пресвятая дева! - твердили супруги Дито. Прощайте!

- Прощайте, прощайте! Храни вас бог! - вторили им хозяйки виллы Роза.

Калитка в воротах распахнулась. Две фигуры, мужская и женская, двинулись по Виа Джульетта к базарной площади, откуда рукой подать до площади Святого Петра, значит, и до пекарни дядюшки Фроло. Они шли медленно и чинно, как всегда ходили супруги Дито. Синий вечер скрывал их след, первая робкая звезда освещала путь.

Дверь пекарни открылась на условный стук. Их уже поджидали.

В коридорчике было слишком темно. Одна лишь свеча горела в руках дядюшки Фроло: он сам отворил двери. Вгляделся в лица пришедших и вздохнул с облегчением.

- Прошу, - без лишних слов двинулся к лестнице.

Откуда-то долетал смех, говор, шум веселого застолья.

- Скорее поднимайтесь наверх, - шепнул Фроло, - и не волнуйтесь: сюда никто не придет, я запер двери в залу. Однако лучше не мешкать.

- Мы быстро, - пробормотал синьор Дито голосом Луидзины и, взяв у Фроло свечу, начал торопливо подниматься наверх, в хорошо знакомый кабинет; за ним следовала Агата Дито, так и не проронившая ни звука.

Хозяин пекарни затаился под лестницей.

Ему казалось, ночь уже на исходе, а между тем не прошло и четверти часа, когда наверху тихонько скрипнула половица.

- Синьор Фроло! - прошелестел голос Луидзины, и пекарь вскочил с куля с мукой, на котором сидел в не-, терпеливом ожидании.

- Я здесь!

- Мы готовы.

- Хорошо. Спускайтесь. Все собрали? Корзинку с продуктами взяли?

- Да, - шепнула Луидзина, бесшумно сходя вниз. - Спасибо, дядюшка, голубчик...

- Скорее, скорее! - торопил Фроло, сам себя не слыша, лихорадочно нашаривая в темной прихожей дверь на черную лестницу. - Дорогу помните? Не заблудитесь?

- Нет, нет, я все помню.

Луна еще не взошла, и в небольшом садике, куда вел черный ход, стояла кромешная тьма.

У порога Луидзина дунула на свечу, и теперь ни дядюшка не видел своих гостей, ни они его.

- Прощайте! Благослови вас бог!

- Прощайте, прощайте, мои дорогие, - бормотал Фроло. - Доброго пути! Доброго пути!

Луидзина чмокнула его в правую щеку, а левой бестелесно коснулись губы той, другой дамы...

"Бедная principessa Агостина! Бедная Луидзина! - думал Фроло, схватившись за сердце и не замечая, как слезинка сползает по морщинистой щеке. - Помоги им, пресвятая дева, заступница всех несчастных!"

В просвете между кустов жасмина мелькнули две высокие женские фигуры с корзинами в руках и растворились в ночи.

***

Они шли, не обмолвившись ни словом, как могли быстро, выбирая самые темные стороны улицы. Лиза знала, сколь опасен может быть ночной Рим, но сейчас в ее душе просто-напросто не было места страху перед заурядным грабителем. Куда больше ее беспокоило то мертвое молчание, в которое была погружена Августа.

Лиза не осмеливалась нарушить его, понимая, что Августа все еще там, в маленькой спальне фрау Шмидт, где она в первый и последний раз в жизни промолвила, глядя в опухшее от слез, измученное, искривленное параличом лицо:

- Прости меня, матушка моя родная!..

***

Беглянки без приключений миновали несколько улиц, и вот за поворотом открылась маленькая, уютная площадь Треви. Фасад церкви Санти-Винченцо-е-Анастазо, будто выточенный, вырисовывался на темном небе. Народ шел с вечерней службы; из открытых дверей церкви пахло ладаном, воском и цветами; в темной глубине виднелись горящие перед алтарем свечи. Отряд караульных возвращался с Квиринала. И вдруг Лиза ощутила болезненную зависть ко всем людям, которые заполнили площадь. Безмерно счастливыми казались они ей в эту минуту, ибо ничто не заставляло их уезжать, ничто не мешало им оставаться под небом Рима!

Взгляд тонул в его вечерней синеве, встречая ответные взоры звезд, как бы затуманенные слезами.

Шумела, играла вода в фонтане Треви. Его почти не было видно, но Лиза хорошо помнила это великолепнейшее сооружение. Тритоны и нимфы лучились весельем, богоподобные в своей красоте и подобные молодым животным в своей бесстыдной невинности.

В темноте отчетливо слышалось, как поют струи фонтана.

Лиза очнулась от мгновенного забытья и поняла, что они с Августою остановились, наслаждаясь этой мелодией. Водяная пыль, оседая на лицах, вызывала невольную дрожь.

Августа пошарила в кармане и размахнулась. Словно падающая звездочка, блеснула серебряная монетка и исчезла под черной, почти незримой поверхностью воды. Это было прощание, дань традиции. Но Августе никогда более не увидеть фонтана Треви!

Лиза шагнула вперед и подставила руку под струю.

Вкус влаги был свеж и сладок. Теплее вдруг стало на сердце, словно она услышала привет неведомого друга.

И, словно по мановению волшебной палочки, тоска и страх оставили Лизу. Сердце нетерпеливо забилось, улыбка вспорхнула на уста. Она уже бывала и прежде в таком состоянии, как сегодня, тогда казалось, что жизнь стоит на грани с бредом, наваждением, почти безумием; и самой было удивительно, сколь окрыленной могла сделаться вдруг душа, как высоко воспарить над мучением каждого дня, легко расставаясь с милым прошлым, какая бы мрачная неизвестность ни зияла в будущем!..

Вдруг Августа повернула голову, глаза ее блеснули в темноте, она тихо сказала по-русски:

- "Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь..." Лиза, ты понимаешь? Мы возвращаемся! Мы домой возвращаемся!

Лиза потянула ее за собою, и, сторонясь желтого света, льющегося из окон небольшой остерии, они торопливо обошли площадь, держа путь к почтовой станции, где дядюшка Фроло купил им два места в дилижансе, уходящем в Турин.

А оттуда еще дальше, на север.

***

Прошло почти семь месяцев.

...Начался ноябрь. Накануне почти неделю шел снег, а теперь, по счастью, перестал. Еще затемно путешественница отъехала от убогой корчмы, где пришлось заночевать. К вечеру лошади, устав взбираться на бесконечные, засыпанные густым снегом пригорки, вдруг стали. Кучер, чтобы пани не слышала, тихонько ругался, но не зло, а уныло, безнадежно.

Вдруг так тошно сделалось от нескончаемого пути, от этой шипящей польской брани, что молодая женщина откинула полость, сбросила тулуп и вышла, с усилием разминая вконец замлевшие ноги и глядя на стену леса, возвышающуюся неподалеку.

В висках ломило. Постояла, подрагивая ноздрями...

Мороз не утихал. И ветрено было. На небе лежали тяжелые облака, похожие на розово-алый, взрыхленный снег; с каждою минутою они наливались сизой синевой. И только позади, на западе, еще играло закатное зарево: медово-золотистое, блекло-зеленое под тяжелым пологом облаков - как сон, который больше никогда не приснится.

Лес стоял тихий, настороженный, заметенный по самые вершины. Вдруг отчего-то дрогнуло, зачастило сердце, и путешественница пошла вперед по белому, спящему полю.

Тяжелый бархат юбки сковывал шаги. Снег скрипел под валенками, гнулись прошлогодние обмерзшие будылья.

Путешественница шла все скорее да скорее, не обращая внимания на беспокойные оклики кучера, пока почти вплотную не приблизилась к лесу; и тут остановилась, унимая биение сердца, ловя всем существом своим тревожный шум ветвей. Запаленное дыхание вырывалось изо рта и белыми клубами уносилось вдаль.

