/ Language: Русский / Genre:sf_action, / Series: Пир потаенный

Пир Потаенный

Филип Фармер

«Пир потаенный» – блестящее исследование садомазохистских фантазий большинства героев известных фантастических сериалов. Особенно ярко просматривается сатира на книги Эдгара Райса Берроуза (Edgar Rice Burroughs) о Тарзане (лорде Грейстоке) и Лестера Дента (Lester Dent) с его суперменом Доком Сэвиджем. Основа сюжета всех книг – непрекращающаяся борьба лорда Грандрита и Дока Калибана против Девяти – таинственного и крайне опасного общества бессмертных. Книга рассчитана на взрослого и подготовленного читателя, хотя и принадлежит к популярному среди юношества жанру фантастики. Это, пожалуй, единственный столь откровенно эпатирующий читателя роман в творчестве всемирно известного американского фантаста. Садизм и мазохизм, шокирующие сексуальные сцены соседствуют на страницах книги с «крутым» боевиком с поистине детективно закрученной интригой.

1969 ru en О. Артамонова butcher FB Tools 2005-01-21 B9399134-0E7D-4963-BD66-AA3AC1CACC3F 1.0 Фармер Ф. Ж. Пир потаенный

Филип Жозе ФАРМЕР

ПИР ПОТАЕННЫЙ

Насилие – наш метод!

Вы знаете, кто они?

Со времен Гомера и Беовульфа, и даже еще до них, рассказчики всегда умели выбрать героическую фигуру. Но, работая со своими слушателями или читателями, они неизменно убеждались, что одного рассказа обычно недостаточно, чтобы Подробно описать все его (героя) приключения. Так родились саги. Рассказы гомеровского цикла редко сравнивают с эпизодами какого-нибудь приключения, представленными в картинках, и выходящими серийно, типа «Gasoline Alley», что весьма прискорбно. Когда-то люди выстраивались в очереди, ожидая появления еженедельника, в котором должна была появиться публикация новой главы очередного романа Чарльза Диккенса. Ма и Па Кетл имели тысячи поклонников; успех многочисленных телевизионных сериалов базируется на том же принципе.

Секрет успеха каждой из таких саг зависит от того, в какой мере она отражает жизнь самой публики, настоящую жизнь, повседневность, со всеми ее особенностями. Они могут привлекать или своим гармоничным совпадением, или контрастом: интрига вращается либо вокруг тщательно воспроизведенных повседневных событий, как например, в историях о Ланни Бад и в «Саге о Форсайтах», либо вокруг необычайных, экзотических событий, как в знаменитой трилогии Д. Р. Р. Толкина «Властители колец» (Диккенс, этот веселый гений, с одинаковым успехом использовал оба эти метода). Истории, в которых в ход обычных событий вдруг вмешивается сверхъестественное, всегда привлекают к себе повышенный интерес; отсюда вся привлекательность и магия Гомера. Приключения Бэтмэна в Готэм-сити также исходят из этой традиции.

Что возвращает нас, конечно, к удивительным (хотелось бы, чтобы это слово не было затаскано до такой степени, чтобы потерять свое истинное значение; они на самом деле удивительны и останутся такими навсегда) героям pulp magazine, этих старых дешевых изданий, в которых публиковались нескончаемые повести, заполненные приключениями отважных бретеров или колдунов. Мне искренне жаль тех несчастных, которые ни разу не испытали на себе лукавое очарование Нортвеста Смита, Хаука Корса, Тарзана, Джона Картера, Дока Севиджа, Конана-завоевателя и других доблестных рыцарей.

Но все, почти без исключения, эти эпопеи двух минувших веков вдруг стали жертвами упрямого замалчивания, чего я никак не могу себе объяснить. Чтобы лучше стало понятно, что я имею в виду, мне необходимо будет сделать небольшое отступление, чтобы рассказать вам об одном Марсианине, который следует за мной повсюду.

Я никогда не видел его совершенно отчетливо, следовательно, мне будет довольно трудно его описать. В конце концов его внешность имеет гораздо меньшее значение, чем то, что он делает: он задает мне вопросы. Если я не отвечаю, или отвечаю невпопад, с его стороны не следует никаких санкций; просто вопрос продолжает терзать меня. Мой Марсианин никогда не беседует со мной подолгу; сама его манера ставить вопрос подсказывает мне, быть может (а, может, и нет), то, что он сам считает правильным ответом. Я никогда в этом окончательно не уверен. Во всяком случае, он не перестает задавать мне вопросы, которые никому другому даже не пришли бы в голову; вопросы о самых заурядных вещах и общепринятых идеях.

Как может случиться, чтобы я мог пробежать пять километров по оживленному бульвару, выкрикивая при этом самые грязные непристойности, или, избивая женщину, не вызвав при этом ни малейшей реакции со стороны окружающих, в то время как (и я в этом абсолютно уверен) стоит мне появиться на улице, имея в качестве одежды лишь ленту из голубого шелка, небрежно завязанную на левом запястье, и с павлиньим пером в другой руке – пусть даже моя манера держать известна как самая экстравагантная – как меня тут же загребут в участок, не дав пройти и сотни метров? Почему, в то время как все моторы, которыми мы пользуемся, перегреваются, ни у кого не возникнет даже мысли придумать что-нибудь этакое, снабженное встроенной автоматической системой охлаждения? Почему общество, которое так заботится о жизни и сохранности еще не родившегося плода, отправляет его затем через семнадцать лет черт знает куда, чтобы ему продырявили шкуру? Как назвать то, когда Главное санитарное управление какого-то большого современного города обнаруживает эпидемию и создает планы по мерам оповещения и пропаганды среди населения, чтобы предупредить бедствие, и в это время оказывается, что субсидии на это урезаны мы наполовину? (В данном случае речь идет об эпидемии венерических заболеваний, но это не отвечает на вопрос, не ли?) Мой Марсианин всегда неисчерпаем в своих вопросах и очень часто мне остается лишь покачать головой и сказать: «Видишь ли, дорогой мой друг, это… ну…»

Так вот, среди подобных вопросов находится и следующий: «Почему ваши сверхлюди, ваши СУПЕРМЕНЫ, все эти бесшабашные рубаки и защитники Добра так редко обладают личной сексуальной жизнью; попросту говоря, почему они лишены секса?» Я не знаю, есть ли у Филиппа Жозе Фармера личный Марсианин, но, во всяком случае, книга его отвечает на этот вопрос. Причем весело, отважно и дерзко. Да, все герои обладают полом, и, думаю, они могли бы не согласиться с ошибками и искажениями их цензоров-биографов. Разве не естественно, вырастая среди обезьян, питаться как обезьяны и иметь сексуальные наклонности как у обезьян, не думая, естественно, при этом, что нарушаешь какие-то табу. Это никогда еще не мешало никому быть сверхчеловеком.

Одним из наиболее интересных аспектов этой книги является связь, абсолютно прямая и абсолютно честная, которую он видит между сексуальностью и насилием. Не надо быть слишком проницательным, чтобы догадаться, что в так называемой «популярной» литературе насилие – это всего лишь способ замаскировать сексуальность. Фармер в этой книге говорит об одной вещи, и даже если бы он не сказал ничего другого, это было бы вполне достаточно. Он сказал, что безграничное насилие вкупе с безграничной сексуальностью является не чем иным, как безграничным абсурдом. В схеме, которую он предложил, нет ничего, что противоречило бы моему глубокому убеждению, которое заключается в следующем: люди, имеющие возможность заниматься сексом столько, сколько им хочется и как им хочется, перестают быть одержимыми им и не нуждаются ни в каком его заменителе, в том числе и в насилии… Как только человеческие потребности определены, обозначены и в достаточной мере удовлетворены, они перестают быть причиной беспокойства, и человек может себя посвятить любой истинной созидательной деятельности. Я не верю, что насилие как таковое является неотъемлемой частью человеческих потребностей. Я думаю, что оно всего лишь следствие нехватки или запрета. Насильником становятся лишь тогда, когда не хватает еды, нет крыши над головой или отсутствуют сексуальные отношения. Эта святая истина, впрочем, очень точно выражена в крылатой фразе: «Занимайтесь любовью, а не войной».

За всеми погонями и впечатляющими сражениями, поданными в неприкрыто гиперболизированной форме, которыми так изобилует его повествование, Фармер остро вглядывается еще в один глубокий феномен: деятельность «Девяти», которые являются символом чего-то темного и непознаваемого, что занимает человеческое сознание с тех самых пор, как оно стало разумным и осознало себя. В сознании людей издревле таилось ощущение, что существует некое всемогущее и безжалостное «существо» или «сущность», которому мы, смертные – так как ОНИ, естественно, бессмертные, – должны противопоставить нашу волю и твердость. Мы должны смело выступить против сил этого «могущества», не важно, понимаем мы или нет мотивы, которые движут ими, но зная при этом, что в случае неудачи нас постигнет их ужасная кара.

Установить эту Силу, выделить ее составляющие, признаки и симптомы, узнать агентов, понять цели и средства – такова главная задача, на которой заостряли свое внимание философы и теологи с тех пор, когда первый из них, с ожерельем из змеиных зубов вокруг шеи, бросил свой красный от ярости взгляд на грозящий ему ураган и обрушил свою дубинку на череп соседа, дав выход своему бессилию перед Непостижимым. Фармер, с помощью своих «Девяти», развивает мысль, важность которой не может ускользнуть ни от кого: вполне могло статься, что конечная цель этой Силы является функционально первобытной. Что равносильно двум вещам: primo, что эта Сила находится в наших венах и в наших костях и secundo, что она безнадежно устарела. Такой способ описания печальной судьбы человечества ничем не хуже любого другого. Сознанию нашему было бы весьма соблазнительно объяснить все с точки зрения голой обезьяны и ее территориальных притязаний. Но было бы не слишком разумно потакать себе в таком подходе.

Отметив все это, вы смело можете приступать к чтению Пира…", хотя бы потому, что это роскошная, распутная, похотливая, шокирующая, захватывающая и веселящая книга. Если вы хотите развлечься, вы не будете разочарованы. Фармер не разочаровывает никогда.

Не меньшей правдой остается и тот факт, что Фармер пишет, обильно используя символы. Его игры и игроки – это природные силы и живые люди (дополняющие или противостоящие друг другу). И он вносит во все это особенности своего "я".

Он заставляет дрожать от ужаса, но делает это таким образом, что читатель обязательно задается вопросом, почему он нашел ужасным то, что только что прочел. Фармер заставляет смеяться, и вновь спрашиваешь себя, почему ты засмеялся. Он заставляет желать определенной развязки, и ты спрашиваешь себя, почему. Короче, он без конца ставит вопросы: по поводу иной верности, обо всех существующих проблемах секса, насилия, о вкоренившихся в сознание людей предрассудках: будь то непривычные для нас блюда из личинок насекомых или помощь третьему миру, одежда или охота, необходимость паспортной системы или проявления признательности, любовь или атомное оружие…

Бог мой! Я как-то совершенно забыл задать ему один вопрос: вдруг он тоже марсианин?

Теодор Старджон Шерман Оукс,

Калифорния, 1969 г.

Вступление

Автобиография лорда Грандрита в полном своем объеме состоит из девяти томов, то есть насчитывает почти три тысячи страниц. Тот, что вы держите сейчас в руках, и он же пока единственный, который удалось опубликовать, является последним из девяти, охватывающий период его жизни до 1968 года. Лорд Грандрит рассчитывал опубликовать все тома сразу после того, как получил бы разрешение открыть свое истинное имя и историю своей жизни. Но с тех пор обстоятельства круто изменились. Грандрит поссорился с Девятью и стал бороться против тех, кто дал ему эликсир длительной жизни.

Первые восемь томов спрятаны в месте, известном лишь Грандриту и его жене. По его личной просьбе я предпринял необходимые шаги для публикации данного тома. До этого лорд безуспешно пытался опубликовать его в Англии, Швеции, в Южной Африке и в Германии. Не получил он согласия и во многих американских издательствах. Во всех этих отказах Грандрит видит длинную руку Девяти. Поэтому он не удивляется, что столько рукописей, посланных им издателям, либо «затерялись при пересылке», либо «случайно были повреждены».

Счастливый случай свел нас у одного общего знакомого в Канзас-сити, штат Миссури. В то время я еще не знал, кем на самом деле являлся человек, что был мне представлен под именем Джеймса Клеймора. Лишь в письме, полученном мной от него из Лимы, он открыл мне свое инкогнито. В своем письме, кроме всего прочего, лорд предупредил меня об опасностях, угрожающих не только ему и его жене, но и всем его друзьям, в числе которых он видел теперь и меня. Его второе письмо было проштемпелевано в Дублине, столице Ирландской Республики. Третье, чистое, без каких-либо печатей и штемпелей, было доставлено в мой почтовый ящик чьей-то неизвестной рукой. В соответствии с полученными от него инструкциями, я отправил ответ по некоему адресу в Стокгольм. После этого я получил по почте рукопись этого тома. Она была отправлена с островов Западные Самоа.

Я скрупулезно следовал тексту рукописи, позволив себе заменить лишь истинно британские выражения их американским эквивалентом. Грандрит специально оставляет неясным истинное географическое положение тех районов Уганды и Кении, где разворачиваются основные события, описанные в рукописи. И он делает это не с целью защитить членов Девяти, а лишь из опасения за жизнь тех безумных смельчаков, которые ринулись бы отыскивать их логово и погребенные золотые прииски той таинственной долины, которую Грандрит назвал «страной Офир».

С другой стороны, рассказ о приземлении в Пенрите не совсем соответствует истине. В Пенрите никогда не существовало никакого аэропорта. События, последовавшие за приземлением самолета, действительно имели место и происходили именно так, как и описывает их Грандрит, но сам аэропорт – выдумка чистой воды. Лорд хотел подпустить туману, чтобы защитить одного из своих друзей, который взялся разложить костры в саванне для посадочной дорожки. Грандрит отказался изменить эту часть текста, несмотря на ее явную нереальность. Нам остается лишь уважать его мнение, пусть нам и не известна его истинная подоплека.

В своем последнем письме Грандрит писал мне: «Никто не захочет поверить, что все это было правдой. Но это сейчас. Будущие события, плоды тайных махинаций Девяти, убедят мир в правдивости моих слов. Хочу надеяться, что это наступит не слишком поздно, чтобы успеть спасти человечество. А мы живем и боремся, хотя, по правде говоря, мы больше мечемся, чем сражаемся. Я только что закончил еще один том моей автобиографии».

Ф. Ж. Фармер.

Пролог

Не имея возможности опубликовать восемь первых томов своей автобиографии, лорд Грандрит к данной публикации написал специальный пролог, коротко освещающий содержание первой части первого тома. Без этого читателю были бы не ясны некоторые ссылки данного повествования.

"Зачатый в 1888 году, я встретил первый день моей жизни в том же году, девять месяцев спустя.

Моим рождением я был обязан «заботам» Джека Потрошителя.

Я в этом абсолютно уверен, хотя мне было бы трудно доказать это перед трибуналом. Моя убежденность упирается только на дневник того, кто в глазах закона был моим отцом. Но на самом деле, хоть и связанный с моей матерью узами брака, он являлся моим дядей.

Мой «официальный» отец вел свой дневник почти до самого последнего дня своей жизни. За несколько дней до смерти он тщательно спрятал его в одном из шкафов. Последние слова, написанные его рукой, отражали всю степень тревоги и отчаяния, охватившие его в тот момент: моя мать только что умерла, а я, которому в то время едва исполнился год, плакал рядом, требуя молока. Но он знал, что на сотни километров в округе нет ни одного человеческого существа, кроме него.

Никто, кроме меня, не читал этот дневник полностью. Я никогда не разрешал кому бы то ни было читать ту часть, которая предшествовала отбытию моей матери и моего дяди из Дувра в Африку.

Но даже если бы я и подложил бы ему «такую свинью», мой «биограф» был бы слишком напуган правдой, открывшейся ему, чтобы представить ее на суд читателя. Закоренелый романтик, он во многих отношениях был настоящим викторианцем. Он скорее придумал бы что-нибудь другое, рискнув исказить действительные факты, как он делал это частенько, описывая мои приключения. Его, собственно, больше всего интересовало само приключение, как таковое, и, хотя он старался описать мою психологию и мою жизненную философию, ему не удалось раскрыть внутреннюю надчеловеческую суть моей личности.

Быть может, ему было просто невозможно постичь то, что было во мне от сверхчеловека, несмотря на все мои усилия объяснить ему это Он сделал все зависящее от него, чтобы понять меня, но был не более чем «человек, слишком человек», если использовать выражение моего любимого поэта. Его обычный человеческий интеллект препятствовал осознать эту сверхчеловеческую сторону моей психики.

Та часть дневника, которую я не давал читать никому, описывает события, в которых участвовали моя мать и дядя. Дело происходило одной темной туманной ночью в бедном квартале Уайтчепела, в Лондоне. Моя мать настояла на том, что будет участвовать в розысках брата своего мужа, только что сбежавшего из камеры, где он находился в заключении в их родовом замке в графстве Камберленд. Частные детективы напали на след Джона Кламби, который вел в этот лондонский квартал, самый мрачный и грязный из всех. Джеймс Кламби, виконт Грандрит, решил тогда сам продолжить розыски, а моя мать, Александра Аплетвей, родом из старинной дворянской семьи, не захотела оставить мужа одного.

Мой дядя вначале протестовал против участия жены в розысках. К тому у него были разные причины, но главной из них была та, что его брат пытался изнасиловать Александру сразу после своего бегства из камеры, в которой он умудрился голыми руками выворотить толстенную железную решетку из окна. Ей удалось избежать насилия, благодаря быстрому появлению двух слуг, вооруженных пистолетами, прибежавших на ее крики. Вопреки этому случаю, Александра вбила себе в голову безумную мысль, что она единственная, кто способен убедить Джона Кламби сдаться добровольно, если он будет обнаружен. Кроме того, она утверждала, что только она одна могла точно установить его присутствие; она настаивала на существовании между ними некой психической связи, нечто вроде особых «колебаний» или «воли», по которым она могла определить не только, где он прячется, но и следовать за ним, будто он был для нее живым магнитом.

Если я позволяю себе, говоря о матери, употреблять термин «безумная мысль», то лишь потому, что последующие действия (они освещены моим биографом, и я сам упоминаю о них в первом томе моих «Записок») воочию показали всю меру ее умственной нестабильности.

Она пригрозила мужу, что немедленно сообщит обо всем, что случилось, в полицию и прессе, если он не разрешит ей участвовать в этих поисках.

Мой дядя уступил. Он ужасно боялся огласки, и особенно огласки именно такого рода сведений. Более того, дядя сам опасался ареста за содействие преступнику в уклонении от правосудия и даже за сообщество в убийстве. Если убийство все же имело место.

Мой дядя был абсолютно уверен, что его брат был ответствен за исчезновение двух проституток, что породило массу слухов и предположений у жителей двух деревушек, расположенных всего в нескольких лье от родового имения Грандритов. Предпринятые поиски не обнаружили никаких останков этих двух несчастных, кроме отрезанной груди одной из них на берегу пруда. Местные жители решили, что убийца, скорее всего, закопал где-то останки своих жертв. Мой дядя усмотрел связь между этими убийствами и его братом, который, не переставая бредить в камере, повторял без конца, что собирается «прибить всех этих блядей», начиная с его собственной матери.

Ей, правда, уже нечего было бояться его угроз, так как она умерла, когда ее трое сыновей, Джеймс, Джон и Патрик, были еще совсем маленькими. Ее муж застрелился некоторое время спустя, так как заподозрил, что отцом его троих сыновей был некий знатный швед и что его жена, быть может, сама осудила себя из-за угрызений совести, сделавших ее жизнь непереносимой. Трое мальчиков были отданы на воспитание одной из теток, которую они очень полюбили. Но Джон Кламби навсегда затаил неприязнь к своей матери, хотя никогда не позволил себе проявить ее публично, вплоть до того дня, когда им овладело безумие.

Развивая свои предположения дальше, мой дядя пришел к мысли, что именно его брат является знаменитым Джеком Потрошителем. Прежде чем погрузиться в свое безумие, Джек изучал медицину. Но если он и хотел стать врачом, то не потому, что горел желанием лечить больных. Он хотел знать все и человеческом теле, так как загорелся мыслью открыть секрет бессмертия. С этой целью он заставил себя изучить химию и ботанику и преуспел в этом до такой степени, которая и не снилась ни одному доктору от медицины. Впоследствии было высказано предположение, что именно эта одержимость стала причиной его болезни. На самом же деле, она была лишь симптомом надвигающегося безумия.

Иронией судьбы можно считать тот факт, что мне, его сыну, удалось открыть секрет того, над чем он безуспешно бился всю жизнь. По крайней мере, так я думал вначале, хотя потом мне пришлось изменить свое мнение.

Если бы мои мать и дядя не последовали за моим отцом в Африку, я не стал бы бессмертным (или, если быть точным, я не наслаждался бы бесконечно продленной юностью). Во всяком случае, когда-то я думал именно так.

Я бессмертен в том смысле, что мое тело перестало стариться и я теперь всегда буду выглядеть как тридцатидвухлетннй мужчина. Однако несчастный случай, убийство или самоубийство вполне могут подвергнуть мое тело разложению, как это обычно случается с остальными людьми, прежде чем они отпразднуют свой сотый день рождения.

Из этого фатального списка я исключаю болезнь, как таковую. Эликсир, который даровал мне жизненный потенциал в тридцать тысяч лет или даже больше, полностью защитил меня от любой болезни. Это, правда, не объясняет моего очевидного иммунитета ко всем известным болезням тропической зоны Африки, который защищал меня в течение более чем тридцати лет.

В своем дневнике, написанном по-французски и весьма элегантным слогом (который позволяет сравнить его с Расином, но в прозе), мой дядя поведал о трагическом событии, случившемся с ними темной туманной ночью 21 марта 1888 года. Проблуждав несколько часов в тумане в поисках своего сбежавшего брата, он, казалось, заметил наконец его удаляющийся силуэт, выскочил из экипажа и с криком бросился вдогонку. Моя мать осталась сидеть в экипаже, дрожа от холода и страха, тщетно пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь серую сетку мелкого холодного дождя. На некотором расстоянии от нее тускло светил в тумане уличный газовый фонарь. Она осталась одна. Ее муж не захотел затруднять себя присутствием кучера, опасаясь, как бы тот не заявил в полицию о необычных событиях той ночи.

Долгое время не было слышно ничего, кроме шороха капель дождя о матерчатый верх экипажа, потом раздался быстрый сухой стук каблуков о тротуар. Появился человек, подобно морскому судну выпрыгнувший из плотного тумана. Он остановился рядом с экипажем и повернулся к Александре. В слабом свете газового фонаря мать узнала черты лица ее безумного деверя…

По возвращении Джеймс Кламби нашел жену лежащей без сознания на банкетке экипажа. Ее юбки были задраны ей на голову, обнажая тело, все иссеченное мелкими частыми порезами, нанесенными, без сомнения, тем самым скальпелем, который впоследствии сыграл такую ужасную роль в расчленении трупов проституток из Уайтчепела.

Джон, который смертельно ненавидел своего брата, все-таки изнасиловал Александру с единственной, быть может, целью – отомстить ему. А пощадил он ее, оставив в живых, скорее всего потому, что, не будучи проституткой, в его глазах она была менее виновна, чем даже его мать, которую, не смотря ни на что, какая-то часть его "я" продолжала любить. Или он, сам любя Александру (или считая, что любит), рассчитывал таким образом оставить ей доказательство его любви? Кто может полностью понять мотивацию поступков сумасшедшего?

Поскольку моя мать не отзывалась на зов, дядя зажег спичку. Он увидел длинные белые ноги с остатками черных чулок и темный хохолок густых спутанных волос, окружающий «венерин бугорок», откуда, перемешавшись с небольшим количеством крови, вытекала струйка спермы моего истинного отца. Самым странным для меня во всей этой истории остается то, что дядя до этого случая ни разу не видел тела своей жены обнаженным ниже, чем позволяло декольте ее платьев.

Хотя с тех пор, как они поженились, прошел уже месяц, их сексуальные отношения ограничивались лишь несколькими торопливыми поцелуями да тем, что дядя рисковал иногда засунуть свою руку за корсаж жены и погладить ее грудь. В день бракосочетания у нее началась менструация, которая все никак не прекращалась. Поэтому он, как истинный викторианец, не мог себе позволить заниматься любовью с ней в период, когда она оставалась «нечистой» (к счастью, не все викторианцы так строго придерживаются этих правил).

Накануне бегства Джона менструации Александры внезапно прекратились. Мой дядя, как он это сам подчеркивает в своем дневнике, пришел в восторг. Наконец-то он мог прекратить свои мастурбации и перестать заглядываться на горничных.

Но тут мой будущий отец сумел выбраться из камеры в северной, наполовину обрушившейся башне замка Грандритов. Молодые супруги были слишком обеспокоены случившимся, чтобы думать в тот момент о каких-то сексуальных отношениях. Так, по крайней мере, считала Александра.

И вот теперь, в холоде и сырости густого лондонского тумана, Джеймс Кламби, приведя в порядок одежду своей супруги, попытался привести ее в чувство. Наконец она очнулась, но еще долго оставалась в состоянии глубокой прострации, и лишь на следующий день дядя наконец узнал, что насильником жены был его собственный брат.

Казалось, со временем Александра оправилась от перенесенного потрясения. Спустя несколько месяцев они отплыли в ту часть Африки, которая тогда носила название Австралийской, где Джеймс должен был выполнить очень деликатное поручение для Департамента заморских колоний (это поручение не имеет ничего общего с тем, что говорит о нем мой «биограф», последний знал истинные мотивы и то, что он о них пишет, чистой воды лукавство с его стороны).

С той ночи Александра категорически отказывалась заниматься любовью с Джеймсом. Она утверждала, что ей слишком «стыдно», что она чувствует себя «испачканной» на всю жизнь. К тому же она хотела убедиться, беременна ли она или нет. Но если да, если в будущем ей предстоит родить ребенка, она хотела знать наверняка, кто будет его отцом.

Джек Потрошитель совершил свое первое убийство задолго до их отъезда, во вторник 3 апреля 1888 года, то есть на третий день пасхальной недели, в Осборн-стрит. Мой дядя каким-то образом узнал про это (хотя даже в «Таймс» не просочилось ни строчки) и задал себе вопрос, в своем дневнике, не является ли это убийство делом рук его братца. Последующие события лишь еще больше убедили его в этом предположении. Но он поостерегся сообщить о своем подозрении в полицию, так как боялся этим бросить тень на все семейство Грандритов.

Однако он продолжил свои собственные розыски, наняв для этой цели частных детективов. В день своего отбытия в Африку дядя отправил в Скотланд-Ярд анонимное письмо, где описал приметы своего брата, не называя его по имени. Это письмо впоследствии куда-то исчезло и никогда не фигурировало в официальных архивах. Мои собственные розыски следов этого письма позволяют мне прийти к выводу, что своим исчезновением оно обязано вмешательству некоторых весьма влиятельных политиков.

Исчезновение Джека Потрошителя совпадает с исчезновением моего отца. И лишь в 1968 году, то есть в тот период моей жизни, которому посвящен тот том моей автобиографии, который вам предстоит прочесть, я узнал, что с ним стало.

Александра Грандрит пришла, в конце концов, к мысли, что может теперь принять мужа в своей постели. К тому времени все приметы беременности были уже налицо. Поэтому дядя продолжал страдать в тишине, а затем, как он сам выразился, он «рецидивировал» и вернулся к своим мастурбациям. Он дошел даже до того, что однажды, не выдержав, «согрешил» с горничной за несколько дней до их отплытия в Африку. Но в последствии всю жизнь чувствовал себя виноватым в потворстве своей слабости и провел оставшиеся годы жизни под невидимым гнетом постоянного ощущения mea culpa < «Mea culpa» (лат.) – «моя вина» (прим. ред.)>

События, в результате которых чета Грандритов оказалась выброшенной на дикий берег Австралийской Африки, хорошо известны читателям моего «биографа». На самом деле все происходило совcем по-другому, но главное в том, что итог был тот же самый. Джеймс Кламби соорудил крепкую хижину на берегу моря, неподалеку от кромки джунглей, где они прожили двадцать месяцев.

Я родился 21 ноября 1888 года в 23 часа 45 минут.

Со дня моего рождения рассудок матери стал постепенно угасать. Теперь большую часть своего времени она проводила, уносясь в грезы по Англии, но не реальной Англии, а придуманной ею романтической, волшебной страны. Это, однако, не мешало ей заботиться обо мне и делать все как полагается, если верить дневнику дяди. Теперь уж Джеймс не мог заставить себя заниматься с ней любовью, так как это было бы похоже на то, что он пользуется ее слабоумием. Вот почему мой дядя вел поистине мученический образ жизни, и я думаю, что он с большим облегчением принял смерть, пав под ударом вожака одного из диких стад антропоидов. Если он и ощутил страх в тот момент, то, без сомнения, это был страх за своего племянника, годовалого младенца, терзаемого голодом и тянущегося к материнской груди.

Но я уже больше никогда не смог ощутить всю нежность этой груди, ибо моя мать тихо умерла во сне за несколько часов до того, как был убит ее муж. Потом у меня все-таки была мать, отдавшая мне свое молоко, но это уже было не человеческое молоко.

Глава I

Утро 21 марта 1968 года было просто восхитительным. Мне исполнилось семьдесят девять лет, но выглядел я лишь на тридцать, да и внутри чувствовал себя не более старым. В то утро меня разбудило солнце, или мне так показалось. Иногда африканское солнце выпрыгивает из-за горизонта, будто старый лев из засады, и тогда его лучи, преломляясь в утреннем тумане, напоминают огненную львиную гриву. Я проснулся, как если бы волосок этой гривы пощекотал у меня в носу.

Тишина была подобна дыханию, коснувшемуся моего лица. Эта тишина и заставила меня проснуться.

Ржание лошадей, мычание коров, кудахтанье кур и болтовня обезьян – все это вдруг застряло в их глотках, будто их кто-то сжал стальными пальцами внезапного ужаса.

Голоса поваров, слуг и садовников были слышны, но казались какими-то приглушенными. Они словно повисали в воздухе, принявшем вдруг холодный голубой оттенок. И я чувствовал, как дрожат их гортани. Страх?

Страх опасности, подкрадывающейся неслышными волчьими шагами?

Или предательство?

Очень может быть.

Джомо Кенийята говорил, что я был единственным белым, которого он когда-либо уважал. Он хотел сказать: единственный, которого он когда-либо боялся.

Во время так называемой «революции Мау-Мау» он запретил своим людям пытаться что-то предпринимать против меня. Негры моего племени, сначала приютившие меня у себя, а затем сделавшие своим вождем, после того, как подвергли ритуальной инициации (содомия и кровопускание), ненавидели людей племени ажикунюс. Но меня они любили не так, как любят брата, а как поклоняются полубогу. Они, не колеблясь, отдали бы за меня свои жизни, если бы это потребовалось.

Впрочем, каким бы белым я ни был, я был более африканец, чем сам Кенийята, и он это прекрасно знал. Разве не был я воспитан антропоидами?

Мои братья по крови, воины племени, приютившего меня, теперь почти все мертвы. В живых остались лишь убеленный сединами старик с ломкими хрупкими костями.

Некоторое время тому назад от меня потребовали принять кенийское подданство – что обязало бы меня объяснить происхождение моего состояния – или покинуть страну. Старик Кенийята почувствовал себя достаточно сильным, чтобы отправить мне этот ультиматум. Хотя он уже не числился официальным руководителем государства, мне не составило труда догадаться, чья рука незримо водила пером написавшего это предписание.

Я отказался делать выбор. И с тех пор стал ждать. Но ничего не происходило и со временем я чуточку расслабился.

Солнце больше не было старым львом. Оно стало красным оком Смерти, этой старой ненасытной пьяницы, жаждущей меня вот уже скоро восемьдесят лет.

В данный момент красное око было рассечено пополам моим членом, затвердевшим от желания пописать. Я лежал на спине совершенно голый и следил, как красный шар карабкается по члену вверх, собираясь усесться на самую его маковку.

На некотором расстоянии от меня раздался глухой шлепок.

И небо разорвалось, будто старый прогнивший кусок щепки.

Солнце стояло точно над головкой члена. Можно было подумать, что оно только что выпрыгнуло из него.

В ту же секунду, как я услышал шум, я уже знал, что означает треск рвущейся материи, и понял, что вызвало звук шлепка.

Красное семя солнца внезапно отделилось от моего пениса и пропало в дыму. Стены разлетелись в разные стороны, будто стая журавлей, атакованная орлом. Меня окутал клуб дыма, заполнив собой все поле зрения. Раздался оглушительный грохот, почти лишивший меня слуха.

Взрывом меня, как перчатку, вывернуло наизнанку. Я дрожал, как радиоволна, ищущая резонанса.

Первый снаряд упал, должно быть, прямо перед окном моей комнаты. Второй взорвался, скорее всего, совсем рядом с моей кроватью. В результате слияния тех непостижимых случайностей, которые заставляли людей издеваться над моим биографом, но которые действительно часто случались со мной, взрыв поднял меня в воздух одновременно с матрасом и кроватью и выбросил через окно на улицу.

Я приземлился на куче строительного мусора из досок, камней и штукатурки, всего, что осталось от моей веранды. К счастью, подо мной все еще оставался матрас, так что я не слишком сильно ушибся. Я медленно выкарабкался из-под этих обломков, взяв себе в качестве примера черепаху, выбирающуюся из-под осколков раздавленного панциря. Я совершенно оглох, но чувствовал, что снаряды продолжают густо вспахивать землю. Однако ни один не упал достаточно близко, чтобы поразить меня, а может быть, стрельба была перенесена на другие части дома. Сквозь дым виднелся каменный фундамент здания, из которого во все стороны летел щебень и куски измочаленного взрывами дерева и досок. Пулеметы и винтовки делали все возможное, чтобы разбить или раздробить на мельчайшие кусочки камень, штукатурку, кирпич, доски, цемент, словом, все, что не попало под взрывы снарядов. Я был весь осыпан осколками камня.

Наполовину оглушенный, я вцепился сознанием в одну мысль: добраться до убежища, которое было сооружено в предвидении именно таких событий. Дым снова окутал меня с ног до головы. Я больше ничего не видел, и, к тому же, на меня вдруг напала икота. Однако я все же успел заметить, что тонкая стенка из кирпича, скрывавшая за собой один из входов в мое убежище, треснула на две части. Я просунул руку под ту часть подпорки, что еще держалась в вертикальном положении, нашел на ощупь стальную рукоять, повернул ее и проскользнул внутрь.

В тот момент, когда я уже собирался закрыть за собой дверь, в нее угодила пуля, заставив дверь с силой захлопнуться за мной. Я очутился в полной темноте и абсолютной тишине. Дверь отсекла за мной все звуки. Пощупав вокруг себя руками, я наткнулся на баллоны с кислородом. Чтобы убедиться, что они полны, мне пришлось открыть их клапаны. Так как я не мог слышать звука выходящего газа, я поднес к выпускнику руку и почувствовал на коже его холодящее дуновение.

Я решил зажечь лампу и осмотреться. Комната представляла собой нечто вроде металлической коробки размером три на три метра и два с половиной в высоту. В ней находились баллоны со сжатым кислородом, двадцать литров воды в Пяти пластиковых контейнерах, полевая аптечка, несколько коробок с консервами, револьверы, два ружья и припасы к ним. Главным входом служил люк на потолке, который одновременно являлся полом моей спальни. Были еще два дополнительных небольших люка, ведущих наружу, которыми можно было пользоваться как для входа, так и для выхода. Это убежище я построил лет тридцать тому назад и с тех пор регулярно его модернизировал и укреплял. К мысли соорудить его я пришел после настойчивых упреков со стороны моей жены, считавшей, что наличие подобного убежища избавит нас от многих забот в будущем. Но это был первый случай, когда мне пришлось воспользоваться им. По правде говоря, я почти перестал думать о нем, лишь изредка спускаясь, чтобы обновить запас кислорода и выбросить испорченные банки консервов.

Я очень надеялся, что снаружи никто не знает о существовании моего бункера. С тех пор, как он был построен, я очень заботился о том, чтобы меня никто не видел в те моменты, когда приходилось менять в нем провизию или воду, и никогда никому не говорил о нем, кроме моей жены. Но если противнику удастся наложить свою лапу на одного из стариков бандили, которые еще могли помнить время его строительства, и если с помощью пыток они разговорят его, то я рискую оказаться в таком же безвыходном положении, как слон, угодивший в охотничью яму.

Я присел в уголке и только сейчас заметил, что моя правая нога испачкана спермой. Наверное, у меня произошла непроизвольная эякуляция во время взрыва первого снаряда.

Когда эти писаки, Хемингуэй и его эпигон Рюарк, говорят об Африке, они не могут высказать ничего, кроме кучи глупостей. Или, если употребить более образное выражение, они засрали себе глаза, что им и не позволило видеть дальше кончика Пера их авторучки. Но иногда и им случалось высказывать умные замечания: я имею в виду те случаи, описанные ими, когда многие животные, в частности пантеры, выбрасывают из себя струйку спермы в момент, когда им грозит неминуемая насильственная смерть. Эякуляция, таким образом, являлась формой протеста тела против смерти. Клетки хотят жить вечно, и они пытаются пропитать, насытить атмосферу одной-единственной копуляцией, чтобы продлить себя в бесконечности, когда чувствуют, что их гибель близка.

Я так себе это объясняю. Лично у меня не было страха смерти, но мои клетки не являются такими же рационалистами, как я. Я не знаю, что делают женщины в момент гибели от насильственной смерти. Я никогда не слышал, чтобы какая-нибудь женщина извергла свои яйцеклетки. Может быть, они это и делают, но яйцеклетки эти настолько крошечные, что, в любом случае, не будут заметны. Конечно, не так уж редко случается, что женщины бывают бесплодны, в то время как мужчины никогда не страдают от нехватки спермы. А, может быть, у женщин сперму заменяет голос, и тогда их крики служат им эквивалентом эякуляции?

Я ждал, притаившись в моем углу. Убежище вновь погрузилось в темноту, так как я выключил лампу из опасения быстро разрядить батареи. Тишина длилась долго. У меня сильно болела голова, и, поняв, что она не хочет проходить сама по себе, я принял две таблетки аспирина, которые, впрочем, мне тоже не помогли. Время от времени я чувствовал спиной вибрацию, вызванную очередным взрывом. То, что я их чувствовал, говорило, что снаряды прицельно продолжают разрушать мой дом. Похоже, мои противники были из того сорта людей, которые используют пневматический молот для того, чтобы расколоть грецкий орех. Расстреливать из орудий одного человека, это было уж слишком! Они, без сомнения, хотели быть уверенными, что рассчитались со мной раз и навсегда, превратив в пепел, в пыль, в газ. И тут я еще раз убедился, что никогда нельзя быть слишком самоуверенным. Наружная стальная стенка убежища была вырвана очередным взрывом одного или нескольких снарядов. Следующий разметал в клочья внутреннюю. Мне показалось, что на меня рухнуло сразу несколько тонн земли, и я потерял сознание.

Глава II

Когда я пришел в себя, то понял, что мой слух частично восстановился. Обоняние было таким же острым, как всегда, то есть гораздо острее, чем у обычного человека, хотя и уступало обонянию охотничьей собаки. (Причины этого я изложил в первом томе, приложение к которому содержит в себе объяснение мутации моих хромосом Y-Y.) Кисло-острый, будто лезвие кинжала, запах забивал все остальные. Это был запах пороха. Булавочными уколами давал о себе знать запах пищи, разбросанной повсюду. Пахло также штукатуркой и в щепы разбитым деревом. И почти неощутимо, на самом пределе возможностей, чувствовался запах человеческого пота и собаки.

Я открыл глаза. Солнце стояло в зените, и его луч добрался до меня сквозь узкую брешь в стене. Я был чернее негра от покрывавшей меня копоти, пыли и грязи. Контейнеры, хранившие воду, лопнули, и их содержимое разлилось по всему убежищу, покрыв его пол тонким слоем грязи. Повсюду валялись искореженные коробки консервов. Вероятно, по ним прошлась очередь из пулемета или снаряд, срикошетировав от внутренней стены, взорвался в самой их гуще, разбросав их и их содержимое по всему помещению. Оружие было погребено под кучей земли и обрушившейся штукатурки. В самую вершину кучи грязи воткнулся охотничий нож. Это был тот самый нож, который я нашел у скелета моего погибшего дяди.

Мне было десять лет, и я сумел открыть прогнившую дверь и проникнуть внутрь построенной им когда-то хижины. Весь пол ее был усеян костями. Обезьяны, которые ворвались в эту хижину десять лет назад, устроили здесь кровавое пиршество, пожирая тела моей матери и дяди. Затем они удалились, захватив с собой их руки и ноги. Этот нож-кинжал хорошо послужил мне в свое время, и от частой заточки он стал прямым и тонким, как стилет. Но я все равно продолжал дорожить им и всегда держал его поблизости в своей спальной комнате, хотя и не пользовался им уже в течение долгого времени. Вероятно, взрывом его сбросило сюда сквозь щель в полу спальни, которую потом засыпало щебнем.

Этот нож, в данной ситуации, показался мне даром небесным. Увидев его, я почувствовал себя гораздо уверенней, несмотря на боль, разрывающую изнутри мою голову.

Я дико хотел пить. Собрав немного грязи пожиже, я смочил ею рот. Затем собрал то немногое, что оставалось на дне вскрытых консервных банок и чуть-чуть перекусил. После этого я сгреб весь мусор и землю, рухнувшие на меня с потолка, в одну большую кучу в противоположном от запасного выхода углу и спрятался за ней, предварительно уничтожив все следы на полу. Потекли часы ожидания. Мой нюх становился все острее. Я слышал ритмичный рокот барабана, крики, возгласы и взрывы смеха. Затем издалека потянулся запах чего-то спиртного. Совсем рядом раздалось испуганное мычанье коровы, и вскоре в ноздри ударил пьянящий запах свежей крови. Через некоторое время в воздухе запахло дымом костра и подгорающего на огне мяса.

Прошло еще некоторое время, и я услышал чьи-то приближающиеся шаги. Кто-то решил покопаться в обломках здания. Люди переговаривались между собой на языке ажикуйюс. Я представил, как они всматриваются в темноту провала в полу моей спальни. Один из них предлагал спуститься вниз и посмотреть, что это такое и нет ли там чего-нибудь интересного для них. Другой настаивал на том, чтобы бросить туда гранату и потом посмотреть, что из этого выйдет. Я сидел, весь обратившись в слух.

Теперь они заговорили тише. В конце концов они согласились на том, чтобы прийти сюда позже, ночью, так, чтобы никто не знал, и спуститься в эту дыру. Может быть, этот англичанин спрятал там свои деньги или даже золото, которого, рассказывают, у него было огромное количество.

Темнело. Звуки барабанов, крики и топанье босоногих танцовщиков становились все яростнее и сильнее. В холодном бледном свете луны, заливающем темные джунгли, рухнувшие перепутанные балки и стропила крыши, уцелевшие от огня и видимые через зияющее отверстие в потолке, казались скелетом неведомого чудовища. Я встал, потянулся и сделал несколько разминочных движений, возвращая мускулам тела всю их гибкость и эластичность. Потом я открыл маленькую дверь.

Она была придавлена снаружи обломками, но сквозь образовавшуюся щель я мог хорошо видеть все, что происходило перед ней. Темные силуэты скакали и прыгали перед ярким пламенем костров, периодически прикладываясь к горлышкам бутылок, украденных из моего запаса. Потом они бросали пустые бутылки вверх и пытались попасть в них, стреляя из ружей. Те, что еще не ходили обнаженными, были одеты в форму кенийской армии. В толпе я узнал также некоторое число людей из моего племени, в основном юношей и подростков.

Рядом с самым близким ко мне костром, метрах в двадцати, трое мужчин крепко держали мою собаку, немецкую овчарку, которую я звал Эстой. Забу, молодой воин из племени бандили, вся одежда которого состояла из плюмажа со страусиными перьями (который, по закону его племени, он не имел права носить), стоял согнувшись над задней частью туловища собаки. Его бедра быстро, ходили взад и вперед, а солдаты и остальные бандили, образовавшие кружок вокруг него, смеялись и сопровождали каждое движение его таза ритмичным хлопаньем в ладоши. Бедное животное выло не своим голосом и бешено сопротивлялось, пытаясь вырваться из держащих ее рук.

Забу был вожаком молодежи всех лежащих поблизости деревень. Он ненавидел белых вообще, и среди них больше всех – меня. Обычно я не считаю необходимым отстаивать мою точку зрения или правильность моих убеждений, но я сделал исключение для молодых расистов моего собственного племени. Я пытался объяснить им, что цвет моей кожи не имеет никакого значения. Я не был таким, как другие люди, будь они белыми или черными. Так как я вырос среди обезьян, у меня не было никаких предрассудков или социальных рефлексов, связанных с цветом кожи человека.

И потом, я, в отличие от большинства белых, никогда не эксплуатировал негров. По правде говоря, бандили тоже не имели причин жаловаться на белых, какими бы те ни были. Я всегда активно вмешивался, не позволяя белым приобретать участки и селиться на этой довольно обширной территории, принадлежащей людям моего племени. Столь же постоянно я мешал людям из племени ажикуйюс изгнать с этих земель бандили. Я истратил кучу денег, равную солидному состоянию, чтобы открыть здесь школы, пригласить и оплачивать труд квалифицированных педагогов. Я посылал юных бандили, мальчиков и девочек, продолжать их занятия в, лучших университетах Европы, в Англию и даже в Соединенные Штаты.

Но для Забу и его приятелей это ничего не значило и ничего не меняло в их отношении к белым. Я был белым. Им было нужно только одно: чтобы я ушел, исчез.

Я никогда ничего не делал по принуждению. С другой стороны, я был бы лишь счастлив освободиться, наконец, от обязанностей, лежащих на мне, как на владельце плантаций Грандритов и как на Верховном Вожде бандили. Я мог бы бежать тогда из этой перенаселенной деревни, из непрекращающегося шума, царившего там постоянно, от беспрестанных перебранок ее жителей, мелочных и лукавых.

Когда-то на всей этой территории обитала горстка мелких кланов, которым хватало места, чтобы свободно и в свое удовольствие передвигаться по ней в любом направлении, проводя время в охоте за бесчисленными стадами животных, Тогда как теперь…

Когда на меня давят, я становлюсь упрямым. И я остался. Моя жена только что уехала в Англию, чтобы заняться там торговлей, нанести визит друзьям в Лондоне и навестить наше старое родовое гнездо Грандритов в районе Озер. Так что я мог не беспокоиться по ее поводу. Мне следовало бы больше беспокоиться о себе самом. И судя по всему, сейчас наступила для этого самая пора.

Для Забу было недостаточно знать, что я просто мертв. Ему было необходимо утолить свою ненависть на этом несчастном животном, вся вина которого состояла лишь в том, что оно принадлежало мне. В данный момент я был бессилен чем-либо помочь моей собаке. Тем не менее я бесшумно выскользнул из моего убежища и спрятался за большой кучей разбитого кирпича и гравия. Я не хотел рисковать быть запертым и ловушке, если трое мужчин, решивших обшарить ночью мой бункер, все-таки примутся за задуманное. Я мог не бояться выдать себя белым цветом своей кожи, так как с головы до ног был покрыт высохшей грязью и пылью.

Кроме того, в руке у меня был мой верный нож.

По прошествии некоторого времени какой-то офицер проложил себе дорогу через кружок зрителей и резким движением оторвал Забу от собаки. Тот выпрямился и, споткнувшись, отшатнулся в сторону. Когда он повернулся ко мне, свет пламени костра позволил мне увидеть, что вся его нижняя часть живота и гениталии были в крови. Поскольку входное отверстие животного было слишком узким для него, негодяй расширил его с помощью своего ножа.

Офицер прокричал Забу что-то на диалекте его племени, потом повторил это же на суахили, прежде чем вытащить револьвер из кобуры. Я подумал было, что он собирается пристрелить Забу, но, вместо этого, офицер повернулся, приставил дуло своего оружия к голове моей собаки и выстрелил. Эста дернулась всем телом в последний раз и замерла.

Забу, видимо, уверенный, что теперь офицер пристрелит и его, поднял руки в умоляющем жесте. Офицер был из племени ажикуйюс, которые ненавидели всех бандили.

Поняв, что офицер не собирается убивать его, Забу разразился громким смехом, взял бутылку из рук одного из зрителей и удалился развязной походкой. Офицер только плюнул ему вслед. Я не знаю, что им двигало, когда он вмешался в это грязное дело: чувство сострадания к несчастному животному или желание увидеть страх в глазах одного из бандили.

Я ждал. Я был голоден и умирал от жажды, но было бы глупо с моей стороны пытаться сейчас пробраться через толпу при ярком свете пылающих костров. Если бы мне удалось выбраться из освещенной зоны, я мог бы сойти издалека за одного из них. По росту я значительно превосхожу большинство мужчин этих племен, но среди них есть несколько экземпляров в метр девяносто, приблизительно моего роста. К тому же я был заляпан грязью настолько, что в темноте вполне мог сойти за одного из них. Но пока что все пути возможного бегства были перекрыты.

Я не сводил глаз с Забу. Ах, как я его ненавидел! Через какое-то время, будто попав под гипноз моего взгляда, он неуверенным шагом направился в мою сторону. Он шел, покачивая головой и что-то бормоча себе под нос. Пропустив его мимо себя, я вскочил на ноги и свалил одним ударом по затылку. Потом я оттащил его тело за кучу камней. Никто ничего не заметил. Все собравшиеся смотрели в этот момент на группу молодых бандили, которые танцевали вокруг трупа моей собаки, потрясая в воздухе кольями.

Глава III

Когда Забу пришел в себя, он лежал вытянувшись на спине. Я закрыл ему рот одной рукой, а другой прижал к его горлу острие моего ножа. При виде меня его глаза полезли из орбит, будто кипящая вода, готовая выплеснуться наружу. Все тело его охватила дрожь. Он издал звук, напоминающий свист уходящего газа и выпустил длинную струю жидкого кала. Его смердящее дыхание было отравлено запахом страха, смешавшегося с запахом украденного у меня виски. От окровавленного низа его живота несло не менее омерзительной смесью ужаса и агонии, которую пришлось испытать моей собаке, и испарений его спермы.

– Расскажи мне, что здесь произошло, Забу, – сказал я. – Если откажешься, я немедленно убью тебя, ты меня знаешь.

Он был на все согласен, лишь бы отсрочить свою смерть хоть на несколько минут. Его дед и отец скорее бы умерли, чем сообщили врагу какие-нибудь сведения. Глаза его бешено вращались в орбитах, будто он искал взглядом в воздухе что-то, за что мог бы ухватиться и выскользнуть из-под угрожающего кончика моего ножа.

Наверняка он думал, что я давно уже мертв и что теперь мой дух явился и требует у него ответа за предательство.

В свое время я помог Забу устроиться сначала в лицей, а затем послал учиться в университет. Он добровольно отрекся от всякой веры в загробную жизнь и в каких-то фантомов и был теперь, что называется, образованным человеком.

И все-таки он верил. Нет, подсознание в итоге почти всегда оказывается сильнее, оно как мина, которая взрывается в самый неожиданный момент.

Забу рассказал мне, что кенийская армия окружила деревню при помощи нескольких молодых бандили. В последний момент старики соседней деревни пронюхали про то, что что-то готовится против меня. Им приказали держать язык за зубами, пригрозив смертью. И все же трое из них пытались предупредить меня. Среди них был и Паболи, «воин бросающий копье», родной дед Забу. Они убили всех троих.

Странное дело, но говоря о смерти своего деда, Забу вдруг разрыдался, Угрызения?

Чтобы незаметнее приблизиться к деревне, военные разделились на три отряда, подошедших к селению с трех сторон. Они оставили свободным лишь путь на запад, так как знали, что я отправился на охоту в этом направлении. Как только я вернулся, они спокойно замкнули кольцо.

За ночь, с тысячами предосторожностей, солдаты почти на руках доставили в деревню пушку и шесть пулеметов 50-го калибра. Они оставили грузовики вдали от деревни, в саванне, чтобы избежать всякого шума. Ребята из племени предупредили офицеров, что слухи, касающиеся моих необычайных слуховых и обонятельных способностей вовсе не преувеличение.

Забу говорил не останавливаясь, будто надеялся возвести стену из слов, достаточно толстую, чтобы преградить ею путь моему кинжалу. Он пытался оправдать свое предательство, говоря о патриотизме и африканизме.

Люди почему-то всегда испытывают необходимость оправдать свои действия какой-нибудь идеологией. По всей видимости, Забу был убежден, что он прав. Но его мысли никогда не шли дальше двух маленьких коробочек, на которых было написано «черный» и «белый», точно так же, как и у подобных ему белых, которых он так ненавидел. Не считая меня, конечно.

И вот тут-то это случилось! Я, в первую очередь, сам был поражен тем, что произошло. У меня не было никакой преднамеренной мысли. Никогда в жизни я не подумал бы раньше, что способен на нечто подобное.

Сейчас, оглядываясь в прошлое, я, однако, хорошо понимаю, что это предательство, такое неожиданное для меня со стороны тех, кто в течение шестидесяти лет был моим народом, должно было наложиться на шок, вызванный взрывами, чтобы высвободить что-то новое во мне.

Или, вернее, чтобы разбудить это что-то, так как это должно было уже быть во мне, но где-то далеко, в самой глубине подсознания.

Я ударил его рукоятью ножа. И пока он лежал, инертный и неподвижный, я отрезал ему язык у самого корня, чтобы он не смог кричать. Вспыхнувшая в нем боль привела его в чувство. Он попытался сесть, и его рот широко открылся в немом крике. Кровь сильной струей вытекала изо рта и капала с подбородка.

Я поцеловал его в рот прежде всего, чтобы напиться крови; мне она была необходима, потому что я умирал от жажды. И еще для того, чтобы помешать ему издать хоть один звук. Какое-то неудержимое желание овладело мною и заставляло делать то, что я делал.

Кровь была соленой и ужасно невкусной, будто в ней была растворена сама эссенция морского осадка, образовавшегося из разложившейся плоти миллиона ядовитых рыб. Она еще отдавала и затхлым привкусом табака, а я просто не переношу его. Короче, кровь Забу ничем не отличалась от крови большинства людей, у которых мне приходилось пить кровь.

Но она придала мне сил, и я почувствовал, как во мне нарастает ощущение, похожее на то, что я обычно испытываю во время сражения или когда убиваю дичь. Но в этот раз, чем сильнее оно становилось, тем все явственней определялась его сексуальная направленность.

Быстро, стараясь опередить оргазм, я одним движением ножа рассек живот Забу надвое, не задев при этом кишечника. Я еще не забыл курса анатомии. И в то мгновение, когда лезвие проникло в плоть, струя спермы вырвалась из моего члена, обильно оросив семенем его живот и нож в моей руке.

На какой-то момент я полностью потерял над собой контроль. Мышцы моей руки непроизвольно сократились и кинжал по самую рукоять погрузился в живот Забу.

Прежде чем умереть, его тело содрогнулось в нескольких коротких судорогах, в промежутках между которыми оно дрожало подобно дереву под напором урагана.

Я присел рядом с ним. Сбитое дыхание с трудом успокаивалось. И тут я спросил себя, какая муха меня укусила? Ведь в его распоротом животе я хотел сделать то, что он сделал с моей собакой.

Глава IV

В конце концов я отказался от попыток объяснить себе мой странный порыв. Я отношу себя к заядлым охотникам, но никогда не стану охотиться вслепую, а подожду, пока у меня не будет верного следа или запаха, по которому можно было бы идти.

Я снова принялся выжидать, прячась за той же кучей строительного хлама. Шум на площадке становился все сильнее, все участники праздника уже ходили, спотыкаясь и наталкиваясь друг на друга. Когда Луна миновала свою первую четверть, между бандами и ажикуйюс вспыхнула неизбежная стычка. Те редкие офицеры, что не были еще смертельно пьяны, вмешались в скандал и развели драчунов в разные стороны. Но несколько солдат, шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу, уже направились в соседнюю деревню, расположенную метрах в двухстах отсюда. Они, конечно, жаждали женщин. Но вояки забыли про мужчин, оставшихся в деревне, настоящих воинов бандили, неустрашимых и отважных, как старые римские легионеры. Молодым сосункам удалось изолировать их на время нападения на меня, потому что их отцы и старшие братья тоже не ожидали предательства с их стороны. Но теперь воины были свободны, и они стали драться. С другой стороны, юноши бандили не могли оставаться простыми свидетелями того, как насилуют их сестер и матерей и убивают старших мужчин. Не выдержав, они, в свою очередь, напали на солдат. И вскоре началась всеобщая свалка, в которой обе стороны беспощадно расправлялись друг с другом, убивая налево и направо. Здесь не было невиновных, как и во всех войнах. Полыхнул огонь, и в нескольких концах деревни одновременно запылали хижины.

Пользуясь всеобщей сумятицей, я мог теперь незамеченным покинуть развалины моего дома. Через несколько минут я был уже там, где солдаты установили свою пушку, и спрятался в тени. Это была английская полевая гаубица времен второй мировой войны калибра 88 мм, которая бросала гранаты весом в двадцать пять фунтов. Орудие было установлено на передке, снабженном двумя колесами, и защищено тонким стальным листом, играющим роль щита для орудийного расчета. В зарядном ящике было еще несколько снарядов с взрывными боеголовками к ним, которые ввинчивались в снаряд непосредственно перед выстрелом. Эти боеголовки были весьма чувствительными к прикосновениям и всегда хранились отдельно от основного заряда.

Четверо солдат, составляющих орудийный расчет, втащили гаубицу на вершину небольшого холма, откуда собирались открыть огонь по деревне. Они были настолько пьяны, что вряд ли уже соображали, где были свои, а где чужие, и что их снаряды в такой ситуации поразили бы как тех, так и других. Свои полуавтоматические карабины они оставили неподалеку, поставив их «шалашиком». Я спокойно взял один из них и застрелил всех четверых, сделав всего четыре выстрела. При первом же выстреле мой член начал быстро твердеть. При четвертом он был уже в том состоянии эрекции, за которым секунд через десять наступает оргазм. Потом он медленно опал и ощущение удовольствия постепенно исчезло.

Орудие находилось слишком близко к солдатам. Прежде нем я успел бы сделать второй выстрел, они бы уже успели окружить меня. Поэтому я поднял передок за задний прицеп и потащил орудие за собой. Метров через сорок тропинка раздваивалась, и я пошел по той, что вела на пологий холм с углом подъема градусов в двадцать пять. До вершины холма мне пришлось тащить орудие за собой еще метров пятьдесят. Добравшись до нее, я развернул орудие и стал осторожно спускать его по противоположному склону холма, который был более крутым, градусов в тридцать. При этом мне приходилось изо всех сил тормозить, сильно упираясь пятками в землю, чтобы не позволить орудию сорваться вниз. Следующий холм был более высоким и крутым. Дважды я едва не выпустил эти четыреста пятьдесят килограммов тяжести (столько весили орудие и передок вместе взятые). На вершине второго холма я нашел, наконец, участок ровной площадки, длина и ширина которой соответствовали моему замыслу. Отсюда был хорошо виден склон первого холма, деревня и прилегающие окрестности.

Оставив орудие, я быстро вернулся на первую позицию. Там я собрал валявшееся на земле оружие солдат и бросил его в зарядный ящик, к оставшимся снарядам и боеголовкам. Вскинув затем ящик на плечи, я почти бегом вернулся к гаубице. Карабины и патроны к ним я разбросал по кустам. Затем приготовил орудие к стрельбе, зарядив его гранатой с навинченной боеголовкой и нацелив на деревню. Оставалось лишь дернуть за замок. Но прежде я решил еще раз взглянуть на то, как складывалась ситуация в деревне.

И вот тут я заметил новых участников событий, темными тенями выскальзывающих из леса к востоку от плантации, в тылу солдат. Это был развернувшийся в цепь отряд людей, в руках которых в лунном свете поблескивал металл оружия. Их было около сорока человек. Две группы несли что-то тяжелое, что не удавалось рассмотреть в бледном свете Луны, но что вполне могло быть крупнокалиберными пулеметами и треногами к ним. Затем, вслед за ними, из леса высунулось нечто довольно больших размеров. Это оказалось длинное дуло орудия, установленного на платформе. Потом, когда это полностью выползло из тени, я увидел, что это был танк на полугусеничном ходу, с девяностомиллиметровой пушкой. Танк и пехотинцы остановились, скрытые от меня группой деревьев. Некоторое время спустя из-за них выскользнули четыре смутные тени, которые короткими перебежками от дерева к дереву, явно стараясь остаться незамеченными, стали приближаться к деревне, пока не достигли небольшой рощицы, совсем близко от первых домов. Разведчики.

Кенийцы заметили, наконец, исчезновение их орудия. Четыре человека пошли по следам его колес, но первый холм вскоре скрыл их из моего поля зрения. Пламя пылающих домов высоко поднималось в небо, хорошо освещая все вокруг, в том числе и землю между ними, сплошь усеянную трупами мужчин, женщин и детей. Еще были слышны короткие пулеметные очереди, но в ответ больше не раздавалось ни одного выстрела из винтовки или карабина.

Глава V

Внезапно стрельба полностью прекратилась. Кенийские солдаты стали перегруппировываться, собираясь у восточного края деревни. По всей вероятности, офицеры протрезвели в достаточной степени, чтобы вновь подчинить солдат дисциплине. Теперь они, вероятно, сообразили обо всех возможных последствиях того, что натворили здесь их солдаты. Им оставалось надеяться убедить правительство, что речь идет всего лишь о досадном, но оправданном инциденте во время исполнения ими основной задачи, с которой они блестяще справились, – по устранению меня. Тем более, что этому не осталось ни одного живого свидетеля. Но, тем не менее, они здорово рисковали, так как если другие деревни бандили возмутятся и восстанут, когда узнают об этой резне, правительство будет вынуждено принять меры и скорее всего расстреляет своих мерзавцев, чтобы успокоить бандили.

Возможной целью этой перегруппировки могли быть и уцелевшие в бойне жители, укрывшиеся в лесу на другом краю деревни, которых кенийцы решили полностью уничтожить.

Люди из вновь прибывшего отряда, в свою очередь, повернули назад, причем с такой поспешностью, что я понял, что они пытаются удалиться от армейских частей на возможно большее расстояние. По всей очевидности, они совершенно не ожидали наткнуться здесь на солдат. Думаю, они тоже пришли, чтобы напасть на меня. Из-за мести, золота или секрета бессмертия. Или из-за всех трех причин.

Их появление здесь именно в тот момент, когда армия напала на меня, было одним из тех бесчисленных совпадений, в которые не верило большинство читателей романов моего «биографа», считая их совершенно не правдоподобными. Эти люди просто не знают, что некоторые люди наделены не только «животным магнетизмом», но и тем, что я называю для себя «моментом человеческого магнетизма». Говоря другими словами, эти люди (и я в том числе) притягивают к себе, сосредотачивают какие-то невероятные события, возможность появления которых, рассчитанная с помощью математики, исчезающе мала. Из них истекает что-то, какая-то особая субстанция, вроде «магнитного» поля, притягивающая к себе сразу по несколько событий. Это поле вызывает искривление в неуловимой структуре обстоятельств или пространственных построений, нарушая их последовательность.

Какими бы ни были обстоятельства, обусловившие появление нового отряда в окрестностях деревни, он, тем не менее, решил отступить. Но у меня было чем воздействовать на их перемещения. Я поднял гаубицу за лафет и развернул ее, машинально прикидывая дистанцию и угол траектории (привычка, которой я обязан своими упражнениями в стрельбе из лука). Потом я прильнул к прицелу, поставил угол возвышения и дернул за шнур. Гаубица выплюнула снаряд с коротким сухим звуком.

Одновременно какой-то частью моего сознания я смутно ощутил новую волну сексуального возбуждения. Когда снаряд унесся к цели, я перезарядил орудие. В этот раз оргазм по своей интенсивности значительно уступал тому, что я испытал, когда вонзил мой нож в живот Забу.

Начиная с этого момента, я весь превратился в движение, полностью поглощенный «кровавой работой», если прибегнуть к поэтическим словам Уолта Уитмена, какими он обозначил войну.

Мой первый снаряд взорвался метрах в трех перед танком. Машина остановилась, попятилась немного назад, а затем вновь двинулась вперед, взяв левее. Второй снаряд упал справа от него, заставив еще более отклониться влево, в направлении деревни. Третий разорвался прямо посреди отряда, бросившегося на землю при первом выстреле орудия. Восемь трупов остались лежать на земле. Трое уцелевших вскочили на ноги и бросились наутек.

В этот момент, как я и предвидел, четверо солдат, отправившихся по следам гаубицы, появились на вершине первого холма. Два выстрела из карабина, лежавшего наготове у меня под рукой, и два тела покатились по склону: их силуэты, высветившиеся на фоне полыхающей деревни, были слишком легкими мишенями, чтобы я мог промахнуться. Двое оставшихся прыгнули на противоположный склон и, спрятавшись за гребнем, стали обстреливать меня оттуда. Пули впивались в землю у моих ног, поднимая облачка легкой пыли. Другие звонко шлепались о ствол и стальной щит гаубицы. На эти я вообще не обращал внимания. Одним выстрелом из орудия я снес верхушку холма, служившую им укрытием. Были ли они убиты этим выстрелом или просто деморализованы, я не знаю, но после этого они перестали стрелять. Может быть, они решили обогнуть холм у подножия и напасть с тыла.

Между тем армейский отряд кенийцев обнаружил танк и людей, спрятавшихся за деревьями. Солдаты открыли огонь. Танк ответил, стреляя из орудия и своих трех пулеметов.

Мои следующие три снаряда поразили линию обороны кенийцев слева, справа и в центре, выведя из строя большое количество солдат. Оставшиеся в панике побежали кто куда: одни – в сторону леса, другие – по направлению к моему холму. Танк развернулся и устремился на север, перерезав дорогу солдатам, отступающим к лесу. Пехотинцы, прибывшие вместе с танком, преградили путь бегущим в моем направлении.

Я снова развернул орудие и дважды выстрелил вправо, по внутреннему склону первого холма, показывая тем самым кенийцам, что им не стоит совать туда свой нос.

Становилось жарковато. Я крутился вокруг орудия, как сумасшедший, тяжело дыша и обливаясь потом. Я чувствовал, что начинаю уставать, так как практически сегодня не ел ничего в течение вот уже двадцати часов. Я хватал снаряды, навинчивал на них боеголовки, вставлял в казенную часть, закрывал замок, таская за прицепную часть передка, разворачивал орудие то вправо, то влево, крутил рычаги прицела, увеличивая или уменьшая угол траектории снаряда, и, наконец, резко держал за запальный шнур. Гаубица делала выстрел, и я начинал все сначала. Но последовательность моих действий могла, конечно, меняться. Между выстрелами я продолжал следить за приближением двух солдат, которые как раз в это время перебегали открытое пространство, разделяющее оба холма. Судя по их намерениям, они хотели зажать меня в тиски. Мне пришлось заняться ими прежде, чем кончились снаряды в зарядном ящике.

Один из солдат на короткое время вынырнул из тени, и Луна ярко осветила его. Я схватил гранату и бросил ее в его направлении. Описав в воздухе дугу, она упала в двух шагах от солдата. Тот остановился как вкопанный, уставясь на нее, а затем прыгнул, как нырнул, в сторону ближайшего куста. Взрыв достал его в воздухе. Он перевернулся через голову и рухнул вниз уже инертной, неподвижной массой. Я разрядил в него свой карабин, чтобы быть уверенным, что он уже не поднимется.

Второй солдат оказался более смелым. Он бегом бросился на штурм холма, делая все время зигзаги и не переставая стрелять из автомата. Я выстрелил, и он покатился по склону холма к его подножию. Когда я осторожно подошел, он уже не двигался, но я, для уверенности, все-таки послал ему пулю в лоб.

Каждый раз, когда я убивал во время этого боя, я рассеянно отмечал, как твердеет мой член и семенная жидкость поднимается к самой его голове. Но до оргазма не доходило.

Пока я разделывался с этими двумя солдатами, по обеим сторонам первого холма появились их товарищи. Приблизившись к подножию моего, они стали осторожно подниматься ко мне по его склону. Им до чертиков была нужна их гаубица, с помощью которой они рассчитывали рассеять неприятельский отряд. Но раньше им было необходимо расправиться со мной, затем принести новые ящики. У меня уже не было времени использовать их, поднатужившись, я толкнул орудие под уклон и потом с удовлетворением смотрел, как солдаты прыгают во все стороны с его пути, крича и ругаясь. Пользуясь их суматохой и дезорганизованностью, я бросил в них одну за другой пять гранат, а сам спокойно спустился по противоположному склону холма, вооруженный автоматическим карабином системы Браунинг, с подсумком, полным обойм к нему, и с тремя гранатами.

Десять минут спустя я бесшумно появился за спиной одного из солдат, пустившихся преследовать меня. Перерезав ему горло, я быстро вырезал его печень и, уже удаляясь, стал жадно глотать куски ее еще теплой мякоти.

В то время, как я, умело орудуя своим ножом, вспарывал ему живот, у меня, наконец-то, наступил оргазм, который все это время, как бы поточнее выразиться… комком стоял у меня в горле (да простит мне читатель подобное сравнение). Он был превосходен, но глубоко взволновал и обеспокоил меня.

(Те, кто не смог прочесть, по выше изложенным причинам, первый том моих «Записок», но зато познакомился с трудом лучшего и наиболее романтического из моих биографов, с полным основанием могли бы возразить мне, что я никогда не был каннибалом. Рассказывая о том, как мне случилось убить первое встреченное мною человеческое существо, мой биограф подчеркивает, что я думал вначале съесть его, но тотчас отбросил эту мысль, поскольку инстинктивно меня привела в ужас сама мысль о каннибализме. Это лишь еще один пример романтической глупости и генетических абсурдов, в ряду многих других, в которые он верил. Правда же (о которой он сам не знал) состоит в том, что я, естественно, съел убийцу того единственного создания, которое любил так глубоко, как никого больше в этой жизни. Вкус у него был, по правде говоря, так себе, но я все равно его съел, движимый чувством мести. С тех пор мне случалось время от времени есть и других людей, но лишь тогда, когда у меня не было другой пищи.)

Силы быстро возвращались ко мне, и вскоре я почувствовал, что вновь могу преследовать моих противников. Солдаты к тому времени вновь подняли гаубицу на вершину холма и принесли новые ящики со снарядами. За это время танк выбрал себе позицию, спрятавшись за огромным старым деревом. Началась артиллерийская дуэль. Взрывы снарядов вспахали землю вокруг спрятавшейся машины. Один из фугасов угодил точно в ствол дерева и как бритвой срезал его верхнюю часть. Но пушка танка 88 калибра отвечала не менее точными выстрелами, кладя свои снаряды в непосредственной близости от гаубицы. Вскоре орудийный расчет был весь перебит, а один, особенно, удачный выстрел попал в зарядный ящик и взорвал все имеющиеся там снаряды. Прекратив стрелять, танк оставался некоторое время неподвижным. Затем, получив, вероятно, приказ по радио, он тронулся с места и медленно покатил по полю в направлении моего холма.

Я бросил гранату в открытый люк танка и услышал ее глухой взрыв внутри. К моему удивлению, снаряды внутри машины не сдетонировали и не взорвались. Два человека с трудом вылезли из люка и скатились на землю. С трудом поднявшись на ноги, шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу, они направились прочь. Одного из них я сразу свалил на месте, другого оглушил ударом приклада по голове. Танк продолжал медленно двигаться вперед. Мне не составило труда догнать его и остановить. Взгромоздив оба тела на броню, я сел за рычаги управления. Чуть повернув машину, чтобы миновать холм, я пересек открытое пространство и постарался углубиться как можно дальше в джунгли.

Оба пленника неподвижно лежали на земле. Один из них находился в глубокой коме. К другому вскоре вернулось сознание, и он зашевелился. Со стоном, держась за голову обеими руками, он с трудом пришел в вертикальное положение. С первого взгляда он не был тяжело ранен. Взрыв гранаты лишь наградил его хорошей мигренью. Судя по всему, этот человек был арабом с худыми жилистыми мышцами, черными волосами, безбородый, с орлиным носом и большими темными глазами, расположенными, пожалуй, слишком близко один к другому. Он был одет в комбинезон из грубой ткани, на котором не было ни единой воинской нашивки или знака. Араб смело посмотрел прямо мне в глаза, хотя видно было, как он дрожит, и желтоватая кожа лица не могла полностью скрыть залившей его бледности.

Взрывы снарядов и гранат вновь сделали меня глухим. К счастью, я умел читать по губам, и свободно разбирал французскую, английскую и арабскую речь, понимал суахили и большинство наречий и диалектов языка банту.

Я задал ему вопрос на арабском языке, его египетском диалекте. Он ответил мне на сирийском, сказал, что его зовут Ибрагим Абдул-эль-Марийака. Он утверждал, что не знает истинной цели его присутствия здесь, и вообще ничего не знает. К тому же у него хватило храбрости обозвать меня «собакой Назрани».

Человек смерил меня долгим взглядом и провел кончиком языка по своим пересохшим губам. Он сошел, опершись спиной о ствол дерева, такой же серый, как и его кожа, как свет нарождающегося раннего утра. Мужчина был высок, но я превосходил его в росте сантиметров на десять и должен был весить килограммов на сорок больше. Я был голым, с почерневшей от копоти и грязи кожей, и мои серые глаза должны были казаться еще более светлыми и дикими на этом черном лице, исчерченном светлыми дорожками от струек пота. Мой рот и подбородок были покрыты запекшейся кровью, забрызгавшей мне грудь и руки; живот и гениталии покрывала корка грязи из смешавшейся крови, спермы и пыли. Когда я приставил острие ножа к его горлу, мой член, в довершение всей картины, стал медленно распрямляться, будто пиявка, постепенно набухающая от поглощенной ею крови.

Будучи арабом, он, скорее всего, подумал, что я сейчас начну насиловать его. И в каком-то смысле он был прав.

Ударом кулака в живот я отправил его на землю, и пока он катался по ней скрючившись, безуспешно пытаясь вызвать у себя рвоту, я выпил немного воды из бидона, обнаруженного мной в кабинете танка. Затем я воспользовался мотком веревки, найденным там же, чтобы связать ему руки и привязать спиной к дереву. Потом я подтащил тело второго пленника к танку и прислонил его к колесу, чтобы тот мог держаться в сидячем положении. Умирающий дышал редко и с трудом, и при этом что-то всхлипывало и клокотало у него в груди. Однако давление крови в нем было еще достаточно сильным, и настоящий гейзер ее хлынул мне в лицо, когда я ему отрубил пенис. Я вложил отрезанный член ему в рот и вогнал его собственный кинжал в него под нижнюю челюсть, чтобы помешать ей открыться. Он сидел прямо напротив араба с вылезшими из орбит глазами и опавшим, кровоточащим членом, торчащим изо рта.

Потом я вырезал у него печень и откусил хороший кусок.

Лицо сирийца, сидящего у подножия дерева, стало таким же бледным, как и у мертвеца напротив, когда он увидел, как у меня брызнула струйка спермы в то время, как я кромсал его товарища по экипажу. Он снова попытался заставить себя облегчить желудок, но безуспешно. Я ждал, не делая ни одного угрожающего жеста. В этом уже не было необходимости. Араб прекратил свои безуспешные попытки очиститься и откинулся назад, прислонив голову к стволу дерева. Его глаза закатились, потеряв свой первоначальный блеск. Из угла рта к подбородку потянулась тонкая струйка слюны.

Я сказал:

– Я задаю вопросы, ты отвечаешь.

Думаю, ему самому тоже приходилось раньше пытать пленных, поэтому он знал, как мало людей могут устоять перед длительными пытками. Он предпочитал умереть быстро. Ибрагим ответил на все мои вопросы, и его объяснения всему происходящему показались мне вполне правдивыми.

Экспедиция, в которой он принимал участие, была организована одним албанцем, который сам возглавил ее. Он проходил под псевдонимом араба Махмуда-абу-Шавариба, хотя было известно и его настоящее имя: Анвер Ноли. Все остальные члены банды были арабами, за исключением нескольких болгар, бежавших в Албанию, так как они считали себя приверженцами идей Мао.

Ноли пообещал, что все они получат золота столько, что хватит безбедно прожить всю оставшуюся жизнь им самим и их четырем женам, если они захотят обзавестись гаремом. Но все это при условии, что англичанин Джон Кламби будет взят живым.

– Он ничего не обещал вам другого, кроме золота? – спросил я.

– Нет, а что? Есть еще что-то?

Ноли, конечно, не мог им обещать секрета вечной молодости, даже если бы думал, что я знаю его. Они посчитали бы его просто сумасшедшим и отказались бы участвовать в этой затее. Правда, быть может, он сам ничего не знал об эликсире. Но мне приходилось встречать других людей, уже мертвых на сегодняшний день, которые действительно верили, что я владею этим эликсиром или знаю секрет его изготовления, и были готовы на все, чтобы вырвать его у меня.

Араб сказал:

– Ты можешь меня убить, Назрани. Но Ноли все равно разыщет тебя и подвергнет жесточайшим пыткам, пока ты не скажешь ему, где прячешь свое золото. Это очень целеустремленный человек, упорный и очень жестокий.

– Вполне возможно, – ответил я и всадил ему кинжал в самый plexus solaris, то есть в «солнечное сплетение». На этот раз я не испытал никакого сексуального чувства. Я начал надеяться, что эта странная извращенность, это внезапно появившееся отклонение от обычных сексуальных проявлений исчезло по какой-то причине. Хотя и сомневался в этом. Причина, скорее всего, лежала в том, что я, как и все люди, имел вполне определенный запас спермы, который просто истощился на данный момент.

С помощью электропровода и нескольких гранат я заминировал танк. Теперь, если кому-нибудь пришла бы в голову мысль открыть башенный люк или капот, внутри взорвались бы сразу три снаряда. Один из них я укрепил рядом с бензобаком. После этого я выбрал дерево покрепче, взобрался на него и стал ждать дальнейшего развития событий. Доносившийся издалека шум перестрелки постепенно стихал. Как я и предвидел, вскоре появились бандиты, идущие по хорошо видимым следам колес и гусениц танка. Впереди двигались два джипа. За ними беспорядочной толпой брели усталые люди, уцелевшие после ночного боя с кенийскими солдатами.

Глава VI

Анвер Ноли был огромным мужчиной с необъятным животом. Голова его была гладко выбрита, а лицо украшали длиннющие усы, спадающие до самой груди, и не менее выдающийся нос, сломанный когда-то страшным ударом. Он был одет в комбинезон цвета хаки и парашютные ботинки. Громовым голосом отдавая приказания, Анвер размахивал своим кепи, зажатым в чудовищных размеров кулаке, в досаде ударяя им время от времени о ладонь другой руки.

По его приказу один человек отделился от колонны и осторожно приблизился к танку. Забравшись на броню, он заглянул в щель неплотно закрытого люка и заметил шнур, который мне так и не удалось надежно спрятать. Он крикнул об этом Ноли, который стоял в остановившемся джипе, метрах в двадцати от танка. Наемник спрыгнул с танка, подошел к капоту и поднял его, чтобы убедиться, в порядке ли мотор. Прогремел взрыв, и танк скрылся в клубах дыма и пламени. К сожалению, больше никто не пострадал ни от шрапнели, ни от струй брызнувшего во все стороны горячего бензина. Но я воспользовался поднявшимся шумом и суматохой, чтобы спокойно пристрелить двух бандитов.

Ноли, спрыгнув с джипа, остановил первого из ударившихся в панику и разбегающихся людей, которых оставалось теперь не более двух десятков. Используя кулаки и свой трубный голос, ему удалось остановить бегущих и восстановить относительный порядок в отряде. Прозвучала новая команда, и они рассредоточились в цепь, открыв огонь из всего наличного оружия, состоящего из двух пулеметов и пятнадцати автоматических винтовок. Пока пули свистели вокруг меня, пронзая листву и сбивая кору и ветви деревьев, я убил еще двух арабов. После этого я сразу слез с дерева и, прячась за стволами, побежал в сторону, противоположную их движению. Вскоре я уже оказался далеко в их тылу. Поле, где развернулось основное сражение между кенийцами и арабами, принадлежало теперь шакалам, гиенам и стервятникам, правящим свою кровавую тризну над телами погибших в бою.

Склоны обоих холмов тоже были густо усеяны многочисленными трупами. Раненых не было. Их или унесли, или прикончили на месте. Там тоже вовсю пировали трупоеды.

Деревня полностью сгорела, и утренний ветерок легко ворошил серебристый пепел на месте бывших хижин. Не было видно ни единого следа выживших в этой бойне. Я знал, что они прячутся в лесу. Они часто так поступали и раньше, в то время, когда здесь промышляли арабские работорговцы, делавшие внезапные набеги на местные деревни. Я научил аборигенов сражаться с этими подлыми торговцами живым товаром. Мало того, я организовал карательную экспедицию сквозь всю страну, и мы так хорошо проучили этих арабов, что они потом и нос боялись сунуть на территорию, занятую бандили. Я командовал ими против немцев во время второй мировой войны. Со мной они совершили победный рейд против Жекойо. И вот они вновь, как когда-то, прячутся. Но если им и суждено снова выйти из леса и драться, то в этот раз они будут это делать уже без меня.

Я был бандили в течение шестидесяти лет. Я был для них отцом, слоном, атакующим врага. А теперь оказался в ссылке. И не временно. Навсегда.

Да, я заплакал. Я любил этих людей настолько, насколько мне вообще дано было любить какую-то группу людей. Я был гораздо больше бандили, чем англичанин. Среди них у меня были настоящие друзья. Но теперь с этим было покончено. Среди десяти деревень бандили эта была единственной, предавшей меня, но думаю, что другие вели бы себя не лучше. Современная молодежь была слишком полна ненависти, а старые стали слишком слабы и утратили свое былое влияние. К тому же, кенийское правительство самым недвусмысленным способом дало мне понять, что я стал персоной non grata в их стране.

Я сделал старинный ритуальный жест. Я протянул винтовку в направлении сожженной деревни, затем к тем, кто прятался в лесу. Я не мог им сказать «прощай» по-другому, и мой жест, скорее всего, тоже не нашел своих свидетелей.

Потом я повернулся к ним спиной и рысцой побежал по саванне на запад, к виднеющимся вдали холмам

Моей целью были горы, едва прорисовывающиеся вдали, по ту сторону холмов До них было около двести пятьдесят километров, то есть горы на добрых тридцать километров углублялись на территорию Уганды. Я бежал таким аллюром весь остаток дня и всю ночь. Когда первые признаки рассвета, время, которое называют здесь «волчьим хвостом», высветили темное ночное небо и оно стало постепенно светлеть, я стал подумывать об убежище, в котором можно бы было провести часть дня. На фоне светлеющего неба впереди четко вырисовывались тени гигантских акаций, своими причудливыми формами напоминающие силуэты чудовищ из легенд бандили. Потом солнце окончательно сдернуло ночной покров с неба и над саванной засиял новый день. Утренний воздух был свеж и прохладен, дул легкий бриз, спустившийся с гор. Из высокой травы выскочил бородавочник и затрусил куда-то, высоко задрав свой хвост. Луч солнца, отразившись, блеснул на его длинном желтоватом клыке.

Я шел длинным упругим шагом охотника. Справа от меня тянулась гряда холмов, слева, насколько хватало глаз, простиралась саванна. Внезапно недалеко от себя, впереди, я увидел, как зашевелилась трава в направлении, противоположном ветру.

Я остановился на мгновение. Что-то достаточно больших размеров, чтобы оказаться львом или человеком, пыталось скрытно приблизиться ко мне. И тут мне показалось, будто невесть откуда взявшийся крокодил изо всей силы врезал мне своим хвостом по руке, вырвав из нее карабин, который кувыркаясь взлетел в воздух. И только после этого я услышал эхо выстрела, прокатившееся по холмам.

Глава VII

Шок почти парализовал мою правую руку, но в тот момент я этого даже не заметил. Я бросился на землю и покатился по ней туда, где начинала расти высокая трава. Дождь из земли и срезанных стеблей упал на меня сверху. Четыре больших куска дерна исчезли прямо на моих глазах совсем рядом со мной. Затем над саванной прокатился звук четырех последовательных взрывов.

Одним прыжком вскочив на ноги, я, согнувшись, бросился бежать, делая неожиданные зигзаги и повороты. Большой желто-коричневый зверь метнулся от меня в сторону, и я узнал острый запах львицы. Две пули сбили несколько травянистых побегов совсем рядом со мной. Я вновь был вынужден броситься на землю, где замер, сдерживая бурное дыхание.

Так прошло несколько минут. Моя правая онемевшая рука стала постепенно отходить. Снова раздалось несколько выстрелов, и новый дождь сбитой" травы осыпал меня. Этот негодяй был отличным стрелком. Призвав на помощь все свое уменье, я пополз вперед, стараясь как можно меньше шевелить траву.

Но она была слишком густой, и не трогать ее было просто невозможно. Так что сверху было прекрасно видно, куда я направлялся. Над головой вновь прожужжало несколько пуль.

Преодолев ползком метров тридцать, я оказался на краю небольшой поляны в этом лесе травы. Вскочив на ноги, я вновь бросился вперед, все также согнувшись пополам. Я ни секунды не сомневался в том, что этот стрелок не принадлежал ни к кенийской армии, ни к банде Ноли. Оставалось предположить, что на сцену вышла какая-то третья группа участников охоты, в которой я был главным призом.

В этот момент за моей спиной раздалось рычание. Обернувшись через плечо, я увидел льва, несущегося на меня в атаку.

Не могу себе представить, каким образом он мог попасть в эти края и почему он решил атаковать меня. Лев, вероятно, находился совсем недалеко от меня на поляне и, увидев меня бегущим, безотчетно, чисто рефлекторно, бросился преследовать. Я знал всех львов в округе радиусом в шестьдесят километров. Этот был мне совершенно незнаком, и было просто непонятно, что он тут делает, вдалеке от своих охотничьих владений.

Я никогда еще не видел льва подобных размеров. Он весил наверняка больше трехсот килограммов и обладал такой великолепной темной спутанной гривой, что я невольно подумал, как давно он не занимался расчесыванием ее. Можно было подумать, что его специально выращивали и тренировали для охоты на меня. К тому же его, должно быть, давно не кормили, так как ребра выпирали наружу, грозя порвать кожу на боках.

Меня редко можно чем-то удивить, но это был как раз тот случай. За мои почти восемьдесят лет жизни мне пришлось выдержать схватку не менее чем с дюжиной львов. Гораздо меньше, чем рассказывает вам мой «биограф». Обычно взрослый лев не ищет столкновений. Единственно, в чем прав этот биограф, так это в том, что всех их я убил с помощью моего ножа, никогда не прибегая к помощи другого оружия. Все же остальное – ложь. Эти схватки никогда не происходили «лицом к лицу», как неизменно их показывают ваши глупые и лживые фильмы. Это сплошная карикатура! Если бы я хоть раз встретил льва, находясь в любимой позе всех тех комедиантов, которые пытались изобразить меня, лев одним ударом лапы мог бы снести мне голову или распороть грудь и живот.

Поэтому я сразу присел на корточки и стал ждать льва с ножом в руке. То, что случилось потом, доказало мне, что выстрел, выбивший карабин из моей руки, был не просто случайной удачей стрелка.

Мой нож птичкой вылетел из руки и сверкающим колибри взвился в воздух. И только потом, как раз в момент, когда он упал на землю, до меня донеслось эхо далекого выстрела.

От удара рука вновь занемела на короткое время, что едва не стоило мне жизни. Лев уже сделал свой последний прыжок и падал на меня. Я едва успел уклониться, и все-таки его когти задели мне грудь.

Для того, чтобы успеть вскочить на спину льва в его прыжке, мало быть просто решительным и быстрым. Малейшая неточность может стать фатальной: достаточно чуть-чуть поскользнуться или ошибиться в расчете скорости и траектории его прыжка на один-два сантиметра. Я скользнул в сторону как раз в момент, когда он был в верхней точке своего полета. Тут же вскочил на ноги и оказался у него на спине, крепко вцепившись левой рукой в его густую шевелюру. В своем прыжке зверь увлек меня за собой. Во всех предшествующих случаях я удерживался на спине с помощью одной руки, так как в другой у меня был нож. Но в этот раз обе руки у меня были свободны и я использовал их, чтобы тесно прижаться к спине животного.

Лев встал на дыбы, потом упал на бок и покатился по земле. Я вцепился в него, как пиявка, не оставляя ни на миг, лишь извивался всем телом, стараясь не оказаться под ним и не быть раздавленным его весом. Наконец он вновь вскочил на ноги. Я обхватил руками его передние лапы. И когда он вставал, мои руки замкнулись в захват на его затылке и прижали его морду к груди.

Его рычание и до этого было оглушающим. Теперь же он взревел так, что у меня едва не полопались барабанные перепонки. Лев вновь опрокинулся на спину. Я почувствовал себя черепахой, на панцирь которой наступил слон, но не ослаблял хватки, крепко обхватив ногами его живот. Огромный зверь пытался достать меня своими задними лапами, но этого ему не удавалось.

И вот так мы лежали один на другом на высохшей земле, пока его мышцы и связки медленно, очень медленно, не начали уступать, и его огромная голова поддалась давлению моих рук. Я охотно признаю, что в это трудно поверить. В мышцах льва заключена огромная сила, тем более в таком великолепном самце. Но я слишком отличаюсь от обычных людей, почти со всех точек зрения. Благодаря изменению моих хромосом, я стою уже на другой ступени, поэтому мне удастся то, на что обычный, пусть даже очень сильный человек, просто не может рассчитывать. Однажды мне уже удалось сломать шею одной из этих гигантских кошек, поймав ее на двойной нельсон, правда, в тот раз животное не было таким огромным.

Но до полной победы было еще далеко. Лев, который, правда, рычал уже послабее, упорно сопротивлялся всем моим усилиям, и шея его долго не отдавала мне ни одного сантиметра. Но потом его кости начали все-таки уступать и я услышал их хруст. Я тяжело дышал, зарывшись головой в его густую перепутанную гриву. Ее жесткие волосы впились в мою кожу подобно жалам сотни пчел. Острый терпкий львиный запах забивал мне нос, и тут вдруг я ощутил, как к нему присоединился едва заметный запах тления, указавший мне, что лев почувствовал приближение своей смерти. Все живое, населяющее Африку: антилопы, львы, негры, арабы, берберы обладают безошибочным инстинктом, говорящим им, что их смерть близка. Этот инстинкт есть наследие этой древней земли, этой колыбели не только человечества, но и многих видов животных. Древняя земля Африки оповещает своих детей, что им вскоре предстоит вернуться в лоно их матери, которая дала им рождение. И я единственный из европейцев, которому она оказала честь, наградив этим предчувствием.

Я почувствовал, что осознание приближающегося неминуемого конца ослабило сопротивление ужасных мышц шеи льва, в то время как в мои мускулы будто влились новые силы и они нажали еще сильнее. Одновременно я заметил, что близок к оргазму. Я не помню в какой именно момент мой член затвердел, а тестикулы напряглись, готовые к семяизвержению. Но мой пенис, зажатый между моим животом и спиной льва, вдруг задрожал от напряжения, а затем стал судорожно содрогаться в конвульсиях.

И точно в это мгновение затылок животного уступил, и я услышал хруст шейных позвонков. Мое семя густой вязкой жидкостью потекло на его шкуру и мой живот. Лев издал низкое протяжное рычание, изгоняя последний воздух из своих легких. Тело его вздрогнуло от последней судороги, и он, в свою очередь, выбросил густую обильную струю спермы. Я с трудом выбрался из-под его огромного массивного тела и, шатаясь, поднялся на ноги. Найдя немного львиной спермы в пыли, я поднял и проглотил ее. Мой биограф постеснялся описать в своей книге этот древний обычай обезьян. Вызван он древним поверием, что тот, кто проглотит семя льва, будет иметь такую же сексуальную силу, как и он. Я тоже так думаю. Мое европейское образование не убедило меня в обратном. Впрочем, мне вообще очень нравится вкус и запах, исходящий от этих огромных кошек. Практически нет ничего более африканского, чем сперма льва. Сперма льва – это вся Африка. Тот, кто хочет проникнуть в саму душу этого древнейшего континента, просто обязан попробовать сперму льва!

Когда я одерживаю победу над очередной жертвой, я не миную обычая всех человекообразных, вошедшего в мою плоть вместе с их молоком: гордо выпрямившись, поставить ногу на труп животного или врага и издать громкий победный крик. Но в этот раз триумфальный крик так и остался в моей груди: меня истощил оргазм и, к тому же, я не забывал, что нахожусь на мушке у стрелка высочайшего класса.

Глава VIII

Пуля выщербила лезвие моего ножа прямо у самой гарды. Удар изогнул его, но им еще можно было пользоваться. Но я не выбросил бы его, даже если бы он был уже вне употребления. Я не очень сентиментальный человек, но мысль отделаться от него была не по мне. Это – единственный предмет, который остался мне от моего настоящего отца. Он когда-то подарил его своему брату, в Англии, еще до того, как стал одержим безумием. Когда я увидел этот нож в первый раз, я даже не подозревал о существовании металла. И он служил мне верой и правдой семьдесят лет, убив для меня в десять раз больше дичи и врагов, чем любое другое оружие.

Я вложил его в ножны и взглянул на холмы. Там несколько раз что-то блеснуло. Вероятно, отблеск стекол бинокля, телеобъектива или даже телескопического прицела винтовки.

Стоило мне нагнуться, чтобы подобрать мой карабин, как прямо передо мной на земле возникло маленькое облачко пыли. Звук выстрела раздался секундой позже. Значит, стрелок находился где-то метрах в трехстах пятидесяти от меня. Вторая Пуля ударила в землю в нескольких сантиметрах от моей левой ноги. Третья – справа от меня. Четвертая подняла новое облачко пыли точно у меня между ног.

Он хотел, чтобы я продолжил свой путь по саванне, но без карабина.

Вместо того, чтобы тотчас пуститься в дорогу, я вскрыл грудь льву, отрезал часть его сердца и начал есть. Четыре последующих выстрела с короткими промежутками между ними позволили мне точно установить позицию стрелка. Я различил четырех человек, прячущихся в кустарнике на холме.

Доев мясо, я встал и медленно пошел прочь. Я отказался от мысли забрать свой карабин, так как пуля, попавшая в него, деформировала ствол. Я был зол не только потому, что позволил обвести себя вокруг пальца, но также от того, что чувствовал то пренебрежение, с которым стрелок обращался со мной. Если бы он действительно считал меня опасным соперником, то постарался бы покончить со мной первым же выстрелом. Все его действия, казалось, говорили: делай что хочешь, дорогой лорд Грандрит, все равно ты в моих руках.