Тихо было... И вдруг что-то, может быть, новый порыв ветра, сильно толкнуло в грудь. Похоже было, что там, за лесом, вздохнуло некое могучее, величественное существо: вздохнуло осторожно, чтобы не спугнуть, чтобы не устрашить, но его нетерпеливое дыхание все же коснулось молодой женщины.

Она молчала.

Лес тихо дышал, близились сумерки.

***

Там, за лесом, уже была Россия.

Часть II

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 1

Горе побежденным

Камера была невелика и темна. Когда же в нее вошли пятеро мужчин, в числе коих - два солдата и капрал с ружьями, повернуться и вовсе стало нельзя. Женщина, до тех пор лежавшая на кровати, прикрывшись большим черным платком, села, щурясь от света: вновь прибывшие явились со свечами, и каморка озарилась.

Один из солдат небрежно облокотился было на спинку тяжелого стула, уставившись на узницу, но капрал саданул его локтем в бок и вытянулся перед двумя посетителями в серых плащах, вошедшими следом. Он так и ел глазами этих, по всему видать, важных господ.

Один был пониже ростом, вертлявый, с беспокойными карими глазами на некрасивом, но добродушном лице, в котором было что-то детское. От него так крепко несло вином и табаком, что у женщины, сидящей на кровати, брезгливо затрепетали ноздри.

- Присядьте, господин генерал, - произнес другой, более высокий, плотный, так почтительно, что стало ясно: в этой паре он - лицо подчиненное.

Тот, кого аттестовали генералом, суетливо просунулся вперед и сел. Мышиного цвета плащ его распахнулся, и сделалось видно, что одет он в короткий прусский военный кафтан зеленого сукна, украшением коего служил прусский орден, а также в соломенно-желтого Цвета брюки и сапоги с заостренными носками.

Оказавшись лицом к лицу с дамой, он в некотором замешательстве сдернул серую треуголку, открыв сильно напудренные волосы, собранные в две большие букли и плотно приглаженные надо лбом.

Его спутник протолкался к нему меж почтительно застывших солдатских фигур и встал за спиной. Генерал оторвался от бесцеремонного созерцания бледного, напряженного женского лица и оглянулся.

- Велите солдатам идти, Дмитрий Васильевич, - произнес он по-немецки голосом мягким и даже приятным, однако с той же нервозностью, которая сквозила во всем его облике.

Второй господин властно махнул капралу.

- Янычары, - буркнул он пренебрежительно, не заметив, как изумленно поглядела на него при сем слове женщина, - эти русские не знают дисциплины, ничего толком не умеют, они...

Дмитрий Васильевич предостерегающе кашлянул, и генерал опомнился:

- Впрочем, сие к делу не относится. Итак, сударыня... - Он глядел на женщину, но при этом его глаза странным образом избегали ее прямого взора. - Итак, мы получили ваше известие, касающееся родства княгини Дараган с известной вам особою.

- Разумеется, вы его получили, - по-русски ответила женщина. - Иначе я не была бы здесь.

Дмитрий Васильевич бросил на нее быстрый взгляд, уловив легкий оттенок язвительности; генерал ничего такого не заметил.

- А и впрямь! - воскликнул он тоже по-русски, дурно выговаривая слова. - Вы догадливы, кузина.

Женщина так вздрогнула, что генерал с некоторым испугом отшатнулся от нее.

- Я писала государыне, - тихо сказала она. - Я предполагала, что мое положение дает мне некоторое право увидеться лично с нею, а не с...

- Не с государем? - фамильярно ухмыльнулся ее собеседник. - Какая же для вас разница, madame?

Ее глаза, цвет которых в полумраке был неразличим, растерянно перебегали с его лица на лицо Дмитрия Васильевича.

- Я вас не понимаю, господа, - взволнованно проговорила узница. Извольте объясниться. Я прибыла в Россию и тотчас известила об сем императрицу, однако вместо ответа была арестована на въезде в Санкт-Петербург и безо всяких пояснений препровождена в крепость; и уже счет дням потеряла...

- Не извольте беспокоиться, - перебил кареглазый, - вы здесь два месяца, день в день, я это знаю доподлинно, ибо читал ваше письмо и сам отдавал приказ о вашем задержании.

Внезапно вспыхнувший румянец ее щек был виден даже в тени.

- Но как вы осмелились? - проговорила она так тихо, словно горло ее свело от гнева. - Как решились?

Прежде вы задержали посланника моего, герра Дитцеля, теперь - меня! Что все это значит?

Видно было, ее слова изумили генерала и в то же время порадовали его.

- Знаете, кузина, - проговорил он оживленно, - ежели и были у меня прежде сомнения относительно вашего звания, то нынче ваша осведомленность их вполне рассеяла!

Дмитрий Васильевич неодобрительно качнул головою и счел нужным вмешаться:

- Позволю себе заметить, что об сем беседа у нас впереди. Прежде следовало бы сделать madame некоторые пояснения относительно теперешнего положения дел...

Он напоминал лису, пробующую лапою первый ледок; столь осторожен и деликатен был самый звук его голоса.

- Верно, - кивнул генерал. - Ты всегда прав, Дмитрий Васильевич. Вот и займись этим, друг мой. А я покурю.

Он извлек из кармана плаща кисет и небольшую трубочку и начал набивать ее табаком; и через мгновение каморка наполнилась клубами дыма.

Узница метнула на него острый взгляд, который никак нельзя было назвать приязненным; потом, вытянув из рукава комочек кружевного платка, прижала его к носу. Жест сей был более чем откровенен. Однако генерал слишком погрузился в свое удовольствие, чтобы заметить его.

Тогда, вздохнув с видом терпеливой мученицы, молодая женщина обратила взор на Дмитрия Васильевича, и он заговорил:

- Сейчас я исправлю свое упущение и сделаю то, с чего надлежало бы начать, явившись перед дамою, - представиться. Честь имею - Дмитрий Васильевич Волков, личный секретарь его императорского величества государя Петра Третьего.

При сих словах он отвесил поклон в сторону генерала, самозабвенно дымящего своею трубкою, не спуская при этом пристальных, чуть навыкате, светлых глаз с женщины, которая так и вскинулась, стиснула руки у горла. Но не проронила ни слова.

Дмитрий Васильевич продолжил:

- Послание ваше, сударыня, не могло быть получено императрицею, потому что уже 17 ноября минувшего года ее величество сильно простудилась. Началась лихорадка; и, хотя после лекарств пришло некоторое облегчение, все же простуда ускорила течение печальных событий. С 12 декабря чередовались кровавая рвота, сильный кашель, приступы забытья. 23 декабря ее величество, почуяв близость кончины, исповедовалась. 24-го соборовалась. Вечером того же дня дважды заставляла читать отходную молитву, повторяя ее за духовником.

А 25 декабря минувшего года, в четвертом часу дня, государыня почила в бозе. Ее секретарь, князь Трубецкой, объявил всем собравшимся о восшествии на престол императора Петра Феодоровича...

Он умолк, сделав округлый жест в сторону "генерала", который уже прикончил свою трубочку и с видимым сожалением прятал ее в карман плаща.

Узница не проронила ни слова; сидела неподвижно; только резко опустила руки, словно из них ушла вся сила.

Тишина сделалась неестественной. Дмитрий Васильевич, кашлянув, проговорил, словно желая добавить необходимый штрих к недорисованному портрету:

- За неделю до кончины ее императорское величество Елизавета Петровна подписала указ, который повелевал освободить осужденных за кормчество и продажу соли, а также предписывал вернуть им имущество.