Я прошел, пожалуй, метров четыреста, прежде чем стрельба мне вслед наконец прекратилась. Я шел на запад широким упругим шагом, время от времени поглядывая назад. Вскоре вдали появилось облачко пыли, которое стало следовать за мной, не приближаясь больше чем на три километра. Наконец я наткнулся на маленькое озерцо, где смог смыть пот и грязь, покрывавшие все тело. Облачко тотчас же исчезло. Я поймал несколько кузнечиков, которыми кишмя кишели окрестности, толстых и больших, как мыши, и съел их. Неподалеку прыгал по земле зимородок, в которого я попытался попасть камнем, но промахнулся на добрых двадцать сантиметров. В округе почти нет источников воды, особенно в сухой сезон, но, тем не менее, зимородков здесь пруд пруди. В засушливый период они меняли свой обычный режим питания водной мелочью на кузнечиков и других насекомых и, судя по всему, существовали вполне безбедно.

Как только настала ночь, я повернул назад. Уже через двадцать минут я обнаружил бивак этого короля курка, который расположился на вершине невысокого мыса, на опушке, окруженной большими деревьями с необычайно густым подлеском. Недалеко находился еще один источник воды, что и объясняло поразительно обильную для этих мест растительность. Посреди поляны стояли два джипа и два грузовика. Один из них тащил за собой большой прицеп. На поляне между тремя раскинутыми палатками пылало два костра. Вокруг одного из них мельтешили негры, занимавшиеся стряпней. В воздухе поплыл запах закипающего кофе. Я насчитал шесть негров и двоих белых. Затем я заметил еще одного белого в щели одной из палаток. Слабый свет лампы, горевшей внутри палатки, блеснул на мгновение на его бронзовой от загара коже.

Запах кофе стал еще явственней, и мне теперь без конца приходилось сглатывать слюну. Я страстный любитель кофе. Если бы эти люди не провели сегодня полдня, растрачивая на меня свои оружейные запасы, я, наверное, попытался бы присоединиться к ним.

Желая получше разглядеть мужчину в палатке, я сменил свой пост наблюдения. Мне так и не удалось рассмотреть его отчетливо, хотя у меня сложилось впечатление, что это высокий и сильный человек. В тот момент, когда я пытался рассмотреть его, он занимался странными гимнастическими упражнениями. Периодически в щели мелькали его быстро сжимающиеся и разжимающиеся бицепсы. Мне они почему-то напомнили быстро снующих туда-сюда мангуст под золотистой кожей его рук. Сравнение, конечно, было несколько притянутым за волосы, но именно оно почему-то сразу пришло мне на ум.

Двое других белых, люди уже пожилые, сидели на складных креслах ко мне спиной. Один был небольшого роста и хрупкий на вид. У него были скупые жесты, острый, пронизывающий, как у ястреба, взгляд и узкое острое лицо, похожее на отбитое горлышко бутылки. Одет он был, будто только что вышел от лучшего портного в Найроби, специализирующегося в пошиве одежды для сафари класса «люкс». Разговаривая, он беспрестанно вертел в руках черную трость с серебряным набалдашником.

Второй старец имел настолько впечатляющую внешность и такие длинные руки, что вполне мог сойти за человекообразную обезьяну, тем более, что у него были массивный, литой затылок и обезьянье лицо с низким, надвинутым на глаза лбом.

Слушая болтовню негров между собой (они говорили на суахили), я узнал имена этих троих. Человек в палатке был доктором Калибаном. С иголочки одетый старик носил имя мистера Риверса. Старую обезьяну звали мистером Симмонсом. Все трое были из Манхеттена.

Я подозревал, что если эти двое стариков и говорят так громко, то специально, с целью привлечь к себе внимание чьих-то нескромных ушей – моих, по всей видимости. Тем временем я обнаружил в кустарнике тонкую нить, натянутую на уровне щиколоток, включающую, скорее всего, сигнал тревоги. Кроме того, там были еще два фальшивых камня из раскрашенного картона, скрывающих под собой систему электронного оповещения. Я едва не прошел между ними, потому что они располагались по краям естественной тропинки, ведущей в неглубокую впадину в самой чаще кустарника – идеальное место для наблюдения. Я обнаружил ловушку совершенно случайно, машинально обнюхав один из подложных камней.

Пришлось удвоить предосторожности. К тому же я заметил, что палатка, где доктор Калибан предавался своим гимнастическим упражнениям, теперь была полностью задернута. Ничто не мешало ему, выскользнув наружу, с противоположной стороны попытаться зайти мне в тыл.

Я не знал, играли ли оба старика роль приманки или нет. Но, во всяком случае, если судить по их разговору, они совершенно не опасались чужих ушей. В том числе и Калибана, будто тот был совершенно глухим.

Я ползком прокрался до места, откуда мог бы видеть их рты. Читая по губам, я узнаю несколько меньше, чем слушая, так как некоторые слова было трудно разобрать, но, тем не менее, так мне казалось надежнее.

– …Действительно что-то случилось с Доком? – спрашивал в этот момент элегантный Риверс. – По-моему, ему на все насрать, он попросту спятил.

– Это та обезьяна сделала его таким, – ответил Симмонс. Риверс рассмеялся и заговорил так громко, что мне даже с этого места стало его слышно.

– Его обезьяна! Его обезьяна! Эх ты, старая образина, ты что, забыл, что в доме повешенного не говорят о веревке?

– Послушай, ты, старый проходимец, – ответил Симмонс, – брось повторять затасканные пошлости. Могу заверить тебя, что все это весьма серьезно. У Дока действительно что-то не ладится. Я думаю, все дело в эликсире. Обязательно! Начинают проявляться какие-то вторичные эффекты. Я его предупреждал. Еще тогда, когда он предложил его нам. Зря что ли, я считаюсь одним из лучших химиков в мире.

До этого я был просто заинтересованным слушателем. Но тут я почувствовал себя, как рыба на крючке. Эликсир!

– Ты действительно считаешь, что он сдвинулся? И это после всех лет, которые он потратил на борьбу с болезнями, на лечение преступников, на то, чтобы вернуть их на путь истинный? – снова спросил Риверс.

Старик со старым обезьяньим лицом ответил:

– Об этом я, собственно, и хотел поговорить…

Конца фразы я не понял, так как он в этот момент вытащил сигару изо рта:

– …И он их оперировал, как и говорил. Сначала он утверждал, что вырезает у них железы, ответственные за их криминальные наклонности. Но потом перестал об этом говорить, потому что все это оказалось чепухой, и начал распространяться о неком «замыкании» и отклонениях в нервных связях. Ты что же, продолжаешь верить в эти глупости? В старое доброе время это еще могло пройти, когда многого не знали о причинах криминогенности. Но сегодня все изменилось. Теперь все прекрасно знают, что преступность имеет по крайней мере столько же причин экономического и социального порядка, сколько и чисто психических.

– На самом деле? – спросил Риверс. – Что в наши дни известно доподлинно, за исключением, может быть, нескольких физических констант и некоторых новых данных в биологии?

– Хорошо, согласен, ученые в наши дни знают не настолько много, как им хотелось бы думать о себе, – ответил Симмонс. – В тридцатые годы все уже были готовы согласиться с тем, что Док вешал им на уши, хотя бы потому, что именно он это говорил. Но сам то ты видел хоть раз, чтобы он когда-нибудь оперировал преступника? Да, он им делал что-то, я в этом не сомневаюсь, он слишком любит орудовать скальпелем. Но пытаться вылечить преступность хирургическим способом – это вздор… Ты знаешь не хуже меня, что преступниками становятся лишь в результате комбинированного воздействия на психику, генетической предрасположенности и социального окружения.

– Во всяком случае, Док уже не тот человек, каким мы его знали когда-то, – сказал Риверс. – Я не знаю. У меня такое впечатление, что я присутствую при падении Люцифера. Быть может, я преувеличиваю. Док, конечно, не продал душу дьяволу, хотя… если прямо смотреть на вещи, каковы они есть, и перестать путать божий дар с яичницей, вполне может оказаться, что Док прав в том, что является причиной преступности и в мерах по ее лечению.

Симмонс хмыкнул себе в бороду.

– Возможно. Возможно также, что для Дока это способ получить удовлетворение… Согласен, я не должен был бы говорить так и никогда бы не сказал, если бы он не вел себя в последнее время столь странным образом. Согласись, что за это время у него появились довольно странные мании. Я, конечно, не стал бы настаивать на том, что он превратился в нечто типа Доктора-Джекиля-и-мистера-Хайда… Но…

Они оба замолчали на какое-то время. Симмонс молча курил свою сигару. Риверс закурил тоже. Но он предпочел длинную сигарету, которую вставил в не менее длинный мундштук. Потом покопался в карманах своего шикарного сафари и вытащил несколько белых прямоугольников. Как я догадался, это были фотографии. Он держал их так, чтобы на них падал свет костра.

– Посмотри-ка, – сказал он, – что у него между ног. Какой самец, а? Ты видел когда-нибудь подобный конец?

Риверс выбрал одну из фотографий и внимательно стал рассматривать ее.

– Мой длиннее, – наконец сказал он. – По крайней мере, был раньше. Больше двадцати сантиметров. Но более тонкий. Я никогда не видел ничего подобного, за исключением, пожалуй, одного случая.

– Да, интересный у него пистолет, – заметил Симмонс. – Я следил за ним в бинокль, когда он поднялся после того, как сломал шею льву. Он торчал у него, как копье. А потом это поперло из него будто нефть из буровой вышки в Техасе.

– Да, я знаю, – согласился Риверс. – У меня самого глаза на лоб полезли. Я однажды видел эту штуку у Дока, один только раз, и, должен тебе сказать, это единственный человек среди черных и белых, насколько я знаю, у кого такой же толстый конец, как у этого англичанина. По правде говоря, я бы поклялся, что у дикаря он еще толще и длиннее.

– Ты видел член Дока? – переспросил Симмонс. – Надо же! И когда это?

– Это связано… ну, помнишь, приключение с царем… – зашелся Риверс. – Ты должен помнить. Док и я, мы были вынуждены долго прятаться, а писать-то хочется… я тебе клянусь, у меня тогда от удивления глаза чуть на лоб не вылезли.

Симмонс с беспокойством поглядел вокруг.

– Быть может, нам не стоит об этом говорить. Док мог бы…

– Да ладно тебе. Уж не думаешь ли ты, что он этого не слышал уже миллион раз? Он отлично знает, насколько мы все любопытны. Лично я думаю, что он давно уже потихоньку подслушивает все, о чем мы говорим. И ни разу за это время не подал виду. Не мне тебе говорить, что при нем всегда стараешься держать рот на замке. И потом, он самый невозмутимый тип из всех, кого я только знаю. Ни за что на свете Док не признал бы, что в том, что говорят о нем, что-то может его задеть. Может быть, ему действительно все равно. Он знает, что он супермен из суперменов!

– После того, что я увидел сегодня, – сказал Симмонс, – я в этом уже не так уверен. Я никогда не видел ничего подобного! Но теперь я начинаю понимать, почему Доку втемяшилась в голову эта мысль, померяться силами с этим дикарем. Он хочет потереться о кого-то, кто способен наделать ему хлопот.

Старичок, будто не слыша того, что только что сказал Симмонс, продолжал развивать свою мысль.

– Ты знаешь, я привык изгонять все подобные мысли из головы, или говорил себе, что личная жизнь Дока, это его личная жизнь, и нечего туда соваться. Но на моей памяти он еще никогда не лгал нам. Он всегда повторял, что жизнь, которую он ведет, слишком опасна, что ему много чего еще предстоит сделать, чтобы он мог позволить себе такую роскошь, как женитьба. Это, мол, сделало бы его слишком уязвимым. Ладно, с этой стороны все понятно. Но в своих высказываниях он доходил до того, что утверждал, будто не хочет, чтобы какая-нибудь женщина смогла полюбить его. Если бы это произошло, он всю жизнь считал бы себя виноватым за то, что она напрасно потратила на него свои годы. Это тоже можно понять. Но вот когда он говорил, что ему нечего делать с женщинами, абсолютно нечего, тебе это не кажется немного странным, а? Ни трахнуться, ни поцеловаться, совсем ничего, черт меня побери!

– Ба! – воскликнул Симмонс, – у него оставалась возможность стать поклонником бога Онана. Хотя это не в его духе. Но я всегда думал, что, в конце концов, не так уж он совершенен, как хочет казаться. Видишь ли, я просто убежден, что это цена его физического и умственного совершенства, я имею в виду то, что у него не стоит. Клянусь богом! Должна же быть какая-то компенсация за это превосходство.

– Без шуток! – сказал Риверс. – С чего это ты взял, ты бледное подобие философствующего орангутанга?

– Ты меня достал. Как-нибудь, когда ты еще раз заикнешься о моем обезьяньем сходстве, я вобью эти слова в твою сраную ободранную жопу.

– И не рассчитывай даже, – усмехнулся Риверс, – там может проскочить лишь срань и то самого высокого качества…

Они продолжали болтать, но я не всегда видел их губы за клубами сигарно-сигаретного дыма.

– Ты знаешь, Док и… будто два брата… цвет… черные волосы, серые глаза и матовый оттенок кожи, но у Дока…

Их разговор продолжался и дальше, но с этого момента он превратился для меня в простую болтовню, не давая особой информации. У меня сложилось впечатление, что оба старика хорошо знают друг друга с давних лет. Им многое пришлось пережить вместе, и, судя по всему, они были весьма привязаны друг к другу. Так что их оскорбления и подначки не несли в себе ничего угрожающего или обидного для обоих. Просто это была манера выражаться. Вынужденный слушать (вернее – читать) их дальше, я понял, что они приехали в Африку, чтобы выдержать здесь их Последний Бой. Когда-то еще трое человек участвовали в их общей работе и делили с ними все опасности. Но в данный момент они все уже умерли. Оба старца знали, что они тоже долго не протянут, но все-таки настояли на том, чтобы Калибан взял их с собой в Африку.

И вот теперь они кусали себе локти. А если говорить точнее, то они были очень обеспокоены. С их Добрым Доком творилось что-то непонятное. Оказывается, он хотел прогнать меня из знакомой мне местности, а затем убить. Причем без оружия, в схватке голыми руками. Это совершенно не было похоже на прежнего Дока. Раньше он был принципиально против убийства. И не убивал сам, кроме тех случаев, когда его к этому принуждали. Он всегда был сторонником мнения, что любой человек, даже самый опасный преступник, должен иметь шанс на спасение.

Что-то заставило его поменять эту точку зрения, и они знали что это, но не говорили прямо, довольствуясь туманными намеками.

Док Калибан сказал им, что я очень вредный человек и что нужно сделать так, чтобы я не мог больше никому причинить зла. Но они не были убеждены его заявлением. То, что они успели за это время узнать обо мне, как-то не вязалось с тем образом монстра, который им описал Док. До того момента, в течение всей своей жизни они безоговорочно верили Доку; они видели в нем оракула, источник знаний и всегда считали борцом со Злом.

Они поспорили по поводу знаков Зодиака, и по ходу дела я узнал, что Док родился в 1903 году. Значит, сейчас ему было шестьдесят пять, хотя выглядел он лишь на тридцать.

Тут я снова напрягся. Они были не в претензии на него за то, что он не поделился с ними секретом вечной молодости. Как я понял, он предлагал им его, но они отказались. Тут я было не поверил своим ушам (то есть глазам). Сначала я подумал, что, должно быть, не правильно понял их. Конечно, могло быть и так, что он предложил им эликсир, когда им стукнуло пятьдесят или более лет. В таком случае эликсир мог только несколько притормозить процесс старения, и, скажем, в девяносто лет они выглядели бы лет на семьдесят. Быть может, цена риска им показалась слишком высокой ради столь незначительного удлинения их жизни. Прожить на двадцать – тридцать лет дольше, это не так уж много.

Но когда человеку предлагают прожить минимум тридцать тысяч лет, любая цена покажется смехотворной.

Я не раз любил это себе повторять.

Однако, слушая их, я был вынужден задуматься над мыслью, которая никогда не нравилась мне и которой я сознательно старался избегать. Могло ли статься, что, став богом, я потерял большую часть того, что называется ЧЕЛОВЕЧНОСТЬЮ?

Глава IX

Теперь я знал, какова истинная цель экспедиции, предпринятой Калибаном. Он хотел убить меня по причине мне совершенно неизвестной. Но, кроме того, я имел все основания думать, что он, как и я, намеревается добраться до гор, расположенных на западе.

Все это мне совсем не нравилось. Можно было не опасаться, что он намеревается немедленно убить меня. Судя по всему, Док хотел немного развлечься, играя в кошки-мышки. Кроме того, можно было считать доказанным, что старики с его подачи, намеренно говорили все, что хотели. Калибан хотел, чтобы я знал о нем как можно больше. Так как чем больше я буду знать, тем больше будет «равенство» между охотником и дичью.

Подумав об этом, я взбесился. До сих пор мои враги всегда делали все, на что только были способны, чтобы добиться преимущества надо мной. Но Калибан, гордый в своем высокомерии, считал, по-видимому, что я едва «достаю» ему до колен.

Очень хорошо. Пусть продолжает презирать меня. С этим я ничего не мог поделать. Если он действительно хотел убить меня голыми руками, то это меня совершенно не пугало.

Я решил продолжить мой путь к горам. И надо было, отправляться не медля, ибо меня там ждали. Я рисковал опоздать, если буду продолжать тратить время на пустяки, подобные этим.

Что же касается доктора Калибана, то если он хотел быть там в то же время, что и я, ему придется поторопиться. Но это уже его проблемы.

Я начал отползать назад, потихоньку и очень осторожно. Но тут мне вновь пришлось замереть на месте, потому что в свете костра стремительно промчалось облачко с бронзовым отливом. Оно было похоже на тень, но секундой позже облако материализовалось в доктора Калибана.

Оба старца подпрыгнули от неожиданности в своих креслах. Хотя они должны были бы быть уже привычны к таким стремительным появлениям Дока, выскакивающего из ничего, как чертик из коробки.

Док был сантиметров на десять выше меня ростом. Его тело было просто великолепно, массивное, но замечательно пропорциональное. Скелет черепа и грудной клетки казался несколько тяжеловатым, но это был настоящий долихоцефал. За исключением себя самого и нескольких членов Девяти, я никогда не видел столь могуче сложенного человека. Это означало, что мышцы его были прикреплены именно туда, куда надо, и были столь внушительных размеров, какие и не снились обычному человеку.

Его кожа отливала цветом бледной бронзы. Волосы, которые он носил с прямым пробором справа, были того же цвета, но темнее. В свете костра казалось, что на голову его надета бронзовая каска. Он был слишком далеко, чтобы я мог отчетливо различить цвет его глаз, но мне показалось, что они время от времени вспыхивали зелеными отблесками.

Правильные черты его лица производили впечатление необычайной красоты. Мужественной, однако, не без изящества. Оно показалось мне знакомым, хотя я был абсолютно уверен, что никогда его раньше не видел.

У него был глубокий звучный голос, с богатой тембровой окраской, речь уверенная, ровная и плавная, без всяких там колебаний, бормотаний и заиканий, которыми так страдает речь обычных рядовых граждан.

– Лорд Грандрит, Благородный Дикарь, обезьяна самых голубых кровей делает вам честь, шпионя за вами, друзья мои, – небрежно сказал он и посмотрел в темноту, окружившую лагерь, точно туда, где я сейчас находился. Потом он рассмеялся и сорвал со своего пояса круглый металлический предмет, в котором я сразу узнал гранату. Вырвав чеку, он бросил ее в мою сторону, причем, сделал он это с быстротой, которой позавидовала бы даже пантера.

Если бы я сразу не прыгнул вперед, она упала бы точно перед моим носом. Но я поймал гранату на лету и сразу швырнул ее ему назад, а сам бросился в кустарник. Док так и остался стоять, широко расставив ноги, руки в боки, откинув голову назад и хохоча во все горло. Граната упала у его ног. Старики мгновенно оказались на земле лицом вниз – у них были вполне приличные рефлексы для столь почтенного возраста – закрыв головы руками.

Негры еще только начали подниматься с корточек, недоумевая, что могло произойти. Но они не видели гранаты, поэтому не понимали причины внезапного переполоха, возникшего у костра белых. Из палатки вынырнул высокий негр с винтовкой в руке. До этого я его не видел. Этот негр не был африканцем. Похоже, он тоже был из Америки.

– Это пустая граната, – раскатистым голосом сказал Док. – Я просто хотел проверить быстроту реакции этой обезьяны! Она изумительна! Если не говорить обо мне, то я никогда не встречал подобной быстроты и точности!

Симмонс поднялся на ноги и закричал визгливым фальцетом, который весьма комически контрастировал с его звероподобной фигурой с длинными, чуть ли не до колен, руками.

– Док! – завопил он, – кончай забавляться своими хреновыми шуточками! Если это он убил Триш, пристрели его, и делу конец. И довольно болтать об этом!

Глава X

Человеческие понятия «хорошо» или «плохо» обычно не несут в себе для меня никакого смысла. Те, кто хочет меня убить, – мои враги, вот и все. Я убиваю их и не испытываю при этом необходимости оправдываться, даже перед самим собой, помещая их в разряд «плохих» людей.

Однако этот великолепный образчик настоящего мужчины мне как-то сразу показался настолько зловещим, что разглядывая его и восхищаясь им, я все не мог отделаться от ощущения, что вижу перед собой Зло в его чистом виде, активное анти-Добро. Волосы на затылке у меня поднялись дыбом, будто злой демон какого-нибудь африканского мифа схватил и потянул за них своей невидимой ледяной рукой.

И это ощущение мне совсем не понравилось.

Я решительно вернулся к мысли продолжить мой путь к горам. Но в двадцати метрах от лагеря я совершенно случайно наткнулся на большую клетку из толстых алюминиевых трубок и дощатым полом. Она лежала на боку с открытой нараспашку дверцей. Принюхавшись, я узнал запах льва, того самого. Теперь я знал, почему был атакован голодным львом, которому совершенно нечего было делать в этой местности. Прежде чем спустить его на меня, Док Калибан, вероятно, дрессировал его, чтобы приучить нападать на людей.

Он хотел увидеть, на что я был способен, и он это увидел. Схватив клетку за прутья, я легко оторвал ее от земли, поднял над собой. Она весила не более сотни килограммов – и отнес ее к дереву, которое приметил за мгновение до этого. У дерева был высокий тонкий ствол, и оно чудесно подходило к той роли, которую я отвел ему в плане, мгновенно возникшем у меня в голове. Я никогда не знал английского названия этого дерева, и даже не знаю, существует ли оно вообще, на Бандили зовут его ндангга.

Забросив петлю лассо на самую верхушку дерева, я стал тянуть его к себе, прилагая все свои силы, пока она почти не коснулась земли. После этого я привязал веревку к стволу другого дерева, удерживая первое в согнутом состоянии. Потом я сплел из самых верхних ветвей его примитивный, но прочный канат. При этом несколько веток сломалось, что могло привлечь внимание Калибана. Но я не боялся, это даже устроило бы меня в некотором смысле. Однако никто не обратил внимания на производимый мной шум.

Веревка из ветвей хорошо держала клетку, как я надеялся. Теперь я вновь посмотрел на лагерь сквозь частокол высоких стройных стволов. Оба старца к тому времени вновь уселись в свои кресла. Они говорили так громко, что их голоса заглушали, вероятно, все звуки, которые я производил, сооружая мою катапульту. Один из негров поднес им в этот момент два бокала, в которых плескалась какая-то темная жидкость. Пропустив по глотку, они продолжили свой оживленный разговор, который, скорее всего, был их очередным обменом «любезностей». Негры сидели, присев на корточки, вокруг второго костра и тоже занимались болтовней. Свет костра порой ярко отражался от белков их глаз и от белоснежных зубов.

Я терпеливо ждал. Наконец Калибан высунул голову в прорезь своей палатки, собираясь что-то сказать своим спутникам. Не теряя больше времени, я рубанул лезвием ножа по веревке. Послышалось бз-зз!, сопровождаемое звуком лопнувшей веревки, потом сразу другое бз-з! более низкого тембра, чем первое, и, наконец, шуршащий стонущий звук стремительно распрямляющегося дерева, с силой швырнувшего в воздух алюминиевую клетку. Полетом ее больше руководили случай и удача, чем мой прицел, но тем не менее результат превзошел все мои ожидания.

Медленно и величественно вращаясь в воздухе, клетка падала точно на палатку Калибана. Док выскочил из нее, будто бронзовое ядро старинной пушки. Оба старика вскочили на ноги, стаканы полетели в стороны, сигара и сигарета выпали из изумленно раскрытых ртов. Они оглядывались вокруг себя в поисках источника шума. Черные брызнули в разные стороны. Часть их бросилась к палатке Калибана.

Док, продолжая бежать, уже углубился в чащу. Он, естественно, искал меня. Негры, спрятавшись за деревьями или в кустарнике, испуганно пялились на то, что еще минуту назад было роскошной палаткой Калибана.

Симмонс топтался и подпрыгивал на месте, хлопая себя по бедрам руками, ну впрямь вылитый шимпанзе, только очень разъяренный.

– Ах, боже мой! Боже мой! Я обоссался! Я нассал в собственные брюки! Я так пересрал, что даже обоссался! – продолжал орать он, как заведенный, не переставая скакать на одной и трясти другой ногой, будто исполняя замысловатые па чечетки.

Риверс катался по земле, заходясь в пароксизмах гомерического хохота.

Я было подумал тут же устроить Доку небольшую засаду, чтобы разом покончить с этим делом, но потом передумал, зная, что мы стремимся с ним к одной и той же цели, а значит – нам еще суждено будет встретиться. Мне интересно было бы знать, будет ли он и дальше дразнить и преследовать меня. Раз Док думал, что это занятие – лакомство для него, я хотел, чтобы он понял, что рискует на этом сломать себе все зубы.

Глава XI

Рассвет был угрюмым и мрачным, как старый лев, мечтающий о свежем мясе. Но очень скоро лев обрел весь свой блеск и огласил саванну золотистым рычанием. На долины хлынуло золото его сверкающей гривы и день начался, знойный и усыпляющий.

В течение следующего часа, последовавшего за восходом солнца, я все еще трусил рысцой по саванне. Таким аллюром я пробежал всю ночь и утро и теперь думал только о том, где бы найти укромное местечко и отдохнуть там до полудня. Горы, проступающие сквозь фиолетовую дымку, казались уже гораздо ближе, чем накануне. До них оставалось не более пятидесяти километров. Если бежать не останавливаясь, я мог бы добраться до них еще до наступления сумерек или даже взобраться до половины на первую из них.

Я продолжал бежать и вскоре оказался менее чем в километре от одной из деревень племени китази. Деревня представляла собой кучку хижин, числом около тридцати, построенных из плетеных решеток, обмазанных глиной, покрытых круглыми остроконечными крышами, сделанными из соломы. Китази относились к пастушеским племенам. Главным их лакомством была свежая кровь скота, и они предпочитали полигамию всем остальным видам брака. Их нельзя было отнести к чистокровным неграм. Когда-то, очень давно, их предки, кочуя по саванне, смешали свои гены с генами более светлокожих племен, живущих на севере континента. Когда я впервые встретился с ними в 1920 году, все они носили жесткие набедренные повязки из луба, топорщащиеся по бокам, что придавало им вид бумажных корабликов, которые школьники так любят делать из газет. В старые времена китази убивали своих королей, как только в шевелюре тех появлялись первые серебряные нити.

Англичане заставили их отказаться от этого варварского обычая, и короли стали умирать «в связи с несчастным случаем». Пока не наступило время, когда какой-то фермер не догадался подарить королю краску для волос. С тех пор их короли стали доживать до преклонных лет и умирать вполне естественной смертью.

Был период в истории Африки, когда китази представляли собой весьма грозную силу. Они воевали с масаями, ажикуйюс и бандили. В результате всех этих войн из двадцати тысяч воинов осталось не более одной, которые проживали теперь в шести небольших деревнях, вместо тридцати, которыми они когда-то владели. В последующие годы нашего знакомства мы не стали большими друзьями. Более того, если кто и ненавидел меня по-настоящему, так это они. Правда, у них были на то причины. Те, что выезжали сейчас из деревни, сбившись в кузове старенького грузовика, должно быть, были предупреждены о моем приближении каким-нибудь их наблюдателем, снабженным портативной рацией. Я был уверен, что они отправляются на мои розыски. Грузовичок двигался в юго-восточном направлении. Я шел на юго-запад. Нас разделяло каких-нибудь полтора километра. Тут китази заметили меня: грузовичок развернулся и направился прямо в мою сторону. Я побежал к группе гигантских акаций, стоящих в восьмистах метрах от меня, и укрылся за стволом одной из них. В пронзительном визге тормозов грузовичок остановился, не доезжая метров ста до деревьев.

Их было девять человек: трое в кабине, остальные в кузове. Едва машина остановилась, все попрыгали на землю. У троих были ружья, в которых, как мне показалось, я узнал винтовки Эндфилда, конца прошлого столетия. Но на таком расстоянии я мог и ошибиться. Четвертый держал в руках тяжелое копье и мачете в кожаных ножнах. Еще двое были вооружены луками, а за плечами виднелись колчаны, полные стрел. У седьмого, самого молодого из них, в руке был пистолет, а два последних потрясали в воздухе топорами с большими блестящими лезвиями.

После короткого совещания они развернулись в полукруг, вогнутой стороной ко мне. Люди, вооруженные винтовками, заняли позицию в центре и по обоим краям дуги. Двое с луками встали по бокам от центрального. Копье, топоры и пистолет разместились через равные промежутки от центра к краям этой дуги. После чего они медленно стали приближаться, подбадривая себя громкими криками и угрозами в мой адрес.

Они были осторожны, оставаясь в неуверенности, есть ли у меня пистолет или нет. То, что у меня нет ружья, они знали точно. Китази сделали большую ошибку, выбрав такую тактику. У них было бы гораздо больше шансов, если бы они вплотную подскочили ко мне на своем грузовике, развернулись бы боком и одновременно засыпали бы меня градом пуль. Лишь после этого им стоило спускаться на землю и приближаться ко мне пешком. Мне удалось бы, быть может, убить нескольких из них, но у других осталось бы гораздо больше шансов прикончить меня, при условии, конечно, что они не струсили бы в последнюю минуту.

Китази предпочли осторожность. Вероятно, причиной тому была моя репутация в здешних местах. Подойдя на расстояние в двадцать метров, они остановились. Я не двигался, оставаясь за стволом дерева. Двое, вооруженных винтовками, стали огибать меня по дуге, собираясь зайти в тыл. Я продолжал ждать. Я был гол, и все мое вооружение заключалось в старом ноже с настолько истончившимся лезвием, что он потерял свою былую балансировку и не мог быть использован для метания. Мне оставалось рассчитывать только на мою быстроту, хотя сейчас я был не в лучшей форме, пробежав такое расстояние за ночь, без еды и почти без воды.

Я поискал среди камней, лежащих у меня под ногами. Два своим размером и весом вполне подходили для метания. Тогда я взял нож в зубы и поднял по камню в каждой руке. Стрелки, зашедшие к тому времени сбоку от меня, видели, что я делаю, и криками предупредили своих товарищей. После этого они подняли винтовки и началась пальба.

Одна из пуль впилась в дерево рядом с моей головой. Я выскочил из укрытия, быстрый, словно молния, и бросился бежать по направлению, перпендикулярному тому, по которому приближался ко мне центр их дуги. В игру немедленно вступил стрелок, идущий в центре, а за ним и лучники спустили свои тетивы. Пули и стрелы засвистели вокруг меня, но ни одна не попала в цель. В ту секунду, когда стрелы взмыли в воздух, я резко сменил направление бега. Второй залп лучников так же миновал меня.

Эти люди с детства слышали рассказы о моих подвигах и поэтому считали меня теперь чем-то вроде дьявола. Они были напряжены и взвинчены до предела. Они боялись. Поэтому, когда негры увидели, что я бегу прямо на них, вместо того, чтобы разбежаться, их охватили дрожь и суеверный ужас, который, конечно, не помогал им стрелять более прицельно. Тем более, что теперь, когда я был прямо напротив них, целиться в меня стало еще труднее. К тому же двигался я очень быстро: сто ярдов за 8,6 секунды. С голыми ногами.

Должен отдать им должное, это были храбрые воины, которые не взяли тотчас ноги в руки (несмотря на строжайший запрет английских властей, китази продолжали избавляться от трусов в своих родах до того, как те достигали восемнадцатилетнего возраста). Все оставались на своих местах. Стрелки продолжали осыпать меня градом пуль, в то время как вперед выдвинулись воины с копьем и топорами, которые быстрым шагом стали приближаться ко мне, испуская воинственные крики своего племени.

Я остановился лишь на мгновение, чтобы бросить камень. Он угодил стрелку, стоящему в самом центре их цепи, точно в лоб, и тот мешком рухнул на землю. Я бросился к тому месту, где он стоял. Сбоку набегал юноша с револьвером, стреляя на ходу. Я не обратил на него никакого внимания, так как на бегу его стрельба просто не могла быть прицельной. Лучники вновь натянули свои луки, копье и два топора уже приблизились на опасное расстояние. Я стремительно бросился на землю, перекувырнулся, снова вскочил на ноги и бросил второй камень. Сраженный в шею лучник, что был слева от меня, покатился по земле.

Те два стрелка, что заходили мне в тыл, теперь бегом приближались сзади, стреляя на ходу. Слепая пуля поразила одного из воинов, держащих топор, и вывела его из строя.

Из девяти, начавших сражение, осталось шестеро. Над моим плечом пронеслось копье и с глухим стуком воткнулось в дерн прямо передо мной. Одним рывком я вырвал его из земли, мгновенно сбалансировал, прицелился и бросил в приближающегося юношу. Оно пронзило ему плечо, и револьвер оказался на земле.

Я прыгнул к ружью первого убитого воина, прокатился по траве и вскочил с оружием в руках. В магазине еще оставался один патрон. Я не спеша прицелился; стрелок справа от меня вскинул вверх обе руки, выпустил из них винтовку и рухнул лицом вниз.

Я поднял с земли патрон, выпавший из коробки, оброненной кем-то из стрелков, и загнал его в казенную часть винтовки. Отпрыгнув в сторону, я упал на колено и выстрелил еще раз. Последний из оставшихся стрелков схватился за ногу и повалился на бок; он дергался, лежа на земле, и кричал от боли. Я быстро снял с убитого патронташ и повесил его себе на плечо.

Вскинув глаза вверх, я успел увидеть летящий в меня топор со сверкающим на солнце лезвием. Новый прыжок в сторону, патрон в казенник, выстрел – и вот бросивший топор бездыханным падает на землю. Он упал одновременно со своим оружием, которое вонзилось в землю рядом со мной. Промедли я хоть секунду, он снес бы мне полголовы.

И только после этого оставшиеся в живых воин без копья и юноша, раненный в плечо, побежали от меня. Так как я стоял между ними и грузовиком, им пришлось удирать на. своих ногах. Я сел за руль и тронулся с места. Индикатор уровня бензина не работал, и я не мог знать, сколько его там еще осталось в баке. Но это не имело значения. Я буду ехать, пока смогу, вот и все. Потом просто брошу его в саванне.

Я был доволен. Сражение взбодрило меня, и, к тому же, у меня появился способ несколько быстрее и дальше удалиться от моих преследователей. Что меня особенно порадовало, так это то, что в этот раз, убивая, я вновь не испытал оргазма. Это могло быть, конечно, следствием усталости и волнения, которые могли помешать пробуждению этого патологического рефлекса, несмотря на всю его мощь; или того, что мне вновь не хватило спермы. Но могло быть также, что я избавился, наконец, от этого порока. Я бы взмолился, если бы верил в Бога, чтобы эта последняя гипотеза оказалась верной.

В грузовике было несколько бидонов с водой, так что я вполне мог теперь немного отдохнуть. Впрочем, вести машину, несмотря на все толчки и подскоки грузовика на неровной почве, для меня было тоже отдыхом. И я направился, теперь даже быстрее, чем смел надеяться еще утром, к единственным в этом мире существам, которые могли бы дать мне ОТВЕТ, если только он существует.

Глава XII

Над грузовиком промчалась тень, в клочья разодрав все мои надежды на бегство.

Вслед за ней на меня обрушился рев турбореактивных двигателей. Реактивный истребитель, обогнав меня на высоте не более десяти метров над землей, сделал впереди «горку», развернулся на 180 градусов и вновь стал снижаться в моем направлении. Как ни быстро он проскочил мимо меня, я успел рассмотреть его: это был самолет военно-воздушных сил Кении, английский «хантли-хаукер».

Вскоре самолет сравнялся с грузовиком, продолжая лететь почти над самой землей, метрах в пятидесяти правее меня. Пилот пытался рассмотреть, я ли сидел в кабине или нет. Я успел заметить его темнокожее лицо, улыбающееся до самых ушей. Ему было бы чего улыбаться, со всем тем оружием, которым был снабжен его истребитель: под крыльями висели ракеты с самонаводящимися головками, напалмовые бомбы. В случае, если этого было бы недостаточно или он пожалел бы тратить это дорогостоящее оружие на одного человека, у него оставался выбор, из чего ему расстрелять меня: из пулеметов или из пушки.

Положение складывалось хуже некуда. Надо было как-то выбираться из грузовика, а я не видел ни одной подходящей увертки. Впереди и по бокам не было ничего, что могло бы послужить укрытием. Впрочем, даже если бы я и нашел его, у меня все равно оставался отличный шанс сгореть в нем или быть разорванным на клочки прямым попаданием ракеты класса «воздух-земля».

Вновь обогнав меня, самолет на бреющем полете проскочил вперед метров на семьсот, затем свечой взмыл в небо и стал кружить надо мной на высоте в триста метров, выбирая угол атаки. Мне почему-то вновь представилось широко улыбающееся лицо пилота. Он, вероятно, радовался представившейся возможности уничтожить белого человека, и не просто человека, а легендарного лорда Грандрита. Скорее всего, он даже не задумывался о причинах, по которым правительство Кении решило избавиться от меня. И если он слышал о моих подвигах, то действовал в таком случае как человек образованный, не обращая внимания на тех суеверных невежд, которые болтали о них.

Во всяком случае, сейчас он наверняка был уверен, что я нахожусь у него в руках. Летчик полностью контролировал ситуацию, и все мои дьявольские способности ничего не могли в ней изменить.

Теперь он пикировал прямо на меня. Я нажал на акселератор, готовясь сделать резкий поворот влево, в тот момент, когда он сбросит бомбы или выстрелит ракетой. Учитывая ту низкую высоту, с которой он собирался совершить бомбометание, у меня почти не было шансов увернуться, несмотря на все мои рефлексы. Но мне не оставалось ничего другого, кроме как рассчитывать на них. Должен же быть все-таки какой-нибудь способ…

В небе нарисовалось что-то еще. Какой-то предмет очень малых размеров и такого же голубого цвета, как само небо. Словно кто-то с силой хлопнул огромной дверью неба, от которой отделилась и падает крошечная гайка. Голубой предмет растаял в солнечном сиянии отражающегося от фюзеляжа снижающегося самолета. И вдруг они слились в огромный клубящийся шар пламени, который все увеличивался, выбрасывая в стороны огненные протуберанцы, по мере того как взрывались ракеты и бомбы падающего самолета.

Не снижая скорости я мчался по равнине на запад. Огненный шар, быстро теряя высоту, падал мне навстречу. Я вдавил акселератор до упора, прижав ногу к полу кабины. Все решали метры и секунды. Пылающий костер пронесся надо мной, опалив лицо и руки своим жарким дыханием, ворвавшимся сквозь открытые окна кабины. Затем за спиной раздался жуткий грохот близкого взрыва. Запахло горклой краской и деревом. В голове будто взорвался прожектор, осветив все вокруг своим мертвенно блеклым светом. Раскаленный воздух взрывной волны догнал машину и опалил мне правую руку вплоть до плеча. Она сразу покраснела. Я задержал дыхание, надеясь, что ожоги будут поверхностными и кожа не пойдет пузырями. И тут машина вырвалась из зоны взрыва.

Я отъехал еще немного, остановил машину и вскарабкался на крышу кабины, чтобы полюбоваться зрелищем. Обломки самолета усеяли почву на расстоянии в несколько сот метров. В самом центре пожара виднелась воронка глубиной метра в три-четыре. Деревья и кустарник были охвачены огнем, который уже лизал своим языком близстоящие кустики высокой слоновьей травы, готовым перекинуться на все травяное море саванны.

Далеко на востоке показались два облачка пыли. От меня они были приблизительно на одном удалении, но расстояние между ними составляло километров пять.

Первое, должно быть, принадлежало кенийской армии или албано-арабской банде, второе – группе доктора Калибана. Я почему-то был уверен, что именно он выпустил эту крошечную смертельную ракету. Прицеп, который тащил за собой один из его грузовиков, был не обычным прицепом. Он прятал в себе миниатюрную ракетную установку и, наверное, еще много всякой всячины. Доктор Калибан показывал себя весьма предусмотрительным человеком.

Я не испытывал к нему никакой благодарности за эту неожиданную помощь. Наоборот, во мне пылало пламя бешенства и неудовлетворенности, не менее жаркое, чем пожар, пожирающий обломки самолета.

Тем не менее я быстро взял себя в руки, успокоившись при мысли, что стена огня степного пожара задержит на некоторое время моих преследователей. Пожар быстро набирал силу и полз вширь и вглубь на восток под влиянием ветра, дующего с гор за моей спиной. Я мог воспользоваться этим временем, чтобы прямо, насколько позволит мне топография местности, устремиться к горам. На скорости шестьдесят километров в час я буду там через полтора-два часа, если только машина не выйдет из строя раньше.

Я рассмеялся. Спасая мне жизнь, Калибан сам себе преградил дорогу, пусть и временно. И тут я едва не прикусил себе язык, оттого что машина внезапно клюнула носом и резко вильнула в сторону. Лопнуло переднее колесо. И неудивительно, покрышка была абсолютно лысой. Я сменил колесо на запасное, которое тоже было в весьма плачевном состоянии, что оно и доказано, лопнув десятью минутами позже, наткнувшись на острый камень.

Плюнув на грузовичок, я оставил его и отправился дальше пешком. За моей спиной вздымалась стена огня, захватывая пространство саванны, насколько хватало глаз. Казалось, будто весь мир охвачен одним гигантским пожаром.

Глава XIII

Шесть часов спустя я добрался до предгорий. К трем часам пополудни я преодолел два больших холма и влез на вершину третьего. Голод и усталость все больше давали о себе знать, но прежде чем отдохнуть, мне хотелось осмотреть сверху ту часть равнины, которая осталась за моей спиной. С этой высоты и с этого расстояния почва казалась ровной и гладкой, но я уже знал, насколько обманчиво это впечатление, так как последние пятнадцать километров мне пришлось пробираться между камнями, густо покрывавшими ее поверхность, испещренную к тому же многочисленными руслами пересохших речек и ручейков. Вдалеке виднелись три облачка пыли, на расстоянии километров пяти друг от друга. Их медленно относило к востоку. До наступления ночи эти группы вряд ли могли приблизиться настолько, чтобы заметить друг друга.

Я продолжал карабкаться вверх сквозь лес, состоящий в основном из дуба и сикомор. Саванна в основном была безводна, здесь же, на холмах подземные источники давали достаточно влаги для густой и обильной растительности. Деревья иногда росли настолько тесно друг к другу, что пробираться между ними стоило больших усилий. И в таких случаях я пользовался верхним путем, прыгая с ветви на ветвь. Совсем не так, как рассказывает об этом мой биограф, и уж совсем не тем способом, что пытаются изобразить артисты в бездарных фильмах, снятых по его романам.

Переходя с дерева на дерево, я двигался гораздо быстрее, минуя густой подлесок, который надолго затормозил бы мое продвижение. Я мог бы двигаться еще быстрей, если бы не винтовка, постоянно цепляющаяся за ветви.

Сумерек я дождался, сидя на самой толстой ветви большого дуба, росшего на крутом обрывистом склоне. Разрывая зубами нежное сочное мясо orycterope чешуйчатого, я продолжал следить за облаками пыли, поднятыми тремя группами моих преследователей, которые только что решили остановиться на ночь. Двигаться дальше на машинах было невозможно. Теперь они были приблизительно в полутора километрах один от другого, но холмы мешали им видеть друг друга. Что не означало, что они не знают о присутствии конкурентов.

Если кенийские солдаты собирались уважать чужие границы, то дальше идти им было нельзя, так как я уже находился на территории Уганды. Албано-арабскую банду этот вопрос, судя по всему, совсем не волновал. Вскоре на вершине первого холма показалась группа человек в тридцать, которая быстро исчезла из моего поля зрения, скатившись в ложбину между возвышенностями. Насколько было возможно судить с такого расстояния, никто из них не нес тяжелого оружия, все были вооружены только винтовками.

Доктор Калибан и его люди углубились в один из узких оврагов. Я пересчитал их. Не хватало двух негров. Они наверняка остались в тылу, для охраны и управления механизмами, спрятанными в прицепе. Мне пришел в голову один план, и я решил спуститься со своего холма. Существовала большая вероятность того, что Калибан предвидел мои возможные перемещения и принял соответствующие меры. Я удвоил осторожность. Калибан был самым опасным противником, который когда-либо мне встречался, хотя раньше мне приходилось драться с самыми отпетыми негодяями и преступниками. Я, конечно, знал его совсем мало, но предчувствовал, что по уму и по своей технической оснащенности он далеко превосходит всех своих предшественников.

Быстро спускавшиеся сумерки уже поглотили склон горы, на котором я находился, и теперь быстро погружали в тьму более низкие холмы и часть прерии, прилегавшей к ним. В сгущающейся темноте я успел увидеть еще одну группу, в этот раз кенийских солдат, вышедших из их лагеря. Значит, они тоже решили нарушить границу.

Я затаился на их пути. Они расчищали себе дорогу в густом сплетении лиан и ветвей подлеска, срубая, их с помощью мачете. Офицер подбадривал солдат, обещая им скорый привал. Солдаты прошли цепочкой, дыша в затылок друг другу, совсем рядом со мной. Вытянув руку вперед, я мог бы коснуться любого из них. У меня было смелое желание напасть на них из засады и перерезать нескольким горло, но сдержался. Идея была заманчивая и вполне осуществимая, но она могла нарушить мой план.

Продолжая прятаться в темноте, я следил за кенийцами, оставшимися в лагере. Они развили там бурную деятельность. Было очевидно, что с наступлением нового дня они готовятся выступить по следам своей первой группы. До меня долетали обрывки их переговоров по радио, из которых я понял, что они ожидают прибытия транспортных самолетов и вертолетов а подкреплением и снаряжением. Дело осложнялось. Я не понимал, зачем такие серьезные приготовления. Во всяком случае не из-за одного только удовольствия убить меня. Тем более, что их действия могли вызвать большой международный скандал. Думаю, единственной причиной, которая могла бы оправдать все эти затраты и риск, было золото. И, потом, по их точным и целеустремленным действиям было видно, что они знают, куда идти.

Я продолжал спускаться, разыскивая лагерь Калибана. Оба джипа и грузовики стояли на прогалине леса, расположившись в каре. Вокруг не было видно ни души. Не горело ни одного огонька, лишь на крыше прицепа медленно вращалась похожая на тарелку маленькая антенна. Приспособление, предназначенное обнаруживать чужаков. Кроме него, должны были быть и другие.