- А я, - словно ребенок, который не выносит, когда в его присутствии хвалят другого, ревниво подхватил тот, кому теперь принадлежала Россия, - а я уже успел издать манифест "О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству", сыскавший всеобщее расположение и одобрение прежде всего потому, что раньше дворяне должны были состоять на военной или гражданской службе. И это считалось смыслом их существования; теперь же они получили право по желанию поступать на службу и в любое время выходить в отставку...

Он не договорил. Узница вдруг простерла к нему руки движением столь отчаянным, что Петр, смешавшись, кашлянул.

- Христа ради, - умоляюще проговорила она, - о чем это вы все говорите? Я не понимаю!

Петр в растерянности оглянулся на своего секретаря. Тот прикрыл глаза, выразив на лице величайшую покорность воле всевышнего, но не сказал ни слова.

- Ваша матушка скончалась, - нетерпеливо проговорил Петр. - Теперь я государь. Ясно вам?

- Умерла?! Так он был прав?.. - невнятно пробормотала узница. - Но как же.., она? Как же я?! - И повалилась на постель без чувств.

***

Император и его секретарь растерянно глядели то друг на друга, то на беспомощно поникшую женскую фигуру.

- Вот те на, - пробормотал наконец Петр. - Не приказать ли воды принести?

Волков вздохнул и присел на краешек кровати, с удовольствием вытянув ноги.

- Ничего, государь. Подождем покуда. Дамские обмороки - это, знаете... - Он многозначительно прищелкнул пальцами.

Петр нерешительно улыбнулся в ответ.

- Напрасно я сам сюда пришел. Екатерина тут разобралась бы несравненно лучше. Не зря я ее называю госпожою разумных советов.

- Не уверен, - сухо возразил Волков. - В делах необоснованных претензий на престол надлежит разбираться самому самодержцу, а не его жене, какова бы разумна она бы ни была.

- Ну да, жена, - пробурчал император тоном капризного ребенка. Екатерина сказывала, что еще в детстве какая-то гадалка посулила ей обладание тремя коронами; вот она по ею пору и лелеет свои честолюбивые замыслы, старается к их осуществлению, а я, супруг, ей не помеха, не утеха, не государь, не любовник... Она меня пугает, как вся эта непонятная страна!

Он осмотрелся настороженно, словно в углах этой теснейшей в мире камеры таились все призраки преисподней, и вдруг застонал, мученически заведя глаза:

- И здесь они! И здесь!..

Волков проследил его взгляд и опустил голову, пряча улыбку, ибо взор, который император устремил на образок Николая Чудотворца, мог быть сравним лишь со взглядом царя Ирода на Иоанна Крестителя.

- Полно, государь, - пробормотал Волков. - Хоть одна иконка должна быть в тюремной камере! Мы же печемся не токмо лишь о наказании преступников, но и о спасении их душ.

- Ну одна - пусть, - с трудом успокаивался Петр. - Но как вспомню, сколько их в церквях! Это злоупотребление, это расточительство, эта варварская пышность!

Я издам указ, чтобы все образа, за исключением двух - Спасителя и Божьей Матери, были уничтожены. Велю также, чтобы русское духовенство бросило носить бороды и долгополое платье и впредь одевалось так, как одеваются протестантские пасторы.

- Этак вы скоро прослывете неприятелем веры российской, врагов наживете! - усмехнулся Волков.

- Если бы русские хотели мне зла, они давно бы это сделали, отмахнулся Петр. - Да и разве я враг веры их? Я веротерпивец, не в пример покойной тетушке! То обедаю в обществе членов святейшего Синода, то навещаю католическую церковь францисканцев, то завтракаю у пасторов и подписываю план их новой церкви.

И раскольников притеснять я бы воспретил!

Волков покорно кивнул. Подобное он уже не раз слышал, но привычно изображал на лице вежливый интерес, думая в эту минуту о чем угодно, только не о церковных реформах. Пожалуй, его равнодушия поубавилось бы, знай он, что у императора есть гораздо более внимательный слушатель.., вернее, слушательница...

***

Узница вовсе не лишилась чувств. И не такое в жизни испытывать приходилось, чтобы хлопнуться в обморок от вести, которую давным-давно знала. Точнее, догадывалась, что сие вот-вот должно свершиться.

Еще когда ее задержали на заставе при въезде в Санкт-Петербург, заподозрила неладное. А как подумаешь, что всего этого можно было избежать, назовись она не тем именем, кое значилось в документах! На добывание этих документов было затрачено столько сил в Риме, а здесь их никто не спрашивал. Квартальный отставной прапорщик, сидевший в караульне в худом колпаке и затасканном халате, из-под которого выглядывал красный, изрядно потертый военный кафтан, лениво спросил, кто едет, и проглотил бы любую ложь; при имени же княгини Дараган сонливость его как рукою сняло.

Он вскочил и, испуганно оглядываясь на путешественницу, трусцой выбежал в сени, откуда воротился с двумя гренадерами и сержантом, велевшим ей идти в сани.

И у нее, глупой, неразумной, еще мелькнула тщеславная мысль, что это, наверное, эскорт, определенный ей волею императрицы!

Один из гренадеров небрежно смахнул с козел кучера и занял его место, не обращая никакого внимания на отчаянные вопли поляка, который лишился всего своего имущества. Сержант и второй гренадер бдительно уселись обочь путешественницы. Какая-то шатающаяся фигура (небось страж заставы, бывший не очень трезвым) откинула рогатку, стоявшую на полуотломанном колесе. Кони понеслись... Вскоре они приехали прямыми, четкими, короткими улицами к Мойке; там пересели в ожидающую шлюпку. Едва поместились, сержант велел лодочнику: "Отваливай!" Мойкою выбравшись на Неву, шлюпка начала держать к зыбкому силуэту крепости и пристала к Невским воротам. И тут наконец-то путешественница поняла, что не эскорт сопровождал ее, а конвой. И всем ее честолюбивым замыслам пришел конец.

***

Это двухмесячное заключение в темной и тесной каморке было самым лучшим лекарством для ее неутоленного тщеславия! Сейчас ей уже не хотелось ничего: ни трона, ни богатства, ни почестей, ни исполнения грандиозных планов, ни даже счастья и любви, а только свободы... Только воли быть самой собою. Воли идти куда идется, делать что хочется. Однако необдуманные слова нового императора (он был так порывист, что казался способен на принятие самых важных решений под влиянием мгновения или случайной мысли), назвавшего ту, кого он видел впервые в жизни, кузиною и заявившего, что верит ей безусловно, возродили в ее душе некоторую надежду - совсем робкую; и ей теперь надо было собраться с мыслями, немного освоиться с этим крохотным огонечком в окружающей тьме... Ей нужно было время, потому она и разыграла сей обморок.

И вот теперь, лежа в неудобной, безвольной позе, уткнувшись лицом в твердую, плоскую подушку, она слушала разговор людей, в руках которых находилась вся ее жизнь или то, что от нее осталось, и думала, что, наверное, прав был человек, называвший себя мессиром Ордена и уверявший, будто правление сего государя долго не продлится. Что же, предсказание о смерти Елизаветы Петровны уже сбылось, почему бы не сбыться и этому пророчеству? В Петре явственно проглядывало что-то запоздало-детское. Эти непоседливость, робость, беспечность, нескромность, неумение увидеть в поведении человека больше, чем он говорит и желает показать, были странны у взрослого - у монарха! И даже то, что могло насторожить, - полное отсутствие приверженности православию - постепенно стало казаться ей не установкою Ордена, а неразборчивостью существа, которое само себя не понимает, бога в себе не видит и места себе найти не может "Ум его непроницателен, а стало быть, его возможно провести", - подумала узница и решила, что пора вернуться к жизни. Тем паче что гости начали уже проявлять явное нетерпение: Волков даже приоткрыл дверь и велел капралу, стоявшему навытяжку, кликнуть надзирателя с водою.

Узница услыхала шаркающие шаги, звон ключей, знакомое ворчание и открыла глаза как раз в тот миг, когда в камеру вошел человек вида самого ужасного и отталкивающего, истинного душегубца, ибо голова его была обернута белою окровавленною тряпкою. И, несмотря на напряженность и даже опасность своего положения, она с трудом сдержала смех, заметив, как отшатнулись Петр и его секретарь от сего стража, бывшего на деле добрейшим существом, истинным отцом всем заключенным. А что до окровавленной повязки, то надзиратель вечно маялся головною болью, а потому привязывал себе на лоб клюкву; иного лекарства он не признавал.

***

Право, когда б не он, узница, возможно, не совладала бы с отчаянием, кое частенько обуревало ее и заставляло звать к себе смерть. Ведь не кто иной, как тюремщик, явил ей милосердие и жалость в те самые первые и самые опасные дни заключения, когда она никак не могла осознать свершившееся и смириться с ним. Бог весть почему, по чьему приказанию, поначалу не давали ей свечей; даже лампадка не горела перед образом.

В крошечное оконце почти не проникало света короткого зимнего дня; и узница никак не могла совладать с ужасом, леденившим все ее существо. Гробовая темнота, в которой оживали самые изощренные страхи; гулкая тишина, прерываемая иногда шептанием стражей за дверью, весьма похожим на ползанье гадких насекомых; неизвестность течения времени; сердечная скорбь, безысходность и безнадежность - все сие, одно с другим непрестанно сталкиваясь и одно другое неизменно усиливая, производило в голове ее безумную бурю, в сердце - мертвенное отчаяние.

Но всему свое время... Всему свой конец.

Еще в первый день этот же надзиратель, имя его было Макар, перед тем как вести узницу в темницу, показал ей пятикопеешник и сказал:

- Сие жалуется тебе на корм, что велишь купить?

- Ешь сам, - ответила тогда узница и отвечала так в следующие два дня. Но в четвертый (счет она могла вести лишь по пятакам, ибо всякое иное понятие дня и ночи у нее спуталось) Макар явился со свечкою и, зажегши лампадку перед образом, сказал тихо, осветив бледное, изнуренное, исплаканное лицо и растрепанные волосы:

- Что, сударыня, не кушаешь? Бог милостив, коли не виновна ты, корить себя грех. У тебя теперь пять алтынников, я сготовлю тебе кашицу знатную и калачик принесу.

- Друг мой, у меня во рту все сухо, - прошелестела узница, во все эти дни не принимавшая иного питья, кроме кружки холодной воды.

- Тотчас, матушка, подам чайку, - отозвался Макар и засим на самом деле скоро принес в горшочке сбитень и копеечную булку.

Простая русская пища немало способствовала успокоению заключенной. На другое утро также поданы были ей сбитень с булкою, в полдень - кашица с говядиною, что и продолжалось ежедневно. А коль скоро начала она есть и пить, то родничок жизни и надежды, пусть против воли, забил в ней, обращаясь речкою и прихотливо пролагая свое течение.

Макар это очень даже чувствовал. Ни в какие особенные разговоры он с узницей не вступал; однако в те ночи, когда надлежало караулить ему, позволял отворить крошечное оконце, в которое и воробью было не пролететь, и освежить спертый воздух камеры; то приносил тихонько лоханку с горячею водою и щелоку для мытья волос, дозволяя при этом состирнуть и бельишко; потом сам же, с немужскою ловкостью, затирал лужи на каменном полу. Не кто иной, как Макар, своей волею и риском принес ей теплый платок, бог весть где его раздобыв (узница порою думала, что прежде сей платок принадлежал какой-то сестре ее по несчастью, возможно, умершей в сих стенах, но такие мысли не пугали ее, а, напротив, странным образом ободряли, ибо в нынешнем положении ее больше всего страшила не близость смерти, а одиночество); именно Макар баловал ее то квашеной капустою, то соленым огурчиком, а уж клюква мороженая у нее и вовсе не выводилась, поддерживая силы телесные так же, как духовные силы поддерживал Макар своею добротою.

Вот каков был он, страж сего узилища; и заключенная поспешила "очнуться" еще и потому, что не желала огорчить его своею слабостью.

***

Она выпила воды, украдкою улыбнувшись надзирателю, и, едва тот вышел, взглянула на Петра:

- Скажите, государь, что ждет меня от вас? Плаха?

Дыба? Сибирь?

Его нижняя губа обиженно оттопырилась:

- Не для того я Тайную канцелярию упразднил и столько народу из Сибири воротил, взять хотя бы Бирона, Миниха, Лестока, Лопухину Наталью, прочих множество, чтобы свою кузину туда ни за что ни про что отправить. Всей-то вины вашей, что родня мне, а какая же в том беда? Тут мне не разглядеть, а коли красоту своей матушки вы унаследовали, так моему двору будет украшение.

Она смотрела на него во все глаза, не веря тому, что слышит. Как может быть столь несдержан в своих словах государь огромной державы, как он не понимает, что любая угроза его или посул могут быть рассмотрены как предпосылки будущих действий?

Даже Волков не сдержался, крякнул досадливо. Петра, коего постоянно обуревал некий демон беспокойства, было уже не унять.

- Так решено! - воскликнул он, вскакивая. - И не беспокойтесь, кузина, я о вас не забуду. У меня память отличная, до крайних мелочей. Можете полагать себя уже свободною. Нынче же, во дворец воротясь, издам рескрипт об вашем освобождении, а о привилегиях, происхождению вашему положенных, мы еще успеем поговорить. Для начала в свите императрицы появитесь.

Она удивится: кто, мол, такая? А мы ей - так и так, княгиня Дараган, ваша новая фрейлина. Начнутся толки, догадки, я люблю плодить вокруг себя большие и маленькие тайны; тут мы секрет и раскроем. Устроим в вашу честь грандиозное празднество, бал с иллюминацией, с фейерверком... Я грозы боюсь, но фейерверки обожаю!

Узница вдруг с новой силой вспомнила все мечты и планы той сдержанной и пылкой, властной, прекрасно воспитанной и образованной черноокой красавицы, которая в Греции и Италии грезила о российском троне и которая соответствовала ему куда более, нежели этот человек, вошедший в лета мужества, но оставшийся тем же, что в детстве: он вырос, не созрев. Что бы ни говорил о нем мессир, Петр не казался ни злодеем, ни интриганом, ни идиотом. Он был просто человек, заброшенный судьбою на яркий свет и неизмеримую высоту, в то время как ему следовало быть в тени и на пологом склоне, если вовсе не у подножия горы Славы.

И когда император с небрежной учтивостью раскланялся, а потом заспешил к двери, торопясь вынуть из кармана трубочку и набить ее табаком, узница ощущала в душе только пустоту и страх. Она уже знала, что никогда больше не увидит этого беспокойного кареглазого человека... Слишком велико расстояние, отделяющее желание от его воплощения, неизмерима пропасть, лежащая меж ней и этим государем, вовсе не похожим на государя.

Это же самое сказал ей и прощальный, исполненный искреннего сочувствия взгляд Волкова. Но с проницательностью, открывающейся у людей лишь на грани смерти или в минуту крайнего отчаяния, она ощутила, что если Петр позабудет о ней по врожденному легкомыслию, то секретарь его - по нежеланию обременять себя новою и напрасною заботою.

***

Она почти угадала. Почти... Но все же не совсем.

Ибо если Петр и в самом деле позабыл о своих обещаниях уже на другой день, то Волкову просто не дали сего сделать. Виновницей оказалась Екатерина Алексеевна...