Я стал ждать. Становилось все темнее. Звезды спрятались за тучами. Луна просвечивала сквозь облака бледным размытым пятном, похожая на смутный расплывчатый силуэт зародыша, только что обозначившегося в яйцеклетке. Сзади прицепа открылась и сразу же закрылась дверь. При этом наружу не пробилось ни одного лучика света. Как видно, дверь автоматически отключала свет внутри, пока была открыта.

Из прицепа вышел всего один человек, который стал прогуливаться внутри каре, образованного машинами. Он курил, пряча огонек сигареты в рукаве. На него вполне хватило бы одного выстрела, но я не хотел ни тревожить раньше времени второго человека, ни привлекать внимание кенийцев. Он ходил взад и вперед между двумя джипами, держа во второй руке оружие с коротким стволом, в котором, как мне показалось, я узнал автомат.

Я тщательно рассчитал скорость его перемещений между двумя точками и затем с места перепрыгнул через капот джипа как раз в тот момент, когда человек повернулся ко мне спиной. Он услышал шум и хотел было обернуться, но тут же рухнул с ножом в горле. Он умер, не успев крикнуть или нажать на спусковой курок своего оружия.

Когда я напрягся перед прыжком, мой член мгновенно затвердел, и в то время, как кровь брызнула из раны человека, из меня с не меньшим напором брызнула сперма и оросила его падающее тело.

Некоторое время я сидел рядом с трупом, восстанавливая дыхание и прислушиваясь к шумам, идущим из прицепа. Оргазм в этот раз овладел мной с такой силой, что я выпустил нож из руки и согнулся под конвульсивным сокращением всех мышц тела, будто пронзенный сильнейшим разрядом электрического тока.

Патологический рефлекс во мне явно становился все сильнее и опаснее. Как мне теперь сражаться с врагами, если после первого же убитого мной я буду терять все свои силы?

Автомат был неизвестной мне модели. Очень компактный, с коротким узким стволом, не позволявшим ему стрелять патронами, превышающими калибр 5,5. Его изготовили скорее всего по индивидуальному заказу Калибана для стрельбы разрывными пулями. Я взвесил его в руке и рассмотрел, насколько это было возможно, в неверном свете луны. Освоившись с механизмом, я приготовил его к стрельбе и подкрался к самому прицепу. Антенна беззвучно и безучастно продолжала вращаться на его крыше.

Прижав ухо к самой стенке прицепа, я тем не менее не уловил ни звука. Стены были прекрасно звукоизолированы. Тогда я подошел к одному из грузовиков и обследовал его содержимое. Он был заперт, но я нашел ключи у человека, которого только что убил. В кузове были сложены боеприпасы и ящики с продуктами. Я нашел коробку с ручными гранатами и взял несколько штук. Выбравшись наружу, я выдернул чеку из одной из них и бросил ее далеко, как только мог.

Больше не думая о близком присутствии кенийцев, я решил как можно быстрее выманить второго человека наружу. Я рассчитывал, что, услышав взрыв гранаты, тот немедленно появится, чтобы узнать, что случилось. Конечно, был риск, что он все-таки останется внутри и довольствуется тем, что просто предупредит Дока по радио, так как я был уверен, что они поддерживают постоянную радиосвязь.

Мои опасения были напрасны, все произошло так, как я и предвидел. Как только отзвучало эхо взрыва, задняя дверь прицепа распахнулась и из нее спрыгнул на землю мужчина атлетического телосложения. Он сразу же пригнулся к земле с автоматом наготове и крикнул:

– Эй, Али! Что случилось? Что ты тут наделал, недоумок?

Мужчина, должно быть, почувствовал мое приближение. Он повернулся, но не настолько быстро, как следовало бы. Я ударил его по шее ребром ладони прежде, чем он успел закончить движение. Он еще продолжал поворачиваться по инерции, но колени уже подогнулись, и тело сползло на землю. Я ударил его не слишком сильно, так как он был мне нужен живым. Парень был явно не из слабых: мышцы его шеи были упруги и тверды, словно бетон. Он был лишь оглушен и, придя в себя, сразу перешел в атаку. Я перехватил его запястье и вывернул руку, заведя ее ему за спину. Его дикий вопль всколыхнул ночь. Издалека откликнулась пантера, будто отвечая ему, но это было чистым совпадением.

Мужчина упал на колени, откинув туловище назад. Обнажившиеся в гримасе боли белые зубы сверкнули в темноте. Я не сильно ударил его коленом по подбородку, и он упал на спину.

Мой член при этом едва шевельнулся в небольшой эрекции. По всей вероятности, он знал заранее, буду ли я убивать или нет.

Глава XIV

Этот мужчина оказался тем здоровым негром, о котором я подумал, что он американец. Он был такого же роста, как я, но весил, должно быть, килограммов на двадцать больше меня. Сложен он был отлично: широкие плечи и узкие бедра. Подстригаясь перед поездкой сюда, он явно решил следовать местной моде, кроме того, его физиономию украшали усы и маленькая эспаньолка. Кстати, кожа его была настолько светлого оттенка, а черты лица так мало походили на негроидные, что я заподозрил, что он был не чистокровным негром, а квартероном.

На мой вопрос он ответил, что его зовут Вилфред Чака, родился в Кливленде, штат Огайо. Негр был профессиональным игроком в американский футбол, пока однажды не принял участия в попытке ограбить банк. Попытка оказалась неудачной, и он был схвачен полицией. Деньги были нужны для финансирования некой военизированной негритянской организации. Ему удалось как-то удрать из тюрьмы, и он ушел в подполье, спрятавшись в одной из ячеек этой организации, расположенной в Гарлеме. Калибану удалось заполучить его в свои руки, но вместо того, чтобы передать негра полиции, он отправил его в одну из частных клиник, которые входили в его центр перевоспитания закоренелых преступников. Хирургического перевоспитания.

Слова негра подтверждали то, что я услышал из уст двух стариков. У меня не было особо много времени, чтобы болтать попусту, но эта история меня сильно заинтересовала. Сам я врач по образованию, и хотя нигде не практиковал, кроме как у бандили, я старался следить за последними медицинскими публикациями.

– И в чем же состояла эта операция? – спросил я.

– Я об этом ничего не знаю, беложопый, – огрызнулся Вилфред. – Я был под эфиром, кумекаешь, и мне было трудно следить за тем, что он там выделывал.

– Значит он занимался нелегальной «самодеятельностью» на твоем мозге, а ты даже не знаешь что он там сделал. Ты хоть спрашивал его об этом?

– Спрашивал?! Еще как спрашивал, только после его ответов у меня башка стала квадратной, понял?.. Старина Док хотел, чтобы я хорошо усвоил, что все это конфиденциально между ним и мной и должно таким остаться на всю жизнь. Потому что есть люди без стыда и совести, готовые украсть этот секрет и использовать его же во вред нам! Например, коммунисты… Вот уже несколько лет как Дока стало лихорадить лишь при одном упоминании о красной опасности. Он просто уверен, что коммунистам осталось раз плюнуть чтобы захватить всю планету.

Служители Девяти редко осложняют себе жизнь рассуждениями подобного рода. Лояльность самим Девяти для них на первом месте, а форма существующего управления государства их мало волнует. С другой стороны, Девять не запрещают своим приверженцам иметь собственные политические взгляды. До того момента, пока они верны и послушны.

Вилфред прыснул от смеха и сказал:

– Вначале я думал, что он мне сделал фронтальную лоботомию. Но, как ты видишь, я не превратился в зомби. У нас тут есть два белых старика, Риверс и Симмонс, так вот, они говорят, что я ни черта не понял и только запутался во всем. Они считают, что великий беложопый мбвана установил в моей черепушке миниатюрный аппарат, который теперь контролирует все мои нервные импульсы. Нечто, вроде колокольчика. Как тебе нравится? Но…

– Калибан спустил на меня голодного льва, – прервал я его. – А до этого обезоружил меня. Не очень-то рыцарский поступок, как считаешь?

– Если Док говорит, что ты дьявол, так оно и есть! Извращенец первого сорта. Люцифер по сравнению с тобой так просто ангел, хоть и падший.

– Ты знаешь, кто я?

Вилфред улыбнулся, но улыбка получилась несколько кривой.

– Да. Док мне объяснил, что к чему. И тогда я ему сказал: «Док, я хорошо слышу все, что ты мне говоришь, но не могу врубиться, настолько это все не правдоподобно». Док на это ничего мне не сказал. Он никогда не возражает. Ему плевать с высокой колокольни, верю я ему или нет. Калибан не врет никогда. Из всех белых, которых я когда-либо знал, он единственный, который никогда не врет. Тем не менее, я все-таки не поверил ему. Я думал, он просто пошутил надо мной. А потом мы отправились в Африку, поймали этого здоровенного льва, настропалили его на твою задницу, и тут я увидел тебя в деле. Это зрелище было еще более невероятным, чем все, что он мне о тебе рассказал! Я видел, как ты свернул шею этой огромной киске, и не верил при этом своим собственным глазам. Я никак не мог заставить себя поверить, что ты реальное существо. Но после всего, что я увидел, что мне остается, как не признать этот невероятный факт. Ты действительно какой-то странный феномен!

– Тебе-то какая разница? – спросил я. – Скажи лучше, почему Калибан нанял тебя? Из-за мышц?

Негр потер запястье и сморщился от боли.

– И из-за этого тоже. Но главным образом из-за того, что я разбираюсь в электронике. И довольно неплохо, представь себе, беложопый.

– Но с твоей точки зрения, Калибан тоже всего лишь беложопый, как ты говоришь.

– Это единственный белый, которому я бы не рискнул сказать прямо в лицо, что он всего лишь белый засранец. По-моему, Док действительно является тем, что представлял себе Ницше, прежде чем у него окончательно поехала крыша, настоящим сверхчеловеком! К несчастью, он не родился черным!

Говоря, он прислонился спиной к задней части грузовика.

– Мне кажется, – сказал я, – у тебя вновь появилось желание попробовать на мне свою силу. Держи! – я протянул ему правую руку.

– Эй! Ты чего задумал?

– Возьми мою руку, – сказал я, – можешь делать с ней что хочешь.

Вместо этого он внезапно бросился на меня и попытался ударить в солнечное сплетение. Я перехватил его кулак, поймав в свою ладонь, и сжал его. Он вскрикнул и упал на колени.

– Это тебе послужит уроком, – сказал я.

Он стонал, нянча свою помертвевшую от боли руку другой рукой.

– Что бы ты сдох, белый засранец! Мать твою!.. Любуясь его черепом, я сожалел, что он проявил так мало тонкости в понимании ситуации. Однако я надеялся, что теперь ему стала ясна вся бессмысленность надежды добиться чего-либо, провоцируя меня.

Как и в случае с Забу, я попросту впустую потратил бы время, пытаясь объяснить ему, что не чувствую себя в какой бы то ни было степени задетым конфликтом между белой и черной расой. Я, безусловно, являюсь единственным белым в мире, который не придерживается никаких предрассудков, связанных с цветом кожи людей. Во всяком случае, даже если бы я мог надеяться убедить его в таком моем отношении ко всем людям, я все равно не стал бы этого делать. То, что он мог подумать обо мне, было мне глубоко безразлично.

– Сейчас ты покажешь мне все, что мне захочется увидеть, – сказал я. – Или я убью тебя.

Мы поднялись в прицеп. Он был под завязку напичкан всякого рода электронной аппаратурой. Вилфред нажал на кнопку. Едва слышно загудели моторы, и крыша прицепа стала подниматься вверх, распавшись по центру на две половины. Одновременно с пола поднялась установка, напоминающая собой базуку на лафете. Установка поднялась до уровня пола и замерла, в то время как ствол базуки стал телескопически вытягиваться вверх, к потолку. Одновременно с этим в полу открылся люк, в глубине которого виднелся небольших размеров снаряд, вернее ракета, точная копия той, которая сбила кенийский истребитель. Веретенообразной формы и покрытая серебристым металлом ракета не превышала в длину шестьдесят сантиметров. Она должна была весить килограммов двадцать.

Вилфред пробежался по кнопкам аппарата, снабженного экраном, тот внезапно осветился, и на нем появилось изображение части западного склона горы. Звук генераторов под полом прицепа стал более явственным.

Вилфред тронул один из верньеров, и принимающая антенна на крыше прицепа послушно стала разворачиваться к югу. Она остановилась, почти точно ориентированная на юг, когда на экране появилась часть кенийского лагеря. Изображение было настолько четким и ясным, будто я сам сидел в нескольких метрах от него, к тому же днем. Периодически освещенность экрана менялась, становясь то темнее, то светлее, и по нему пробегали светлые полосы.

Но, вообще-то говоря, я не должен был видеть ничего, так как кенийцы располагались по другую сторону холма, километрах в двух от нас.

Вилфред объяснил мне, что антенна испускала луч, который, отразясь от горы, достигал лагеря кенийцев, поднимался вверх, вновь отражался от слоя ионосферы и возвращался к антенне. Густая растительность склона горы поглощала часть луча, а неровность вершин деревьев вызывала наблюдаемые нами помехи на экране.

Я заметил, что манера держаться Вилфреда едва заметно изменилась, стоило ему заняться работой с аппаратурой, о чем он сам, вероятно, и не подозревал. В его жестах и словах, обращенных ко мне, кроме вполне объяснимого страха, который я ему внушал, появились нотки истинного уважения. Он так увлекся собственными объяснениями по поводу предназначения всей этой аппаратуры, что полностью забыл, что я белый, которого ему надо было бы ненавидеть.

– Можешь верить или нет, но Док утверждает, что он изобрел этот аппарат еще в 1943 году, – сказал Вилфред. – Но нам бы не помешал другой передатчик!

Он полез в стенной шкаф. Я продолжал наблюдать за ним краем глаза, опасаясь, как бы ему не пришла в голову мысль поиграть со мной с помощью своих электронных игрушек. Вилфред вытащил из шкафа спавшийся резиновый баллон в форме сосиски, длиной в тридцать сантиметров, и прикрепил его к наконечнику трубки, идущей от баллона с газом. Шар наполнился газом и принял форму небольшого дирижабля, длиной немногим более метра. На «животе» дирижабля выступали четыре небольших «оконца». Негр привязал к ним какой-то маленький голубой предмет в форме сигары. После этого он выпустил шар из рук и тот быстро взлетел в воздух, увлекаемый ветром к востоку. Вилфред снова поиграл клавишами и кнопками панели управления полетом дирижабля, который все еще был хорошо виден в потоке света, вырывающегося наружу через открытую крышу прицепа.

Я взглянул на экран. На нем, будто освещенный ярким лунным светом, проплывал пейзаж, над которым в это время летел дирижабль.

Я спросил Вилфреда, каким образом Калибану удалось достичь такого четкого изображения в условиях слабого освещения.

– Я об этом ничего не знаю, – ответил негр, пожав плечами. – Может быть, аппарат использует тепловое излучение, но я действительно не понимаю, как луч такой высокой частоты может передавать тепловые изображения. Я в этом деле ничего не смыслю. Все, что я могу тебе сказать по этому поводу, это то, что наша разведка, русские и китайцы что-то пронюхали об этом, и Доку пришлось, в свое время, отбиваться от них всех. По какой-то причине он не хотел, чтобы его изобретением пользовались ни коммунисты, ни империалисты.

Судя по всему, Вилфред не подозревал о существовании Девяти.

Через несколько минут на экране четко и ясно обрисовался кенийский лагерь. Дирижабль пролетал точно над ним.

– Ты серьезно говорил, что убьешь меня, если я не покажу тебе, как действует наша ракетная установка? – спросил Вилфред.

Я ничего не ответил, и он вздохнул: «Значит, это было серьезно».

Он натянуто улыбнулся.

– Ну да ладно. Док, я думаю, ничего не будет иметь против, если мы немного пощекотим кенийцев. Он тоже считает, что они часто суют свой нос не туда, куда надо.

Вилфред подхватил ракету и поместил ее в казенную часть базуки. На место взятой ракеты из люка тотчас появилась новая.

Вилфред дал несколько корректирующих команд на пульте контроля, и труба пришла в движение, поднявшись, еще выше и отклонившись в сторону. На экране высветилась прицельная сетка. Белая точка в центре сетки пришла в движение, перемещаясь мелкими прерывистыми движениями, пока не замерла точно в центре перекрестья.

Вилфред выпрямился.

– Теперь все пойдет автоматически. Если ты продолжаешь настаивать на том, чтобы наша Мисс «Больше Ничего» приземлилась точно в центре кенийского лагеря, тебе остается лишь нажать на эту кнопку.

– А меня не обожжет, когда воспламенится запал ракеты? – спросил я.

Он широко улыбнулся. Сам он уже стоял в самом далеком от установки углу, там, где его наверняка не достанет пламя, вырывающееся из трубы во время взлета ракеты. Он наверняка рассчитывал, что я попадусь в эту нехитрую ловушку. Более того, Калибан относился к тому типу людей, которые вполне способны сделать ложную кнопку, снабдив ее крошечной иглой со смертельным ядом, которая тотчас же впилась бы в палец, надавивший на кнопку. Я подозревал, что здесь полно подобных ловушек и Вилфред сгорает от желания пустить какую-нибудь из них в ход.

Я взял кусачки с изолированными резиной ручками (следовало опасаться также и внезапного удара током) и нажал ими на кнопку. Снаряд воспламенился и ушел в небо с громким воющим звуком «во-о-о-у-ш-ш!». Грузовик даже не шелохнулся. Жар воспламенившегося запала опалил мне кожу, хотя я стоял рядом с Вилфредом. Если бы я не успел отпрыгнуть сюда, меня серьезно поджарило бы и он мог бы, пользуясь этим, броситься на меня.

Я глядел на экран, не выпуская из поля зрения негра. Поэтому увидел, как у того глаза полезли на лоб, когда он уставился на мой пенис, который тотчас же взмыл вверх, едва ракета оторвалась от земли.

Она описала большую дугу в небе, которую невозможно было бы заметить, если бы не пламя, вырывающееся из ее дюз, и пронеслась над вершиной холма. Я вновь повернулся к экрану. Ракета возникла внезапно, огненным метеором перечеркнув экран, чтобы сразу исчезнуть в ослепительно ярком взрыве. В небо метнулся огненно-черный клубящийся вихрь дыма и огня. В стороны летели части тел и оторванные конечности, грузовик, джип, обломки других машин, части каких-то механизмов.

Не отрывая глаз от экрана, я старался следить и за негром, дрожа и постанывая от экстаза, судорожно сжимая в руке мой нож. Вилфред отодвинулся от меня, продолжая неотрывно смотреть на мой член, который выбрасывал тоненькие струйки спермы.

– Ну и торчит он у тебя! – сказал он сквозь зубы. – Послушай, а ты, случаем, не сдвинулся?

– Перезаряжай! – приказал я ему.

Он повиновался, и в люке появился третий снаряд. Вилфред сжался в комок под трубой, и я ударил кулаком по кнопке. Третья ракета завершила полное уничтожение кенийского лагеря.

Трижды я «спускал». Меня трясло и колотило в непрекращающихся спазмах. Я едва мог держать свой нож у горла Вилфреда, предостерегая его от возможных глупых поступков. Он продолжал таращить на меня глаза. К концу третьей эякуляции, когда мой член стал понемногу опадать, он пробормотал, с потрясенным видом качая головой:

– Ну и тип! Ты что, можешь делать это безостановочно? Я сделал шаг к нему. Он отступил, вытянув руки вперед, будто пытаясь защититься.

– Эй! Ты! Не думаешь же ты трахнуть меня этакой хреновиной! Не делай этого, парень! Ты там у меня разорвешь все к чертовой матери! Док забыл мне сказать, что ты ко всему еще и педик!

– Заткнись! – оборвал я его причитания. – Пройдись-ка лучше радаром по склону горы.

Склон он мог обследовать радаром напрямую, для этого ему не нужна была помощь дирижабля. Поэтому Вилфред, нажав на нужную кнопку, прервал контакт с баллоном, который крутясь сразу же устремился в темное небо. В ту же минуту издалека донесся низкий рокот, который, приблизившись, превратился в хорошо знакомое всем стрекотание вертолета. Шум мотора быстро приближался. Вилфред вновь включил наводящую систему и зарядил пусковую установку. По моему приказу он нажал на кнопку. На этот раз у меня не было никаких симптомов аберрации. Как видно, они проявляли себя только в тех случаях, когда я убивал сам, лично.

Кенийский вертолет исчез в огромном соцветии языков пламени, возникшем там, где он только что находился.

Глава XV

Луч радара обшаривал склон горы. На первый взгляд растительность казалась такой густой, что под ней невозможно было что-то увидеть. Но удивительный аппарат мог концентрировать свой луч таким образом, что захватывал лишь небольшой участок пространства, объемом в один квадратный метр на три метра в высоту. Таким образом мы могли увидеть, что находится между стволами деревьев. Нам понадобился целый час, чтобы отыскать группу доктора Калибана. Я заметил его бронзоволосую голову сбоку от одного дерева. В руке доктор держал нечто вроде металлической коробки, из которой торчал тонкий усик антенны.

– Очень хорошо, – сказал я Вилфреду. – Теперь лишь остается отослать милого доктора и его дорогих коллег в лучший мир.

Вилфред взвыл, будто дикий волк, и бросился на меня, пытаясь достать одним из приемов каратэ. Я вновь поймал его руку в воздухе. Схватив другой рукой его за рубашку, я дернул его на себя, одновременно падая на спину. Негр полетел головой вперед и со всего маху врезался в полки с инструментами. После чего лег на пол и затих. Наверное, потерял сознание.

На прицельной сетке радара появился маленький белый шарик, который остановился на средней линии, точно над головой Калибана.

Он поднял ко мне глаза, и губы его зашевелились. Его голос зазвучал из какой-то коробки, расположенной за моей спиной.

– Отличная работа, мой дорогой Грандрит. Я вас недооценивал, я был уверен, что вы находитесь на полдороге к вершине этой горы, когда бросился за вами вслед. Вот уж не думал, что вы отважитесь спуститься и напасть на мой лагерь. Непростительная ошибка с моей стороны, признаю. Очко в вашу пользу. Снимаю перед вами шляпу, это было здорово сделано! Но все-таки недостаточно хорошо! Так как вы должны знать, что стоит мне нажать кнопку в этом маленьком аппарате, что я держу сейчас в руках, и весь лагерь: джипы, грузовики и все оставшиеся ракеты под днищем прицепа, в котором вы так спокойно сидите, все это мгновенно взлетит на воздух. Одна из моих небольших предосторожностей.

Я похолодел. Калибан все слышал, а, может быть, даже и видел. Я чувствовал, что в этот раз он не блефует.

– Если вы сделаете это, – сказал я, – Вилфред вознесется в тот же миг, что и я.

– Весьма сожалею!

За моей спиной раздался стон. Вилфред с трудом поднялся на ноги. Его левая рука безжизненно висела вдоль тела, а глаза были налиты кровью, как у человека, которого вот-вот хватит удар. Он закричал:

– Нет, Док, только не вы! Вы единственный гуманный человек, которого я встретил в моей жизни. Я всегда верил вам, Док, хоть вы всего лишь навсего белый. Я любил вас, Док, как не любил никакого другого человека!

– Что мне никогда не нравилось в тебе, Вилфред, так это твоя страсть к фразеологии, – сказал Калибан. – Ну ладно, мой дорогой лорд, вы готовы спокойно уйти, не дотрагиваясь до этой кнопки, или вы предпочитаете ковбойские игры типа «Кто первый?».

– Он серьезно говорит! – стонал негр. – Он способен убить нас обоих! Риверс и Симмонс были правы. Дока вывернуло наизнанку. Теперь это настоящий доктор Джекил!

– Спокойно, Вилфред! – невозмутимо продолжил Калибан. – Дорогой Грандрит, я в любом случае скоро буду вынужден взорвать мои джипы и грузовики. Мой черный коллега Али Хамид в настоящий момент взобрался довольно высоко по одному из этих деревьев и осматривает окрестности с помощью бинокля, разрешающая способность которого заставила бы заикаться большинство наших ученых. Так вот, он только что сообщил мне, что албанец во главе своих наемников арабов занят сейчас тем, что тайком подкрадывается к вам. Думаю, что они заметили вас, когда вы спускались с горы. Ай-ай, как же это вы! Постыдились бы! Или вы теряете квалификацию? Очко не в вашу пользу! Во всяком случае, – свет, который вырывается из грузовика через открытую крышу, служит им лучше любого маяка.

Я уже стоял на пороге прицепа, когда меня вновь остановил голос Дока.

– Вернитесь! Вы полностью окружены. Вас изрешетят пулями прежде, чем вы сделаете хоть два шага. Я сейчас взорву два джипа, а потом грузовик с припасами. В это время вы пока оставайтесь в прицепе, а потом, пользуясь сумятицей и дымовой завесой постараетесь улизнуть, ясно? Только бежать надо будет быстро, потому что взрыв всего, что находится в прицепе, будет весьма не слабым.

В зарослях, окружавших лагерь, раздалась автоматическая очередь. Пули взбили землю в центре лагеря и прошили один из джипов. Кто-то крикнул что-то по-арабски. Думаю, это был приказ прекратить стрельбу. Быть может, это кричал сам Ноли, которому прямо не терпелось взять меня в плен живым.

У меня не было выбора, и я вернулся внутрь прицепа. Его крыша уже плотно сомкнулась над нашими головами. Вилфред запер дверь и закрыл все наружные отверстия. Он пытался по-своему успокоить меня:

– Тут стены из двойного титанового листа, с прокладкой внутри из стекловолокна. Чтобы проделать в ней дыру, нужно притащить сюда орудие и стрелять прямой наводкой. Все остальное она выдержит.

Объясняя мне все это, он следил за экраном, на котором было хорошо видно человек тридцать вооруженных людей, медленно и осторожно крадущихся сквозь густой подлесок.

– Как же случилось, что ты не заметил меня, когда я прокрадывался в лагерь?

Вилфред поморщился и досадливо потер себе подбородок.

– Ты родился под счастливой звездой, совсем-белый-мбвана. Я отвлекся в этот момент, следя за пантерой, которую обнаружил на втором холме, и из-за нее прозевал тебя. А когда ты был уже внутри лагеря, радар был бессилен обнаружить тебя. Если бы не это…

Он помолчал, потом добавил:

– Правда, я получил приказ Дока не убивать тебя, кроме как в самом крайнем случае.

Звук первого взрыва был негромким, скорее приглушенным, но он встряхнул прицеп. Почти сразу раздался второй, такой же, и через две секунды – третий. Это должен был быть грузовик с боеприпасами. Прицеп сильно качнуло, и он медленно покатился. Взрывная волна, как кувалдой, ударила по металлу стен и почти оглушила нас. Не имей прицеп звукоизолирующей прокладки в стенах, нам запросто разорвало бы барабанные перепонки.

Вилфред первым вскочил на ноги, открыл дверь и выпрыгнул в клубящиеся вокруг прицепа облака дыма и сполохи огня. Прежде чем исчезнуть, он повернулся и успел крикнуть мне что-то. Я не услышал ничего, но прочел по губам:

– Не стой, как дубина, мать твою!

Глава XVI

Я бежал вслед за негром, но в другом направлении. Я бежал не вниз, а вдоль склона, стараясь создать между собой и приближающимся взрывом как можно более густой защитный слой из деревьев. От Вилфреда я знал, что в прицепе оставалось еще десять ракет, то есть двести килограммов тринитротолуола. Взрыв подобного количества взрывчатки был способен снести всю верхнюю часть холма.

Я успел преодолеть сорок метров, что вывело меня из зоны непосредственного действия взрыва, тем более, что большая часть его энергии должна была бы уйти вверх. Внезапно я почувствовал, как что-то толкнуло меня в спину, но ничего не услышал. Меня подняло в воздух. Откуда-то прямо передо мной возникло дерево и я погрузился в темноту.

Когда сознание вернулось ко мне, я все еще продолжал чувствовать себя оглушенным. Болело все тело, все мышцы и кости, но особенно голова и уши. Дым едва начал рассеиваться. Вершины холма больше не существовало, так же как и большей части деревьев на всей территории, примыкающей к ней. Оставшаяся часть леса была завалена их расщепленными, искореженными, вырванными с корнем стволами и ветвями. Одно из них упало в нескольких сантиметрах от меня. Еще немного и его ствол, толстый и тяжелый, словно обломок скалы, размозжил бы мне голову.

Медленно, преодолевая боль во всем теле, я встал на ноги. В этот момент луна вышла из-за туч и небо внезапно приобрело странный цвет индиго. Я не сомневался, что это ощущение цвета было лишь во мне и небо на самом деле оставалось таким же темным, каким ему и положено было быть ночью. Листва деревьев окрасилась в ядовито-зеленый цвет, а земля стала тошнотворно желто-зеленого оттенка. Все предметы потеряли присущую им устойчивость форм. Удлинялись или сокращались, будто изображения на растянутой резиновой ленте. Энергия, скопившаяся в этой резине, ждала, пока восстановится мой слух, чтобы вырваться наружу.

Я был гол и безоружен, если не считать пояса с подвешенным к нему ножом в ножнах.

Оглянувшись, я увидел неподалеку, метрах в десяти от себя, Вилфреда, лежащего ничком на земле. Я подошел и перевернул его. При первом взгляде, у него не было ни одной раны, но когда я разорвал его рубашку, то увидел в нижней части его спины огромную, размером с тарелку, гематому. Скорее всего, он получил ее от удара колесом грузовика, которое валялось тут же, тремя метрами дальше.

Негр открыл глаза и что-то сказал. Я ничего не услышал. К тому же было достаточно темно, чтобы я мог прочесть по его губам. Я полез к нему в карман, вытащил пачку отрывных спичек и зажег одну из них. Это было, быть может, глупо с моей стороны, но я был уверен, что в окрестностях не осталось ни одной живой души, которая могла бы меня увидеть. А я хотел знать, что он пытается мне сказать.

Пламя осветило его губы.

– …этот раз был настоящий «бумм!», не то что прежнее кудахтанье! Черт… сраная жизнь… скажи этому бронзовому типу… что он проклятый мерзавец… Бог – это сраная белая жопа, можешь мне поверить… Ай! Мамочка!

Я был поражен, что свои последние слова он адресовал той, кто ответил на его первый крик. Я, честно говоря, ожидал совсем другого конца фразы, судя по тому, как он ее начал.

Смерть Вилфреда расстроила меня. В других обстоятельствах я мог бы стать его другом, при условии, что он избавился бы от своей маски, манерничания и предрассудков, которыми обзаводятся люди, считая, что именно это делает их цивилизованными существами, и без чего они чувствовали бы себя весьма дискомфортно. Во всяком случае, большинство людей чувствовало себя в моем присутствии очень неуютно. Должно быть, по моей вине.

Я так и оставил его там: с широко открытым ртом и застывшими глазами. Еще до конца сегодняшнего утра его рот заполнится снующими прожорливыми насекомыми, а стервятники выклюют глаза.

Добравшись до того, что было когда-то вершиной холма, я потратил некоторое время в напрасных поисках чего-нибудь, что могло бы служить мне оружием. Поняв, что занимаюсь бесполезным делом, я прекратил это и неторопливо направился к горе. Как мне думалось, Калибан должен был сейчас как можно скорее спускаться с нее, чтобы удостовериться, жив я или нет. Или он уже засек меня с помощью своего мощного бинокля?

Но даже если мне удастся оторваться от него, я знал, что это будет лишь на короткое время. Я наверняка снова встречу его на моем пути, так как цель у нас была одна и та же, как я понял из болтовни этих двух его стариков. Я не думал, что Калибан рассказал им что-то по поводу Девяти, так как это было нам строжайше запрещено. Он позволит им сопровождать себя до определенного пункта. Но дальше пойдет один. Девять запрещали членам их ордена приводить с собой непосвященных ближе, чем на восемьдесят километров от их пещер.

Я думал под всем этим, молясь в душе, чтобы моя глухота прошла как можно быстрее, когда, внезапно, от ствола дерева в тридцати сантиметрах левее моей головы отщепился и отлетел в сторону здоровый кусок коры. Если бы в тот момент я как раз не смотрел в том направлении, то не заметил бы ничего, и следующий выстрел снайпера мог бы стать для меня роковым.

Я не успел еще ничего толком понять, а тело мое уже было на земле и быстро катилось в сторону небольшой впадины, сразу за густым кустом. Я рискнул высунуть один глаз из моего укрытия и увидел силуэт огромного мужчины, в котором сразу же узнал толстяка албанца. В этот момент он был занят тем, что стрелял в спину человека в бурнусе, убегающего от него. Человек будто споткнулся, взмахнул руками и, прижав к себе землю, больше не двигался. Одним прыжком меня вынесло из-за моего укрытия, и я приготовился бежать, но Ноли был уже почти рядом, метрах в десяти от меня. На таком расстоянии он не промахнулся бы. Я остановился и поднял вверх руки. Я знал, что нужен ему только живым, но не хотел, чтобы он прострелил мне ноги. Поэтому я ждал и не двигался.

Я не знал, каким чудом Ноли и его арабу удалось уцелеть после этого чудовищного взрыва. Скорее всего, они шли в последних рядах своего отряда, когда раздался первый взрыв. Поэтому у них было время укрыться где-нибудь. Ноли что-то сказал. Выразительным шестом я показал ему на свои уши. Он мне показал на свои, и я понял, что он так же глух, как и я. Вероятно, человек в бурнусе тоже ничего не слышал, и Ноли напрасно сотрясал воздух, крича ему, что меня необходимо взять живым. Впрочем, он должен был знать об этом еще раньше, потому что Ноли говорил это, по крайней мере, раз сто за время их преследования меня. Но после взрыва араб, наверное, потерял над собой контроль или решил отомстить за погибших товарищей и поэтому открыл по мне пальбу. Ноли был вынужден пристрелить его собственноручно.

Ему оставалось теперь только связать мне руки. Но албанец знал, как это трудно сделать одному, без добровольного согласия того, кому это делают. А рассчитывать на согласие с моей стороны он не мог. И Ноли решил проблему, двинув меня по черепу своей винтовкой. Я успел втянуть голову в плечи, но это не помогло, и я вновь потерял сознание. Когда я пришел в себя, у меня было впечатление, что моя голова непомерно распухла, вместив и собрав в себя всю боль, что бродила вокруг в радиусе ста километров. Голова пульсировала острой болью, будто в ней был гангренозный очаг. Глаза болели так, что я думал, что их вырвали из глазниц и теперь вместо них наружу свисают обрывки зрительных нервов. Мои руки были скованы за спиной с помощью наручников. Ноли захлестнул вокруг моей шеи петлю и привязал ее к цепи наручников. Устраивая все это, он поднял мои руки за спиной как только мог высоко, и теперь я должен был держать их в этой очень неудобной для меня позе, чтобы не задушить себя, натянув веревку. Это мешало мне также попытаться разорвать цепь от наручников.

Впоследствии Ноли решил, что днем я могу обойтись и без веревки, но на ночь он снова поместит мне удавку на шею, чтобы отбить у меня охоту бежать.

Албанец объяснил мне жестами, что хотел бы, чтобы я отвел его туда, где прячу свое золото. Он желал также, чтобы я раскрыл ему секрет неувядаемой молодости сразу, как только у него восстановится слух.

Значит, он всерьез воспринял все, что остальные люди считали чистым вымыслом, легендами и мифами. Из этого я сделал вывод, что он должен был провести тщательное и методическое расследование, результаты которого убедили его, что у меня действительно запрятана где-то целая гора золота и что мой настоящий возраст приближается к восьмидесяти годам.

Документы, касающиеся моей персоны, как бы отрывочны и неполны они ни были, по первому требованию раздобыть просто невозможно. Некоторые правительства и несколько очень влиятельных лиц держали в своих секретных архивах толстые досье на меня, куда входили документы, наполовину истинные, наполовину вздорные, касающиеся меня и моей семьи. Я знал, что такие досье есть в Вашингтоне, Лондоне, в Пекине, Москве, Париже и в Риме, помимо всех остальных. Об их существовании я узнал от Девяти.

Ноли действовал по заданию либо сталинского правительства своей страны, либо одной из тех влиятельных особ.

Вполне возможно, что албанцы поручили ему раздобыть золото, а уж наложить лапу на эликсир он решил самостоятельно, по ходу дела, так сказать. Потому что я плохо представляю себе, как это сознательные марксисты-ленинцы могли поверить в существование Эликсира Молодости.

Знаками я дал ему понять, что согласен отвести его в сокровищницу. Он обрадовался, как ребенок, но сразу же насторожился и стал подозрителен. Он не ожидал, что я так легко уступлю ему, и даже был, как мне кажется, огорчен, что ему не пришлось хотя бы немного попытать меня. Я постарался, но, к сожалению, совершенно безуспешно, объяснить ему, что не вижу интереса в том, чтобы меня пытали из-за такой ерунды. Он приказал мне идти первым, и мы спустились с холма, чтобы сразу же начать подниматься по пологому склону горы. Был уже день, когда мы взобрались почти на самую ее вершину. Ноли свистел и задыхался, как тюлень. Он хватал воздух открытым ртом, и бока его ходили, словно огромный кузнечный мех. Пот обильно стекал с его лба и щек и капал с огромных усов. Рубашка насквозь промокла от пота на спине и подмышками. Для человека пятидесяти пяти лет (как я определил его возраст для себя) он был в отличной физической форме, потому что следовать за мной было бы трудно даже молодому атлету, более закаленному и тренированному, чем он. Ноли несколько раз ткнул меня в спину дулом своей винтовки. Я обернулся. Он показал мне, что хочет немного передохнуть.

Мы немного поели и пошли. У Ноли была фляжка с водой, которая висела у него на плече на ремне. В карманах его комбинезона нашлось место для трех банок мясных консервов. Он дал мне половину содержимого одной из них, сам же проглотил полную. Я спросил себя, что он будет делать, когда истощатся его скудные съестные припасы. Конечно, он мог быть достаточно хорошим охотником, чтобы подстрелить какую-нибудь дичь, но, думаю, он не рискнет пользоваться своим оружием из боязни выдать место нашего расположения. Ночь застала нас на западном склоне следующей горы, в двухстах метрах от ее вершины. Ноли связал мне щиколотки, надел на шею удавку, а другой ее конец привязал к стволу тонкого дерева неподалеку. Я лежал в очень неудобной позе. К тому же мой кишечник дал о себе знать такими дикими спазмами, что я не смог не уступить ему и теперь находился всего в нескольких сантиметрах от собственных экскрементов. Мочевой пузырь я был вынужден облегчить на собственную ногу. Ночь была холодной и влажной. Потом пошел промозглый мелкий дождик, сразу пробравший меня до костей. Но я бывал и в худшем положении. И я знал, что не стоит пытаться бежать в первую же ночь, если только не подвернется какая-нибудь счастливая возможность.

Я решил уговорить себя поспать немного, чтобы восстановить силы. Я знал, что Ноли должен спать чутко и беспокойно, так как у него не было привычки отдыхать в таких условиях. И действительно, он просыпался каждые пять минут в течение всей ночи. Албанец садился, чтобы взглянуть на меня, даже вставал и кружил вокруг некоторое время. По крайней мере, так он рассказал мне на следующий день, так как сам я ничего этого не видел и проспал всю ночь, как сурок.

На следующее утро глаза его были не менее красны, чем глаза у Авроры, но вот лицо ее было гораздо свежее, чем у Ноли.

Он встал надо мной и помочился сверху. Этим он, по-видимому, хотел наказать меня за то, что я мирно прохрапел всю ночь, в то время как он мучился, а с другой стороны, это было частью его концепции войны нервов. Но мне было на это наплевать. Моча была приятно теплой, а подобное со мной делали уже не раз. Только вот он не знал, что все те, кто позволил себе подвергнуть меня столь унизительному оскорблению, были уже давно мертвы и холодны, как вчерашняя моча.

Я отстранился от него и поднялся на ноги, чтобы помочиться в свою очередь. Он смотрел, как я делаю это, и на лице его появилось загадочное выражение. Его член, который он не убрал в гульфик, на глазах наливался кровью и твердел. Он взглянул на него сверху, потом посмотрел на меня и улыбнулся. Потом Ноли знаком показал мне, чтобы я отправлялся в путь и шел впереди него.

Я знал, о чем он думает. Албанцы долгое время находились под влиянием турков. Но в этой склонности не стоит искать исторических причин. Таких вот Анверов Ноли целый легион и в Западной Европе, в обеих Америках, в Африке и в Азии, и никакие турки их к этому не толкали.

К полудню мы достигли подножия горы. Он вскрыл новую коробку с консервами, но в этот раз я получил всего лишь половину половины ее. Мой желудок протестовал и требовал добавки, и я чувствовал, как улетучиваются мои силы. Слух практически вернулся ко мне во всей своей остроте, и когда Ноли приближался ко мне, я слышал, как у него в животе играет и журчит музыка голодных кишок. Он тоже остался голодным, хотя съел в четыре раза больше меня.

На следующее утро я понял, насколько он плох. Голод терзал его. Даже в спокойном состоянии, без траты физических сил на такой утомительный труд, как ходьба в горах, ему требовалось гораздо больше еды. В середине утра голод одержал верх над его осторожностью. Мы пересекали небольшое каменистое плато со скудной растительностью, когда из-за куста внезапно вынырнул горный панголин. От удара пули калибром 9 мм животное покатилось по земле, неожиданно почувствовав сильный удар по спине. Я резко обернулся. Ноли глядел на меня, широко улыбаясь. Теперь у него была еда, и, более того, он заметил, что я был гораздо менее глухим, чем хотел казаться.

Он подобрал добычу, но заставил прошагать меня еще не менее пяти километров, прежде чем решил, что мы достаточно удалились от того места и, не подвергая себя опасности, можем позволить себе сделать привал. С помощью ножа он довольно ловко снял с панголина шкуру, покрытую крупными костяными щитками, похожими на огромные чешуйки, освежевал его, а потом выкопал ямку в земле. В ней он развел небольшой, почти бездымный костер. Затем из шкуры зверька Ноли соорудил примитивный горшок и наполнил его водой из недалекого ручейка. После этого он поместил этот горшок над огнем и стал кидать в него раскаленные камни из костра. Когда они остывали, он вытаскивал их и снова клал в огонь, заменяя их другими камнями из костра. И так он продолжал до тех пор, пока блюдо не было полностью готово. Получилось нечто вроде рагу, пресного и тепловатого, зато богатого белком. Мы наелись досыта, и там еще осталось достаточно для второго такого же сытного обеда. Ноли снял с меня наручники и приказал вытянуть руки перед собой. После этого он вновь их надел на меня и сунул в руки горшок с едой. Теперь я должен был нести нашу пищу. И это было не так уж глупо с его стороны, каким бы идиотом он ни казался.

Глава XVII

В тот вечер, связав меня крепче обычного, Анвер проглотил почти всю оставшуюся в горшке еду и крепко заснул на несколько часов. Проснувшись, он посмотрел на хмурое небо, вновь сыплющее на нас свой мелкий холодный дождик, на луну, едва просвечивающую сквозь тучи, и пододвинулся ко мне. Наклонившись, он сказал по-английски:

– Мне холодно и в то же время я горю, благородный лорд. Я сгораю от любви.

Монологи такого жанра могли бы добавить некоторое разнообразие в романы моего биографа, но читатели восприняли бы их как несуразность. Они забывают, что в жизни люди часто поступают именно так, как написано в книгах.

Я ничего не ответил. Ноли обнял меня и на короткое время замер, прижавшись всем телом. Он весь дрожал. Я вздрогнул, когда он провел своим языком по моему позвоночнику сверху вниз. Потом его рука скользнула подо мной и принялась ласкать мой член. Он крепко сжал его ладонью и стал медленно водить ею вперед, назад. Медленно и ласково, вперед, назад, вперед, назад… Жар его дыхания на моей шее, тепло руки вокруг моей плоти и теплые волны, проникающие сквозь одежду от его разгоряченного тела, все это грело и было скорее приятным.

У меня не было случая предаваться подобного рода сексуальным развлечениям со времен, пожалуй, моего отрочества. Я жил тогда среди больших антропоидов, которые позволяли своей молодежи предаваться сексуальным опытам любого рода до той поры, пока те не объединялись в пары. Как только у нас появилась способность к эрекции, я с моими мохнатыми друзьями быстро взяли в привычку тыкаться друг другу в прямую кишку и сосать друг у друга задолго до того, как у нас стала вырабатываться сперма. Самочки играли с нами и делали то же самое между собой. Однако мохнатые спутники игр моего детства имели размеры пенисов более чем скромные. Взрослый самец антропоида вырастает до роста в метр восемьдесят и весит около сотни килограммов, но его пенис в состоянии эрекции не превышает пяти сантиметров.

Прежде, чем у меня появился пух на лобке, мой кг (как эти обезьянолюди называют его на своем языке) стал приводить в восхищение все стадо. Позже он стал предметом вожделения всех самок и ревности среди самцов, что служило для меня источником многих проблем.

Когда у меня появилась способность к эякуляции, я еще продолжал заниматься сексуальными забавами с подростками обоих полов. Как написали бы строгие викторианцы: «предавался содомскому греху, будучи попеременно то активной, то пассивной стороной». Сосал сам и давал сосать другим. Конечно, это не было нашим главным времяпрепровождением, так как, кроме того, мы играли во все игры, которые существуют у молодых приматов (в том числе и у людей): бегали, дрались, боролись, играли в прятки, издевались и дразнили стариков, охотились на грызунов и насекомых, разоряли птичьи гнезда, играли в «пантера-я-тебя-убил» и в прочие подобные игры. Но каждый день мы посвящали нашим сексуальным играм, как минимум, по полчаса, не прячась от взрослых, которые никогда не мешали нам.

Старики начинают притеснять молодых, и иногда довольно сурово, лишь после того, как они выйдут из подросткового возраста.

Как следствие, я не страдал почти ни от каких запретов, с точки зрения сексуальной жизни. Я говорю «почти», потому что один запрет все-таки существовал: использование силы в целях добиться сексуальной награды. А проще говоря, запрет на изнасилование. Наши старшие чрезвычайно строго следили за этим и очень сурово наказывали тех среди нас, кто впадал в подобный грех.

Когда я созрел окончательно, интерес к особям моего пола пропал у меня почти окончательно. Я, конечно, никогда полностью не отказывался заниматься гомосексуализмом в том случае, когда не было ничего лучшего. Но я никогда не чувствовал внутренней тяги к нему и не замечал этого у взрослых обезьян. Гомосексуальная потребность, то есть гомосексуализм, как разновидность невроза навязчивых состояний, похоже, является продуктом нашей цивилизации, хотя и известны случаи среди тех, кого мы привыкли называть дикарями. Принудительное, вынужденное поведение всегда несет в своей основе какой-то невроз, почему я так и беспокоился по поводу оргазмов, происходящих у меня каждый раз, когда я убивал.

В ласках Ноли чувствовалась опытная рука знатока. Его огромная лапа стала вдруг нежной и чувствительной, как рука женщины. Но я оставался безутешным, не проявляя ни малейшей ответной реакции.

Не появись у меня эта аберрация, которая уже серьезно беспокоила меня, мой член наверняка бы «встал», и, может быть, даже появилось бы желание. Все хорошо знают, что для возбуждения иногда достаточно простого прикосновения. Ноли я не боялся. Конечно, я был разозлен, но сомневался, чтобы это было единственной причиной, мешавшей моей эрекции.

Затратив некоторое время на бесплодные усилия, албанец разочарованно вздохнул. Я почувствовал, как головка его члена прижалась к моему анусу. Его дыхание участилось. Он схватился руками за мои ягодицы и развел их в стороны. Но у меня исключительно сильные мышцы сфинктера, и я сжал его изо всех сил. Какое-то время он пытался преодолеть мое сопротивление, потом сказал:

– Дай ему дорогу, или я снова оглушу тебя.