Дмитрий Васильевич Волков был выдающейся государственною фигурою. Главные решения царствования Петра связаны с именем Волкова, и Екатерина сие понимала. Эта умнейшая из женщин своего времени предпочитала не врагов наживать, а приобретать друзей или хотя бы доброжелателей, а потому обращение ее с тайным секретарем, возглавлявшим личную канцелярию ее супруга, было вполне ровным и даже приветливым.

В свою очередь, Дмитрий Васильевич не отказался ответить Екатерине, когда та, словно невзначай, поинтересовалась, кого и зачем навещал Петр в крепости. Волков не более чем ответил на вопрос, тем паче что кое-что Екатерине уже было известно из окольных источников.

Он вполне разделял любовь Екатерины Алексеевны к французской поговорке: "Не довольно быть вельможею, нужно быть еще учтивым", - и поступил именно так.

Этим и объяснялось неожиданное явление в крепость еще двух посетителей в гвардейских мундирах, которые повелели провести себя в камеру узницы, называемой во всех тюремных списках "Елизаветою Дараган, прибывшей из Варшавы".

***

В эту ночь, когда тяжелый сон настиг ее среди полного разброда мыслей и сонма рухнувших надежд, привиделась ей снова Италия как место райского спокойствия и блаженства: леса лавров среди каменных россыпей в Campagna di Roma. Плющ завешивал целые стены и взбирался высоко, до зияющих провалами сводов.

Прямые белые стволы и длинные шелковистые листья светились среди развалин. По узкой белой дорожке шла хорошенькая девушка с кудрявой головкою, перевязанной лентою, и несла в переднике охапку цветов. Цветы были у нее на груди, цветы были у нее в волосах, ее губы были похожи на цветы... В левой руке она держала фиалки, обернутые косынкою. Косынка вдруг развернулась, фиалки посыпались на белую дорожку, что вилась меж изящных античных руин. Девушка наклонилась их собрать, но теперь высыпались цветы из передника, из прядей мягких, вьющихся волос... Она собирала анемоны, фиалки, мелкие ранние розы; они падали снова и снова. Узница уже не смотрела на эту девушку со стороны; она сама была ею, и эти цветы были ее цветами, вот только собрать их никак не удавалось, как если бы вся жизнь ее со всеми радостями, мечтаниями, красотою вдруг выпала из рук.

Она и не заметила, как местность вокруг переменилась. Здесь все было похоже на землю, но не существовало ни дождя, ни града, ни росы, ни облаков, ни радуги - ничего, что оживляет и украшает округу. Эта неподвижность была неподвижностью чистилища, его безжизненностью. Так она шла и шла, пока туман вокруг не сгустился, пока не наступила средь бела дня странная, мутная ночь, и только в дали, в дали недостижимой, мерцал тихий свет...

Узница пробудилась с бешено бьющимся сердцем, уж не помня, что страшного было, что прошло. И прошло ли?

***

Чтобы не думать о разочаровании вчерашнего дня, о безысходности ночи, она долго причесывала обломком гребня утратившие былую красоту, ставшие жесткими волосы. Медленно заплела косу и обернула вокруг головы. Потом сбросила с голых плеч платок, спустила рубашку и снова долго, долго обтирала мокрым лоскутком похудевшее тело. Она старалась ни о чем не думать, кроме того, что волосы у нее чистые (благодаря Макару, третьего дня устроившему ей малую баньку), что телу приятна влажная прохлада... Потом она стряхнула свое темно-зеленое бархатное платье, стараясь не видеть потертостей на локтях и пятен на подоле (ведь уже который месяц оно было ее единственной одеждою), и неспешно оделась, расправив каждую сборку на пышной юбке.

В оконце сочился бледный полусвет. Узница, постояв перед образом и безразлично поглядев в полуразличимый лик святого, на его сурово воздетые персты, села пить еще теплый, хоть и жидкий чаек. Ныне был другой надзиратель - не Макар, и на ее столе это явственно сказывалось. Во рту было горько; ничто не могло этой горечи отбить; но ей удалось убедить себя, что вкус чая приятен, потому что теперь ничего иного не оставалось, как тщательно изыскивать самомельчайшую крупинку удовольствия в полной отвратительности ее заточения.

Иначе - не выжить. Иначе - биться головой о стену, выть горько и безнадежно, проклиная всю свою жизнь.

Узница была не из тех, кто умеет жить воспоминаниями: даже настоящее она всегда торопила, чтобы скорее приблизить будущее; существование без будущего, без мечты было теперь для нее хуже смерти... И вдруг встрепенулось сердце: да ведь есть у нее спасение от самого крайнего отчаяния! Есть!

Подобие улыбки вспорхнуло на ее губы, она оглядела камеру. Радость несколько омрачилась пониманием, что не будет, вероятно, выхода иного, как разорвать на полосы платок да свить из них прочную веревку... А вот к чему ее привязать? - Кровать деревянная, спинка сплошная, никакого крюка. А, есть! На чем-то ведь висит икона, поглядеть надо. Она подтащила стул, взобралась на него. Тут заскрежетал ключ в замке.

Узница спорхнула вниз, и, пока тяжелая дверь неспешно отворилась, она уже сидела, как всегда, забившись в уголок кровати и укутавшись в черный платок.

***

Сначала вошел караульный солдат и, диковато взглядывая на заключенную, воздвиг на столе рядом с ее кроватью такой огромный шандал, что она растерянно замигала и попыталась отодвинуться от света в самый дальний и темный угол.

Солдат вышел. Появились два гвардейца в низко надвинутых треуголках, в плащах, подбитых мехом, и узница подумала, что на дворе, наверное, очень холодно, может быть, метель метет...

Гвардейцы, заметив ее выражение, быстро переглянулись, потом тот из них, кто был повыше ростом, проговорил голосом хрипловатым и ломким, как у юноши:

- Соблаговолите назвать ваше истинное имя, сударыня.

- Меня зовут Августа-Елизавета, княгиня Дараган, - привычно отозвалась узница, пытаясь рассмотреть лица своих гостей.

- Вы уверены, что сие - ваше настоящее имя? - Голос возвысился, сделался нетерпеливее; узница насторожилась: так могла бы говорить женщина, стараясь выдать себя за мужчину.

Ей понадобилось время, чтобы справиться с собою и ответить елико возможно спокойно:

- Нет. Но прежде чем я назову свое истинное имя и звание, я хотела бы увериться в ваших полномочиях задавать мне подобные вопросы. Разве мало, что я отвечала вчера самому императору?

Гвардейцы помолчали, потом бывший ростом пониже выступил вперед, снимая головной убор. Этому примеру последовал второй. И узница поняла, что ее догадка была верна: перед нею стояли две женщины.

Той, что начала беседу, можно было дать около двадцати, но в чертах ее лица было и впрямь много мужского, словно по ошибке природы: тяжелый лоб, грубоватые челюсти, глубоко посаженные едкие глаза. В манерах ее также обнаруживалась некоторая угловатость, порывистость и очень мало женской грации.

Спутнице, очевидно, перевалило за тридцать. Впрочем, ее лицо выглядело чрезвычайно нежно и моложаво.

При виде сего пленительного лица сердце узницы глухо стукнуло. Она могла бы поклясться, что никогда не видела эту женщину прежде; однако не сомневалась в ее праве задавать самые серьезные вопросы, карать и миловать.

- Думаю, мне нет нужды представляться, - раздался мягкий и приятный голос, в котором едва различим был твердый акцент. - А это княгиня Дашкова, - жест в сторону мужеобразной дамы. - Она вполне в курсе дела, так что можете говорить свободно. Итак, ваше имя?

Узница уверилась в правильности своей догадки.