У меня не было никакого желания вновь заполучить мигрень или, хуже того, какое-нибудь сотрясение мозга. Поэтому я ответил:

– Ладно.

Должно быть он смочил головку члена слюной, потому что тот почти сразу легко вошел в меня целиком.

Мне было больно, и к тому же сразу появилось неудержимое желание опорожнить кишечник. Ноли принялся ерзать своим членом вперед и назад, и боль усилилась. При каждом движении поясницы из горла его доносилось низкое ворчание. Я чувствовал, как жесткие волосы его лобка колют кожу моих ягодиц, когда он прижимался ко мне. Он вновь обнял меня, взяв мой член в одну руку, а другой лаская яйца. Я сжал зубы, стремясь перенести боль, не издав при этом ни звука. Я старался держаться стоически, подобно дикому зверю: мой биограф наверняка употребил бы это выражение, случись ему описывать эту сцену. Но, скорее всего, он постарался бы изгнать ее из своей памяти, так как она мало подходила к образу, созданному им в своих романах, и заменить ее описанием того, как я стоически переношу чудовищные пытки и мучения. Он никогда бы не позволил себе уронить мое «достоинство» смакованием сцены насилия надо мной.

Подобно большинству похожих на него людей, Ноли ощущал сейчас переполняющие его ложные сентиментальные чувства. С трубным, срывающимся ревом облегчения он «кончил», сделав напоследок серию сильных быстрых движений и плотно прижавшись в конце ко мне всем телом. Так, неподвижно, он застыл на моей спине на некоторое время. Лишь его грудь вздымалась и опадала в учащенном ритме. Потом он прошептал мне на ухо несколько слов на своем родном языке. Вероятно, слова нежности и любви. Он погладил мое лицо (я едва сдержал желание откусить ему палец) и осыпал поцелуями шею и плечи. Думаю, точно так же он вел бы себя с какой-нибудь проституткой как мужского, так и женского пола. В его ласках для меня было столько же нежности, сколько бы он отдал ее любой путане. Но, в любом случае, он чувствовал себя обязанным исполнить неписаный ритуал влюбленного.

Через четверть часа, отдохнув, он вновь принялся за свое. Я остался холодным и твердым, будто мрамор, и не говорил ни слова. В этот раз его ласки пошли еще дальше. Поцеловав несколько раз меня в шею, он затем сел передо мной и поцеловал мой член, нежно поглаживая промежность самыми кончиками пальцев. Единственное, что я мог в моем положении, это плюнуть на него сверху. Что я и сделал. Он сильно ударил меня в лицо, потом поднялся и, проверив еще раз надежность пут, связывающих меня, лег на свое место и сразу захрапел. Во сне он, наверное, мечтал о встрече со своими прежними любовниками.

Глава XVIII

В тот день мы оставили за спиной горы, богатые водными источниками, и вступили в сухую и безводную местность. Это происходит от особенностей местного климата, из-за того, что все дождевые тучи отклоняются горами к югу или к северу от данного района. И в самом сердце этого пустынного региона находится древняя Золотая Долина.

Мы спустились с горы и сделали остановку на ночь на вершине следующей, откуда, переночевав, на следующий день нам вновь пришлось спускаться вниз. Мы были голодны. Нам удалось выстрелом из ружья убить небольшого кролика, от которого после удара пули осталось едва ли больше половины. И эта была вся наша еда. Албанец положил тушку животного на плоский камень, посадил меня на веревку и отправился искать хворост для костра.

Я протянул ногу над камнем и схватил пальцами стопы кроличье ухо. Подтащив тушку к себе, я зажал ее в развилке куста и стал пожирать, начав с места вокруг выходного отверстия пули.

К возвращению Ноли от тушки осталась шкура, внутренности и еще солидный кусок мяса, которое я не мог достать зубами, прикрепленное с противоположной от меня стороны костей. Ноли осталось вполне достаточно еды, что, впрочем, не помешало ему разразиться потоком брани и упреков. Я знаю, что оставь я все как есть, мне досталась бы, в лучшем случае, одна ножка, а остальное он спокойно съел бы сам. Он обозвал меня кровожадным зверем и наградил серией ударов прикладом своей винтовки, стараясь при этом все же бить не слишком сильно. Как ни был он разъярен, в нем осталось еще достаточно соображения, чтобы понимать и помнить, что единственным человеком, который мог бы показать ему путь к сокровищнице и бессмертию, был я. Удары его были очень болезненны, особенно в районе почек. Но я не издал ни единого стона. Не дрогнул ни один мускул на моем лице.

– Ты дикий зверь, – рычал он. – Если бы ты только видел свою омерзительную рожу, всю испачканную кровью! Нет, ты отвратителен мне!

Я молчал. Продолжая ругаться, он повернулся ко мне спиной и занялся разжиганием костра, собираясь поджарить на нем то, что осталось от кролика. Поев, он немного успокоился, и после того, как он отдохнул, мы вновь отправились в путь.

Долина, в которой когда-то добывали золото, находилась между двух гор с отвесными выжженными солнцем склонами. Топографически она очень походила на долину, описанную моим биографом, в которой, как он писал, был расположен затерянный город, обширные подземелья которого были битком набиты золотом и драгоценными камнями. Мой биограф набросал также чарующий портрет Великой Жрицы, служительницы культа Солнца, которому поклонялось вымирающее население этого города. В романе она влюбляется в меня, впрочем, безответно!

Основой этих романтических измышлений был действительно город, но уже давно лежащий в развалинах. Вернее, это было несколько гектаров земли, на которой под кучами песка были погребены немногочисленные руины зданий. Где иногда ветер, сдунув песок, обнажал несколько черепков разбитой глиняной посуды, или нагромождение камней, бывших когда-то городской стеной, или развалины круглой городской башни, остатки стен которой не подымались выше двух метров в высоту. Эти руины отдаленно напоминали развалины городов в Зимбабве или в Южной Родезии. Около пятидесяти человеческих созданий жили среди этих руин, в глинобитных лачугах. Своими темными волосами, желтоватой кожей, выраженным «третьим веком» и очертаниями фигур, с характерным отложением жира на ягодицах у женщин они очень напоминали собой бушменов пустыни Калахари. Вполне могло быть, что они являлись потомками древних строителей этого города. Они называли эти руины «ремог», что на их языке означало «отец-камня». Этот язык не походил ни на один из известных мне.

Я открыл эту долину и развалины города в 1911 году, во время одного из моих больших рейдов в глубины Африки. Я провел тогда несколько поспешных раскопок наугад. Но когда нашел браслет и одну статуэтку из литого золота, совсем неглубоко под поверхностью, метрах в двух, я дал этой долине имя мифической страны Офир, где якобы находились золотые прииски библейского царя Соломона. Я вернулся сюда спустя несколько месяцев, но уже с необходимым для раскопок оборудованием, и произвел уже более тщательное обследование руин. При раскопках мы больше не обнаружили золотых вещей но выкопали множество осколков глиняной посуды, несколько стеклянных бусин, статуэтки, выточенные из слоновой кости, несколько бронзовых предметов, которые могли быть и оружием, но металл которых был настолько изъеден временем, что судить об их истинном назначении было просто невозможно. Нам удалось раскопать примитивную плавильню и приспособление для очистки золота.

Исследуя горы, к которым примыкали развалины города, я нашел множество обвалившихся рудных шахт и штреков. В почве было рассеяно еще довольно много золота, и разработка его обещала быть выгодной. К тому же я был уверен, что в горе залегают еще не найденные золотые жилы.

Когда аборигены однажды увидели меня, копающимся на старом кладбище, расположенном в стороне от руин, они страшно разозлились и прогнали меня оттуда. Я вернулся ночью. Светила полная луна, и они вновь заметили меня. Тогда все взрослые мужчины племени – девять человек – возмутились такой неслыханной наглостью до глубины души. Они тихонько подобрались ко мне с подветренной стороны и внезапно атаковали все разом. Какое-то время я их сдерживал на расстоянии с помощью моей лопаты. Но потом она осталась торчать в чьей-то голове. Другого я убил, бросив в него мой нож, который пробил ему грудь. Схватив его дубинку, я начал молотить ею по головам и плечам окруживших меня людей, разбив многие из них, пока чья-то дубинка не достала до моей головы.

Очнувшись, я понял, что связан по рукам и ногам. От удара дико болела голова. Шаманкой племени была молодая женщина с симпатичным миловидным лицом. У нее, как и у всех женщин племени, была тонкая талия, которая еще более подчеркивала необъятность ее огромных ягодиц. Но груди были красивой формы, большие и твердые. Ко всему этому она еще обладала слишком широким влагалищем и страдала из-за неспособности мужчин племени заполнить его в достаточной мере. Она пришла ко мне в ту ночь и приказала страже оставить нас одних. Я был не очень расположен предаваться в такой ситуации любовным забавам, но она стала сосать у меня с таким рвением, что вскоре привела в соответствующее состояние. После этого она уселась на меня и стала ерзать с такой частотой, что напомнила мне воздушный шар, треплющийся на бечевке на свежем ветру. Но тем не менее мы «кончили» одновременно, что наполнило ее душу и сердце еще не изведанным радостным ощущением. Девушка была полна сил и немного спустя начала все сначала. Так длилось до первых лучей зари. Я ненадолго заснул, а когда проснулся, мой член вновь был в состоянии эрекции. Но уже от того, что я сильно хотел помочиться. На головку члена, которая стала сверхчувствительной к прикосновениям, села муха, что сразу же вызвало оргазм. Первый же выброс спермы утопил муху в себе. Эта картинка до сих пор стоит у меня перед глазами. С тех пор, как на свете существуют мухи, это, должно быть, первый и единственный случай, когда одна из них погибла подобным образом.

Жители «Офира» поклонялись Луне, Солнцу, еще нескольким звездам и многим природным явлениям. Я так и не знаю до сих пор, какому из их местных божеств они хотели принести меня в жертву. Но главным было не это. Главным было то, что в любом случае мне грозила смерть. На это указывало хотя бы то, что шаманка старалась взять от меня максимум, что я мог дать ей за столь короткий срок. Она приходила ко мне шесть ночей подряд. На седьмую женщина дала понять мне, что в полдень следующего дня я буду принесен в жертву.

Руки и ноги были связаны у меня полосками сыромятной кожи. Каждый день и ночь, как только я оставался один, я старался как можно сильнее растянуть их. И вот, в эту ночь, они наконец уступили моим настойчивым попыткам. Я разбил голову жрицы об пол и убил сторожа, стоящего у двери, у которого обнаружил украденный у меня нож. Этим ножом я пробил горло второго сторожа. Потом, вооружившись его дубинкой, я расправился со всеми взрослыми мужчинами племени, оставшимися в живых после первой схватки со мной. Уцелел лишь один старик, который успел скрыться в горах. Уцелевшие напуганные женщины и дети разбежались кто куда, но большинство последовало за стариком. Я не преследовал их, и потом больше никогда не видел ни одного представителя этого племени. Впоследствии я сожалел, что поддался необузданному гневу и разогнал мирное племя: в то время я очень редко убивал людей, только в целях самозащиты. Но я успокоил себя, подумав, что если бы они вовремя предупредили меня о том значении, которое представляет для них это старое кладбище, я перестал бы копаться в нем, и тогда ничего не случилось бы.

После этого печального эпизода, поняв, что жители уже никогда сюда не вернуться, я продолжил мои раскопки. Кладбище дало мне богатый урожай статуэток и украшений из золота. Кроме того, я нашел много фигурок символического значения, предназначение которых не известно мне до сих пор. Сейчас они составляют ядро моей частной коллекции, находящейся в замке в графстве Камберленд.

Потом я занялся добычей золота в заброшенных шахтах старой горы. То количество, что я добыл там, сделало меня, по крайней мере потенциально, одним из самых богатых людей в мире. Я все делал сам; добывал руду, обогащал ее, плавил металл в слитки. Затем его необходимо было еще переправить за сто пятьдесят километров. И я проделал этот путь множество раз со слитком в шестьдесят килограммов за спиной. Мне пришлось самому искать и устанавливать контакты с продавцами золота, чтобы подпольно сбыть некоторое количество добытого мной металла.

Несколько раз мне пришлось расправляться с бандитами, преследующими меня, чтобы выведать дорогу в долину, или пытавшимися заставить сказать им, где находится моя сокровищница. Незадолго до своей смерти мой биограф предполагал использовать некоторые из этих эпизодов в своих романах. Но я думаю, что он поступил бы так же, как действовал и во всех предшествующих случаях, и исказил бы правду, отправив этих бандитов на розыски какого-нибудь сногсшибательного клада золота и бриллиантов в величественные руины головокружительно древнего города, населенного отдаленными потомками древнейшей цивилизации, поглощенной водами океана тысячелетий так двенадцать тому назад. Мужчины этого города все были бы ужасно уродливыми, зато женщины – исключительные красавицы. Я не смеюсь над ним, нет, поймите меня правильно. Просто он пошел бы навстречу желанию своих читателей, предпочитающих романтические фантазии серым будням повседневной жизни.

Золотоносная жила истощилась, когда я уже добыл золота приблизительно на двадцать миллионов фунтов стерлингов. Но, думаю, если хорошенько поискать, можно еще найти жилы, залегающие более глубоко в теле горы. Я забросал все руины песком, чтобы больше никто не мог подумать, что эта пустынная долина когда-то была обитаема. Но перед этим я провел детальные раскопки и сделал подробное описание обнаруженных развалин, подкрепленных целой серией фотоснимков. Словом, сделал все, что полагалось бы сделать на моем месте настоящему археологу. Правда, назвать себя полным дилетантом я тоже не могу, так как в свое время защитил диплом по археологии в Оксфорде. (Хочу уточнить сразу же, чтобы не вызывать недоумение у читателя, что я закончил медицинский факультет и защитил диплом в Университете Джона Гопкинса. Кроме того, у меня есть диплом лингвиста-африканиста, полученный мной в Берлинском университете. Как видно из этого, моя длительная юность не была совсем уж легкомысленной).

Я тщательно постарался уничтожить все следы, которые могли бы навести на мысль, что здесь были когда-то золотые разработки. Я надеялся, что пройдет достаточно много времени, прежде чем кто-нибудь здесь вновь наткнется на его следы. Даже сегодня, когда Африке уже стало грозить перенаселение, мало кто отваживается проникнуть в эти пустынные, выжженные солнцем области. Впрочем, по местным поверьям, этот регион всегда пользовался дурной славой и считался прибежищем демонов.

Поэтому вы можете представить мое удивление, когда, взобравшись на вершину очередной горы, я увидел мою долину, лежащую далеко внизу. Группа людей, человек в сто, как минимум, копошилась в том месте, где мной были похоронены остатки руин. Это место располагалось в западной части долины.

Ноли выругался. Он привязал меня к дереву и принялся осматривать долину в бинокль. Я воспользовался этим, чтобы еще немного растянуть мои наручники. Не будь они сделаны из прочного сплава, я давно бы уже избавился от них. Я начал этим заниматься с первого дня, как только заполучил браслеты на руки, но пока усилия мои оставались тщетными. Тут мне пришлось прекратить эти попытки, потому что Ноли закончил свое наблюдение, отвязал меня от дерева, и мы вновь двинулись в путь. Но не вниз, в долину, а на соседнюю вершину, откуда он вновь стал следить за действиями людей в долине, привязав меня, как всегда, к очередному дереву.

– Вон та часть долины мне кажется достаточно ровной, чтобы туда смог приземлиться самолет, – сказал он. – Но с такого расстояния трудно быть уверенным. Есть там подходящее место для посадки?

– Да, – ответил я. – Но я думаю, что эти люди пришли сюда пешком. Должно быть, кто-то им сказал, где находится золото. В противном случае, они сделали бы все, чтобы поймать меня, и попытались бы заставить сказать, где оно расположено. Не зная этого, они не старались бы меня убить прежде, чем получат нужные сведения.

Ноли вновь навел на долину бинокль.

– Откуда ты знаешь, что это кенийцы? – спросил он.

– У меня есть все основания думать так.

– Они сняли все знаки различия со своей формы, потому что находятся на территории Уганды, но тут я с тобой согласен, это кенийцы, – сказал он.

Албанец поставил бинокль на камень и повернулся ко мне. Его лицо побагровело, и он зло уставился на меня. Кончики его усов дрожали от гнева.

– Ты же мне говорил, что золото находится в долине, расположенной по другую сторону от этой!

Я ничего не ответил. Но когда он попытался меня ударить, я сбил его с ног прямым ударом ноги в подбородок, а потом еще врезал ему как следует пяткой по грудной клетке. Он откатился от меня, согнувшись от боли надвое, и еще долго лежал, постанывая и приводя в порядок дыхание. Я плюнул на него сверху.

По его виду было видно, как ему хочется убить меня. Он мог бы это сделать теперь, когда знал (или считал, что знает), где спрятано золото. Но Ноли все еще не отказался от мысли разузнать тайну эликсира.

– Ты мне дорого заплатишь за это! – с трудом прокашлял он наконец.

– Я уже заплатил тебе авансом, – ответил я. – Этот удар ногой – за твои вчерашние упражнения с табаком. Но думаю, что должен тебе еще за гораздо большее. А я всегда плачу мои долги.

– Золото действительно там, в долине? – перевел он разговор.

– Они ничего там не найдут, – ответил я. – Если только не станут копать глубже, чем я в прошлый раз. У них есть лишь единственный способ дотянуться до моего золота, как, впрочем, и у тебя. Это просить за меня выкуп. Мое состояние находится в надежном месте, рассредоточенное по пятидесяти банкам в разных странах мира.

Ноли скривился от боли. Теперь он хромал при ходьбе. Кажется, я ударил сильнее, чем хотел.

– Калибан внизу, – сказал я. – Скоро он покажется солдатам, чтобы те погнались за ним. Но они его не поймают. А вот нас они схватят, если мы сейчас же не отойдем к востоку отсюда, и быстро, потому что он специально выведет их на нас.

Ноли взглянул туда, где недавно мы пересекли вход в долину, расположенный в северной ее части. Глядя невооруженным глазом, в обычных условиях было бы невозможно сказать, кому принадлежит крошечный силуэт человека, только что появившийся там. Но Калибан снял всю одежду, и солнце теперь бросало блики от бронзовой каски его темно-золотых волос и играло на бронзе его тела. Он быстро перемещался, мелькая то тут, то там, будто облако, подгоняемое жарким дыханием сирокко.

Группа кенийцев отделилась от общей массы и побежала в его направлении. Они стреляли на бегу, хотя он был слишком далеко, чтобы у них был малейший шанс попасть в него. Другая группа, на склоне горы, бросилась ему наперерез. Док сделал крюк, который сразу приблизил его к ним. Такое поведение, должно быть, удивило солдат, но не убавило у них прыти. Наоборот, они с еще большим энтузиазмом полезли за ним вверх. Чего, собственно, и добивался Док.

Он передвигался по склону, прыгая от скалы к скале, как огромный бронзовый бабуин. Я никогда не видел, чтобы человек мог с такой ловкостью и так быстро карабкаться по крутому горному склону, усыпанному камнями и обломками скал.

– Он ведет их сюда, – повторил я.

Ноли, который следил за перемещениями Калибана в бинокль, спросил, не оборачиваясь:

– Зачем он делает это?

Он не стал комментировать выдающиеся способности Калибана, как альпиниста, но на его лице появилось странное выражение.

У меня не было никакого желания объяснять Ноли, что Док решил подвергнуть меня очередному испытанию.

– Сними с меня эти наручники, – попросил я его. – Я все равно не смогу сбежать, пока твоя винтовка смотрит мне в спину.

Он коротко улыбнулся и ответил:

– Ты прекрасно знаешь, что я все равно не смогу выстрелить, если только не буду вынужден. Нет, я не могу рисковать. Наручники останутся на тебе.

– Тогда хоть переведи мне руки вперед.

– Нет!

– Послушай, – настаивал я, – ты ведь не можешь бегать быстро, чтобы убежать от них. Есть только один способ остановить их: сбросить на них сверху несколько скал, в расчете, что они увлекут за собой лавину. С нашей стороны склон достаточно крутой и усеян камнями. Одному тебе не под силу справиться с этим, а я ничем не смогу помочь, пока у меня руки связаны за спиной.

Он шевельнул дулом винтовки, показывая на гору.

– Пошел! Вперед! Мы еще можем попытаться сбить их со следа.

Но я больше не видел никакого смысла продолжать путь в компании с Ноли. Наши дороги должны были здесь разойтись.

Я напрягся изо всех сил. На мгновение мне показалось, что мышцы спины и рук вот-вот порвутся от напряжения. Но раздался сухой хруст, и мои руки стали свободны. Ноли попятился, с лицом, искаженным гримасой страха и изумления. Вылупив глаза, он что-то бормотал себе под нос по-албански.

Я повернулся к нему спиной и взглянул вниз, поверх нависающих над склоном камней. Калибан замедлил свой подъем, и кенийцы больше не стреляли. Около пятидесяти солдат, развернувшись в прямую цепь длиной метров в триста, медленно и осторожно поднимались за ним вверх по склону. Остальные остались в долине, у подножия горы. Они перестали стрелять, опасаясь вызвать камнепад.

Я схватил большой кусок скальной породы, весивший не менее ста пятидесяти килограммов, и высоко поднял его над головой. Я крикнул, чтобы привлечь внимание Калибана, который только что остановился, пятьюдесятью метрами ниже, на таком узеньком карнизе, что я едва разглядел его. Его руки цеплялись за невидимые отсюда трещины. Он откинул голову назад, и наши взгляды встретились. Сейчас, в застывшем состоянии, он казался статуей, высеченной из той же скалы, к которой прильнул всем телом.

– Лови, Калибан! Это тебе! – крикнул я и бросил огромный камень вниз.

Должно быть, он был поражен, увидев нас здесь, так как наверняка думал, что мы находимся не менее чем в километре отсюда и продолжаем делать все зависящее от нас, чтобы увеличить этот отрыв.

Камень полетел вниз, подпрыгнул на каком-то выступе и, описав дугу, ударился в склон в трех метрах выше головы Калибана, а затем кувырком понесся по спуску, увлекая за собой тучу земли и камней. Облако пыли заслонило Дока, и я с трудом угадывал его фигуру, все еще цепляющуюся за карниз.

Я поднял камень чуть меньшего размера и бросил его вслед за первым. Он проложил себе другую дорогу. Несмотря на мешающую ясно видеть пыль, мне показалось, что на этот раз камень задел Калибана. Во всяком случае, он упал точно туда, где Док приклеился к отвесной стене, и я надеялся, что он не успел поменять свою позицию. Я действительно надеялся? Я почувствовал себя слегка разочарованным при мысли, что наши отношения прервались столь внезапным образом, и, в каком-то смысле, я даже сожалел, что так легко от него избавился.

Более того, я был просто удивлен, что он позволил себе остаться на том же месте на секунду дольше, чем то было ему возможно.

Первый обломок все еще кувыркался по склону, крутясь и подпрыгивая, словно взбесившийся кенгуру. На своем пути он задевал, толкал, сбивал с места неустойчиво лежащие камни и крупные обломки скал, которые, срываясь с места и падая вслед за ним, проделывали ту же работу с другими камнями и так далее, и так далее. И вот вниз уже рушился камнепад. Лавина земли и камней всех размеров и форм с нарастающим грохотом и ревом устремилась к подножию горы. К небу взвились облака пыли, закрыв все поле зрения. В заключение раздался ужасный грохот, подобный раскату грома над головой, когда лавина рухнула на дно долины. Сотрясение было настолько сильным, что задрожала даже плоская скала, с которой я смотрел вниз. Мы поспешно отступили на несколько шагов от края склона, но скала выдержала и не обвалилась вниз, хотя из-под нее вырвалось еще одно облако пыли и вниз поскакали несколько мелких камней.

Когда гром, шум и шуршание умолкли и немного рассеялась пыль, я вновь приблизился ползком к отвесному склону и взглянул вниз. Лик склона неузнаваемо изменился. Казалось, он весь был покрыт свежими ранами в тех местах, где камнепад содрал с него всю почву и растительность. У подножия горы виднелась гигантская осыпь земли и камней, протянувшаяся до середины долины. От кенийцев не осталось никаких следов, за исключением их палаток и ящиков со снаряжением и провиантом, не попавших в зону действия обвала и оставшихся стоять на прежнем месте.

Калибана тоже нигде не было видно.

Ноли был еще несколько бледен, но силился улыбнуться.

– Здорово мы дали им прикурить, а, лорд Грандрит? Судорожно сжимая в руках винтовку, он не спускал глаз с моих рук. Я сказал:

– Я знаю, что в кармане твоей куртки есть еще пара наручников. Я не буду возражать, если ты вновь захочешь наложить их на мои руки, при условии, что ты разрешишь мне держать их перед собой, а не за спиной. Нам придется сейчас карабкаться по крутому склону, и я не смогу цепляться ими, если они будут скованы у меня за спиной. Я не знаю, удастся ли мне это сделать вообще, если у меня будут скованы руки. Я протянул ему обе мои руки. Но Ноли вытащил из кармана ключ и бросил его мне.

– Сними браслеты сам.

Я послушался и разомкнул браслеты, пока он доставал новую пару.

– А теперь ты сам наденешь их себе, – сказал он. – Не думаешь же ты, что я настолько глуп, чтобы приблизиться к тебе?

– Вера спасает, – заметил я.

Он бросил мне наручники. Я поймал их, крутанул вокруг руки и отправил назад тем же движением. Наручники, крутясь в воздухе, подобно аргентинскому «боло», летели прямо ему в лицо. Он инстинктивно поднял винтовку вверх, стараясь защитить голову. В ту же секунду я был рядом с ним, и моя голова с размаху воткнулась в его мягкое брюхо, в классическом броске игрока в американский футбол. Он выстрелил, и пуля обожгла мне спину. Но я уже схватил его за бедра и дернул на себя. Он упал навзничь.

Прежде чем он начал подниматься, его винтовка уже была у меня в руке.

Я приказал ему показать мне свою спину, и он неохотно повиновался. Несильным ударом приклада я оглушил его и, заведя ему руки за спину, надел на них наручники. Потом положил ключ ему в нагрудный карман и присел рядышком. Спустя некоторое время албанец стал приходить в себя, стеная и рыча от ярости и боли. Я похлопал его по щекам, чтобы реанимировать побыстрее. Наконец он открыл глаза и уставился на меня.

Я молча поднял его на ноги и сделал веревочную петлю, которой крепко обхватил его плечи. Потом толкнул вперед. Ноли попытался удержаться на краю платформы, нелепо размахивая руками и изгибаясь всем телом, но не смог и с диким воплем рухнул вниз. Я вцепился в веревку и откинулся назад, изо всех сил стараясь удержаться, чтобы не отправиться вслед за албанцем. Мне это удалось, и Ноли пролетел всего два метра, прежде чем натянувшаяся веревка остановила его падение. Тогда потихоньку я стал отпускать веревку. Он плавно скользил вниз, царапаясь спиной о выпуклости склона, в этом месте почти вертикального. Несколько раз он пытался поднять голову вверх, чтобы взглянуть на меня, но вес его тела и неровности скалы, бьющие его по затылку, мешали ему сделать это.

Я спускал его очень осторожно. Я не хотел, чтобы веревка вырвалась из моих рук и он кубарем покатился вниз к самому подножию горы. Наконец он почувствовал у себя под ногами крошечный карниз шириной едва ли в несколько сантиметров. После нескольких судорожных движений и поворотов ему удалось встать на него самыми носками стоп. Пятки его при этом нависли над пустотой.

Я ослабил натяжение веревки и несколькими волнообразными движениями мне удалось потихоньку снять петлю с его плеч, после чего поднял ее наверх. Должно быть, у него было огромное желание взглянуть вверх, но он не осмелился. Он мог сохранять равновесие на своем карнизе, лишь крепко прижимаясь лицом и телом к отвесной стене.

Я окликнул его:

– Эй, Ноли! Ты можешь передвинуться по карнизу влево или вправо лишь на несколько сантиметров. Но если каким-то чудом ты умудришься засунуть руки в свой нагрудный карман, то найдешь там ключ и тогда сможешь освободить руки от наручников. После этого тебе останется совсем немного: забраться по скале сюда, где я стою.

Я подождал. Он ничего не ответил. Тогда я продолжил дальше:

– Ты видишь, я оставляю тебе шанс выбраться оттуда. Я оставлю здесь твою винтовку, патронташ и твой нож, которые помогут тебе найти дорогу назад, к цивилизации, при условии, что тебе удастся вытащить себя из этого неприятного положения! Может быть, я совершаю глупость! Может быть, было бы лучше просто столкнуть тебя с обрыва! Но я даю тебе шанс! Крошечный шанс, конечно, но это все-таки лучше, чем ничего!

Он вновь не ответил и даже не пошевелился. Он, конечно, боялся потерять опору при малейшем движении. Но рано или поздно ему все-таки придется попытаться, несмотря на все возможные последствия. Если албанец останется стоять вот так, неподвижно, он постепенно ослабеет, его колени не выдержат, подкосятся и все… он покатится вниз, чтобы оказаться у подножия в виде мешка, наполненного смесью переломанных костей и разорванных мышц и внутренностей.

Я посмаковал эту мысль. Она показалась мне настолько привлекательной, что я почувствовал начало эрекции. Был момент, когда я едва не вернулся назад, чтобы бросить в него камнем, увидеть это падение и испытать полный оргазм. Но я уже держал себя в руках и не позволил аберрации одержать над собой верх.

Как и обещал, я оставил ему винтовку. Но сначала я забил ее ствол землей. Если, в силу какого-то невероятного везения, ему хватит хладнокровия, гибкости и силы, чтобы выбраться из этой передряги, у него будут все основания считать себя вторично родившимся на свет. Конечно, он осмотрит винтовку, прежде чем пользоваться ею, если только на радостях не забудет о своей постоянной недоверчивости. В противном случае первый же выстрел превратит его лицо в кровавую кашу.

Я никогда не забываю проверить мое оружие, которое хоть ненадолго выпало из моего поля зрения. Когда-то один враг сделал со мной именно то, что я приготовил для Ноли…

Глава XIX

Перед тем как уйти, я еще раз внимательно осмотрел всю долину в бинокль. К тому времени пыль уже почти полностью рассеялась. На склоне горы, с противоположной стороны долины, появились люди. На этом расстоянии даже в бинокль они казались совсем крошечными. Я не мог быть абсолютно уверен, но мне показалось, что это два старика, сопровождавших Калибана, и негры их свиты.

Интересно, подумал я, до какого предела им разрешил идти вперед Калибан. Он знал, чем рискует, разрешая непосвященным сопровождать его до ближайшей горы.

Но это, в конце концов, были его проблемы. Я поспешно перебрался через гребень горы и стал спускаться вниз. Где-то на середине спуска я внезапно обнаружил углубление в склоне горы, похожее на грот, вход в который прикрывали три огромных валуна. Проскользнув внутрь, я кое-как заснул на его холодном каменистом полу. Несколько раз я внезапно просыпался от различных шумов. Один раз мне показалось, что кто-то шуршит камнями, перетаскивая их с места на место, в другой мне послышалось звяканье металла о камень. Дважды мне снилось, как в темноте пещеры возникает и медленно приближается ко мне чей-то высокий смутный силуэт. Во второй раз у тени были странные, сверкающие бронзой глаза, разливающие вокруг себя золотистое сияние.

Как и все люди, я вижу, конечно, сны. Как-то однажды я даже попросил одного психолога обследовать меня и проверить экспериментально, вижу я сны или нет, так как в то время был убежден, что видел сон всего лишь один раз в жизни. Он разбудил меня, когда по движениям моих глазных яблок решил, что я вижу сон. И действительно, проснувшись, я еще помнил его.

То, что я помнил о снах, явившихся мне этой ночью, встревожило меня. Они доказывали, насколько Док Калибан растревожил мое подсознание.

Утром я продолжил спуск с горы. Я был голоден и хотел пить, и проклинал себя, что не съел сердце и печень Ноли, пожертвовав таким отличным куском мяса ради мщения. Дичи было мало, и встречалась одна мелкота. Мне удалось сбить камнем одну небольшую птицу и съесть ее. Потом я нашел муравейник и полакомился личинками и яйцами муравьев. После обеда мне встретилась серая ящерица, очень напоминающая американскую рогатую жабу. Но вся эта скудная пища лишь разжигала аппетит, совершенно не утолив голода.

По дороге я несколько раз встречал кучки помета диких коз, совсем свежего, но не стал трогать его. Я еще не был голоден до такой степени. В разные периоды моей жизни я иногда должен был довольствоваться в качестве пищи лишь экскрементами животных. Лепешки слонов и антилоп не так уж неприятны на вкус. Навоз зебр вообще можно было считать лакомством. Кал львов и других хищников отвратителен, а я употреблял его лишь когда действительно нельзя было добыть никакой другой пищи. Но я ел его. А если бы я этого не сделал, меня давно уже не было бы в живых.

Подножие предпоследней горы, которую мне предстояло преодолеть, было усеяно человеческими костями. Некоторые были очень старыми, белея под ослепительными лучами солнца в течение последних пятидесяти-шестидесяти лет. Другие казались более свежими. Целых скелетов было мало. Стервятники, шакалы и муравьи растащили их в стороны и отполировали до блеска после того, как те, кому они когда-то принадлежали, мужчины и женщины, падали и разбивались насмерть с этой отвесной скалы, которую они пытались преодолеть.

Вершина, которая убила их всех, представляла собой очень гладкую отвесную стену. Преодолеть ее было под силу лишь очень опытному, профессиональному альпинисту, и то, если он правильно выберет путь. Девять запрещали нам пользоваться для восхождения каким-либо иным инструментом, кроме наших рук и ног. Скалолаз, не боящийся пустоты, хладнокровный и обладающий сильными пальцами и кистями, может, точно зная путь, взобраться по этой стене, достигающей 1200 метров в высоту. Я не знаю, кто просверлил эти маленькие отверстия в скале, позволяющие цепляться за нее пальцами рук и ног, но я не был бы удивлен, если бы мне сказали, что люди пользуются ими в течение, по крайней мере, последних тридцати тысяч лет. Только Девяти точно известно их происхождение, но они молчат, и никто никогда не осмеливался задать им этот вопрос.

К наступлению ночи я успел подняться на высоту не более ста пятидесяти метров. Там был небольшой карниз, на котором можно было вытянуться и провести ночь. Холод, царивший на этой высоте по ночам, не слишком меня беспокоил. Я был способен переносить такие экстремальные температуры как жары, так и холода, которые были бы губительны для любого другого человека. И опять всю ночь в джунглях моего сна бродил бронзовый гигант с сияющими золотом глазами и огромным тесаком в руке.

Едва забрезжила заря, как я вновь стал подниматься по скале. Самый тяжелый участок был уже пройден, и дальше я карабкался не менее быстро, чем это сделала бы на моем месте обезьяна. До вершины этого отвесного утеса я добрался, когда солнце перевалило на вторую половину дня. Я оказался на скальной платформе площадью около тридцати квадратных метров, над которой возвышалась собственно вершина горы, до которой еще оставалось триста метров крутого подъема. Но здесь я должен был оставить все мое оружие и одежду. Входить к Девяти разрешалось только с пустыми руками и голыми, как в первый день своего рождения.

В одном из углов площадки возвышалась гранитная плита, высотой доходившая мне до плеч. Посторонний человек прошел бы мимо нее, не обратив никакого внимания. Я заметил на плите выпуклость в форме овоида, провел под ней трижды рукой, сосчитал про себя до девяти и потом нажал на нее шесть раз. Дверь скользнула в сторону, и в скале открылось отверстие. Внутри из углубления в полу с шипением вырывалась струя прозрачной газированной воды. Я с наслаждением напился и вымыл лицо. Потом снял с себя пояс и положил его на край маленького естественного фонтана. Нож и веревка легли рядом, где уже находилось множество разнообразных предметов, оставленных паломниками, которые пришли раньше меня. Среди них мне бросился в глаза кожаный пояс бронзового цвета. В его маленьких кармашках лежало множество непонятных предметов. Я ни минуты не сомневался, что это пояс может принадлежать только Доку. В последний раз, когда я его видел, он показался мне совершенно голым, но на таком расстоянии было просто невозможно разглядеть пояс, который был почти того же цвета, что и кожа Калибана. Во всяком случае, теперь он должен был быть совершенно обнаженным. Рядом с поясом я обнаружил небольшой листок бумаги бронзового же цвета. Наклонившись, я поднял его. Почерк Дока, несмотря на некоторую торопливость написания, оставался элегантным:

«Я спас вашего албанского друга и поручил ему выполнить одно задание для меня. (Между прочим, я обнаружил землю, которой вы забили ствол его винтовки.) Он не знал, как благодарить меня за спасение, но, думаю, это у него пройдет быстро. Я предупредил его, что если когда-нибудь он решит предать меня, я найду его, где бы он ни был, и заставлю испытать на себе все пытки, которые только может придумать хирург, обладающий знаниями всей современной медицины. Думаю, он поверил, что я говорю вполне серьезно. Во всяком случае, поручение, которое я дал ему, с одной стороны – позволит ему утолить жажду мщения, с другой – принесет мне значительную выгоду. Мои люди доставят его в Великобританию и укажут дорогу к замку Грандритов, где в настоящее время находится ваша жена. У меня, конечно, нет никаких гарантий, что он все-таки не предаст меня и не использует это дело в своих личных целях».

Подписи не было, но и так все было ясно.

Мое бешенство было настолько сильным, что я не удержался от того, чтобы не завыть. Не имея возможности немедленно расквитаться с Калибаном, я решил сделать это с принадлежащими ему вещами. Я схватил его пояс и нож в ножнах и швырнул их в пропасть. Потом я разорвал его записку на тысячу кусочков и дал развеять их ветру. Затем я бросился к скале и, забыв о всякой осторожности, с бешеной скоростью стал карабкаться по ней, что привело к тому, что я трижды едва не сорвался. В конце концов я успокоился, хотя это стоило мне немалых усилий. Но все равно внутри я продолжал ощущать неприятную нервную дрожь.

Стремительность перемещений Калибана поражала меня. Прибыв после меня на вершину горы, он успел вытащить Ноли из пропасти, дать ему задание, а после этого еще и обогнал меня на пути к последней горе. Правда, я не бежал по дороге сюда и, кроме того, спал ночью, но, все-таки, это впечатляло.

Я подумал, не будет ли лучше немедленно вернуться и как можно быстрее добраться до Англии. Правда, было не исключено, что Калибан придумал все это с единственной целью внушить мне именно эту мысль. Если я не предстану перед Девятью в положенное время, я потеряю все мои шансы на бессмертие. Да и время, которое мне нужно было провести в пещерах, было ничтожно по сравнению с тем, сколько его понадобится Ноли, чтобы добраться до первых очагов цивилизации. Если только Калибан не приказал ему встретиться с Риверсом и Симмонсом, которые могли вызвать самолет по радио.

Я знал, что сказала бы мне моя жена в подобном случае. Она настояла бы, чтобы я занимался своим делом, уверяя меня, что выпутается сама. Она обладала всеми необходимыми для этого способностями, иначе бы не смогла прожить так долго в моей компании. Она ни за что на свете не согласилась бы, чтобы я потерял возможность пользоваться эликсиром, особенно при подобных обстоятельствах. И у меня была еще одна, последняя и главная причина, из-за которой я не мог развернуться и немедленно пойти назад: я знал, что Калибан будет поджидать меня где-то на пути к пещерам.

Я знаю, что на моем месте большинство цивилизованных граждан страдало бы головными болями и мучило бы себя в раздумьях не менее двух дней и двух ночей, а я принял решение не более чем через две минуты размышлений. Никогда еще в своей жизни я так долго не колебался, прежде чем пришел к определенному выводу.

К полудню я добрался до вершины второй скалы. Здесь был естественный источник, в котором я утолил свою жажду. Далее мне предстояло пройти чередой длинных узких проходов, некоторые из которых шли по краю бездонных пропастей. Проходы были иногда настолько узкими, что я едва протискивался в них, царапая грудь и спину о края острых камней. Мне понадобился целый день, чтобы преодолеть их. По дороге я увидел небольшую змею, заглатывающую только что пойманную ею крысу. Я съел их обоих и, приободрившись, продолжил свой путь.

Последний коридор внезапно расширился и вывел меня на скальную платформу шириной в десять метров, и длиной в двадцать, обрывающуюся в пропасть глубиной более сотни метров. На дне ее журчала невидимая сверху река. Ущелье как бы рассекало гору пополам, разделяя собой два похожих друг на друга, как близнецы, пика. На той высоте, что я находился, ширина ущелья равнялась тридцати метрам.

Над пропастью перекинулся естественный гранитный мост толщиной в два метра и шириной в шесть. По приказу Девяти гранитная глыба моста была отесана таким образом, что на протяжении двадцати метров он теперь представлял собой узкую полоску камня шириной всего в десять сантиметров.

С другой стороны эта арка для канатоходца упиралась в площадку, окруженную глухой стеной. В глубине площадки, в одном из внутренних углов стены виднелась длинная узкая щель, казавшаяся отсюда вполне натуральной. На самом деле это была узкая амбразура, за которой прятался часовой, в задачу которого входило следить за тем, как прибывшие пересекают мост. Те, у кого не выдерживали нервы и кто садился верхом на узкую полоску камня и таким образом преодолевал пропасть, беспощадно уничтожались.

Я никогда не видел, чтобы кто-то упал в пропасть; правда, я никогда и не видел никого, кроме себя, при моих попытках преодолеть это препятствие. Я всегда это делал в одиночестве. Думаю, что Девять специально устраивали все таким образом, чтобы ходоки за бессмертием не встречались друг с другом по дороге к пещерам.

Однако я встречал там всегда одних и тех же людей. Моя жена никогда не бывала в пещерах одновременно со мной, и раньше я ни разу не замечал среди прибывших Калибана. Неужели в этот раз Девять специально сделали так, чтобы наши с Доком пути пересеклись? Для чего? Я никогда этого не узнаю, если только вдруг им не придет в голову фантазия самим сказать мне это.

Впрочем, это не имело для меня особого значения. Важным было одно: Калибан, как я и предвидел это, ждал меня.

Полностью обнаженный, с раскинутыми в стороны руками, одна нога перед другой, он стоял на самой середине моста в позе плясуна на канате. Заметив меня, он широко улыбнулся, и его белые зубы необычным контрастом сверкнули на фоне медно-коричневой кожи его лица.

Глава XX

Член Дока был больше похож на бронзового питона, высунувшегося из гнезда темно-рыжей растительности. Его вид слегка потряс меня, настолько он был огромен. В состоянии покоя он имел в длину двадцать сантиметров и в обхвате – семь. Его тестикулы были соответствующих пропорций.

Пенис был единственным элементом, нарушающим пропорции этого великолепного тела. Пробудившись, он делал из Калибана настоящее чудовище.

Глава XXI

На секунду я задержался на самом краю пропасти и вступил на мост. Основой моста послужил гигантский блок черного гранита, холодного и гладкого при прикосновении. Но подошвы моих стоп были покрыты толстым слоем ороговевшего эпителия, твердого и нечувствительного, как кожа носорога. Я почти не чувствовал ими фактуру камня.

Калибан, казалось, ожидал, что я скажу ему что-нибудь или спрошу, чего ради он так ополчился на меня. Но я не видел никакой необходимости в подобной трате времени. Мне не нужны были никакие объяснения. Чем раньше я уберу его со своего пути, тем раньше дело будет улажено, и тем раньше я смогу вернуться в Англию.

Я вступил на мост и медленно направился к нему, раскинув руки крестом и точно ставя одну ногу перед другой. Меня охватил поток холодного воздуха, идущий снизу из ущелья. Несмотря на высоту над уровнем моря, отсутствие солнца и ветра, я обливался потом.

Мой член напрягся и стал подниматься подобно подъемному мосту.

Калибан взглянул на него и разразился дикими воплями:

– Я сейчас оторву вам его, друг мой! И сохраню на веки вечные как самый дорогой трофей! Так вот этим изнасиловали мою кузину, нашу красавицу Триш!

Я продолжал идти вперед, не произнося ни слова.

– Вы убили ее! – продолжал он вопить. – Вы попользовались ею всласть, а затем убили и бросили ее труп гиенам!

Я не представлял себе, что он хотел сказать своими криками. Судя по всему, он был убежден, что я сотворил зло женщине, которую он любил. Я знал, что сейчас совершенно бесполезно пускаться в выяснение недоразумения или оправдываться, поэтому я просто продолжал молча приближаться к нему. Мой член теперь вознесся на всю свою высоту и торчал вверх под углом в сорок пять градусов к поверхности живота. Казалось, он сейчас взорвется под давлением крови, распирающей его изнутри. Это беспокоило меня, так как для борьбы мне нужна была вся моя сила и энергия. К тому же, признаюсь, я чувствовал себя смешным, а это тоже ослабляло меня.

Я был уже достаточно близко, чтобы наконец-то четко разглядеть цвет его странных глаз. Это были два водоворота цвета бронзы, искрящейся золотыми искорками. В них было что-то нечеловеческое.

– Чудовище! – кричал он. – Так для вас это ничего не значит? Вы что, совсем лишены каких бы то ни было чувств?

Было бессмысленно доказывать сейчас мою невиновность. Я узнал причину, главный стимул, толкающий его на эту конфронтацию: я был для него единственным серьезным соперником, которого он когда-либо встречал среди людей.

Я остановился и вытянул руки перед собой. Он сделал шаг мне навстречу, остановился и сделал то же, что и я. Я еще шагнул вперед, и наши руки встретились. Сжав их, я пытался заставить его потерять равновесие. Он делал то же самое.

Борьба не должна была затянуться. Борьба без ударов кулаком или ногами, без рубящих ударов ладоней и толчков коленом, без отрывания ушей и выдавливания глаз. Мы оба стояли в слишком неустойчивой позиции. И оба хотели наглядно доказать свое преимущество в силе ясным и недвусмысленным способом.

Я никогда еще не встречал столь сильного человека. Он не был таким же мощным, как, скажем, горилла, и не таким сильным, как взрослый самец шимпанзе или орангутанга, но ведь и я не был кем-то из них.

Мы стояли, упираясь друг в друга изо всех сил, стараясь опрокинуть один другого и отправить на дно пропасти, в темноту, из которой доносился шум невидимой реки. Наши мускулы дрожали от напряжения, а кости, казалось, скрипели при каждом движении.

Пот, обильно смочивший наши лица и крупными каплями стекающий по коже тела, был явным символом покидающей нас силы; он жег нам глаза, но по спине и ягодицам тек струйками жидкого льда.

В напряженном слитном усилии, где одна чудовищная сила противостояла другой, мы качались, стоя на узенькой перепонке моста, взад и вперед, будто танцуя странный танец, в котором ноги не принимали никакого участия. Он не отрывал своего взгляда от моих глаз. Я уверен, Док видел в них ту же непреклонную решимость убить, которую я читал в его взгляде. Постепенно мы сходились все ближе и ближе. Давление, которое мы оказывали друг на друга, заставляло наши руки отклоняться вбок и назад, и вскоре мы почти сошлись грудь в грудь. Я чувствовал его обжигающее дыхание на моем мокром от пота лице.

Теперь к силе рук добавилась сила торсов и ног. Грудь касалась груди, живот живота. Я почувствовал, как его гигантский член коснулся моего.

Думаю, что именно в этот момент в нем возникло тревожное ощущение. Во всяком случае, выражение ненависти на его лице сменилось недоумением. Чувствовалось, что ему хочется опустить глаза вниз и зрительно убедиться в том, о чем ему говорили остальные ощущения. Но, конечно, он не осмелился сделать это. Так же, как и я, он не мог рискнуть сменить позицию. Малейшее нарушение равновесия привело бы к гибели одного из нас.