Если вчера здесь был император, то сегодня ее удостоила посещением сама императрица! Это должно, должно было случиться, она дождалась! Наконец. И за кого бы они ее ни принимали, верят они ей или нет, она для них особа достаточно важная, почти ровня, а значит...

- Мое настоящее имя - Августа-Елизавета Романова, я родная дочь покойной императрицы Елизаветы Петровны.

Очень трудно было произнести эти слова с достоинством, сидя в принужденной позе на низкой тюремной кровати, но чего узница ожидала в ответ меньше всего, так это сочувственной улыбки на губах ее коронованной посетительницы.

- Бедное дитя, зачем вы упорствуете в сем заблуждении? Ну сами рассудите, какой в этом прок? Чего вы добиваетесь? Неужто возможно, чтобы коронованный государь принял всерьез никому не ведомую наследницу своего собственного престола? Зачем повторяться, коли могли вчера сами убедиться в несерьезности его отношения к притязаниям какой-то незаконнорожденной особы, которую даже ее матушка не пожелала признать?

- Она не успела, - попыталась возразить узница, однако императрица сурово воздела палец:

- Государыня знала, что умирает, я была при ее кончине, и об Августе-Елизавете она ни слова не молвила.

- Матушка ничего не знала о моей судьбе! Возможно, считала умершею. Гонец мой был перехвачен, так что...

И вновь узницу остановила ироническая улыбка.

- Вы про герра Дитцеля? Ну что ж! Коли он ваш гонец, вы, верно, хотите с ним встретиться?

Узница перевела дыхание так быстро, что заминка осталась никем не замеченной:

- Где же он? Как чувствует себя?

- Герр Дитцель скончался от потрясения, вызванного смертью императрицы Елизаветы Петровны, - сухо ответила Екатерина.

Узница прикрыла глаза. Она видела фелугу, гонимую стремительным ветром, долговязого седовласого человека, который ловил непослушные страницы книги... Она и сама не знала, горе или облегчение овладело ее душою при этом внезапном известии.

- Думаю, - продолжала Екатерина, - в смерти господина Дитцеля равно повинны и та, которая вынудила его отправиться в столь долгое и мучительное путешествие среди зимы, невзирая на его преклонные годы, на слабость здоровья, и тот, кто перехватил его почти у цели и заточил в каземат, не позволив исполнить миссию, кою он почитал важнейшею в своей жизни. Я не берусь судить императора: действия его диктовались государственной необходимостью; скажу лишь, что, по-моему, все можно было сделать иначе... Однако в ту пору он всецело находился под влиянием весьма талантливого "дирижера" Петра Шувалова. Это человек умный, олицетворенная находчивость, также плут и мошенник, интриган из интриганов.

Узница внимала как зачарованная, хотя это имя ей ничего не говорило. Да она и не слышала почти. Все это была одна видимость внимания, на самом же деле в голове билась единственная мысль: "Что теперь делать?!"

- Шувалов слишком многое поставил на воцарение великого князя Петра, чтобы трон без борьбы уступить бог весть кому. А в Италии у него были свои осведомители, обладающие большой властью и возможностями.

Они и донесли, что княгиня Дараган внезапно отправилась в Россию. Да и герр Дитцель, умирая, верил, что воспитанница его все ж воротится, а потому на смертном одре снял с себя некую вещицу и просил священника передать ее княгине Дараган. Не желаете ли взглянуть?

Императрица протянула раскрытую ладонь, на которой лежал маленький золотой медальон с цепочкою - прелестное изделие знаменитых флорентийских ювелиров.

Узница глядела на него в нерешительности, потом все же взяла. От нее не ускользнула неопределенность обращения к ней императрицы.

Она взяла изящную вещицу и нажала на створку. Та раскрылась, представив ей прелестную миниатюру молодой женщины с прекрасными голубыми очами, белоснежной кожею и выразительными устами. Чуть рыжеватые волосы были увенчаны диадемою. Узница смотрела на портрет с восхищением, готовая признать, что никогда еще не встречала столь пленительных черт и столь искусной работы художника; однако в пламенном взоре красавицы ей почудился скрытый упрек, потому она поспешила воротить медальон. Торопясь закрыть его, она сделала неверное движение, что-то щелкнуло, и оборотная сторона, которую узница полагала сплошною, тоже открылась.

Она увидела другую миниатюру, изображавшую девушку, схожую с первым портретом как две капли воды; тем сходством, какое может быть только между матерью и дочерью, разве что волосы и глаза у нее были черными да на голове не было короны.

Эти черные глаза, которые она помнила то гордыми, то нежными, то печальными! Эти глаза, которые она сама закрыла тогда, под первым октябрьским снежком, теперь, чудилось, глядели на нее с оскорбительной жалостью...

Узница захлопнула медальон, вскинула потрясенный взор на императрицу и увидела, что та подает нечто, принятое ею сперва за еще один портрет в узкой серебряной рамке.

Взглянула на мрачное, худое лицо с морщинками возле упрямо сжатых губ. Тени вокруг настороженно глядящих серых глаз, серебряные нити в русых волосах... Чье это лицо, чужое, незнакомое?

Понадобилось какое-то время, прежде чем узница поняла, что смотрит в зеркало.

***

- Но все-таки, скажите, где истинная Августа-Елизавета? - наконец спросила императрица.

Узница долго молчала. Этот вопрос был для нее самым страшным, потому что страшен был ответ.

Ну что она могла рассказать, если себя, только себя винила во всем, начиная с того самого дня, когда Августа начала настаивать покинуть в Болонье туринский дилижанс, которым они предполагали добраться до французской границы! План бегства, продуманный так тщательно, теперь показался Августе слишком осторожным. По мере удаления от Рима ею овладевало все более сильное, почти лихорадочное нетерпение, а угрозы Ордена уже казались лишь пустыми страхами. Тряское, неспешное движение тяжелого дилижанса вдруг сделалось непереносимым, а еще более непереносимой казалась мысль, что она сама, по собственной воле, отдаляет от себя возвращение в Россию. Ведь этим путем, как ни спеши, никак не добраться до Парижа быстрее, чем в три недели. Да примерно столько же до Берлина, а потом до Варшавы, до Санкт-Петербурга... Не меньше трех месяцев пути! Так лучше уже сейчас переменить маршрут и двинуться через Швейцарию в Вену, а оттуда - прямиком в Варшаву.

Лиза, которая о географии Европы и происходящих в ней событиях вообще не имела никакого представления, должна была согласиться с Августою, уверявшей, что так они достигнут России ровно вдвое скорее. И не миновать, наверное, обеим идти пешком через заснеженные Альпы, когда б на постоялом дворе в Болонье у них не украли все пожитки и деньги... В одной комнате с ними ночевала старушка - такая добродушная, такая благообразная да смиренная, так напомнившая обеим покинутую Яганну Стефановну, что девушки прониклись к ней величайшим доверием и беспечно уснули; когда пробудились, то увидели, что остались в чем были. Воровка лишь побоялась снять со спящей Лизы перстень с аметистом да Измайловское колечко, а с Августы - серьги и браслет.

Молодая княгиня, поблагодарив небеса хоть за эту малость, решилась тем не менее пробираться на родину; к тому же проезд до Франции был оплачен. Она не могла, просто не умела сворачивать с дороги, отступать.

В точности как ее великий предок Петр Первый. Но он был мужчина. Он был император. А она - женщина, едущая домой без денег, без сил и почти без надежды на удачу.

Это решение было легче принять, чем исполнить.