До того момента, пока наши руки не испытали силу друг друга, я не хотел верить, что где-то может быть человеческое существо, способное противостоять мне так долго. Теперь я знал, что есть человек, равный мне по силам, если не превосходящий их.

Я знал, но все еще не хотел окончательно поверить этому. Я не хотел смириться с мыслью, что сомнение и удивление, царящие во мне, смутили меня настолько, что благодаря этому он может одержать победу. Я надеялся, что в нем зародилось такое же смятение, которое, в свою очередь, ослабляло его силы. Но ничто в выражении его лица, глаз, в напряжении всех мышц великолепного тела не указывало на то, что он дрогнул и готов отступить.

Наши члены скрестились подобно двум мечам.

И тут я вдруг почувствовал, как во мне появилось и стало нарастать ощущение приближающегося оргазма. Аберрация, извратившая рефлексы моего организма, готова была ослабить меня в самый неподходящий момент и привести к гибели.

Как бы сильно я ни сопротивлялся, я не смог избежать того, чтобы наслаждение не вызвало непроизвольного сокращения моих мускулов, что привело бы к немедленной потере ими силы.

Калибан, даже если и не знал в точности, с чем ему пришлось столкнуться, понял, однако, что со мной что-то происходит. Он насмешливо улыбнулся и сказал:

– Ну что, обезьяна, теперь ты понял, что я сильнее тебя?

Тут я почувствовал, как слегка дрогнули мышцы его живота и волна непроизвольного сокращения пробежала по его члену. Его глаза расширились, и он не удержался от удивленного возгласа. Я понял, что он испытывает те же ощущения, что и я!

Оставалось только увидеть у кого эякуляция произойдет первой. Я был уверен, что это буду я.

Я приготовился разжать тиски, в которых держал его руки, если это было еще возможно, и поспешно отступить назад. Если я сделаю это достаточно быстро и его оргазм сразу же последует за моим, у меня тогда еще будет шанс сохранить между нами безопасное расстояние на то время, пока не кончится наше спермоизвержение.

Он закусил себе губу и пробормотал:

– Боже ты мой! Да что же со мной происходит? Я весь подобрался, собираясь разорвать контакт.

И тут раздался голос, громко прокричавший по-английски:

– Прекратите! Именем Девяти приказываю, немедленно остановитесь!

Глава XXII

Большая гранитная плита, скрывающая за собой вход в пещеры, откатилась по рельсам в сторону. На скальной платформе по Другую сторону моста стояли Девять. Восемь из Девяти. Не хватало высокого старика с чертой повязкой на одном глазу и с длинной седой бородой. Девятым был высокий, атлетического вида негр, одетый в тогу Глашатая. Он держал в руке искусно вырезанный деревянный жезл длиной не менее трех метров, вершина которого представляла собой эмблему жизни древних египтян, косой крест. Двумя метрами ниже на жезле были выгравированы руки, которые в Финляндии называют «ханнунваакуна»

Глашатай еще раз крикнул:

– Прекратите борьбу! Идите ко мне, я дам вам инструкции на сегодняшний день.

Эхо его громкого голоса прокатилось по горам.

Калибан разжал руки и сделал шаг назад. Наши тела разъединились. Но он все медлил, опасаясь повернуться ко мне спиной, пока я не сказал:

– Все кончено. На данный момент.

Его член начал потихоньку опускаться. Мой оставался в состоянии эрекции гораздо дольше. Мне даже показалось, что оргазм все-таки произойдет.

Восемь из Девяти были одеты в одинаковые туники, только разного цвета. Лица всех были закрыты капюшонами. Убедившись, что мы подчинились приказу и мирно направляемся в их сторону, они повернулись и исчезли прежде, чем мы успели ступить на площадку. Сегодня я впервые увидел их всех одновременно. В течение того времени, что я служил Девяти, я видел их, но никогда более трех сразу: троих из них в течение года, троих других – в год последующий, на третий год – трех оставшихся. Затем все повторялось.

Я не знаю, чем объяснить отсутствие одноглазого старика, которого мы знали под именем Ксоксаза, но держал свое недоумение при себе. Девять очень не любят, когда им задают вопросы.

Негр в голубой тоге был Глашатаем Девяти. Он должен будет выполнять эти функции в течение трех месяцев, после чего сможет вернуться к своим прежним занятиям. Несколько лет тому назад я сам был Глашатаем, а затем, через два года, моя жена тоже выполняла эту роль.

Глашатай важно произнес:

– Пусть между вами воцарится мир! И пусть он будет Долгим и постоянным до тех пор, пока Девять не разрешат вам продолжить ваше соперничество. Следуйте за мной.

Мы остановились в первой пещере, чтобы присутствовать при ритуальном шествии стражи. Стражники, пять мужчин и пять женщин, полностью обнаженные, как и все здесь, за исключением Девяти, были вооружены автоматическими винтовками. Но при необходимости они могли вооружиться пулеметами крупного калибра, гранатометами или огнеметами. Кроме того, на их вооружении был один легкий танк и крупнокалиберное орудие. Они несли караул в течение четырех часов времени, предназначенного для прибытия паломников в пещеры.

Здесь к нам подошла женщина и взяла у нас, у Калибана и меня, кровь для анализа, подрезав подушечки указательных пальцев. Потом она на некоторое время скрылась в помещении для стражи. Когда женщина вышла оттуда через несколько минут, в руках у нее были два листка бумаги. Она протянула их Глашатаю, который сравнил их с теми, что вытащил из своего кармана. Результат, судя по всему, удовлетворил его, потому что он молча отдал все четыре листка женщине, повернулся к нам и коротко сказал:

– Следуйте за мной.

Эта пещера была ярко освещена рядами электрических светильников и флуоресцентных трубок. Следующая пещера, как бы в противовес, была погружена в полную темноту. Для того, чтобы не потеряться и не сбиться с пути, мы вынуждены были держаться за Глашатая, положив ему руки на плечи. Я знал, что он идет по звуковому сигналу, которым слышал только он, благодаря одному приспособлению. Шаг в . сторону – и сигнал исчезал. К тому же я помнил, что за нами следит целая куча разных электронных инструментов. Третья пещера была пуста. На самом деле это была одна гигантская ловушка. Если вторгшийся неприятель в силу невероятного везения сможет добраться до нее, то здесь им на головы упадет потолок и одновременно из-под ног исчезнет пол. Здесь я смог внимательно рассмотреть Глашатая. Как я уже говорил, это был высокий, атлетического сложения негр с кожей цвета кофе с молоком. Как и всем нам, на вид ему было не более тридцати лет.

И вдруг я понял, почему его лицо было мне так знакомо. Это был негр-миллиардер из Нью-Йорка, и его фотографии печатались во всех журналах мира. В связи с его таинственным исчезновением после взрыва его яхты в порту Лонг Исланда полиция долго вела расследование этого странного случая, но так и не пришла к определенному заключению. Судя по статьям в журналах, исчезнувшему должно было быть около шестидесяти лет, но выглядел он на удивление молодо. Суеверные нью-йоркцы подозревали, что он втайне практикует обряды африканского колдовства Вуду, чтобы сохранить свою молодость. Для черных военных он был исключительно «дядей Томом», так как категорически отказывал в финансовой поддержке освободительному движению, несмотря на всю огромность его состояния. После его исчезновения в его банковском счете была обнаружена недостача в один миллион долларов, происхождение которой никто не мог объяснить.

Едва я узнал его, как сразу понял, что случилось на самом деле. Он достиг того возраста, когда его юношеский вид невольно стал вызывать недоумение и массу вопросов у его окружения. Загримироваться, чтобы выглядеть соответственно своему возрасту, при его финансовых возможностях было плевым делом. Но это привнесло бы в его жизнь массу неудобств. Поэтому Девять приказали ему «умереть». Вскоре он вынырнет, без сомнения, в каком-нибудь другом месте, как новая личность, и продолжит свои финансовые махинации. А пока ему дали поручение послужить Девяти непосредственно в пещерах.

Я подумал, не строят ли Девять подобных планов относительно меня. Я, конечно, понимал, что не могу бесконечно долго жить в виде одной и той же личности. И если Девять еще не пришли к выводу, что мне уже пора исчезнуть, то это лишь потому, что я жил вдали от всякой цивилизации, придерживаясь старой поговорки: «Хочешь жить спокойно, не высовывайся». К тому же я прибегал к необходимым мерам предосторожности, периодически выбираясь в Англию или в другие, так называемые «цивилизованные» места. В таких случаях я всегда красил волосы в седой цвет и с помощью макияжа придавал лицу соответствующий старческий вид.

Думаю, что Калибан находился в таком же положении. По тому, что мне удалось услышать из болтовни Риверса с Симмонсом, можно было сделать вывод, что Доку не удалось сделать так, чтобы его имя и способности остались незамеченными остальной частью человечества. Один писака, специалист по дешевым романам для легкого чтения, как-то разузнал о нем, о его опытах и таинственной клинике, где проводилось перевоспитание преступников. И он сделал из Дока героя целой серии нелепых научно-фантастических рассказов, некоторые эпизоды которых основывались на действительных случаях. Если я правильно понял, эти двое стариков играли в рассказах далеко не второстепенные роли. Но они в них, как и Калибан, выступали под другими именами. < Речь идет о серии романов о Доке Севидже.>

Глава XXIII

Четвертая пещера была огромна. В ней расположилась целая деревня, состоящая из собирающихся на месте бунгало. Дно пещеры ярко освещалось многочисленными электрическими фонарями, висящими на высоких каменных столбах. Все бунгало были снабжены электричеством, центральным отоплением, горячей и холодной водой. В них стояла хорошая мебель, в холодильниках всегда был запас свежих продуктов. Бары ломились от выпивки и курева.

За то время, пока я был Глашатаем, я узнал множество вещей. Я побывал более чем в двадцати пещерах. Но мне так и не удалось узнать, откуда поступала провизия, где находилась электростанция и откуда шла вода. Я не знал также, где находится проход, которым пользовались только те, кто входил в эту Девятку.

Глашатай оставил нас в центре поселка. Калибан вошел в домик, на котором висела дощечка с его именем. Я огляделся и увидел тот, что был предназначен для меня. Там наконец-то я смог побриться и принять горячую ванну. После этого я решил плотно перекусить. Еда готовилась знаменитым французским поваром. Я набросился на блюда и лишь с трудом заставил себя притормозить: мне не хотелось иметь битком набитый желудок во время церемонии в пещере Совета.

В обеде мне помогала, вернее – сервировала стол и меняла блюда – высокая стройная датчанка с огненно-рыжей шевелюрой на голове и изумрудно-зелеными сверкающими глазами. Хохолок на ее лобке был самым нежным из всех, которых я когда-либо касался. Графиня Клара Экджайер была почти такого же высокого роста что и я, и сложена как истинная богиня. Я очень давно и очень интимно знал ее, поскольку мы уже несколько раз встречались во время посещения пещер.

Пообедав, я прилег отдохнуть. Графиня пристроилась рядышком и поцеловала меня. Я ответил ей со всем пылом, на который она могла рассчитывать. Потом я ласкал ее большие, тяжелые, прекрасной формы груди, нежно щекоча и покусывая огромные, мгновенно затвердевшие соски. Со страстью вновь обращенных мы предались всем любовным играм, свойственным такой опытной и лишенной любых предрассудков паре, как наша. Графиня становилась все горячее и настойчивее в ласках, когда наконец заметила, что несмотря на все наши совместные усилия мой член висит как плеть и не выказывает ни малейшего признака приближающейся эрекции. Даже то, что она взяла его в рот и сосала некоторое время, не произвело на него ни малейшего впечатления. Клара несколько растерялась и. я бы сказал, даже обиделась.

– Как это должно быть ужасно для тебя! – воскликнула она.

– Не стоит из мухи делать слона, ничего страшного! – ответил я.

– Ничего страшного? Тогда чего же ему нужно? Я не ответил. Она продолжила:

– Мне рассказали, что произошло на мосту между тобой и Калибаном.

Она вздрогнула, но потом, к моему большому удивлению, весело рассмеялась.

– Да, это, вероятно, было зрелище! Дуэль на х… Но что с вами случилось?

– Я предпочел бы не знать этого, – ответил я. – По крайней мере в том, что касается меня. Почему? У Калибана что, тоже есть какие-то проблемы?

– Если не считать тебя, то я не знаю более красивого мужчины, чем он. Но ему все портит эта чудовищная штучка, бедненькому. Ему нужны женщины с очень широкой… ну, ты понимаешь.

Я в этом сомневался. Я прочел почти все публикации, касающиеся раздела медицинской патологии. И я ни разу не встретил описаний случая, чтобы мужской член, каким бы большим он ни был, не мог быть введен в женское влагалище, если к тому же перед этим он был предварительно смазан. При условии, что женщина будет нормального телосложения, без чрезмерно сильных сфинктеров и не будет заранее бояться предстоящей процедуры. Я поделился этими научными наблюдениями с графиней Кларой. На что она ответила:

– Может быть, ты и прав. Я однажды предложила ему сделать попытку со мной. Мне казалось, я смогу сделать так, чтобы он проник в меня, и, к тому же, я действительно желала его. Но Док не захотел. Он заявил мне, что это физически невозможно. Взамен этого он предложил мне «раскурить ему трубку», за неимением лучшего. Но тут уж я не захотела. Я никогда не прочь пососать и даже, можно сказать, люблю это, но при условии, что меня потом трахнут. Что делать, у каждого свои странности. Тем не менее он спит со своей кузиной, Патрицией Вайлд, она же Триш.

– Она одна из наших?

– Да. Эта очень красивая девочка. И такого же цвета, как он. Я бы сказала, что она – это Калибан в женском варианте. Но они никогда не бывают в пещерах одновременно. Однажды, совершенно случайно, я оказалась в одной смене с ней. Мы познакомились, но тогда я не могла себе и представить ее возможной связи с Доком, пока не встретила ее однажды на одной из улиц Нью-Йорка, где я была в туристической поездке. Она пригласила меня к ним на обед. Оказывается, Док снимает квартиру в Эмпайр Стейтс Билдингс, представляешь! Во время обеда мы не могли говорить о Девяти, так как остальные гости не были посвященными. Но потом, оставшись одни, мы довольно мило поболтали. Мимоходом Триш дала мне понять, чтобы я не очень-то крутилась вокруг ее Дока. Она хотела, чтобы вне пещер он был только ее и ничей другой. Она была очень откровенна со мной, несмотря ни на что. Пат призналась, что Доку удастся проникнуть в нее, хотя она при этом ужасно мучается и предпочитает ублажать его ртом. К сожалению, Док всегда испытывал моральное отвращение к так называемой «любви по-французски».

– Да? – удивился я. – Гляди-ка!..

– Ему с двухлетнего возраста стали внушать строгие моральные принципы, – объяснила она. – Занятия спортом сделали из него замечательного атлета и самого сильного человека в мире. Не считая тебя, конечно, дорогой Джек. Я не думаю, что ему удалось бы это, если бы с рождения в нем не были бы заложены необходимые качества. А его мускулатура! Никогда не видела мужчины, более пропорционально сложенного, чем он. За исключением тебя, конечно. И, что уж совсем редко случается, он наделен выдающимися научными способностями. Мало того, что он стал прекрасным хирургом (кстати, он практикует под псевдонимом), Дон изучал и проводил исследования в области химии, физики, антропологии, лингвистики и занимался еще целой кучей всяких научных проблем. Подобная эрудиция тоже своего рода извращение. Его отец вбил себе в голову, что его сын должен стать настоящим суперменом, призванным бороться со Злом во всех его проявлениях и защищать бедных вдов и сирот.

– В общем, нечто вроде супербойскаута, так?

– В каком-то смысле, да. Его отец прямо-таки до посинения ненавидел Зло, можно сказать, почти физически. Ты знаешь, что он был убит гангстерами?

– Нет, – ответил я. – Откуда мне знать?

– Да, да. Как бы то ни было, Док получил довольно суровое воспитание, с твердыми моральными устоями. Одно время он даже подумывал, не стать ли ему монахом. Ты поверишь мне, если я тебе скажу, что ему было уже двадцать семь лет, когда он в первый раз поимел женщину?

– В это трудно поверить.

– Более того, до этого он даже не занимался мастурбацией! Он сознательно подавлял в себе всякие проявления сексуальности. Он страшно гордится тем, что может сохранять самообладание в любой ситуации, понимаешь? Но надо отметить, что он этим не хвастается. Кстати, он вообще никогда не хвастается. С его точки зрения, хвастовство – это тоже неумение управлять собой. Но то, что он горд своим умением, это да, это есть. Я подозреваю, что несмотря на то, что он так хорохорится, внутренне Калибан угнетен размерами своей машинки. Я бы тоже, наверное, стеснялась, будь я на его месте. А это еще более усиливает его внутренние запреты, заставляя сторониться женщин. Я знаю, он оправдывался перед своими приятелями Риверсом и Симмонсом и еще двумя, я уже не помню их имен, что у него слишком много других важных дел, чтобы тратить свое время на женщин. И он, якобы, не хочет подвергать опасности этих слабых созданий.

– Его друзья никогда не воспринимали эти слова Дока всерьез, – заметил я.

– Однажды, когда ему было двадцать семь лет, Дока в Лос-Анджелесе захватила группа торговцев наркотиками, которую он как-то до этого поклялся разогнать. Любовница босса банды подсыпала ему снотворного в кофе. После этого они его связали и привезли в один дом в Топанго Каньон; как мне объяснила Триш, это где-то среди холмов, недалеко от Лос-Анджелеса. И вот эта женщина, ее звали Левелин, по прозвищу Олений Глаз, осталась наедине с Доком. В общем, она изнасиловала его. Она трахалась с ним столько, насколько у нее хватило сил, а потом высосала все, что у него там еще оставалось.

– Что доказывает, что существует, по крайней мере, одна женщина, способная вместить в себе эту базуку, – сказал я.

– Да. Если верить тому, что Док рассказал Триш, эта малютка действительно была большим специалистом в подобных делах. Док делал все возможное и невозможное, чтобы оставаться холодным, как лед, но с ней он потерпел полное фиаско в этом плане. Одним разом он открыл для себя, чего он был лишен все это время. Но вместо того, чтобы порадоваться тому, что он узнал о себе, Док дико разъярился. Он разорвал свои путы, убил женщину и скрылся.

– Он был вынужден убить ее? – спросил я.

– В том-то и дело, что нет. Поэтому, после всей этой истории Док заболел впервые в своей жизни. Он едва не сошел с ума. Раскаяние и сожаление о содеянном чуть не свели его в могилу. Ты понимаешь, в чем тут дело? Ну как же! Ведь он дважды подряд потерял самообладание, и ко всему еще был из-на-си-ло-ван! Во-первых, он не сумел устоять перед натиском той женщины и выдал ей все, чего она хотела от него, а во втором случае вообще сошел с рельсов и убил красотку, как простую курицу, буквально скрутив ей шею, пока не оторвалась голова. Потом, когда спустя несколько лет, он познакомился с Триш, Док признался ей, что, когда из оборванной шеи хлынула кровь и залила его с головы до ног, у него случился оргазм.

В тот период он совсем сник. И подумывал чуть ли не о самоубийстве. Такое состояние длилось года два. И все это время он молчал, не рассказывая никому, что с ним произошло. Своим приятелям он сказал лишь, что хочет отдохнуть от общества и удаляется на год или больше, чтобы предаться медитации и выполнить кое-какие эксперименты. Он уехал и поселился в одном заброшенном доме, в самой глубинке Канады, почти у самого Северного полюса, где в уединении прожил целый год. Док вернулся из своего добровольного изгнания, весь пылая от праведного гнева, и тут же захотел броситься, очертя голову, на борьбу с Преступлением. Он хотел искупить свои грехи, очистив мир от как можно большего количества преступников.

Вот тогда-то он и встретился со своей кузиной. Если я правильно поняла, то братья, их отцы, потеряли друг друга из виду со времен их юности. Отец Триш эмигрировал из Англии будучи еще совсем молодым, после чего потерял контакт со всеми своими родственниками. Отец Дока переехал в Америку, но гораздо позже. Док и Триш встретили друг друга совершенно случайно, познакомились и лишь спустя некоторое время обнаружили, что их связывают родственные узы. Они влюбились друг в друга с первого взгляда. Док все рассказал Триш. Он преодолел свой внутренний запрет, и они смогли заняться любовью. Ей удавалось вместить его, хотя ей это причиняло сильную боль. Я уже тебе говорила, что она высокая девушка, даже можно сказать – крупная, но у нее очень узкое влагалище. Во всяком случае, она сама так считает. А затем Док совершил нечто странное…

– Я заметил, что в бунгало его поджидала какая-то малютка с Востока, – заметил я. – Совсем крошечная женщина.

Я давно уже слушал разговорившуюся графиню в пол-уха и думал о кузине Дока, в чьей смерти он обвинил меня. Если он действительно верил в это, было совсем неудивительно, что он испытывает ко мне столь неприкрытую ненависть. Но почему он в это верит?

– Это Патани, – уточнила Клара. – Я ее просто не переношу! Она так нежна, такая хрупкая, такая предупредительная! Не беспокойся за нее. Она не будет и пытаться лечь рядом с ним. Эта девочка предпочитает рот всему остальному. Но делает она это мастерски, по высшему разряду. Поэтому они с Доком всегда предпочитают оставаться вместе, когда им случается здесь быть в одно и то же время.

Она поиграла немного моим концом, попробовала изобразить из него кларнет (намекая на свое имя), но все было впустую. Он оставался таким же инертным и неподвижным.

– Ты, случаем, не стал импотентом, дорогой? – спросила она. – О, нет! Это невозможно, все видели, как вы скрестили ваши дрючки на мосту, прямо как какие-нибудь Робин Гуд и Маленький Жан со своими дубинками. Ой, слушай! А может быть, за это время ты стал педиком, нет?

– Да нет же! – с досадой ответил я.

Было бы бессмысленно пытаться объяснить то, в чем я сам до сих пор не мог разобраться. Если я скажу ей, что достаточно мне убить ее, как член мой вскочит, как чертик из коробки, и зальет морем спермы ее остывающий труп, то ничего этим не объясню, а лишь напрасно напугаю ее. Вернее, создал бы у нее о себе неприятное впечатление, так как люди, приходящие в эти пещеры, пугаются лишь в действительно серьезных ситуациях.

Тогда она попросила меня хотя бы помочь ей разрядиться, и я ответил, что охотно помогу ей и сделаю это от всей души. «Сколько мужиков могли бы сейчас сделать для нее в тысячу раз больше, чем я в моем теперешнем состоянии! – подумал я. – Так нет же! Она оказывает мне честь, предпочитая иметь со мной дел на цент, чем с другими на целый доллар». Я ласково и нежно стал поглаживать ее клитор, чем быстро довел ее до состояния оргазма. Потом еще и еще, пока она не устала немного. Тогда, давая ей отдохнуть, я раздвинул языком ее малые губы и ввел его внутрь. Я двигал им то медленно, то быстро, то из стороны в сторону, то взад и вперед, почти равноценно заменив им мой забастовавший член. Она «кончила» не менее двенадцати раз. За исключением жены, я не знал ни одной другой женщины, у которой вагина была бы столь восхитительна, как у Клары.

Я почувствовал, что возбуждаюсь, но очень смутно и неопределенно. Покрыв меня на прощание тысячью поцелуев, – похоже, ей нравился вкус собственной вагины – Клара, наконец, оставила меня одного.

Глава XXIV

Я хорошо понимаю, что большинство любителей приключенческих романов, где я являюсь главным героем, будут шокированы, даже придут в негодование, прочитав о том, чем мы занимались, Клара и я. Мой «биограф» изобразил меня человеком с абсолютно безупречной моралью. Если верить ему, у меня хватало сил и мужества оставаться целомудренным и безукоризненно верным моей жене, несмотря на происки очень красивых и очень влюбленных в меня дам, пытающихся соблазнить меня при выходе из длительного периода воздержания. Огромное число фанатиков этих романов непоколебимо верят в каждое слово этих бредней. Они не воспринимают меня иначе, как человеком, наделенным моральными качествами супермена. Или невротика. Быть может, им нравится думать, что существуют люди, способные устоять перед соблазнами, которым они были бы счастливы поддаться сами.

Но есть много и других читателей, которые находят все это смешным. Они отказываются верить, что нормальный человек со здоровой психикой, с точки зрения сексуальности, может устоять перед такой приманкой, если, к тому же, этому благоприятствуют обстоятельства. Даже самые закоренелые викторианцы не были стеснительны до такой степени.

Но самым странным во всем этом является то, что мой биограф ничего не преувеличил, и пусть однажды, но он не стал здесь фантазировать.

Когда я женился (тогда я мало что знал о человеческих обычаях), я принес клятву оставаться верным моей жене после церемонии, она вновь заставила меня поклясться, что я не буду спать ни с одной женщиной, кроме нее, пока мы живем на этом свете.

В то время мы, естественно, еще ничего не знали ни о Девяти, ни об эликсире. Я легко принял ее точку зрения и согласился со всем, о чем она меня просила, потому что у антропоидов, воспитавших меня, были весьма схожие обычаи. С единственной разницей, что в стаде взрослый самец мог иметь нескольких жен сразу, и не существовало никаких проблем с разводом как для самцов, так и для самок.

Мне случалось подолгу не видеть моей жены во время рейдов в джунгли или выполнения поручений Девяти. В таких случаях я обычно мастурбировал. Правда, у меня был еще один выход. Во время скитаний по джунглям я много лет находил утешение в знакомстве с грациознейшим существом на свете, великолепной пантерой по кличке Кута. Это была самка, конечно. О ней мой биограф даже не упоминает в своих романах.

На деле, он и вовсе не подозревал об ее существовании, так как я ему никогда о ней не рассказывал. Он был слишком симпатичен мне, чтобы я мог позволить себе смутить его чувствительную душу или нанести ущерб тому впечатлению, и так уже серьезно подпорченному моими предыдущими откровениями, которое к тому времени сложилось у него обо мне. Это было одно из тех редких человеческих существ, которое заслужило мою симпатию.

Моя любовная связь с Кутой была, должен признать, необычна. Когда-нибудь я более детально опишу эти странные отношения между человеком и огромным красивым зверем. К концу третьего года она бросила меня ради самца своей породы. Я подозреваю, что Кута это сделала из-за того, что не могла рассчитывать на потомство от меня. Или, может быть, оттого, что больше не могла переносить ревность моей супруги и опасалась, как бы та не подстроила ей какую-нибудь гадость. До того дня, когда одним прекрасным вечером мы с Кутой впервые занялись любовью на прогалине леса, лежащей на склоне горы, пантера была очень привязана к моей жене.

У меня не было ощущения, что я нарушаю свое обещание, когда я мастурбировал или делил любовь с Кутой. Оно касалось, в конце концов, только человеческих самок. И я не понимал, почему Клио ревновала меня к пантере. По логике вещей, она не должна были бы этого чувствовать. Однако я поостерегся рассказать ей что-либо о наших отношениях с Кутой даже после того, как та оставила меня. Однажды мы вернулись к этой теме, в тот день, когда отпраздновали седьмую годовщину нашей свадьбы и одновременно день моего рождения. Это было в нашем лондонском особняке, как сейчас помню, 21 ноября 1920 г. Мы выпили шампанского, и это было ошибкой, поскольку я пью так редко, что алкоголь тотчас бьет мне в голову. После первого же бокала я потерял всю свою осторожность. Я рассказал ей все о Куте и себе и расплатился за это долгими часами нескончаемых упреков и рыданий. В конце концов мне удалось убедить ее в том, что я не был ей неверен в истинном значении этого слова и что я не совершил такого уж ужасного преступления против природы. Для меня существует лишь одно преступление против природы, это преступление против моей природы, против моего естества, которое страдает, когда не может с необходимой частотой разряжаться от переполняющей ее, накопившейся сексуальной энергии. Другими словами, если я не трахаюсь шесть раз в неделю, я становлюсь раздражительным и злым.

Она простила меня. Во всяком случае, так она мне сказала. И так, скорее всего, оно и было, потому что, несмотря на все свои недостатки, Клио всегда была сама искренность. Я был воспитан и взращен обезьянолюдьми и поэтому не был полностью ответствен за мое поведение, за то, что не был настолько «цивилизованным» человеком. Я сказал ей, что несу полную ответственность за мое поведение, которое логически гораздо более обосновано, чем ее отношение к нему. Она сделала вид, что не поняла или не расслышала того, что я сказал. Клио хотела вновь заставить меня дать ей обещание, что подобное больше никогда не повторится. Она хотела, чтобы запрет, ограничивающий мои сексуальные отношения с людьми, распространился бы и на животных, какими бы милыми и прекрасными они ни были.

Я спросил ее, не запретит ли она мне заодно и заниматься онанизмом. Клио вздрогнула, и лицо ее покраснело. Я чистосердечно рассказал ей, что вынужден мастурбировать во время моих длительных путешествий. Видимо, я говорил достаточно убедительно и откровенно, так как она преодолела свойственную людям скрытность и смущение, особо выраженное у женщин, и после нескольких дополнительных глотков шампанского призналась мне, что во время моих длительных отлучек она тоже занималась мастурбацией. Клио родилась в добропорядочной протестантской семье на юге Соединенных Штатов и являлась потомком длинной линии пуритан, строго следящих за своей нравственностью. Кроме того, черная нянька, которой поручили Клио в шестилетнем возрасте, была баптисткой, фанатично преданной религии и морали, проповедуемой ею. Вопреки окружающим ее столь строгим нравам Клио, когда выросла, превратилась в молодую пылкую женщину, далекую от всякого жеманства и вычурностей. При этом в ней явно обозначилась тяга к тому, что люди называют «сексуальным экспериментированием». К тому же ей удалось избавиться от тех унизительных условностей или, как их еще называют «расовых предрассудков», которыми была пропитана атмосфера ее детства и юности, прошедших в весьма специфическом нравственном климате юга Соединенных Штатов.

(Я отвлекаюсь в сторону, это так. Но в конце концов – это моя история, и я рассказываю ее так, как мне нравится. И потом, читателю будет трудно понять меня и тех, кого я люблю, если у него не будет объективного представления обо всех нас.)

Мы с Клио свободно болтали о наших мастурбациях и фантазиях, которыми они сопровождались. Она даже позволила себе пошутить по поводу размеров банана, которым ей приходилось пользоваться, чтобы удовлетворить себя после семи лет совместной жизни со мной.

Наш обет верности друг другу был недействителен в течение определенного времени: он автоматически снимался, когда мы участвовали в церемониях в пещерах Девяти. Получив в дар Эликсир Молодости, мы тем самым соглашались с условиями, поставленными перед нами Девятью. Мы пробовали это оспорить лишь однажды, когда нам впервые пришлось столкнуться с этим и это было в первый и последний раз. Потом мы всегда избегали возвращаться к этому вопросу. Мы оба, и я, и Клио, согласились, что за обладание эликсиром необходимо платить высокую цену. Ничто не дастся даром. А игра стоит свеч, так, по крайней мере, мы думали вначале. Время от времени у меня возникали кое-какие сомнения, но я легко прогонял их из своей головы.

Новое вторжение Клары прервало мои размышления.

– Я только что встретила ту маленькую таиландку, – сказала она. – Она была сильно взволнована и рассказала мне нечто странное. Она сказала, что, находясь с Доком, вдруг по чувствовала отвращение к нему. Что Док внезапно предстал пред ней как воплощение Зла, в его чистом виде. В Доке что-то изменилось, он больше не тот, которым она знала его вот уже столько лет. Поняв это, она повернулась и ушла, оставив его там.

– У него встает? – спросил я.

– О, нет! Машинка Дока и раньше не вставала прежде, чем ее пососут, и то через довольно долгое время.

Я вновь вспомнил сцену нашей борьбы на мосту. Клара не сводила с меня внимательного изучающего взгляда.

– Ты знаешь, Джон, – задумчиво сказала она, – у меня тоже появилось довольно странное ощущение, когда мы с тобой только что занимались любовью. Вернее, когда я ею занималась с тобой. Ты ведь тоже изменился, Джон. Я не имею в виду то, что у тебя сейчас не стоит, нет. Вокруг тебя появилась какая-то зловредная аура!

Странное впечатление произвели на меня эти слова, услышанные из уст Клары. Я хотел было уточнить, какого рода было ощущение, испытанное ею, но она не предоставила мне этой возможности, так как сразу вышла из бунгало после своих загадочных слов.

Я снова задумался. Мысли жужжали в голове, будто мухи вокруг падали.

Мне вновь подумалось, что, может быть, соглашаясь принять дар Девяти, а значит, и их условия, я совершил ошибку, которая могла иметь для меня неприятные последствия. Я должен был признать, что Девять никогда не требовали, чтобы я выполнил для них какое-то задание, которое можно было бы интерпретировать как проявление Зла, в том смысле, в котором я его себе представлял. Но нельзя было исключить, что однажды они все-таки сделают это, так как условия нашего договора давали им право требовать от меня всего, что. они сочтут нужным для себя.

Я подумал о знаменитом прецеденте, истории доктора Фауста и Мефистофеля. Но Фауст заключил сделку на короткий срок, и именно на этом он и прогорел. В то время как мы, если только немного повезет, проживем минимум до тридцати тысяч лет, а после нашей смерти все закончится. Некоторые из нас кончат тем, что войдут в состав Девяти, так как те тоже были смертны. Последний из них умер около двух тысяч лет назад, и на его место был выбран один из служителей. Свободное место среди Девяти могло оказаться и через двадцать веков, и завтра, и это было неизбежно.

Когда тебе предлагают остаться молодым в течение многих тысячелетий, отказаться от соблазна практически невозможно. Я понимаю, что какой-нибудь больной, страдающий тяжким хроническим недугом, умственно отсталый человек, неврастеник или старик с постоянными кризами подагры, вряд ли согласятся на такой дар. Но я не могу себе представить, чтобы человек, живущий полнокровной жизнью и любящий жизнь, отказался от подобной удачи.

Зачем было Девяти делиться с нами секретом длительной юности? Думаю, потому, что однажды испробовав его, человек уже не мог отказаться от соблазнительной мысли, и эликсир таким образом становился для него притягательнее героина, желаннее золота или драгоценностей. А для Девяти – орудием управления сонмом своих «посвященных». Кроме того, подчиняясь древним традициям, Девять были обязаны обеспечить практически вечное существование их братства, наверняка самого древнего из всех братств.

Интерфон звякнул девять раз, и голос Глашатая стал называть наши имена. Я был назван пятым, а Калибан – восьмым по списку. Это лишний раз подтвердило мне, что происходит нечто необычное. За сорок восемь лет, в течение которых я участвую в подобных церемониях, никогда еще не случалось, чтобы в пещеру Совета вызывалось более одного паломника сразу.

Глава XXV

Вход в пещеру вел через треугольное отверстие, прорубленное в скале, достаточное для прохода в одну сторону лишь одного человека. Оно было таким узким, что я всегда с трудом протискивался через него.

Ярко освещен был лишь самый центр пещеры. Свет, постепенно рассеиваясь, таял в непроглядной темноте, окутывающей все остальное пространство огромной каверны. Дно ее напоминало воронку, в самом центре которой находилось озерцо с мутной водой серо-зеленого цвета. Из центра озера на высоту в три с небольшим метра поднималось сооружение, напоминающее усеченный конус. Каркас его был сделан из огромных, грубо обработанных дубовых брусьев, между которыми были навалены гранитные глыбы. На плоской вершине этой своеобразной трибуны возвышался дубовый стол, сделанный в форме кольца. Внутри кольца стояло девять кресел из дуба и ясеня, высокие спинки которых были украшены красиво вырезанным скульптурным орнаментом. Девять появлялись через люк, расположенный в самом центре трибуны. Над самым озером с потолка пещеры вниз спускались девять гигантских, удивительно прозрачных сталактитов. Свет, идущий из центра пещеры, освещал лишь самую нижнюю их часть, отражаясь и преломляясь в их прозрачной глубине, создавая впечатление висящих в пустоте девяти хрустальных сияющих люстр. Освещение шло от девяти огромных каменных чаш, с пылающей внутри смолой, стоящих на вершинах передвижных каменных же столбов, расположенных по периметру верхней площадки трибуны.

Все остальные члены братства во время церемонии должны были стоять на пологих гранитных склонах дна пещеры. Мы не имели права садиться, да было и некуда, так как во всей пещере больше не стояло ни единого стула или кресла. В помещении царила мертвая тишина, изредка прерываемая приглушенным покашливанием кого-нибудь, причиной которого была скорее нервозность, чем болезнь, ибо пьющие эликсир, вскоре забывали, что это такое. Во время церемонии нам также запрещалось говорить, кроме тех случаев, когда нужно было отвечать на вопрос, заданный кем-то из Девяти.

Наконец, после долгого томительного ожидания, на вершине трибуны появился Глашатай. Он встал сбоку от стола и протянул к нам руку с жезлом, украшенным косым крестом и рогами ханнунваакуна.

Как бы подчиняясь его сигналу, из люка в центре площадки стали медленно и торжественно, один за другим, появляться Высшие, Девять. Они шли в порядке занимаемого ими места в иерархии, самые младшие впереди. Последней из люка показалась древняя Аи-не-на.

Их было только восемь! Кресло по правую руку от Аи-не-ны осталось пустым. Оно принадлежало старику-гиганту с белой бородой, головной убор которого украшали головы двух воронов. Обычно он носил черную повязку на правом глазу, хотя тот видел совершенно нормально. Это был тот, кого мы знали под именем Ксоксаз.

Они были одеты в свою обычную одежду, больше напоминающую монашеский стихарь, но в этот раз их капюшоны были откинуты назад, на затылки, а на головах были надеты короны-маски, соответствующие рангу каждого из них. Головной убор Аи-не-ны украшала маска кабана, остальные носили маски медведя, волка, гиены, барана, ягуара, барсука и лося.

Старуха Аи-не-на долго смотрела на нас, не говоря ни слова. Я часто имел возможность видеть ее вблизи и знал, что она выглядит по крайней мере лет на сто двадцать пять. Даже смерть, страшась ее, казалось, обходит ее стороной. У меня были все основания предполагать, что ей никак не менее тридцати тысяч лет.

Наконец она подала знак Глашатаю. Тот подошел к пустому креслу рядом с ней и взял в руки предмет, до того времени скрывавшийся в тени. Это оказалась корона-маска Ксоксаза, украшенная двумя головами воронов. Он положил ее на стол перед пустым креслом и стукнул девять раз своим посохом по дубовому полу. В огромном пространстве пещеры эти удары, усиливаясь эхом, прозвучали, как девять раскатов грома.

Благодаря великолепной акустике, его голос без всякой помощи электронной аппаратуры был ясно слышен всем присутствующим.

Полным патетики голосом Глашатай провозгласил:

– Ксоксаз ушел от нас и присоединился к длинной череде своих предков, так как даже жизнь Девяти хоть и длинна, но все же не бесконечна.

Восемь сидящих за столом подняли выточенные из камня кубки, стоящие перед ними, и поднесли к губам. Снова воцарилась тишина. По-видимому, им больше нечего было сказать о человеке, который прожил вместе с ними в пещерах по крайней мере 5 тысяч лет, а, может быть, и в три раза дольше. Быть может, Девять уже оплакали его во время другой церемонии, для более узкого круга, не знаю. Во всяком случае, здесь, перед нами, они, казалось, наспех выполняют скучную надоевшую формальность.

Аи-не-на показалась мне еще более высохшей и сморщенной, чем всегда, но могущество ее влияния не убавилось от этого ни на йоту. Когда я говорил, что даже смерть в страхе обходит ее стороной, это не было пустой риторической фразой. Меня не так-то легко испугать, но в ее присутствии я всегда чувствовал себя крайне неуютно.

После долгой паузы, продлившейся не меньше целой вечности, Аи-не-на вышла из своей неподвижности. Она взглянула направо, в направлении Инга, старика с маской медведя на голове, потом налево, на Ивалдира, старого гнома, носящего барсучью маску. Вместе с Ксоксазом эти трое были, я думаю, самыми старыми после Аи-не-ны. Я не знал их возраста. Но мне пришлось несколько раз слышать, как они говорили между собой, когда оставались одни. И я достаточно опытный лингвист как в африканских, так и в индоевропейских языках, чтобы мог на лету запомнить несколько слов из их языка. Слов, которых я раньше никогда не знал, кроме как в написанном виде, и то в плане гипотезы, как пример одного из утраченных, но теперь «восстановленных» языков. Но до этого я никогда не слышал, как их правильно произносить.

Среди них было слово «weraz» и слово «taknwaz». Я думаю, что они означают соответственно «человек» и «драгоценный предмет» или «драгоценность». Инг, Ивалдир и Ксоксаз общались между собой на древнейшем из германских диалектов. На языке, который дал рождение современному норвежскому языку, английскому, немецкому и его южнонемецкому (баварскому) диалекту, а до них – староскандинавскому, норманнскому, англосаксонскому, старосаксонскому, нижнесаксонскому языкам и так далее.

Другие внешне выглядели от пятидесяти до восьмидесяти лет. Я много узнал о каждом из них за то время, пока виделся с ними ежедневно в течение трех месяцев моей службы у них в качестве Глашатая. Один из них был евреем, родившимся в первый год нашей эры. Двое других, похоже, были монголами, но мне так и не удалось установить, к какой группе языков относился тот, на котором они говорили между собой. Четвертый был очень пожилой негр весьма импозантной внешности. Иногда он говорил сам с собой на языке, который, как я уверен, является прародителем всех диалектов банту в современной Африке. Пятый внешне был очень похож на американского индейца, но в его лице были выражены и характерные признаки монголоидов. Так что он вполне мог быть ольмеком из старой доколумбовой Мексики. Инг был вылитый портрет старого норвежца. Но, пожалуй, самым загадочным из всех для меня оставалось происхождение Ивалдира. Это был карлик с темной морщинистой кожей, с огромными широкими плечами, большой головой и выраженным эпикантусом < Эпикантус – рудиментарное третье веко, наиболее выражено у народов монголоидной расы (прим. перев.).>. Ноги у него были короткие и кривые, зато руки – длинные и невероятно мускулистые, с огромными корявыми ладонями, похожими на корни дуба. Длинные седые волосы спадали у него почти до пояса, а белая борода достигала колен. Он принадлежал к совершенно незнакомой для меня расе, но говорил на том же языке, что и Ксоксаз и Инг. Они, казалось, были очень близки друг другу, как люди, знакомые между собой целую вечность и перенявшие один от другого много общего.

Аи-не-на сказала:

– Итак, траур закончился. Но кресло все еще пусто. Кто займет место среди Великих?

Колеблющийся свет факелов играл на голых телах мужчин и женщин, стоящих на наклонном гранитном полу пещеры. Свет был слабым, однако я заметил, что женщина, стоящая сбоку от меня, покрылась «гусиной кожей». Может быть, это было вызвано ледяным холодом, царящим в пещере, а, может, напряжением и страхом, с которыми она ждала начала церемонии. Общее нервное напряжение, уже заметное до появления Девяти, внезапно резко возросло после первых слов Аи-не-ны. Хоть она и не сказала этого прямо, все поняли, что один из нас сейчас будет вызван, чтобы занять место среди Девяти.

Я насчитал сорок девять человек, включая себя. Во всем братстве было, безусловно, гораздо больше людей. Но, вероятно, с точки зрения Девяти, здесь сейчас были собраны все сливки элиты, самые серьезные претенденты на освободившееся место. Доктор Калибан стоял в шести-семи метрах слева от меня и чуть-чуть ниже. Мне он был хорошо виден. Я воспользовался новой паузой, чтобы еще раз внимательно присмотреться к нему. Это был действительно великолепный образец мужчины. В неверном свете факелов он более, чем когда бы то ни было, походил на статую, вылитую из бронзы. И все же он был далек от эстетических критериев, которыми руководствовались древние греческие ваятели. Какой бы Фидий, скажите мне, взялся бы ваять атлета со столь божественными пропорциями, наградив его при этом таким чудовищным генитальным аппендиксом? Ко всему, по неизвестной мне причине, член его сейчас находился в состоянии полуэрекции.

Статуя внезапно пошевелилась. Калибан перенес вес тела на левую ногу и, секунду спустя, слегка повернув голову в мою сторону, взглянул на меня краешком глаза. Я бы расценил такой взгляд как снисходительно-пренебрежительный. В углу рта затаилась едва заметная сардоническая улыбка, которая слегка приоткрыла его губы. Зрачки на мгновение полыхнули безумной огненной вспышкой, будто их изнутри осветило пламя взрыва. Но это была, скорее всего, чисто оптическая иллюзия, вызванная отражением пляшущего языка огня ближайшего факела. Я опустил глаза вниз и только тут заметил, что ненависть и немедленное желание убить Калибана привели мой пенис в возбужденное состояние. И еще я увидел, что в этом странном колеблющемся освещении, моя кожа приобрела тот же бронзовый оттенок, что и у Калибана.

Глаза графини Клары были устремлены на мой напрягшийся член. Я читал ее мысли так же отчетливо, как если бы думал сам. Сейчас она с недоумением спрашивала себя, как могло случиться, что все ее усилия оказались бесплодными, и тщетно искала причину того, что могло быть столь возбуждающим для меня в той ситуации, в которой мы все находились.

Глашатай вновь стукнул посохом об пол. Настолько резко и неожиданно раздался этот сильный звук, что почти все подпрыгнули на месте. Было впечатление, что сверху рухнул один из сталактитов. Я подпрыгнул тоже; я вообще очень быстро реагирую на все внешние раздражители, если только у меня нет какой-то особой причины сдерживать мои рефлексы. Калибан даже не вздрогнул. Он лишь злорадно улыбнулся, увидя мою реакцию. Затем Док отвернулся и перенес все свое внимание на центр пещеры.

Призвав таким образом к вниманию, Глашатай затем коротко объяснил, что требовалось от нас. Исключительно ввиду смерти Ксоксаза нам предстояло пройти обряд в присутствии других служителей. Для всех церемония будет происходить как обычно, кроме тех двух, кто выбран кандидатами на наследование кресла и шапки Ксоксаза. Если оба кандидата не удовлетворят требованиям Девяти, если они не выдержат испытаний, из присутствующих будут выбраны два других претендента и так далее. Но это произойдет гораздо позднее, так как испытание, которому будут подвергнуты оба избранных претендента, будет довольно длительным.

Снова нас обволокла тишина, будто мрак, притаившийся под сводом пещеры, набросил на нас свое удушающее покрывало. Девять, казалось, совсем забыли о нашем присутствии, унесясь мыслями в какую-то даль. Быть может, они вспоминали, когда в последний раз новичок занял место среди них.

Громкий крик Глашатая всколыхнул окружающую тьму:

– Лорд Грандрит! Доктор Калибан! Приблизьтесь! Пересеките Воды! Вскарабкайтесь по Дереву и предстаньте на Столе Богов!

Медленными шагами мы спустились к темному озеру. Вода в нем обожгла мне ногу ледяным холодом. Кровь, казалось, мгновенно застыла в венах и ноги задеревенели, потеряв чувствительность. Парестезия < Парестезия – изменение чувствительности кожи, как в сторону ее увеличения, так и в сторону уменьшения (прим. перев.).> поднялась выше и захватила ягодицы. Когда вода закрыла мои гениталии, пенис судорожно сократился, приняв минимально возможные для него размеры, а тестикулы, казалось, прыгнули вверх, под защиту мышц живота. Кишки превратились в лед. Нижняя часть позвоночника стала деревом, окунувшим свои корни в воды арктического океана.

Я вскарабкался по решетке из могучих дубовых балок до самого верха сооружения, но усилия нисколько не согрели меня. Подъем не отличался изяществом движений, так как после ледяной купели я чувствовал себя наполовину парализованным, и к тому же дерево от постоянной сырости покрылось густой пленкой скользкой слизи. Не знаю, какая участь ждала бы тех, кто, сорвавшись, упал бы в воду и не смог из нее выбраться.

Калибан достиг вершины в то же время, что и я. Мы встали, как тихо приказал нам Глашатай, бок о бок, напротив Аи-не-ны, сидящей по ту сторону стола. Ее лицо стало еще более морщинистым, чем то, которое я хранил в воспоминаниях о ней. Будто время сжало кожу ее лица в комок, как старый использованный бумажный мешок, который собрались выбросить, но потом вдруг передумало, встряхнуло, расправило и разрешило попользоваться им еще. Но в самом центре маленького, сморщенного, будто печеная картошка, лица неожиданно молодо и ясно сверкнули ее не потерявшие глубокого голубого цвета глаза. И как же они были глубоки! Глядя в них, казалось, будто тысячелетия прошли мимо нее, не коснувшись, утонув в бездонной синеве этих магических глаз. Было в ней. что-то от загадочного сфинкса. И еще другое, чего не выразишь словами, нечто неуловимое, а потому еще более пугающее, отличие. Аи-не-на и трое других из Девяти были единственными человеческими существами, в присутствии которых я испытывал страх. Впрочем, может быть, они не были настоящими людьми. Человек, который прожил более тысячи лет, быть может, становится больше – или меньше – чем человек.

Послышался голос Аи-не-ны, тихий хриплый шепот. Она говорила на английском, в котором слышалось далекое эхо языка, угасшего задолго до бронзового века.

– В чем причина вашей распри, Грандрит?

Я был удивлен, что она не знает. Она должна была бы быть осведомлена об этом гораздо лучше меня, так как наверняка прекрасно знала все, что касалось Калибана. И вдруг у меня возникла мысль, не были ли случаем Девять ответственны, хотя бы частично, за то извращение, которое проявилось у Дока и меня.

Глашатай громогласно повторил вопрос Аи-не-ны, и слова его отразились от далеких стен грота и вернулись назад, будто невидимые летучие мыши.

– Калибан напал на меня без какого-либо повода с моей стороны, – ответил я.

Углом глаза я заметил, как бронзовый силуэт сбоку от меня слегка вздрогнул.

– Это правда, Калибан?

Глашатай выкрикнул эти слова во всю мощь своих легких.

– Нет. Он лжет.

Глашатай, будто гигантский мегафон, повторил:

– НЕТ! ОН ЛЖЕТ!

Эта крикливая разновидность речитатива и эхо, постоянно возвращающееся незримыми летучими мышами, начинали серьезно действовать мне на нервы. Я чувствовал, что сейчас взорвусь и потеряю над собой всякий контроль. В обычное время такие вещи не произвели бы на меня ни малейшего впечатления. Но все объединилось, чтобы сделать меня ненормально восприимчивым: необычный ход церемонии, обещающий иметь неожиданное продолжение, и не исключено, что весьма неприятное для меня; иррациональная ненависть Калибана; мое нетерпеливое желание убить его и устранить с моего пути, а затем как можно быстрее вернуться в Англию и поспешить на помощь Клио.

Аи-не-на спросила:

– Почему вы напали на него, Калибан?

– Он изнасиловал и затем убил мою кузину, Триш Вайлд.

– Вы знаете это из верных источников?

– Триш была в окрестностях границы между Кенией и Угандой, в составе ботанической экспедиции. Однажды ночью какой-то голый человек вторгся в их лагерь, оглушил Триш и унес ее. Некоторые из местных жителей узнали в нем лорда Грандрита. Члены экспедиции бросились в погоню, но быстро потеряли его следы. Но вскоре они натолкнулись еще на двух местных аборигенов, которые сказали, что присутствовали при насилии Грандрита над моей кузиной.

Его голос едва вздрогнул при последних словах, и после некоторого молчания послышался звук, похожий на сдерживаемое рыдание.

– Поскольку они появились в самый неподходящий момент, – продолжил Док, – он прервал свое занятие, забросил Триш на плечи и исчез в джунглях. Триш – высокого роста, сильная женщина и весит не менее семидесяти пяти килограммов. Кто другой мог еще так легко справиться с ней и носить на себе? Затем, двумя днями позже, коллеги Триш нашли… ее останки… гиены и стервятники…

Раздался глубокий вздох, хотя его лицо оставалось спокойным и бесстрастным, как у статуи.

– Можно ли было по этим останкам уверенно установить, кому они принадлежали?

– Коллеги Триш нашли только скелет. Череп исчез. Скелет принадлежал белой женщине в возрасте Триш, то есть ей было: лет двадцать пять – тридцать. Ее реальный возраст равнялся шестидесяти годам.

– Череп был найден?

– Нет, скорее всего, его унесла какая-нибудь гиена или леопард.

– Что вы знаете о Грандрите? – спросила Аи-не-на.

– Вплоть до 1948 года я думал, что это всего лишь персонаж, полностью придуманный писателем, герой приключенческих романов, выдумка чистой воды. Но в том году, чисто случайно, я узнал, что в большинстве своем действия этих романов основывались на действительных событиях. Я заинтересовался и поручил своим людям провести тщательное расследование. В результате чего получил много данных, неопровержимо доказывающих, что Грандрит был одним из нас.

Здесь я был вынужден прервать свое дальнейшее расследование, так как другие, более важные дела потребовали всего моего внимания.

– Ну да, ваши опыты по трансплантации мозга… – прошептала Аи-не-на.

Она неприятно улыбнулась и выпрямила два пальца левой руки, давая знак Глашатаю, чтобы тот не повторял за ней то, что она собиралась сказать дальше.

– За последнее время мы много чего узнали на ваш счет, Калибан. Мы подозреваем, что вы пытаетесь сами воссоздать эликсир. Ваши усилия пока не увенчались успехом. И у нас есть все основания подозревать, что ваши исследования в этой области не приведут вас ни к какому результату. Но это все равно нам не нравится. Мы никогда не запрещали нашим служителям пытаться создать их собственный эликсир. Скажу больше, мы были бы разочарованы в вас, если бы вы не попытались этого сделать. Но главное не это. Ваше расследование показало вам и, я уверена, вы не забыли этого, что Грандрит во многом очень похож на вас. Вы наверняка два самых великих атлета, которые когда-либо рождались в этом мире в течение нескольких последних тысячелетий. Кто из вас сильнее, лучше, достойнее? Это нам еще предстоит узнать. Даже ваши лица похожи, хотя различная окраска вашей кожи уменьшает ваше подобие.

Редко случается, чтобы кто-либо из Девяти говорил публично так долго. Я подумал о том, куда она хотела привести нас в своих рассуждениях, но поостерегся раньше времени открыть рот.

Аи-не-на наклонилась вперед, протянула к нам свои высохшие руки, покрытые густой сетью набухших вен, и приказала: «Приблизьтесь!»

Зная, что от нас требуется, мы сделали несколько шагов, пока не коснулись края стола бедрами. Мошонка и все остальное легли на поверхность стола. К тому времени я уже согрелся, но когда Аи-не-на взяла мои тестикулы в свою ладонь, я почувствовал, как внутри меня все вновь заледенело. Ее кровь текла так медленно, что невольно наводила на мысль, что ей не так уж долго осталось жить.

Я не шевельнулся, хотя прекрасно знал, что за этим последует.

Потом я понял, что в этот раз все идет совершенно отлично от обычной процедуры. Так как было совершенно ясно, что она не может воспользоваться своим кремневым ножом, потому что ее вторая рука была занята мошонкой Калибана.

Она приподняла руками обе наши мошонки, сравнивая их вес, будто какие-нибудь овощи на рынке, и сказала:

– Как они благородны. Живые и горячие. Сколько…

Ее голос затух. Аи-не-на подняла на нас глаза и улыбнулась. Рот ее был полон темных, почти черных от старости зубов. Кроме того, она, вероятно, продолжала жевать или табак, или еще какую-нибудь траву. Что это был не бетель, я был уверен, но не мог точно определить запах, исходящий от нее. Я подозревал, что она сохранила обычай своего народа, который когда-то жевал растение, давно исчезнувшее с лица земли, за исключением нескольких тайных садов, очень секретных и хорошо охраняемых.

– Сегодня, – сказала она, – вы не принесете в жертву моему ножу часть вашей плоти. Вы разделите с нами еду, что прибавит вам сил перед вашим соревнованием. Но в следующий раз, когда мы соберемся для обеда, лишь один из вас будет сидеть с нами за этим столом… или за другим.

Судя по всему, разбор жалоб и причин нашей ссоры был закончен. Девять обычно мало беспокоило, кто был не прав и кто был пострадавшим. Вполне вероятно, что для них понятие правоты или не правоты было совершенно абстрактным и существующим лишь в человеческом сознании. Я говорю это, поскольку уверен, что они не считают себя частью человечества. Они, вероятнее всего, давно уже отождествляют себя с богами, пусть и смертными. Но какой человек, прожив так долго и будучи наделен столь огромной властью, не стал бы думать о себе, в конце концов, как о боге?

А я, если буду принят в число Девяти, неужели и я приду к тому, что начну думать так же?

Я мало участвую в обычной жизни людей или, если и принимаю участие, то издалека, стараясь делать это незаметно. Но все же у меня остаются общие с ними интересы. Сверхчеловеческая часть моего "я" не подавляет полностью мою истинно человеческую суть. Я испытываю к людям, по крайней мере, к нескольким из них, некоторую симпатию. У меня не было никакого желания стать еще дальше от них, потому что я знал, что значит видеть, как на твоих глазах исчезает еще один вид, с которым ты чувствуешь самое близкое сродство: насколько мне было известно, в мире сейчас остался всего лишь один антропоид. Правда, они никогда и не были слишком многочисленными.

– Две тысячи лет прошло с тех пор, когда мы в последний раз проводили подобную церемонию, – снова заговорила Аи-не-на.

Она подала знак человеку с маской барана на голове. Он казался худым до истощения, с черной бородой на лице и изогнутым, подобно кривой турецкой сабле, носом. Во времена моего глашатайства я слышал от него анекдоты по поводу Цезаря Августа, Тиберия и Ирода Антипы.

– В те времена, Грандрит, остров ваших предков был заселен пиктами и бретонцами. Англы, ваши предки, еще жили в стране, которую сейчас называют Дания. А что касается Америки, доктор Калибан, то никто еще не знал о ее существовании, кроме нас, Девяти, и наших служителей. Мы предотвратили намерения финикийцев, римлян и сарацин отправиться в плавание в просторы Атлантики, где они могли открыть этот материк. Мы сделали все, чтобы провалить экспедицию викингов к ее берегам, создав условия, чтобы их первые поселения на побережье зачахли сами по себе. В то время мы думали над проектом создания могущественной Чероки – Ирокезской империи. Тогда европейские первооткрыватели столкнулись бы лицом к лицу с великой нацией, уже знакомой с огнестрельным оружием и лошадьми. Но, подумав, мы решили все же не вмешиваться в естественный ход истории.

Я все это говорю вам потому, что в то время, когда в последний раз за столом освободилось вакантное место после смерти Тритджаза…

Мне показалось, что я узнаю слово, которое должно было означать «третий» на древнегерманском.

– …еще не существовали ни англичане, ни американцы в виде тех народов, которыми мы их знаем теперь. Но времена меняются, даже для нас. А мы-то уж видели рождение и смерть стольких языков и стольких наций!

Она подняла палец к Глашатаю. Тот приказал мне встать справа, рядом с морщинистым, коренастым негром с маской гиены, а Калибану отвел место слева, рядом с человеком, носящим маску барана. После этого Глашатай вновь стукнул посохом об пол и приступил к выкрикиванию имен по списку.

Далее церемония потекла, как обычно, как все, в которых я участвовал в качестве очередного «блюда», или как те, которыми я сам руководил, исполняя обязанности Глашатая. За исключением нескольких деталей: в прошлом Аи-не-на всегда первой приносила себя в жертву в качестве «блюда»; и в этот раз мы с Калибаном участвовали в обеде в качестве почетных гостей.

Аи-не-на взяла в руку мошонку высокого усатого мужчины, явившегося по вызову Глашатая, и сделала сбоку ее глубокий надрез своим кремниевым ножом с длинным узким лезвием. Мужчина смотрел, что она делает, и не отвел глаз даже тогда, когда розоватый шарик, похожий на небольшое яйцо, выкатился из мошонки на стол. Его смуглая кожа побледнела, затем стала серого цвета. Все тело покрылось обильным потом. Мужчина изо всех сил вцепился в край стола, будто желая, чтобы столешница стола навсегда запечатлела отпечатки его пальцев.

Я уже однажды видел, как он проходил подобное испытание, когда я был Глашатаем, поэтому не думал, что он ослабнет и рухнет с высоты трибуны в ледяную воду озера. Я видел людей, теряющих в этой ситуации сознание. Никто не имел права прийти к ним на помощь. Обычно вода приводила их в чувство, и они вновь поднимались вверх, несмотря на всю боль и слабость, которые испытывали в тот момент. Лишь несколько человек не смогли или не захотели вновь подняться к столу. Их уводили стражники, и после этого я больше никогда не слышал о них.

Истоки этого варварского ритуала восходили к временам палеолита, за триста тысяч лет до нашей эры. Он был древним уже в то время, когда Аи-не-на только родилась.

Старуха подобрала яичко, понюхала его и положила перед собой на столе. Глашатай приблизился к жертве и смазал свежую рану мазью, которую зачерпнул из небольшого бокала. Аи-нс-на протянула каменный кубок Глашатаю. Тот передал его мужчине, который большим глотком выпил жидкость, содержащуюся в нем. Своим вкусом эта жидкость мне всегда сильно напоминала крепкий медовый напиток, хотя это был совсем не мед. Через несколько минут боль должна была полностью исчезнуть. А через месяц, при условии, что жертводаритель будет хорошо отдыхать и питаться, недостающее яичко вновь восстановится. Так как эликсир дарил не только продленную молодость, не только защищал от всевозможных болезней, но и наделял клетки организма способностью к быстрой регенерации.

Аи-не-на разделила шарик на двенадцать равных долек. Глашатай взял и поднес нам с Калибаном по одной такой дольке. Одна из них была брошена в воду, другую положили на стол перед пустым креслом. Каждый из Девяти взял по кусочку и проглотил. Я пожевал свой и проглотил его с наслаждением, достойным деликатеса, так как тестикулы являются одной из немногих частей человеческого тела, которые стоит есть.

Когда Глашатай подал знак, усатый мужчина повернулся и, подойдя к краю платформы, стал медленно спускаться вниз. Было видно, что боль еще не полностью отпустила его. Следующая жертва появилась перед столом еще раньше, чем он успел пересечь воды ледяного озера.

Глава XXVI

Мне достаточно было чуть-чуть повернуть голову, чтобы видеть Калибана, стоящего на противоположном конце воображаемого диаметра стола, почти напротив меня. Его лицо в данный момент было спокойно и невозмутимо, лишенное всякого выражения. Я не смог прочесть на нем ни единого признака, говорящего об отвращении, которое вполне естественно было ожидать со стороны столь цивилизованного человека. Или он настолько хорошо научился контролировать свои эмоции, что вполне совпадало с тем, что оба его старых приятеля и Клара говорили о нем, или ему действительно было все до фени. Я думаю, может быть, он, как и я, наслаждался вкусом этого лакомого кусочка.

Я чувствовал себя несколько разочарованным. Я бы предпочел увидеть его смущенным, а, может, даже уронившим себя в глазах Девяти тошнотой и рвотой, или другими аналогичными проявлениями отвращения.

Второй жертвой была очень красивая мулатка. У нее были черные курчавые волосы, постриженные по африканской моде, кожа того же теплого шоколадного оттенка, как глаза антилопы. Ее же собственные глаза удивительно контрастировали с цветом ее кожи своим бледно-голубым, почти прозрачным оттенком. Это была жена Глашатая, которая исчезла одновременно с ним во время взрыва их яхты. Я хорошо знал ее, так как мы часто встречались с ней во время предшествующих церемоний. Она много раз спала со мной и мой язык помнил малейшие изгибы ее великолепного тела.

Думаю, что Аи-не-на знала об этом. Создавалось впечатление, что она знает о нас все, как Бог, которому все известно о его созданиях. Таким образом, Аи-не-на вправе была предполагать, что у меня не возникнет никакого внутреннего протеста против исполнения ритуала с этой женщиной. Другое дело Калибан. Он был американец, белый, родившийся в состоятельной семье в 1903 году. Поэтому было вполне возможно ожидать с его стороны реакций, обычных для людей его круга по отношению к цветным. Может быть, именно поэтому Аи-не-на сделала знак Мире направиться к Доку. Но если Калибан и испытывал что-то, он оставил это в себе, не позволив дрогнуть ни единой черточке своего бесстрастного лица.

Он протянул руку Мире и помог ей подняться на стол, подняв ее столь легко, будто она весила не более чем шарик для пинг-понга. Женщина легла на спину. Он взял ее ноги и положил себе на плечи. После этого надолго застыл, спрятав лицо в густом жестком хохолке, так хорошо мне знакомом, прижавшись к горячей влажной щели, источающей терпкий возбуждающий медвяный запах.

Мира пыталась продемонстрировать, как ей приятно. Она извивалась всем телом, заламывала руки и громко стонала, но я не сомневался, что просто играет на публику. Мира должна была чувствовать себя слишком напряженной, чтобы у нес действительно все пошло как надо. Я знал только одну женщину, способную добиться оргазма в условиях подобного ритуала: это была графиня Клара. Финальный акт заставил бы ее страдать не менее, чем и всех остальных, но она умела жить настоящим моментом, на что способно не так уж много людей.

В конце ритуала Калибан укусил ее. Мира, напрягшись, как струна, вытянулась на столе, так сильно сжав кулаки, что ногти впились в ее ладони. (Когда она встала, я увидел, что пальцы ее рук окрашены кровью.) Ее ноги конвульсивно сжались, и она скрипнула зубами, чтобы сдержать готовый вырваться крик, хотя Девять никогда не запрещали кричать испытуемым.

Калибан отодвинулся и помог ей подняться. Его губы и подбородок были испачканы кровью, и он продолжал жевать откушенный клитор Миры. Глашатай, не моргнув глазом, смазал мазью рану своей жены. Мира, побледневшая до серо-пепельного оттенка кожи, неуклюже слезла со стола на негнущихся ногах и с явным трудом стала спускаться с трибуны.

Я впервые видел семейную пару, одновременно участвующую в ритуальной церемонии, и подумал о том, как несладко, должно быть, чувствовал себя человек, жена которого должна была изображать восторг от действий Калибана. Мне кажется, я не смог бы сдержать приступа ревности, увидя Клио за подобным занятием с ним или с кем-нибудь другим. Я все равно попытался бы убить его. Может быть. Я знал, что Клио такая же женщина, как и все остальные. Будь вы мужчиной или женщиной, все равно невозможно прожить бесконечную молодость, не испытав желания немного разнообразить свои сексуальные отношения. Поэтому я не рассчитывал, что она всю жизнь будет вести себя как святая. Однако я предпочел бы ничего не знать о том, что она делает с другими мужчинами, и не хотел бы, чтобы кто-нибудь даже словом заикнулся мне об этом и уж тем более присутствовать при сем.

Быть может, Девять таким образом наказали Глашатая за какую-то допущенную им ошибку или просто испытывали его. Кто знает мысли Девяти?!

Честь вкусить плоти следующей женщины, красавицы из Пенджаба, была предоставлена мне. Мне никогда еще не приходилось откусывать клитор зубами, но я легко справился с отсутствием опыта в подобном деле. Вкус его во многом напоминал вкус мужских тестикул, только с более тонким, восхитительным ароматом, который источает влагалище здоровой женщины.

Затем наступила очередь второго мужчины. Процедура была та же: мошонка взрезана, яичко выпущено, отрезано и разделено на части. В этот раз мы довольствовались тем, что лишь один проглотил кусочек, а остальное было брошено за спины на пол. Было очевидно, что мы не смогли бы попробовать плоти всех оставшихся сорока семи персон. Девять держали в своих личных покоях домашних животных, которые затем позаботятся об оставшейся части.

Следующей была Клара. Аи-не-на довела ее до оргазма, потом одним движением зубов вырвала ей клитор.

После этого ритм ритуала убыстрился. Женщинам пришлось обойтись без предшествующих любовных игр. Было слишком много народа, и процедура вскоре приняла характер конвейера.

Наконец все сорок семь жертв вновь оказались стоящими на своих местах по другую сторону озера. Некоторые стонали. Многие теряли сознание, добравшись до своего берега, но быстро приходили в себя. И когда Глашатай приказал очистить пещеру, все ушли самостоятельно, не прибегая к помощи друг друга. Теперь они могли считать себя свободными и покинуть убежище Девяти. Большинство из них больше не услышат о Великих вплоть до того дня, пока вновь не будут призваны заплатить ежегодную дань частью своей свежей плоти, или для того, чтобы исполнять обязанности очередного Глашатая.

За исключением этого обязательного ежегодного ритуала и тех трех месяцев, когда я жил рядом с ними в качестве Глашатая, я имел дело с Девятью всего семь раз в течение последних сорока восьми лет. Это было вызвано необходимостью выполнить их поручения, которые забрасывали меня поочередно то в Таиланд, в Родезию или в Бразилию, то в Чехословакию, затем в США, в Иерусалим и, наконец, в Берлин. Выполнение одного из этих заданий заняло целый год, который мне пришлось провести вдали от моей дорогой Клио. За это время я раз двенадцать едва не был убит, но всегда с честью справлялся с порученным мне делом, к полному удовлетворению Девяти. Любая из моих миссий могла бы дать прекрасный материал моему биографу для нового ошеломляющего романа. Но он, естественно, ничего о них не слышал. В противном случае ему пришлось бы возложить на себя тяжелую обязанность цензора, ибо он пришел бы в ужас от некоторых действий, к которым я был вынужден прибегнуть, чтобы справиться с моими заданиями.

В пещере вновь установилась тишина, когда ее покинули все, кроме тех, кто сидел за столом на вершине конусоподобного сооружения. Тишину нарушало лишь легкое потрескивание огня в горящих факелах, да порой шуршащий звук сухого языка, слизывающего остатки крови с губ или подбородка. В пещере, несмотря на ее огромные размеры, стоял сильный смрадный запах, в котором смешалась вонь горящей смолы и чад факелов с запахом крови, слюны, пота, клиторов и тестикул. Калибан не сводил с меня ненавидящего взгляда. Я коротко взглянул на него и отвел глаза: у меня не было никакого желания играть в «кто-кого-пересмотрит».

Наконец Аи-не-на решила прервать молчание:

– Последнее время у вас обоих появилось ощущение, которое очень смущает вас и которое вы оба расцениваете как проявление патологии, не так ли?

– Да, – ответили мы хором.

– Калибан, – сказала она, – доктор Калибан, как бы вы объяснили появившиеся изменения?

Калибан слегка улыбнулся, давая понять, что заметил сарказм, явно прозвучавший в вопросе старухи.

– У меня еще не сложилось определенного мнения на этот счет. Если только это не…

– Продолжайте.

– Вполне возможно, что это побочное действие эликсира.

Док указал на кубки, которые Глашатай в это время наполнял напитком, черпая его из скульптурной каменной вазы. Этим жестом он хотел дать понять, что, по его мнению, эликсир входил в состав ингредиентов жидкости с приятным медовым привкусом, которую давали пить всем во время этой церемонии. Но он не был в этом абсолютно уверен. Никто из служителей не знал, каким способом ему назначался эликсир. У меня были такие же сомнения, что и у Дока, так как им больше не давали пить ничего необычного, за исключением этой жидкости. Девять никогда не говорили, в какой момент и в какой форме каждый из нас получал свою порцию эликсира.

– Я не знаю, каким образом подобный психологический механизм мог бы внезапно проявиться во мне, учитывая мой возраст, если только это не следствие длительного приема эликсира. Я понимаю, конечно, что данный необычный рефлекс был всегда интегрирован во мне, но так глубоко, что я даже не подозревал о его существовании. Судя по всему, Грандрит стал жертвой такой же альтерации, что и я. Он так же, как и я, регулярно принимал эликсир, и это единственное, что у нас есть общего с ним.

Должен признать, я не разобрался еще в сути данного механизма. Я использую термин «механизм», хотя с таким же успехом мог бы сказать «психологический травматизм» или «патологический рефлекс».

Его великолепный глубокий голос обладал поистине гипнотическим воздействием, и я едва не поддался ему. На какое-то мгновение моя душа будто подверглась анестезии и освободилась от ненависти, переполнявшей меня.

Из ступора меня вывел голос Аи-не-ны, которая в этот раз обращалась ко мне.

– Грандрит. Доктор Грандрит! Каково ваше мнение по этому вопросу?

Глаза Калибана едва заметно расширились. Я думаю, он не знал, что я тоже являюсь доктором медицины.

– В противоположность Калибану, – сказал я, – я не являюсь лучшим врачом в мире. Я – даже не лучший врач в Кении. Но я способен думать и размышлять, и в этом вижу мое главное отличие от большинства врачей, с которыми мне приходилось сталкиваться. Я согласен с Калибаном в том смысле, что эликсир пробудил в нас патологические наклонности, которые уже были заключены в нас в патентном состоянии. Судя по всему, я потерял способность к обычной нормальной эрекции при сексуальном общении с женщиной, если только я не заставлю ее испытывать мучения. Не знаю, смогли ли вы заметить, но у меня началась эрекция, когда я откусил клитор у той женщины. Меня возбудила сама мысль доставить ей боль, а не сексуальный аспект этого действия. Если бы я подумал, что сейчас убью ее, думаю, вы увидели бы меня в состоянии полного оргазма.

Я действительно весьма встревожен. Но последнее время я настолько был вынужден защищать свою шкуру, что у меня почти не было времени подумать над этим вопросом. Если вы знаете ответ, умоляю вас сказать его мне.

Эта просьба, почти мольба, ясно давала понять всю степень моего отчаяния. У Девяти нельзя просить ничего, в особенности у Аи-не-ны, не подвергая свою жизнь серьезной опасности.

Она промолчала. Тогда я добавил:

– Может быть, действие эликсира тут ни при чем. Первое проявление этого извращения у меня совпало с шоком, вызванным близким взрывом снаряда. Калибан, быть может, тоже был жертвой какого-нибудь шока. Но, в общем-то, это довольно странно, что лишь мы двое пострадали, причем это выразилось у нас в одинаковой форме.

И я подумал о шоке, который он испытал при известии о смерти его кузины.

– Красавица Патриция Вайлд, – задумчиво протянула Аи-не-на. – Итак, мы больше не увидим ее в наших рядах. Как цветы, она… Нет, не обращайте внимания. Это очень старая история. Обычно нам нет дела до того, в каких взаимоотношениях находятся между собой наши служители, если это не касается их безоговорочного повиновения и не мешает осуществлению наших планов. Я говорю это, Калибан, поскольку вы только что подрядили одного человека выкрасть жену Грандрита и тем самым отомстить ему за якобы совершенное им насилие над вашей кузиной и за ее смерть. Это совсем не похоже на вас. Ведь вы всю вашу жизнь боролись со злом во всех его проявлениях, доблестный рыцарь Добра.

Сарказм ее слов был едва ощутим, и я скорее догадался, чем почувствовал его.

– Мне это показалось вполне справедливым, – ответил Калибан. – Грандрит должен заплатить за свое гнусное преступление.

– Разве за преступление платят преступлением?

– Я не считаю, что мои действия – это преступление, – воскликнул он. Я никогда не слышал столько горячности в его голосе.

– Итак, вы решили, что стали жертвой нарушения нервной корреляции.

– Это нарушение состоит только в одном и ни в чем больше: у меня не будет эрекции все время, пока я не заставлю кого-нибудь страдать или умереть. Или, по крайней мере, не представлю себе, как кто-то страдает или умирает от моей руки.

Очко в его пользу. Ах, если бы у меня «вставал» лишь от мысли о причинении страданий! Но в таком случае, чем бы я занимался? Настоящей любовью или только выглядел бы занимающимся ею? Я ласкал бы ее, но на самом деле мысленно был бы за тысячи миль от моей Клио. Голова моя была бы полна ужаса смерти и агонии, в то время как она думала бы, что я сливаюсь с ней в любовном экстазе.

Аи-не-на немного помолчала. Остальные члены Девятки сидели столь неподвижно, что можно было бы подумать, что все они спят. Факелы прогорели почти до конца. И по мере того, как слабело их пламя, мрак, затаившийся под сводом пещеры, стал спускаться все ниже и ниже. Темнота сгущалась и плотнела, становясь почти осязаемой. Воздух тоже изменился, стал густым и тягучим. Его почти можно было пить. Став более плотной, окружающая нас атмосфера, вместо того, чтобы нагреться, стала потихоньку становиться все более и более холодной.

Аи-не-на прочистила горло и сказала:

– Грандрит, у вас было два дяди. Один, как вы знаете, умер в Африке. Другой был вынужден эмигрировать в Америку в юношеском возрасте, после того как он, находясь в состоянии приступа бешенства, набросился на одного из своих учителей и едва не убил его. Ваша семья вскоре потеряла все его следы и никогда больше не слышала о нем. Тем не менее, он стал врачом и взял себе другую фамилию… Вайлд.

Этого не смогло выдержать даже хваленое самообладание Калибана. Он подпрыгнул, как ужаленный, и круглыми от изумления глазами уставился на Аи-не-ну.

– Вы знаете, Грандрит, кто был вашим отцом, – меж тем невозмутимо продолжала та. – Ваш дядя так и умер, ничего не зная о его дальнейшей судьбе. Последний раз, когда он слышал о нем, ваш отец бродил где-то в окрестностях Уайтчепела. В обществе ходило множество слухов о его делах, но никто так и не узнал его настоящего имени. Никому не известно, что сталось с ним после того, как прекратились преступления, связывавшиеся с именем Джека Потрошителя. Никому, кроме нас. Мы знаем это, потому что он был одним из наших. Он тоже эмигрировал, но в Соединенные Штаты, где так же выбрал профессию врача. В то время сумасшествие полностью покинуло его. Итак, он стал медиком, как и его младший брат, с которым он совершенно случайно встретился многие годы спустя. У младшего была дочь, у старшего – сын, родившиеся и одна, и другой на американской земле.

Аи-не-на сделала очередную паузу. Со сжавшимся от неясной тревоги сердцем я нетерпеливо ждал продолжения. Меня слегка подташнивало, потому что я догадывался, что именно она сейчас скажет.

– Все – мужчины с необычайной физической силой, со склонностью к сумасшествию и убийствам. Все – врачи, будто нож был вашей эмблемой, вашим тотемом, вашим желанием, вашим удовольствием. Все – охваченные страстью к насилию.

И вновь замолчала старуха. Упавшая тишина была подобна той, что разделяет два последних удара сердца умирающего.

Калибан странно захрипел, глухо и протяжно, и на фоне этого хрипения тихо, но явственно прозвучало его: «Невероятно!»

– ВЫ ОБА – СЫНОВЬЯ ОДНОГО И ТОГО ЖЕ ОТЦА.

Глава XXVII

Менее чем через минуту после потрясающего заявления Аи-не-ны нам с Калибаном завязали глаза и вывели через люк в центре трибуны. Подкожная инъекция какой-то жидкости тут же отправила меня в страну грез. Очнулся я уже на борту небольшого самолета, который вскоре приземлился. Кто-то помог мне спуститься на землю и только тогда снял повязку с моих глаз. Самолет приземлился на дне глубокой долины, со всех сторон окруженной горами, покрытыми пышной тропической растительностью.

Торопливо передав мне инструкции, полученные от Девяти, пилот сел в кабину самолета и тут же взлетел. Я как был, так и остался голым, вооруженный лишь моим старым верным ножом, теперь с покореженным лезвием.

Как мне сказал пилот, Калибана увезли таким же способом, что и меня. Он был оставлен в месте, расположенном неподалеку от моей долины Офир. Ему были даны те же самые инструкции, что и мне: через месяц, не позже, один из нас должен был вернуться в пещеры с головой и гениталиями другого. Победитель наследует кресло Ксоксаза.

Я приблизительно знал, где находился. При условии, что я не буду останавливаться для охоты, кроме тех случаев, когда это будет действительно необходимо, и буду спать по три часа за ночь, мне понадобится не более пяти дней, чтобы пересечь эту горную область и добраться до аэродрома одной угандской геологической компании. Но вот сколько времени мне придется провести там в ожидании ближайшего самолета, этого я не знал.

Вначале я здорово удивился, узнав, что Девять оставили нас на таком большом расстоянии друг от друга. Район был настолько обширен, что мы свободно могли провести здесь целый год в напрасных поисках друг друга. Уверен, что Девять добивались не этого. К тому же они знали, что я не буду терять времени на розыски в джунглях Калибана в то время, когда моей жене угрожала опасность в Лондоне. Док тоже знал это. Я был больше чем уверен, что он уже двинулся в путь к ближайшему аэродрому, если только он не установил контакта со своими приятелями-стариками и те не вызвали самолет по радио. В таком случае они на много дней опередили бы меня.

Я двинулся в путь. Дорога предстояла не близкая. Прошло не более получаса, как рассвело, и утренняя заря набирала силу, все шире и шире разливаясь по небу. Зимородок с пестрым оперением спикировал передо мною к самой земле и вновь свечой взмыл в небо. Будь на моем месте негры или антропоиды, они приняли бы это за добрый знак, предвещающий удачу. Я же давно утратил химерическую надежду, что Некое высшее существо следует за моей судьбой. Но, несмотря на это, вид кувыркающегося в воздухе зимородка доставил мне большое удовольствие. Кто знает, быть может, где-то в самой глубине моего "я", где были собраны воедино смешные и трогательные ценности моего детства, я еще верил в счастливые приметы.

Окрестности я знал хорошо. Несколько лет назад неподалеку отсюда, в развилке огромного старого дерева, я построил охотничий домик, сродни тому, что можно увидеть в одном из этих глупых фильмов обо мне. По правде говоря, это идея пришла мне в голову именно после просмотра этого фильма. Дом был комфортабелен, насколько это возможно во влажной и душной атмосфере дождевого леса. Мы прожили здесь с Клио некоторое время. Но отсутствие возможности перекинуться с кем-нибудь словом, тишина, холод и влажность все-таки одержали верх над романтикой. К концу второго месяца Клио уже умоляла меня вернуться в Кению, на нашу плантацию. Зато первые три дня тут были замечательно идиллическими.

Я шел весь день и часть ночи и успел преодолеть две горы. На следующий день я очутился всего в нескольких сотнях метров от моего старого дома. И хотя время поджимало, я не смог устоять перед искушением сделать небольшой крюк и взглянуть, что с ним стало. Я всегда испытываю ностальгию по местам, где жил когда-то, даже если жил там очень короткий промежуток времени. За единственным, пожалуй, исключением, касающимся моего дома в Лондоне: вокруг слишком много народа, шума и тошнотворных запахов.

В густом подлеске воздух был совсем неподвижным. Когда я почувствовал трупный запах взрослого человеческого самца, то сразу определил, что с момента смерти прошло немногим более часа и что он находится совсем неподалеку от меня. Запах указал мне направление.

Мой биограф не раз подчеркивал, что ноздри у меня были такими же чувствительными к запахам, как и у животных. Он объяснял это тем, что я вырос и воспитывался в джунглях. Но это объяснение несостоятельно, и он это прекрасно знает. У людей обонятельные способности весьма ограничены, и они не могут превзойти некий предел, как их ни тренируй. Мои же способности нельзя назвать обычными, они паранормальны, так как я (и я это очень подробно объяснил в предшествующих томах) являюсь мутантом (детали, касающиеся подробностей моих мутаций, изложены в IV томе «Записок»). Мой нюх не уступает нюху ищейки, что дает определенные преимущества. Но у каждой палки есть два конца. Знали бы вы, люди, что я испытываю, ощущая запах паров бензина или, еще хуже, выхлопных газов от автомобилей!

Через минуту я обнаружил место с поломанной растительностью и втоптанной в землю зеленью, которая едва начинала распрямляться. Эти и многие другие признаки показывали, что недавно здесь происходила отчаянная борьба. Под одним из кустов я нашел сумку из шкуры леопарда. По другую сторону куста виднелось тело белого человека, лежащее на боку.

Он был высок, где-то около двух метров, и весил самое малое килограммов сто пятьдесят. Мужчина был очень мускулистым, хотя немного жирноват. Выпирающий живот указывал на любителя пива. Он был гладко выбрит. Длинные волосы а ля Битлз челкой падали ему на глаза, а сзади доходили до плеч. Чтобы они не мешали при ходьбе, на голову был надет тонкий ремешок из шкуры леопарда. У трупа была оторвана правая рука, которой нигде не было видно поблизости, и отсутствовали гениталии.

Я пошел по следам крови, которые тянулись от трупа. Они привели меня к тесаку, который был очень похож на мой нож, на тот, каким он был когда-то, прежде чем время и частая заточка клинка не превратили его в стилет. Тремя метрами далее лежала толстая дубинка, один из концов которой был весь испачкан в крови. Глядя на этих свидетелей сражения, я пришел к выводу, что, прежде чем убить человека с повязкой на голове, его противник должен был сначала выбить нож из его руки ударом дубины.

Следы ног, которые я обнаружил немного дальше, где земля была более влажной, заставили встрепенуться и забиться мое сердце быстрее. Глядя на них, я вдруг почувствовал, что вернулся к родному очагу. Это были следы двух взрослых больших антропоидов, самки и самца.

Я ускорил шаг в надежде догнать их. Крупные слезы бежали по моим щекам. Слезы радости. Ведь я считал этот вид безвозвратно исчезнувшим.

След вел прямо к моему дому, и я понял, что это не случайно. Кроме того, здесь были следы убитого человека, который шел в этом направлении менее часа тому назад.

Передо мной лежала большая поляна, в самом центре возвышалось огромное старое дерево с толстыми мощными горизонтальными ветвями. На двух нижних, шедших почти параллельно друг другу, я и соорудил мою хижину. Сквозь отверстие в густой листве кустарника я заметил самку, сидящую, прислонившись спиной к дереву. Обеими руками она прижимала к себе детеныша, которому на вид было не более года от роду. Они были достаточно близко от меня, и я чувствовал их запах. Дело было плохо: от ребенка доносился явный запах смерти. Он лежал потный, с закрытыми глазами, и его частое дыхание прерывалось приступами сухого лающего кашля.

И поза, и запах матери выдавали ее безмерное отчаяние. Отрешенным взглядом она смотрела на своего самца, который валялся на траве у подножия дерева, распластавшись на теле какой-то женщины.

Я был поражен, увидев то, чем он занимается. Большой взрослый антропоид – самец, довольно грозный и страшный противник в обстоятельствах, угрожающих его жизни, в обычной ситуации избегает человека как чумы. При приближении человека он стремится обычно убежать, если только не загнан в угол и не вынужден защищаться. Этот же самец убил человека, занял дом, построенный человеком, который он должен был бы обойти за версту. В его голове явно было что-то не так. Я не мог представить себе причины, которая могла бы столь коренным образом изменить все их привычки и поведение. Может быть, долго блуждая в одиночестве и не находя подобных себе, он повредился умом? Или его самка отказывает ему из-за болезни детеныша, и он потерял голову из-за длительного воздержания. Могло случиться и так, что он застал того мужчину, когда тот насиловал свою женщину, что возбудило в самце желание повторить то же самое.

Достигнув определенного возраста, взрослые самцы антропоидов довольно часто становились подверженными внезапным приступам безумия. Но эти приступы обычно выливались в жажду разрушения или убийства и никогда не носили сексуальный оттенок. Однако самец, за которым я сейчас наблюдал, по всем признакам вовсе не был намерен убить лежащую под ним женщину, если только он не собирался сделать это при помощи своего члена.

Но с этой стороны его ожидало жалкое фиаско. Женщина была напугана, но, кроме этого, ей больше ничего практически не грозило. Я уже как-то говорил, что пенис антропоида в состоянии эрекции, достигает в длину максимум пяти сантиметров и одного сантиметра в диаметре. Если девушка была девственницей, она ею практически и осталась, сколько бы антропоид не пытался превратить ее в женщину.

Самец лежал на женщине, прижимаясь всем телом, быстро и ритмично двигая своим тазом. Через некоторое время он коротко прорычал, и по телу его пробежала быстрая короткая судорога. Едва отдохнув, самец вновь принялся ерзать по ней.

В отличие от обезьян, антропоиды наделены ягодицами, и их бедра больше похожи на ноги homo sapiens, чем на ноги, скажем, горилл. Их ступни тоже больше похожи на человеческие, чем на обезьяньи. По скелету – это почти неандертальцы, за исключением незначительных деталей.

Руки женщина держала под собой, из чего я догадался, что они у нее, скорее всего, связаны за спиной. На щиколотках еще явственно были заметны следы веревок, которыми они были недавно связаны. Сейчас же одна из них длинной веревкой была привязана к стволу тонкого дерева. Теперь антропоид поменял позицию. Он раздвинул женщине ноги и положил их себе на плечи. Вообще-то, именно эта позиция нравилась антропоидам больше всего, когда они занимались любовью (обезьяны, те предпочитали делать все со стороны спины). Вероятно, желание имитировать человека заставило самца вначале принять необычное для себя положение.

Теперь я лучше мог рассмотреть женщину. У нес была кожа того же бронзового оттенка, что и у Калибана. И длинные волосы, рассыпавшиеся по земле вокруг ее головы, были такими же темно-рыжими, с металлическим отливом, как и у Дока. Пока мне не было видно ее лица.

Сменив позицию, я нашел более удобный наблюдательный пункт, но продолжал оставаться под прикрытием занавеса из густой сети ветвей и лиан. И тут я увидел нечто, удивившее меня еще больше: самец пытался поцеловать женщину в губы.

Для несчастной это должно было быть еще более ужасным, чем смехотворный и неполноценный коитус. Большое обезьяноподобное лицо прижалось к ней, и губы антропоида, тонкие, словно губы шимпанзе, покрыли ее лицо влажными поцелуями.

Увидев это. я окончательно убедился, что у самца «поедала крыша». Антропоиды испытывают глубокое отвращение, к внешнему виду человека, уродливому голокожему созданию. И надо было быть настоящим извращенцем, с их точки зрения, чтобы испытать желание поцеловать человеческую самку. Я еще раз внимательно оглядел окрестности, чтобы убедиться, что вокруг больше никого нет, кроме этой троицы, и вышел из-за своего защитного занавеса на открытое место. Неподалеку лежала оторванная рука человека, куда ее бросил самец после того, как проглотил гениталии убитого им мужчины.

Я негромко прорычал:

– Крхгх!

Антропоид подпрыгнул от неожиданности и вскочил так стремительно, что, не держи ее веревка, женщина перевернулась бы через голову. Он повернулся и встал лицом ко мне.

Глава XXVIII

Должен признаться, мне редко случалось видеть самцов такого роста, как он. В высоту он достигал одного метра девяносто сантиметров и должен был весить не менее ста семидесяти – ста восьмидесяти килограммов. Он не настолько походил на гориллу, как те антропоиды, что были описаны моим биографом. (Как я уже объяснял в первом томе моих «Записок», мой биограф написал свой первый роман обо мне до того, как мы с ним лично познакомились. В то время он смог воспользоваться лишь информацией, как правдивой, так и ложной, которую почерпнул в нескольких частных архивах, и рассказом человека, хорошо знающего тех людей, которые первыми обнаружили меня в джунглях, когда мне было восемнадцать лет. Недостающие факты он заменил придуманными, широко использовав свое богатое воображение. Так и получилось, что антропоиды у него стали больше похожими на обезьян, чем на людей. А когда мы познакомились и он узнал всю правду, было уже поздно что-то менять, так как это нарушило бы внутреннюю логику романа.)

Руки самца, почти такие же толстые и мускулистые, как у гориллы, были такими же короткими по отношению к его туловищу, как и у человека. Но ноги, по сравнению с человеком, были значительно короче и сильно искривлены. Тело покрывала жесткая, с рыжеватым отливом шерсть, менее густая, чем у шимпанзе. Кожа была темного, почти черного цвета, как у бушменов. Кости его скелета были приблизительно в два с половиной раза толще, чем соответствующие кости человека, и давали его массивным мышцам достаточно места для их прикрепления. (Мои собственные кости почти в два раза толще костей современного человека. Если бы выставили мой скелет на обозрение, он вполне мог бы сойти за скелет кроманьонца).

На голове, широкой и вытянутой, возвышался продольный гребень, как и у гориллы, к которому крепились могучие мышцы нижней челюсти. Вогнутый приплюснутый нос и выступающие огромные клыки усиливали его внешнее сходство с гориллой. Верхние резцы имели характерные «обезьяньи вдавления», в которые входили выступающие кончики нижних клыков. Антропоиды, в основном, являются вегетарианцами, хотя им довольно часто случается питаться мясом мелких грызунов, а иногда и крупных животных. Подбородок был скошенным и почти не выделялся. Над глазами нависали мощные надбровные дуги, за которыми прятался низкий покатый лоб (средний объем мозга взрослого самца равен 800 сантиметрам в кубе. Я сделал это заключение, изучив в свое время четыре имевшихся у меня черепа).

Глаза глубоко прятались в орбитах и были почти красного, с коричневатым оттенком, цвета, что, в общем-то, не совсем обычно, так как у большинства антропоидов глаза черного или темно-коричневого цвета.

Под его нижней челюстью, на шее, виднелось нечто, напоминающее кожаный мешок, который раздувается, когда самец бросает вызов сопернику, собирается броситься на дичь или просто хочет повыть на луну.

Он потел, но меньше, чем на его месте потел бы человек. Как и у большинства животных, живущих в лесу, у антропоидов гораздо меньше потовых желез, чем у человека.

В сумме он имел вид гигантского зинджантропа и был, может быть, на самом деле потомком того самого знаменитого австралопитека, который, как считалось, давным-давно исчез с лица земли.

Внезапно мне показалось, что поляна будто сверкнула, метнув во все стороны искры света, подобные тем, что видны, если гладить кошку ночью против шерсти. Антропоид взъерошился, и шерсть у него по всему телу стала дыбом. Глаза покраснели еще сильнее. Он открыл рот, обнажив огромные желтые клыки, меж которыми дрожал ярко-красный язык и чернел провал глотки. Кожистый мешок на его шее стал раздуваться.

Я тоже почувствовал, как мои волосы встопорщились на затылке. Не отдавая себе отчета, чисто инстинктивно, я принял боевую стойку: пружинисто согнул ноги в коленях, туловище слегка наклонено вперед. Медленно приближаясь к нему, я наклонялся то влево, то вправо, делая разные обманные движения. Тут до меня дошло, что я собираюсь сделать. Я как бы очнулся; встряхнул головой, расслабился, выпрямился на ногах во весь рост и открыл левую ладонь. Моя правая рука уже была свободной после того, как я вложил в ножны тесак, который нашел в траве. Я не хотел напрасно пугать его человеческим «оружием-которое-блестит», так как надеялся предотвратить назревающую драку.

Самец зарычал, потом невнятно произнес: «Йх-штб-тб», что означало: Меня зовут «Тот-кто-ломает-леопардов».

Я ответил ему на пришептывающем языке антропоидов: «Йх-тлс», что означало: Меня зовут «Земляной-червь».