Путешествие, задуманное как стремительное передвижение на самых лучших лошадях и в легких французских каретах с точеными стеклами, превратилось в полуголодное, лишенное всяких удобств странствие по территории пяти государств. Продав драгоценности за полцены, ехали - лишь бы ехать! - в самых неприглядных повозках; порою и пешком шли, начиная от Пруссии, куда они добрались, уж вовсе обнищав. Жизнь, эта капризная волшебница, повернулась к ним теперь только самой неумолимою стороною своею. У Августы, однако, еще оставался браслетик с изумрудами, ценой которого они могли бы обеспечить себе большее удобство передвижения, но княгиня нипочем не пожелала расстаться с браслетом, пока не достигнет Варшавы, чтобы приодеться при въезде в отечество, - не явиться к матери оборванной нищенкой.

Что же, Лизе не впервой было голодать и бедовать.

Но Августа... Она была до такой степени истерзана долгой, трудной дорогою, постоянным желанием досыта поесть и вволю выспаться, что сделалась раздражительной, в любую минуту готовой к слезам, ненавидящей всякого встречного-поперечного за дерзкий взгляд, за резкое слово, за небрежный отказ снизить цену проезда, кружки молока, куска хлеба... А на грубость, дерзость она теперь натыкалась не в пример чаще, чем прежде, когда, охраняемая верными слугами, денно и нощно лелеяла мечту о возвращении к российскому престолу. Теперь Августа знала, что Фортуна - не ленивая, слепая женщина, а чудовище с жестоким и ужасным ликом, с сотнею рук, одни из которых поднимают людей на самые высокие ступени земного величия, другие - наносят тяжкие удары и низвергают.

Казалось, уже тогда, среди летней благодати, хоть чуть-чуть, но смягчавшей тяготы пути (не холодно было и в чистом поле переночевать) и даровавшей бесплатное пропитание из садов и огородов, Августа интуитивно ощущала свой неизбежный конец... Теперь путь ее в Россию был не исполнением чаяний, а просто путем зверя в свою нору, где он хотел бы перевести дух, зализать раны. Или хоть умереть.

***

На исходе октября две молодые женщины в оборванном платье брели по дороге из Лодзи в Варшаву.

Они давно уже не разговаривали между собой: усталость превозмогла все чувства.

Лиза шла чуть впереди, изредка приостанавливаясь, чтобы подождать отставшую Августу. Ее подруга сегодня была особенно молчалива, шла с трудом, понуро, но стоило Лизе взять ее под руку, чтобы помочь, выдергивала руку почти сердито. Ну, она и ушла постепенно вперед и даже оглядываться старалась как можно реже, чтобы не раздражать Августу.

Вдруг странное, непривычное ощущение одиночества оледенило спину. Лиза оглянулась - и, ахнув, со всех ног кинулась туда, где темнела на обочине скорчившаяся фигурка.

Лежавшая на земле Августа вдруг показалась ей такой маленькой и жалкой, что она упала на колени, подхватила, ласково повернула к себе и вскрикнула от страха: лицо Августы было багрово от жара, да и все изможденное тело ее пылало огнем.

Лиза не верила глазам. Она, кажется, меньше удивилась бы, окажись вдруг на дороге Джудиче с тем самым ножом, которым он поразил Фальконе, чем тому, что произошло само собою. И так неожиданно, так внезапно! Словно бы молния ударила с небес и поразила Августу.

- Вставай, вставай же, Агостина, - прошептала Лиза, надеясь этим ласковым именем прежних, счастливых дней вернуть ей сознание, но та не слышала. Слезинка упала на щеку Августы и вмиг исчезла, словно коснувшись раскаленной печки.

Прижимая к груди голову бесчувственной подруги, Лиза беспомощно огляделась.

Дорога да лес. Что еще она увидит? Пусто: ни хуторка, ни местечка, ни селения, ни даже убогой корчмы.

Где искать, куда бежать, кого просить о помощи?! И как холодно, как же холодно!.. Сейчас бы согреть Августу, горячим напоить, уложить в теплую постель...

- О господи, о пресвятая дева, да помогите же хоть кто-нибудь!..

Опустив подругу наземь, Лиза вскочила и принялась рвать на обочине пожелтевшую траву. Не заметив в зарослях небольшую канавку, провалилась в нее, едва не вывихнув ногу. Вновь подступили слезы, но тут же она возблагодарила судьбу хоть за это подспорье и принялась ломать ветки, с которых осенние ветры сорвали уже почти всю листву, и устилать дно канавы. Земля была сыроватая, но на дне не хлюпало, спасибо и на том.

Набросала на ветки палого листа, травы, что посуше, потом с величайшим трудом перетащила на это убогое ложе Августу и засыпала ее по самую шею травой да листьями. Лиза смутно припомнила рассказы цыганки Татьяны, которая выхаживала ее в избушке на берегу Волги, как та оборачивала тело больной сухими листьями, вытягивающими жар, и решилась последовать сему примеру. Наверняка надлежало прикладывать листья прямо к коже, но она побоялась раздеть Августу в такую стынь! Уповала лишь на то, что пылающее тело согреет, высушит траву и лист, а те согреют потом ее же. Может быть, полегчает чуточку, чтобы хоть очнулась да собралась с силами подняться, дойти до какого-нибудь жилья...

Августа слабо шевельнула обметанными, сухими губами, и Лиза решилась пройти по канаве дальше, не найдет ли где-нибудь бочажок, чтобы намочить платок и освежить лоб и губы подруги несколькими каплями воды, и вдруг услышала, как Августа невнятно шепчет что-то. Прислушалась, и дыхание перехватило от страха.

Это была песня. Сладкую итальянскую мелодию, разнеживающую сердце, Лиза узнала без труда: частенько слыхивала ее на вилле Роза. Слова, слетавшие с воспаленных уст, не столько разобрала, сколько вспомнила:

О, как молодость прекрасна,

Но мгновенна!.. Пой же, смейся!

Счастлив тот, кто счастья хочет,

А на завтра не надейся...

- Агостина! - воскликнула Лиза, не в силах больше слушать это, как бы из могилы исходящее, пение, и глаза больной широко раскрылись.

Лиза приободрилась было, наклонилась к ней с улыбкой; тотчас увидела, что смотрится словно в мутное зеркало, так незрячи, так бессмысленны и безжизненны были глаза.

- Я хотела быть русской, чтобы русские меня любили, - жалобно пробормотала Августа и вдруг рванулась, воздев руки, разметав листья и траву, хрипло выкрикнула по-латыни:

- Vae victis! <Горе побежденным!> - И с тяжелым вздохом рухнула навзничь.

Глаза ее остались открыты. Травинка, упавшая на бледные уста, ни разу больше Не шевельнулась.

***

Долго еще сидела над нею Лиза - без слов, без слез, без мыслей, даже без молитв. Она машинально вертела в руках изумрудный браслет... Никакие дорогие каменья уже не могли вернуть жизнь Августе. Но они могли продлить жизнь ей, Лизе; потому она не вернула браслет подруге, как хотела поступить сначала, а надела его на свое исхудавшее запястье.

Наконец поднялась и, найдя острый сук, принялась отдирать дерн с комьями земли и закладывать канаву, в которой лежала Августа. Она исцарапала руки до крови, ничего не замечая, не чувствуя, пока тяжкий вздох ветра не заставил ее вздрогнуть.

Тучи низко опустились над лесом. В них смешивались, клубились синие, белые тени; и Лизе, глядевшей в небо сухими, суровыми глазами, чудилось, что над нею мечется то сонмище навсегда отторгнутых от земли душ, кое теперь пополнила собою Августа. Но это был только снег, первый снег, который шел все сильнее и сильнее, засыпая эту могилу.., эту жизнь, это кипение страстей, величие неосуществленных стремлений.., эту канувшую в Лету судьбу.

Наконец-то Лиза смогла заплакать; и рыдания ее одинокой печали вливались в заунывный стон метели:

"Горе побежденным! Горе..."

Глава 2

Всего за одну улыбку

- Елизавета... - медленно произнесла императрица. - Знаешь, мне очень нравится это имя. Ты замечала, Катя, что есть имена, носители которых к тому или иному человеку особенно расположены или, напротив, относятся отвратительно? Вот Елизавета. Так звали мою дорогую воспитательницу, Елизавету Кардель. От нее я знала только самое лучшее отношение. Она была образцом добродетели и благоразумия, имела возвышенную душу, острый ум и превосходное сердце. Или покойная государыня Елизавета Петровна: всякое меж нами бывало, но дурное не вспоминается, понимаю лишь, что, когда б не ее великодушие, не быть мне в России, не быть на троне...

"И это называется "быть на троне"?" - подумала Дашкова, прекрасно знавшая, сколь неопределенно положение Екатерины при Петре III, как третирует он свою супругу. Но вслух сказала иное:

- И вы предполагаете, ваше величество, что сия Елизавета тоже будет к вам непременно расположена?

Екатерина пожала плечами и продолжала:

- Или взять мужские имена. Петр! Петр Шувалов, неприятель мой, или горячо любимый муж... - Она невесело усмехнулась. - А вот...

- А вот имя Григорий! - с улыбкой подхватила Дашкова, намекая, разумеется, на Григория Орлова. - Оно к вам чрезвычайно благожелательно, не правда ли?

И обе рассмеялись - тихонько, будто заговорщицы.

Но тут послышался странный грохот, словно с большой высоты упало и разбилось что-то тяжелое; затем раздалась грубая брань, звучно произносимая молодым мужским голосом.

Собеседницы мгновение смотрели друг на друга непонимающе, потом Дашкова проворно подхватилась и прошмыгнула к двери. Через малое время воротилась, помирая со смеху.

- Несли мраморную плиту, да и уронили! Вдребезги, на мелкие кусочки разбилась! Один обломок просвистел через весь коридор, наподобие стрелы, и вонзился в шею графу Строилову. Отсель и шум, и ругань.

- Валерьяну Строилову? - изумилась Екатерина. - А он-то каким боком здесь? Строителем сделаться решил, чтоб фамилию оправдать?

- Дорогу указывал, куда нести, - сухо сказала Дашкова, увидев, что на лице императрицы нет и следа сочувствия к раненому, и подстраиваясь под ее настроение.

Впрочем, отнюдь не безразличие, а злорадство сверкнуло в глазах Екатерины. Пуще всего не терпела она в людях глупой беспардонности, а этим-то как раз и грешил Строилов...

- Куда ж волокли сию плиту? - поинтересовалась Екатерина.

Но тут Дашкова поскучнела и неохотно ответила: мол, в комнату Елизаветы Романовны.

Императрица поджала губы. Елизавета Воронцова была родною сестрою Екатерины Дашковой, но, в отличие от той, никакой приязни к государыне не питала, а числилась вполне официально любовницей Петра III, недавно получившей, кстати сказать, высшую русскую государственную награду для особы женского пола - орден Святой Екатерины. В недавно построенном Зимнем дворце после переезда туда царской семьи еще продолжалась внутренняя отделка: поправляли потолки и крышу, в которой вдруг обнаружилась течь; отделывали мрамором стены аванзалы и античной комнаты; строили манеж и над ним наводили висячий сад. С особенным тщанием украшали комнату камер-фрейлины Елизаветы Воронцовой, расписывали потолочный плафон, стены...

- Да, - проронила Екатерина, - вот, кстати, Елизавета, которую отнюдь не назовешь моей благожелательницей. - Но, увидев, как исказилось лицо княгини Дашковой, которая весьма болезненно переживала то, что она называла позором сестры, поспешила пояснить:

- Я к тому, что все это полная чепуха - насчет имен. Петр Великий вон тоже Петр, но он мне - образец для подражания, жизнь его - лучший советчик.

В одном я уверена доподлинно: с той Елизаветою, у которой мы с тобой вчера побывали, надобно что-то делать. Господь с ним, с ее благожелательством, - не натворила бы вреда!

- В ее положении? - пожала плечами княгиня. - Это весьма затруднительно!

- Бог весть... - осторожно молвила Екатерина. - К императору, сама знаешь, какое отношение. Особливо в гвардии. Трон под ним может и зашататься. А ну как познает народ, что в крепости заточена дочь их любимой Елизаветы Петровны, Елизавета тож? Никому же, кроме нас, пока не ведомы откровения ее и в обмане признания. Да и верить ли сему, пока не знаю. А коли она единожды наследницею назвалась, кто ей помешает и вдруг однажды так поступить?

- Кто? - вскинула Дашкова свои угрюмые, широкие брови. - Да вы! Вы и помешаете!

Минуту подруги напряженно глядели в глаза друг Друга.

- Гвардия вас любит, - тихо проговорила княгиня. - Но как всякая любовь мужская, чувство сие переменчивым может оказаться. Обезопасьте же себя!

- В каком же это смысле? - не сразу спросила Екатерина, лаская собачку, льнущую к ее ногам.

Дашкова знала, что за внешним спокойствием императрицы скрывалась предельная накаленность чувств и напряженная работа мысли.

- Не на плаху же ее посылать. За что, собственно?

За смелые мечтания? Так у кого их нет! Ссылка? Но из самой дальней ссылки могут лишние слухи пойти, ежели она вновь станет в обмане упорствовать.

- Монастырь... - пробормотала Дашкова, с преувеличенным вниманием разглядывая отпоровшуюся ленту на подоле своего угрюмого, как и внешность ее, коричневого платья.

- Ох, нет! - воскликнула Екатерина. Вскочила, отпихнула левретку, которая с обиженным визгом ринулась под стол, и принялась нервно расхаживать по своему кабинету, в котором отделочники еще ни за что не брались. - Нет, только не это...

Слово "монастырь" Екатерина слышать не могла без содрогания. Она хорошо знала русскую историю; и призраки цариц бывших времен, всех этих Ирин, Марий, Евдокий и прочих нелюбимых жен, заточенных волею всемогущих супругов в самые заброшенные монастыри, обреченных на забвение и медленное, унылое умирание, страшили ее хуже смерти. Ведь и над нею самой постоянно висела подобная угроза, Петр не раз высказывал сие во всеуслышание! К тому же Екатерина вовсе не ненавидела эту Елизавету, явившуюся из Рима.

Но побаивалась ее... Было, было в узнице, при всей неуверенности и беззащитности, нечто: тлел какой-то подспудный огонь, мерцала тихая ярость, глубоко скрытая страстность натуры, - сила, которая могла неожиданно вырваться на свободу и сделаться неуправляемой.

Страшное, дикое, чисто русское свойство! Несмотря на свое сдержанное немецкое происхождение, Екатерина в России уже много чем заразилась; много русских свойств характера переняла. Она и сама кое в чем была такова же, как эта узница, потому и опасалась ее подавленных мечтаний больше, чем явного, открытого неповиновения. Женским чутьем императрица понимала, что ее необходимо подавить, уничтожить. Но не физически, а нравственно. Бесчестие, забвение, каждодневное унижение - и самозванке уже не будет пути к возрождению!

- Значит, Валерьян Строилов? - вдруг проронила Екатерина, задумчиво глядя на молчавшую Дашкову. - А что, это мысль... Надобно наконец с ним поближе познакомиться, как ты думаешь?

***

О Валерьяне Строилове частенько говаривали:

"Молод, красив, но дикарь, безо всякого воспитания.

Истинный медведь в человеческом кафтане!" Был он из обедневшей графской семьи, держался при дворе заслугами покойного отца своего. Побывал в голштинской гвардии Петра, но за крайнюю леность свою оказался разжалован; и все же то и дело являлся на половине императора, будучи собутыльником с крепкой головою, болтуном, весельчаком и почти т