Их язык состоял в основном из глухих согласных, а также из задненебных, шипящих и гортанных звуков. Из гласных они произносили лишь один звук, приближающийся к носовому "о", и то лишь в исключительных случаях.

«Земляной червь» – это литературный перевод моего прозвища. Мой биограф перевел его, пользуясь эвфемизмом, который хорошо показывает, до какой степени он был пропитан расовыми предрассудками. Но для антропоидов состояние и наличие волосяного покрова значило в тысячу раз больше, чем любой цвет кожи. У меня была масса других прозвищ: «Клюв-птицы», «Большой-член», «Сверкающие-глаза», «Толстые-губы» или «Срань-обезьянья». Но самым распространенным прозвищем, которым меня знали повсюду, было «Тлс» или «Земляной-червяк». В этом прозвище, конечно, мало лестного для слуха человека, но с точки зрения антропоидов земляной червь очень красивое создание и первоклассное лакомство. Я мог бы выбрать себе более звучное и пышное прозвище, когда стал взрослым, особенно после того, как убил вожака моего племени. Но мне нравилось, когда меня звали «Земляным-червем» (надо признать, что я всегда был склонен к парадоксам).

Он вновь прорычал мне:

– Я – «Тот-кто-ломает-леопардов».

– А я «Земляной-червь», – ответил я тем же тоном, – и оставь эту самку в покое, или я убью тебя!

– Что? Какой-то «Земляной червяк» убьет «Того-кто-ломает-леопардов»?

– Я сам убил много леопардов, – сказал я, показав ему несколько раз свои растопыренные пальцы на обеих ладонях. Число, которое он наверняка не мог сосчитать, но долженствующее внушить ему уважение к моим охотничьим победам. – Я убил много великих воинов. Я убил много львов.

В его глазах мелькнуло недоумение, и я догадался, что он не знает последнего слова, которое я узнал и которому научился у его соплеменников на западном побережье. Это означало, что он не имеет ни малейшего представления о том, что собой представляет такое животное, как лев.

– Сейчас я убью тебя, – злобно прохрипел он.

Я решил, что настало время моему ножу подышать свежим воздухом. Увидев его, самец обвел взглядом поляну в поисках дубины, которой он мог бы воспользоваться, чтобы выбить нож из моей руки, как он это проделал с хозяином этого тесака.

Я сказал:

– Останемся друзьями, «Тот-кто-ломает-леопардов». На что он ответил, взвыв во все горло:

– Убей! – и весь воздух, который он собрал в своем мешке под нижней челюстью, со свистом вырвался наружу.

И он бросился на меня.

Я бросил нож, целя ему в живот. Но он именно в этот момент опустил голову вниз. Это была чистая случайность, я в этом уверен, тем не менее нож лишь слегка оцарапал самую верхушку его затылка. Его огромная голова с силой вонзилась в мой живот, и он заключил меня в свои чудовищные объятия.

На этот раз мой новый рефлекс сыграл со мной плохую шутку. Непосредственно перед тем, как бросить нож, я почувствовал, что мой пенис встает, наподобие волос на моем затылке. И когда оружие вырвалось из моей руки, у меня начался оргазм. Это привело меня в замешательство, что сказалось в ошибке расчета скорости его передвижения и в замедленной реакции моих рефлексов, без чего я никогда бы так позорно не промахнулся.

Он оторвал меня от земли, крепко прижав к себе, но не остановился, а продолжал бежать, видимо, решив расплющить меня о ствол дерева. Руки у меня остались свободными. Изогнувшись назад, я изо всей силы ударил его одновременно с двух сторон кулаками прямо под основание гребня на голове. Он взвыл от боли, но даже не замедлил шага. Я ударил снова, целясь теперь по его мускулистому затылку. Он вновь зарычал и немного притормозил. Собрав все свои силы, я ударил в третий раз, и вновь по затылку. Будь на его месте обычный человек, он был бы убит сразу первым же ударом.

Он разжал руки, зашатался и рухнул на меня. Я уперся в его огромное тело и, извиваясь, как червь, с трудом выбрался из-под него. Дерево, о которое он хотел раздавить меня, находилось на расстоянии едва ли тридцати сантиметров от моей спины.

Самец тем временем пришел в себя, и не успел я опомниться, как он нанес мне ужасный удар, даже не повернув головы в мою сторону. Я почувствовал, как ноги мои внезапно стали ватными: правая нога ниже колена задеревенела, будто по ней изо всей силы лягнула зебра. Вместо того, чтобы прыгнуть на меня сверху, что он обязательно должен был бы сделать, пока я был наполовину парализован, антропоид бросился к большой и толстой ветви, лежащей в двух шагах от женщины.

В тот момент, как он наклонялся, чтобы схватить се, женщина внезапно согнула ноги в коленях и резким движением выбросила их ему навстречу. Ее пятки угодили ему прямо в нижнюю челюсть. Подобный удар, угоди он в человека, наверняка сломал бы ему ее. Самец же рухнул лицом на землю, даже не вскрикнув.

Я, хромая, побежал к Штб-тб, но он уже встал и повернулся, ожидая моего приближения. Женщина тоже одним резким движением оказалась на ногах – кстати, длинных, и весьма красивой формы ногах, проявивших к тому же недюжинную силу – и вновь сильно ударила его ногой по щиколотке. Но она забыла о веревке, привязанной к ее ноге. Во время удара та соскользнула, со щиколотки и поднялась до икры, резко сдавив ее так, что женщина не выдержала и вскрикнула от боли.

Антропоид вновь согнулся от боли, но удержался на ногах. Он все еще рычал, хотя уже не так сильно, как раньше. И снова, не давая ему опомниться, женщина нанесла ему удар обеими ногами по челюсти, и когда он упал на землю, она ударом пятки превратила его нос в кровавое месиво.

Держа тесак наготове, я все ближе подходил к Штб-тб. Из носа его ручьем текла кровь, и глаза страшно косили в разные стороны. Его рот был открыт, и нижняя челюсть беспомощно свисала вниз, будто вывихнутая последним ударом.

– Кгхд? – спросил я.

Он не ответил. Вместо этого его огромная волосатая ручища внезапно метнулась вперед и обхватила лодыжку стоящей рядом женщины. Резким прыжком, будто пойманная антилопа, она попыталась освободиться, но самец держал крепко. Он сел и притянул женщину к себе. Веревка не выдержала натяжения и лопнула. Штб-тб не сводил с меня глаз, по крайней мере его лицо смотрело на меня, в то время как определить, куда смотрят его глаза, было невозможно, так как они продолжали глядеть в разные стороны. Он действовал так быстро, что я ничего не успел сделать. Всего на несколько секунд я замешкался и нарушил собственные правила и теперь должен был заплатить за мою неосторожность. Вернее, за нее придется расплачиваться этой бедной женщине, потому что я забыл об осторожности, приближаясь к врагу, лежащему на земле.

Теперь, если я сделаю вид, что собираюсь напасть на него сверху, он успеет свернуть ей шею прежде, чем я окажусь рядом и смогу помешать ему. Если же сделаю вид, что бросаю нож, он наверняка убьет ее.

И все же я бросил его. Это все, что я мог сделать. Самец убил бы ее в любом случае.

Увидев летящий в него нож, он на мгновение растерялся, так как думал, что я все же не решусь на это. Реакция женщины изумила меня: она перестала вырываться, нагнула голову вниз и укусила антропоида за пенис. Тот взревел от боли и неожиданности и вскинул обе руки вверх. С сухим чмокающим звуком мой нож по самую рукоятку вонзился ему в солнечное сплетение. Его косоглазие мгновенно исчезли. Глаза широко открылись, и в них в последний раз вспыхнуло пламя. Потом веки его опустились, он зашатался и рухнул на спину. Огромные кулаки несколько раз судорожно сжались и разжались, и он затих навсегда.

И в тот же миг я потерял всякий контроль над собой. Я стоял на коленях, упираясь в землю руками. Все мое тело потрясали чудовищные спазмы. В траве подо мной образовалась маленькая лужица сероватой семенной жидкости. С тех пор, как у меня впервые проявился этот странный порок, никакое другое убийство, совершенное мной, не вызывало еще столь божественного экстаза. Он был сравним лишь с тем ощущением, что я испытывал, занимаясь любовью с Клио.

Думаю, что ощущение удовольствия было десятикратно усиленно осознанием того, что я убил взрослого огромного самца антропоида. Я всегда любил этих созданий, которых долгое время считал моей собственной большой семьей. Но в то же время я глубоко ненавидел взрослых самцов. В течение всего моего детства они терроризировали меня. Убить одного из них для меня самого было гораздо более почетнее, чем убить какого-нибудь человека. К тому же, я понимал, что только что убил последнего мужского представителя исчезнувшей расы, что усиливало мою гордость (но в глубине души я оплакивал ее исчезновение). Я расквитался наконец-то за все придирки и приставания, за все шлепки и издевательства, которые мне когда-то пришлось перенести от них.

Глава XXIX

Женщина изумленно глядела на меня. Однако в ней чувствовалась настороженность. Я не торопясь поднялся на ноги, вырвал нож из тела Штб-тб и вытер лезвие о его шкуру. Его самка все продолжала сидеть в другом конце поляны, судорожно прижимая к себе тельце детеныша. Не обращая внимания на призывы женщины освободить ее, я подошел к самке. Она подняла ко мне свои глаза, глубокие и черные, будто зияющий зев могилы в самую темную ночь. Ребенок ее, кажется, давно уже умер.

– Я не сделаю тебе ничего плохого, – сказал я. – Ты можешь остаться здесь, если хочешь, и разделить мою еду. Я не хотел убивать Штб-тб. Он сам вынудил меня к этому.

Она ничего мне не ответила. С трудом поднявшись на ноги, самка бросила короткий взгляд на труп своего супруга, развернулась и медленно заковыляла к кромке леса. Я не пытался остановить ее. Что еще я мог для нее сделать? К тому же меня подгоняло время.

Я разрезал путы, стягивающие женщине руки, и вынужден был помочь ей подняться, так как они полностью затекли и перестали слушаться ее. К тому же в руках появилась сильная боль, как только кровь хлынула в них по пережатым до этого сосудам. Теперь я мог спокойно рассмотреть ее. Женщина оказалась высокого роста, где-то метр восемьдесят или даже чуть больше. Фигура поражала красотой удивительно гармоничных, скульптурных форм. Ягодицы были округлы, словно два яблока, и так же тверды, в чем я мог убедиться, положив на них ладонь. Я убрал руку и отступил на шаг. Она продолжала массировать свои запястья, восстанавливая кровообращение и, глядя на меня испытующим взором.

Темно-бронзовые, с металлическим оттенком волосы волнистым каскадом спадали ей на плечи, обрамляя слегка побледневшее, удивительно красивое лицо правильной овальной формы. Без единого следа макияжа на лице, даже не причесавшись, она тем не менее выглядела так, будто только что сошла с обложки какого-нибудь модного женского журнала. Темный треугольник над лобком был совершенной геометрической формы, очень густой и на два тона темнее цвета ее волос на голове.

Видя, как я внимательно осматриваю ее тело, женщина слегка улыбнулась. Хотел бы я знать, что она прятала под этой улыбкой.

– Если у вас есть намерение изнасиловать меня, – сказала она, – надеюсь, вы окажетесь более способны, чем те двое, которые пытались сделать это до вас. Только я вас прошу, дайте мне вначале возможность немного отойти от всех этих потрясений и перекусить чего-нибудь. Я была похищена этим засранцем, который облизал меня с ног до головы, а потом бесчисленное количество раз залил мой живот чем-то, что он называл своей семенной жидкостью. Ха! Недоносок! Ой, да вы ведь не знаете, о ком идет речь!

– Да нет, знаю, – сказал я. – Он мертв. Его убила обезьяна.

– А… Это не обезьяна. Взгляните на него получше, это же питекантроп. Видите? Правда, я их никогда раньше не видела, кроме как в книгах по антропологии. Честно говоря, я была абсолютно уверена, что они давно исчезли с лица земли. Но ведь это же сенсация! Правда, что я могу сказать с полной уверенностью, они не были созданы, чтобы насиловать самок вида «гомо сапиенс». Все, что ему удалось, так это немного пощекотать меня. Правда, при этом мне как-то не хотелось смеяться.

Что меня в ней поразило, так это ее совершенно потрясающее хладнокровие. Большинство женщин на ее месте давно валялись бы без сознания или метались в приступе истерии, и я вполне понял бы их.

– Это чудовище – тот засранец, – так он вообще выдавал, себя за вас. Как вам это нравится? Честно говоря, я вначале обманулась и поверила, что он – это вы. Как вы смотрите на то, чтобы пожевать немного? Там в доме полно всякой жратвы. – Она улыбнулась. – Консервы. Этот, так называемый дикарь, запасся ими на год вперед.

Я сказал:

– Успокойтесь, у меня нет ни малейшего желания насиловать вас. Даже если бы я и хотел, боюсь, у меня мало что получилось бы.

– Вы что, серьезно! Ой, не могу! Ну и везет мне на мужиков! Третий подряд и вновь неспособный!

Следующие ее слова заставили меня буквально подпрыгнуть от неожиданности:

– Никогда не думала, что у кого-то это может быть таким же большим, как у Дока. И, могу побиться об заклад, таким же бесполезным.

Ее неподражаемое хладнокровие привело меня в замешательство, хотя она, вероятно, тоже находила меня довольно странным. Я попросил ее идти к дому впереди меня. Она успела показать себя умелой и довольно опасной женщиной, и поэтому я не хотел чувствовать ее за своей спиной, пока не стану доверять ей.

Дом находился на высоте пятнадцати метров над землей. Основой его служила платформа, опирающаяся на четыре огромных ветви, смотрящих на четыре стороны света. Основой его были стволы бамбука, прикрытые сверху крышей из соломы и широких пальмовых листьев. Подняться к нему можно было по лестнице из клиньев нержавеющей стали, вбитых прямо в ствол дерева. Дерево для этой цели не годилось, так как оно сгнило бы в течение нескольких месяцев.

Женщина, которая до сих пор еще не представилась мне, развела огонь в очаге из камня, сложенном мною прямо на. полу, и устроилась рядом, завернувшись в обнаруженное в доме одеяло.

В доме был полный беспорядок. Пол загажен до безобразия гниющими отбросами и остатками пищи, пустыми банками консервов. Кто-то устроил в углу туалет, не утруждая себя необходимостью выходить из комнаты. Если тот псих, устраивая это безобразие, хотел имитировать мой образ жизни, то я должен признать, что он был большим сумасшедшим, чем показался мне вначале. Никто так не беспокоился о гигиене личных гнезд или пещер (смотря по тому, где им приходилось устраиваться на длительное проживание), чем обезьянолюди, вырастившие меня. Одна из кроватей из бамбука выглядела, так, будто на ней валялся слон. Одна из ножек, несмотря на исключительную прочность материала, была сломана пополам.

– Да, кстати, – внезапно вспомнила женщина, – меня зовут Триш Вайлд. Я член экспедиции профессора Эверфилда, очень известного ботаника. Я работаю у него ассистентом. Мы как раз работали в самой чаще, разыскивая разные экзотические растения, когда меня похитили. Если бы он не застал меня врасплох, я ему бы все ребра переломала, и он сейчас бы догнивал там, где напал на меня.

Потом он приволок меня сюда, швырнул на кровать и стал отводить душу. Господи, как же он прыгал на мне! Видишь, даже ножка сломалась. Но самое смешное, что ему так и не удалось войти в меня. И каждый раз был вынужден спускать мне на живот. В отместку он едва не откусил мне груди своими зубами.

– Я заметил следы, – подтвердил я.

– До чего же он был отвратителен с его вонючим дыханием и огромным животом! Он испачкал меня своей слюной с ног до головы. Судя по всему, ему очень хотелось засунуть свою шишку мне в рот, но он знал, что я ему сразу бы ее откусила.

Триш Вайлд получила лучшее в мире образование, но в выражениях не стеснялась и ничем не уступила бы какой-нибудь портовой шлюхе. Судя по всему, она уже успела использовать свой весьма обширный лексикон применительно к обстоятельствам. Что оставалось для меня непонятным, так это, почему она сразу выбрала со мной именно этот тон, лишенный какой-либо стеснительности и ограничений. Быть может, она думала, что мое «звериное» воспитание избавляло меня от эмоциональной реакции на так называемые «матерные выражения»? Как оно, впрочем, и было в действительности.

– Вы действительно очень устали? – спросил я.

– Ну, во мне еще осталось немного энергии, а что? Если я хотел, чтобы она не создавала мне больших проблем и пошла со мной по собственному желанию, мне не оставалось ничего другого, как рассказать ей, хотя бы частично, о себе и о моих планах. Поскольку она была служительницей Девяти, я не выдавал никакого секрета. Таким образом, я рассказал ей все, что случилось со мной с момента нападения кенийцев на мою плантацию, тщательно избегая любого намека на ее кузена. О Ноли я лишь сказал, что ему удалось удрать от меня, предварительно поклявшись отомстить, для чего он отправился в Англию на розыски моей Клио.

– Вы уже принимали эликсир в этом году? – спросил я.

– Нет еще, – ответила она. – У меня вызов на следующий месяц.

Значит, в то же время, что и Клио. Но я не сказал ей об этом. Не стоило предвосхищать события. Триш сама об этом догадается, как только увидит ее в пещерах. Я был уверен, что они уже не раз встречались во время инициации.

– Я отправляюсь в дорогу немедленно, – сказал я. – Мне необходимо идти максимально быстро, оставляя для сна минимум времени. Если хотите идти со мной, буду только рад. Если не знаешь эти горы, тут легко заблудиться. Это настоящий лабиринт, и мне не хотелось бы оставлять вас здесь одну. Но должен сразу предупредить: если вы будете тормозить меня, мне придется вас оставить, и вы будете вынуждены выбираться сами.

– Мне, конечно, не помешало бы хорошо выспаться, хотя бы одну ночь, – ответила Триш. – Но мне совсем не светит оставаться здесь одной. Умереть с голода по дороге или подвергнуться нападению еще какой-нибудь дикой твари, – нет уж, благодарю покорно. Я иду с вами.

Я был рад услышать это, потому что уже решил для себя, что она пойдет со мной, добровольно или принудительно, неважно. Она послужила бы мне заложницей. А в том случае, если Калибану удастся схватить Клио, я мог бы обменять Триш на мою жену.

Мы хорошо поели и стали готовиться к длинному пути. Каждый соорудил себе нечто вроде рюкзака, куда сложили необходимые для путешествия вещи: пончо, одеяла, провизию, соль, спички. В хижине я нашел старый карабин 22-го калибра, правда, в неважном состоянии (но все же это было лучше, чем ничего) и заряды к нему. Собрав вещи, мы, не мешкая больше, отправились в путь.

Мы шли довольно быстро, пробирались под душным влажным пологом леса. Триш действительно оказалась довольно тренированной особой: несмотря на быструю ходьбу, у нее хватало дыхания на безостановочную болтовню. Так я узнал от нее про ее детство, школьные и университетские годы, о ее встрече с Доком и о загадочной смерти ее отца и дяди. Она много раз участвовала в приключениях Дока и его четырех компаньонов. Триш была довольно богата. Ей принадлежала фирма по продаже верхней одежды, имеющая большое количество магазинов во всех штатах США и даже свои филиалы в других странах. В молодости она получила диплом психолога. Но после нескольких лет перерыва она вновь вернулась в Университет и на этот раз закончила его с дипломом доктора естественных наук, выбрав в качестве основной профессии ботанику.

Я сразу же подумал, что она это сделала по просьбе Дока, который хотел, чтобы она помогла ему в исследованиях состава эликсира. Он, вероятно, рассчитывал найти недостающие ингредиенты напитка в редких и малоизученных растениях.

– Я, может быть, все еще находилась бы в доме, связанная как сосиска по рукам и ногам, если бы не уговорила этого подонка позволить мне размяться немного на поляне. Он прогуливал меня, как собаку, привязав поводок к моей ноге. Потом он вновь попытался овладеть мной, прямо там же, на поляне. И вот тут-то я и увидела этих двух питекантропов, которые смотрели из кустов, чем мы там занимались. Этот псих пытался уговорить их идти своей дорогой, даже назвал самца «мой брат» и т.д. Но все кончилось тем, что эта обезьяна разъярилась и прикончила его. А потом вернулась на поляну и решила повторить со мной то, чем мы занимались до, ее появления.

Я не знаю, но тот тип действительно принимал себя за вас. Такой, знаете, король джунглей, с чугунными мускулами и с башкой из пробкового дерева.

– Он не первый, – заметил я.

Я задумался, продолжая слушать ее болтовню в пол-уха. Даже если этот тип был одним из тех, кто настолько увлекался чтением романов моего биографа и у которых разыгравшееся воображение одерживало верх над реальностью (что представляло собой уже патологию и нуждалось в наблюдении и лечении у психиатра), это все равно не объясняло, каким образом ему удалось разыскать мой дом. К тому же, был еще скелет молодой белой женщины, который коллеги Триш приняли за ее собственный. Откуда она здесь взялась? А аборигены, утверждавшие, что видели, как голый белый насиловал Триш? И почему Девять освободили меня в такой близости от моего старого дома?

Впервые я вполне серьезно задумался о том, что мной манипулируют в каких-то целях. Или, если и не манипулируют, то, по крайней мере, Девять очень ловко направляют мои действия так, как им это выгодно.

Впрочем, вполне возможно, что Девять предвидели появление во мне этой внезапной и непреодолимой аберрации, связывающей появление чувства удовольствия с причинением кому-нибудь боли или даже с убийством. Если это было вторичным эффектом употребления эликсира, они тем более должны были знать об этом. Но что тревожило меня больше всего, так это то, что не только Калибан, но и наш с ним отец страдал когда-то от психического расстройства того же плана. Наследственность или эликсир?

Глава XXX

– Вы действительно думаете, что мы сможем проходить в день по восемьдесят километров? – спросила меня Триш через несколько часов. – Несмотря на темноту и густой подлесок, который тормозит нас на каждом шагу? Может, нам действительно стоит начать прыгать с ветки на ветку?

– Да, когда вы будете весить не больше, чем пальмовая крыса, – ответил я. – Восемьдесят километров за шестнадцать часов, это не так уж быстро. Мне приходилось бегать и быстрей.

Триш устало вздохнула и сказала:

– Док тоже смог бы. Но не я. Боюсь, я переоценила свои силы.

Триш была сильной и упорной женщиной, но эта скорость была явно не для нее. В конце концов, она почти повисла на моем плече, и мне пришлось помогать ей. Она так устала, что временами даже засыпала, не прекращая идти. Я понял, что ей дольше не протянуть, пора было делать привал. Выбрав относительно чистое от растительности место, я уложил Триш у подножия дерева, закутав предварительно в пончо и накрыв сверху еще одним одеялом, а сам устроился рядом.

Проснулся я внезапно, мгновенно напрягшись от ощущения неведомой опасности, еще не знал толком что к чему. Но нож уже был в моей руке. Тревога оказалась напрасной. Это была всего лишь Триш, которая, замерзнув, скользнула под мое одеяло.

– Мне холодно и одиноко, – шепнула она мне на ухо. – Так хочется прижаться к чему-нибудь теплому. Только не воображайте себе невесть чего. К тому же, я просто ни на что не способна, так я устала.

Она закрыла глаза и через секунду уже тихонько посапывала, обняв меня и крепко прижавшись всем телом. Правда, я не очень представлял себе, как она могла надеяться, что я останусь спокойным, в то время, как она зажала мой член меж своих бедер. Потом она повозилась, устраиваясь удобнее, и прижалась к нему своим лобком. Но она ничем не рисковала. Округлости и выпуклости ее фигуры, нежность кожи, тепло тела и женский запах, исходящий от нее, были очень приятны, но не произвели на меня того эффекта, который можно было бы ожидать. Я медленно засыпал, думая о Триш и о Клио, но во сне я увидел не их, а Кл, мою мать-антропоида, которая усыновила и воспитала меня и которая, вероятно, была единственной, кого я. по-настоящему любил на всем белом свете.

Проспал я дольше, чем предполагал. Когда я проснулся, солнце уже светило вовсю, золотым дождем пробиваясь сквозь листву огромного дерева, послужившего нам укрытием на ночь. Мне хотелось помочиться, и, как это часто бывает по утрам, мой пенис находился в состоянии эрекции.

Триш сразу проснулась, стоило мне лишь отодвинуться от нее. Едва увидев мой вставший член, она удивленно округлила глаза и воскликнула: «Док!» и потом сразу же: «Ой, простите!».

Произошло действительно нечто непредвиденное. Если бы меня спросили, что я собираюсь делать в данный момент, я бы ответил, что думаю встать, зайти за дерево, чтобы не шокировать стыдливость женщины, и помочиться там. После чего мой член вернулся бы в свое обычное состояние.

Здесь я хотел бы объяснить, что для меня «состояние», как состояние эрекции, например, не является чем-то, что «появляется» или «исчезает». Но я не буду углубляться в эту тему. Впрочем, трудности, которые я испытываю, пытаясь найти подходящие слова и выражения в английском языке, да и во всех других человеческих языках, которые все выражают концепцию мира, полного противоречий, детально изложены мною во втором томе моих «Записок».

О чем это я? Ах, да! События приняли неожиданный поворот.

Для меня было вполне очевидно, что Триш Вайлд не должна была прийти в восторг, увидев, в каком я нахожусь состоянии. Насколько я понимал, она не была нимфоманкой. Ей пришлось пройти сквозь серию довольно тягостных испытаний, которые могли бы полностью деморализовать любую женщину на ее месте. Первый же день нашего пути настолько утомил ее, что она, вероятно, сейчас предпочла бы умереть, чем встать и двигаться дальше. Мы оба были грязны, как черти, перепачкавшись в пыли, покрытые пятнами засохшей крови и спермы. Триш пока не знала меня хорошо и, хотя я вытащил ее из лап негодяя и не представлял собой никакой угрозы для нее, тем не менее, она видела во мне для себя загадку, которая должна была ее беспокоить. Она дольше года была влюблена в своего кузена, и ее психика была только что подвергнута тяжелому испытанию атаками сначала маньяка, а затем существа, выглядевшего в ее глазах полузверем, получеловеком. Короче говоря, у нее была масса причин быть не в восторге при мысли, что ей, вероятно, вновь придется трахаться против своего желания.

Кроме того, Триш была голодна, во рту у нее должно было быть сухо, и я не сомневался, что ей тоже хотелось отлить. Наконец, мы не были вместе настолько долго, чтобы между нами успели появиться малейшие дружеские отношения, не говоря уж о симпатии или нежности друг к другу.

Я мог бы продолжать и дольше в том же духе, но думаю, вы уже поняли, что я хочу сказать.

Правда, я ей сильно напоминал Дока (в чем позднее она сама призналась мне). Но их длительная связь была для нее источником частых разочарований и неудовлетворенности. Не то, чтобы она совсем уж не испытывала удовольствия, когда занималась любовью с Доком. Несмотря на то, что Доку так и не удавалось ввести ей внутрь свой чудовищный член без того, чтобы она при этом не мучилась от боли. Триш все-таки достигала состояния оргазма. Однако она часто предпочитала заниматься любовью «по-французски», чтобы избавить себя от боли. Это, в общем-то, устраивало и Дока тоже, так как он не любил трахаться обычным способом. Вначале это ее сильно возбуждало, но потом она стала все реже получать от этого удовлетворение. Тогда Док прибег к помощи специальных упражнений, словесным возбуждениям и даже к гипнозу, натренировав ее таким образом, чтобы и она испытывала при таком методе постоянный оргазм. Причем, Триш добилась таких успехов, что могла теперь ввести себя в такое состояние всего лишь массируя себе груди.

Но по какой-то причине, характер которой ей так и не удалось установить, такие оргазмы доставляли Триш меньше удовольствия, чем прежние, хотя и были иногда очень сильными. Она все же предпочитала, чтобы Док проникал в нее. Только в этой позиции она чувствовала себя максимально близкой к нему.

Другой причиной неудовлетворенности Триш своей сексуальной жизнью было то, что Док всегда контролировал свои чувства и вкладывал в их отношения ровно столько, сколько считал необходимым, ни разу не позволив чувственному началу полностью овладеть им.

Временами, правда, ему случалось терять контроль над собой в достаточной мере, чтобы испытать тот волшебный экстаз, которого он должен был бы добиваться каждый раз. Но потом он всегда в таких случаях испытывал стыд за свою «несдержанность».

Все это я, естественно, узнал от Триш гораздо позднее.

В тот же момент, она лишь видела, что я нахожусь в состоянии эрекции, хотя уверил ее, что не могу больше иметь обычных сексуальных отношений с женщинами. Она подумала, что лишь благодаря ее присутствию со мной случилось то, чего не могла достичь столь опытный боец на поле любви, как графиня Клара. И это ей, конечно, польстило. Быть может, она решила, что это будет хорошим способом отблагодарить меня за то, что я ей спас жизнь. Не знаю.

Во всяком случае, какими бы ни были ее мотивы, они привели ее к тому, что Триш наклонилась ко мне и поцеловала долгим-долгим поцелуем, в то время как рука ее скользнула по моей груди, затем все ниже и ниже, пока ласково не сомкнулась на моем напрягшемся члене. Она так долго не получала настоящего сексуального удовлетворения, что отдалась бы, наверное, первому же приглянувшемуся ей мужчине, к которому Триш испытывала бы хоть какое-то уважение. Триш была страстной женщиной и давно уже не столь верной Доку, как в первые годы их романа. В последнее время она довольно часто стала заводить любовников на стороне, общее число их уже перевалило за дюжину. Дань вечной молодости…

Я подумал о Клио, о времени, которое теряю здесь и о своей неверности. Я покинул пещеры и, значит, наш договор с ней вступал в силу. Но желание узнать, вернулись ли ко мне обычные сексуальные ощущения, было сильнее. Я хотел быть уверенным, что не останусь импотентом на всю оставшуюся жизнь.

Я ответил Триш на ее поцелуй. Потом стал целовать ее лицо, губы, глаза, мочки ушей. Самым кончиком языка щекотал ей внутреннюю поверхность ушной раковины. Кожа боковой поверхности ее шеи была очень нежной и вздрагивала под моими поцелуями. Потом настала очередь ее больших упругих грудей с широкими сосками, где я задержался подольше, попеременно то целуя, то легонько покусывая один из них, в то время как рукой слегка крутил второй сосок. Продолжая целовать и гладить ее грудь, я дал своей руке скользнуть вниз, к заветному треугольнику, где набухшие губы подсказали мне, как ее здесь ждали. Бедра нетерпеливо раздвинулись, и рука скользнула еще ниже. Я осторожно ввел большой палец во влагалище и стал двигать им вперед-назад, пока не почувствовал, как поверхность слизистой не увлажнилась. Триш застонала от поднимающейся волны возбуждения, которое выплеснулось целой серией коротких, но сладостных оргазмов. Я оставил ее грудь, наклонился и стал притрагиваться языком то к клитору, то к малым губам, заставляя вздрагивать ее всем телом, как от разряда электрического тока.

В свою очередь она обхватила мой член обеими руками и осыпала его поцелуями. Ее язык нежно касался напрягшейся плоти головки. Я надеялся, что эрекция теперь поддерживалась во мне непосредственно чувственным возбуждением, а не желанием помочиться.

Он входил в нее с большим трудом. Промучившись так напрасно некоторое время, я был вынужден встать и смазать головку члена вазелином, который, к счастью, обнаружил в походной аптечке предусмотрительно захваченной мной в дорогу.

И вот я вновь на ней. Уступая осторожному, но постоянно усиливающемуся давлению, ее губы открылись и головка плавно скользнула внутрь, прокладывая путь всему, что последовало за нею. Триш закрыла глаза, сжала зубы и едва слышно простонала несколько раз во время всей этой процедуры. Ее влагалище действительно оказалось очень узким, таким, каким оно бывает у десятилетних девочек. (Если я знаю размеры влагалища девочки десяти лет, то это не потому, что вы об этом подумали, а потому, что я изучил этот вопрос, занимаясь на медицинском факультете. Не забывайте, что я врач.)

Дальше все пошло как «по маслу». Я «кончил» через несколько минут и остался лежать, вытянувшись на ней, не вынимая моего конца, уже наполовину утратившего свою твердость. Триш улыбнулась мне и, крепко обхватив меня ногами, стала «играть» сфинктерами, заставляя их поочередно сжиматься и разжиматься. Было впечатление, что невидимая ласковая рука посылает мне сигналы Морзе, сдавливая и отпуская мой член. Ее мускулы не знали усталости. Мой член вновь затвердел, как стальной клинок, и я вновь заработал им вперед-назад. Для разнообразия мы сменили позу. Она перенесла свои ноги еще выше, и они лежали теперь у меня на плечах. Руками я обхватывал ее ягодицы снизу, слегка поглаживая ее большие губы самыми кончиками пальцев. Второй оргазм наступил через долгие-долгие минуты. Он был настолько сильным, что я едва не потерял сознание. Перед глазами вспыхнула картина огромных красных цветов, мгновенно вырастающих из длинных зеленых стеблей, чтобы тут же взорваться в немом немыслимом калейдоскопе буйствующего пурпурного цвета.

В глазах Триш дрожали слезинки. Она впервые испытала, как она сама выразилась, такой «пылающий» оргазм.

Я сказал Триш, что мне очень понравилось, как это все у нас с ней получилось, и поцеловал ее. Ее ответный поцелуй был жарким и страстным. По правде говоря, я чувствовал себя виноватым. Не потому, что нарушил клятву верности. (В глубине души я всегда считал эту клятву абсурдной и держал свое слово лишь потому, что сам дал его). Я бы сдержал ее до самой смерти, будь я обычным человеком, который старится как все остальные…

Нет. Я чувствовал себя виноватым в том, что так много времени потратил лично на себя и свои удовольствия, вместо того, чтобы поспешить в дорогу, быстрее добраться до Англии, где Клио, быть может, сейчас грозила Большая опасность.

Глава XXXI

В ту ночь пошли дожди. Мы окоченели от холода, что не помешало нам правда, хорошо выспаться под защитой наших пончо и непромокаемых одеял. Триш после шестнадцати часов борьбы с густым подлеском, холодным и мокрым, полностью выбилась из сил и спала как убитая. Она почти ничего не ела и мгновенно уснула, едва прижавшись ко мне, укрывшись с головой одеялом. Утром позавтракав, и собрав рюкзаки, мы сразу же отправились дальше. Нам больше не пришлось заниматься любовью. Триш, однажды, правда, предприняла такую попытку, во время одного из наших коротких привалов, но дело кончилось моим полным фиаско, и она больше не настаивала.

За три дня такой изнуряющей ходьбы мы пересекли, как я и предполагал, гористую местность и вышли, наконец-то, к аэродрому, принадлежащему одной геологической компании, куда прибывали самолеты по вызову ее работников.

Служащие аэродрома знали меня так же, как и летчик двухмоторной «Сесны», которая как раз находилась под погрузкой. Однако они отказались предоставить самолет в мое распоряжение и настаивали, чтобы я дождался следующего. Один из них к тому же заявил, что я вообще должен быть арестован за то, что нелегально проник на территорию Уганды.

Конечно же, я не упустил этот самолет. Но пришлось употребить силу. Я оглушил пилота и выкинул из кресел еще трех членов экипажа при очень эффективной поддержке со стороны Триш. Затем сел за рычаги управления и поднял машину в воздух, взлетев против ветра. Мы сразу направились на север. В момент взлета на карлинге появилось несколько дыр от пуль, выпущенных по нам. Чей-то гнусавый голос предупредил нас по радио по-угандийски и по-английски, что мы будем немедленно сбиты военным самолетом, но я не обратил на это никакого внимания.

Я летел на север, слегка отклоняясь к западу. Через двадцать часов полета мы находились поблизости от Ланд'с Энд, на южном побережье Англии. Я летел на высоте трех метров над поверхностью воды. Теперь мы были хорошо одеты и вооружены до зубов. В руках я держал рычаги управления другого самолета, тоже с двумя моторами, но турбореактивными. Благодаря хорошим связям и моему реноме, нам удалось приобрести в кредит по дороге новый самолет, топливо к нему, провизию, одежду и оружие. И вот теперь я собирался нелегально проникнуть на территорию Англии, поскольку паспортов у нас при себе не было.

Триш настояла, чтобы мы попытались связаться с Калибаном во время нашей остановки в Рабате, в Марокко, где мы сделали наши покупки. Я не возражал. Меня вполне устраивало, если Калибан будет знать, что Триш со мной, так как этим сообщением мы сразу лишали его причины, по которой он собирался мстить мне и Клио. Вернее, это больше касалось Клио, так как относительно друг друга у нас было недвусмысленное распоряжение Девяти, которые решили, что один из нас будет убит другим. Размышляя над этим дальше, я пришел к выводу, что Док не будет слишком спокоен, даже узнав, что Триш жива. Она была в моих руках, и Док не мог знать, что я собираюсь сделать с ней. Поскольку он считал меня сумасшедшим, было бы логичным предположить, что у него на этот счет будут самые мрачные предчувствия.

Если по его вине хоть волос упадет с головы Клио, Триш не избежать неминуемых последствий.

Так ли уж этого я хотел? Вначале все было ясно, и у меня не возникло бы и тени сомнения, что именно так мне и следует поступить, возникни в том надобность. Теперь же, когда я лучше узнал Триш и стал уважать ее, как личность, я не мог больше думать о ней, как об инструменте моей мести Калибану. Она была ни при чем. Если я и хотел кого-то убить, то только его, Калибана.

Нет, я больше не чувствовал себя способным причинить какое-нибудь зло Триш. Я мог надеяться лишь на блеф, угрожая Доку тем, что отыграюсь на Триш, если он не оставит Клио в покое.

Поэтому я предпринял все возможное, чтобы попытаться связаться с ним. Я послал две радиотелеграммы для него, одну в Лондон, другую в Париж. Кроме того, по одному мне известному каналу подпольной связи я отправил еще несколько посланий. Эту подпольную сеть я создал еще в годы Второй мировой войны и пользовался ею время от времени, выполняя те или иные поручения Девяти.

Мои корреспонденты через некоторое время дали мне знать, что Калибан как в воду провалился. Они нигде не смогли обнаружить даже его следов. Триш это почти не взволновало.

Она была убеждена, что мои послания рано или поздно попадут к нему. Очень могло быть, что он даже успел их получить. Она не будет удивлена, если он их оставит без ответа, так как Док и раньше частенько так поступал. Он предпочитал действие словам. Было вполне возможно, что Док уже отправился в замок Грандритов, чтобы помочь мне против албанца.

Когда мы пересекли южную оконечность Ланд'с Энда, Триш забросала меня вопросами по поводу того места, куда мы направлялись, и его истории. Она никогда не бывала раньше в Озерном Крае и вообще знала о нем слишком мало, кроме того, что это место имеет репутацию «маленькой английской Швейцарии» и что в ней проживали когда-то Вильям Водсворт, Ст. Колридж и Роберт Саути (у Триш была слабость к романтической английской поэзии и к романам «Черной серии»).

Я пустился в длинные объяснения. Графство Камберленд находится на северо-западе Англии, у самой границы с Шотландией. Горы Камберленда (которые для себя я чаще называю холмами) были сглажены проехавшимся по ним когда-то, около сорока миллионов лет тому назад, ледником. У подножия этих гор есть глубокие долины, а в долинах многочисленные озера. Этот район Англии имел самый изрытый рельеф местности. Там в изобилии росли дуб, ясень и береза, меж которыми нередко можно было встретить клен и лиственницу.

Самые ранние следы обитания человека в этом регионе датировались 2500 годами до нашей эры. Там находили много кромлехов <Кромлех (арх. термин) – камни, поставленные вертикально в виде круглой стены, типа Стоунхенджа (прим. перев.).>, так называемых «друидических». Один такой кромлех даже находился на территории нашего поместья. Если глядеть на запад из окон усадьбы, можно заметить на вершине одного из холмов вне стен замка огромные каменные плиты, гордо устремившиеся к небу. На север от замка, на вершине другого холма возвышается мегалитическая постройка удивительной формы, которую местные жители называют «Высоким Креслом», забыв уж откуда идет это название. Одна местная поговорка дает кое-какой намек – жители Кламби имеют привычку приговаривать: «Когда вернутся два ворона, старец усядется в свое кресло». Но никто не знает, что бы это могло означать.

Среди моих предков, конечно, были аборигены, люди небольшого роста, густо поросшие черным волосом, принадлежащие либо к пиктам Шотландии, либо к фирболгам Ирландии. Захватив Англию, кельты ассимилировали в себе тех из них, которые остались в живых. Позднее островами завладели римляне. Под их управление попала и большая часть Камберленда. Но они мало повлияли на будущую нацию, почти не вступая в браки с местными жителями. Вплоть до XIX века Камберленд оставался диким глухим углом, в стороне от всех важных исторических событий. После ухода римлян этот район достался англам, пришедшим из Нортумберленда. Викинги колонизировали его в 875 году, и следы их пребывания чувствуются до сих пор, оставаясь в названиях большинства деревень и местечек, где легко угадываются норвежские корни. Эрик Рандгрит, старый викинг-пират, решивший на старости лет осесть на земле и заняться сельским хозяйством, возвел из камней небольшой форт в том самом месте, где сейчас возвышается замок Грандритов. Форт располагался недалеко от деревни Грефвульф, которая была снесена с лица земли во время очередной войны, спустя полвека. Современная деревня Кламби возникла на ее месте лет через тридцать. Все это происходило где-то между 900 и 980-ым годом н. э. Рандгрит в переводе означает «разбиватель щитов». Если верить хроникеру, Эрик был настоящим колоссом, наделенным гигантской силой, но подверженным внезапным приступам меланхолии или гнева. Его внук принял католичество, но это не избавило семейство Рандгритов от многолетних подозрений в еретичестве. На протяжении шести веков минимум двадцать членов этого семейства были сожжены или повешены по подозрению в колдовстве. Несмотря ни на что, семья сумела сохранить все принадлежавшие ей земли, и даже увеличить надел.

Долгое время Камберленд захватывали то шотландцы, то он переходил в руки нормандцев. В XVII веке, во время гражданской войны, большинство его жителей сохраняли верность Стюартам.

Изменение фамилии произошло, судя по всему, в XIII веке, когда вместо Рандгрит она стала произноситься как Грандрит, под влиянием, возможно, нормандского слова «гранд».

Члены семьи Грандритов всегда отличались высоким ростом, замечательной физической силой и склонностью к психической нестабильности и эксцентричности. Они редко покидали имение, но если уж уходили, то уходили далеко, куда-нибудь за границу. Грандриты всегда были консерваторами, даже реакционерами. Они долго и упорно цеплялись за старые религиозные культы, продолжая исповедовать их тайком. Семья продолжала поклоняться древним германским божествам еще долгое время после того, как весь Камберленд перешел в католичество, и долгое время оставались католиками, когда вся страна повернула к протестанизму.

Я рассказал Триш, что за прошедшие несколько веков семья Грандрит установила родственные связи со многими известными фамилиями, такими как Говарды, Руссель, даже с королевской семьей, но лично для меня это не имело большого значения. Король Вильгельм II, он же Руфус (то есть «Рыжий»), сын Вильгельма Завоевателя, как-то взял силой леди Ильрику Рандгрит, которая родила от него сына. Семейная хроника утверждала (лет сто спустя после этого события), что серые глаза представителей нашего семейства были наследием влияния королевской крови (с точки зрения генетики это, конечно, абсурд). В них также утверждалось, что, когда Руфус был убит в королевском лесу в графстве Гемпшир, его убийцей был не Вальтер Тирель и не Рауль д'Эх, а брат женщины, которую тот изнасиловал.

Пока я рассказывал все это, солнце спряталось за горизонтом, слева от нас. Земля Англии стремительно проносилась внизу под нами, темная и безмолвная, с разбросанными то здесь, то там россыпями огоньков больших и малых городов. Я вновь отвернул к морю, оставаясь на постоянной высоте в три метра над пляшущими под нами водами, в которых отражалась танцующая луна.

Я думал о моих предках и об их стране. Когда я впервые приехал сюда, внезапно став хозяином замка Грандритов, усадьбы Катстерн и деревни Кламби, я не знал ничего из истории моего семейства. Я даже не знал, что такое Англия. Позднее, попутешествовав и прочтя множество книг, я начал разбираться во всем этом несколько лучше. Однако я так никогда и не смог чувствовать себя уютно ни в моем поместье, ни в Англии вообще. У меня всегда оставалось впечатление, что я рожден знойной африканской землей и что у меня нет никаких предков. Прошлое было уничтожено в то самое мгновение, когда на поляне тропического леса, тянущегося вдоль берега океана, я издал мой первый крик.

Глава XXXII

Мой агент, спрятавшийся в лесу недалеко от замка, наконец ответил на мой вызов. Триш внимательно следила за разговором.

– У вас есть новости о леди Грандрит?

– Пока никаких, сэр, – ответил мой человек. – На данный момент нам лишь известно, что она покинула Лондон и направилась сюда. Судя по времени, леди должна была прибыть сюда еще несколько часов тому назад. Вполне возможно, что она вошла в здание еще до нашего прибытия. В замке был виден свет в течение часа. Но я не мог приблизиться к нему достаточно близко, чтобы увидеть, кто зажег его. К тому же, сэр, на всех окнах плотные занавески. С того места, где я нахожусь, ничего особенного не видно, но у меня создалось впечатление, что в усадьбе произошел какой-то переполох.

– Есть какие-нибудь сведения от вашего помощника?

– Нет, сэр. Ситуация остается прежней с момента моего последнего рапорта. Он направился в усадьбу, чтобы попытаться разузнать, что там происходит. Он должен был выдать себя за путешествующего по стране и попроситься на ночевку. С тех пор, как он постучал в дверь, у меня нет от него никаких известий.

– Что вы узнали по поводу тех двух иностранцев, которые запаслись большим количеством еды и выпивки в Грейстоке? – спросил я.

– Ничего, сэр. Я не смог проследить за ними, так как они были уже далеко, когда мне сообщили об их появлении. Если Ноли и его люди уже находятся в усадьбе, что мне кажется наиболее вероятным, вполне может быть, что эти двое являются членами его банды.

– Спроси его, объявился Док или нет? – нетерпеливым тоном вмешалась Триш.

Агент ответил, что нет. Но тут же добавил, что не связывался с Лондоном уже несколько часов.

– Вы можете осмотреть гараж и конюшни? – спросил я.

– Нет, сэр. Все входы тщательно заперты. И чтобы проверить, есть ли лишние автомобили, мне пришлось бы взламывать замки. А вы мне приказали не…

– Да, да, – прервал я его. – Я не хочу, чтобы они заподозрили, что за ними следят.

Голос агента вызвал у меня подозрения, он не был таким, каким я помнил его. Впрочем, в эфире было много электрических разрядов, ухудшающих слышимость – со стороны Ирландии приближалась гроза.

– Мы приземлимся приблизительно через час. Будьте готовы прикрыть нас, так как если Ноли с его бандой действительно находятся внутри усадьбы, они выскочат оттуда, как стая гончих. Встречаемся в лесу. Там и выработаем общий план. Сигналы, как договаривались: четыре моих вспышки и шесть ваших.

– Договорились, сэр. Четыре и шесть.

Я отключил радио. Голос человека был похож и не похож на голос моего агента. Если только он не пытался специально изменить его, чтобы предупредить меня об опасности. И потом, раньше мы всегда обменивались световыми сигналами, но пятью с его и тремя с моей стороны.

Я рассказал Триш о моих подозрениях. Она сказала:

– Если им удалось взять его живым, они все вытянут из него пытками. А если заметят, что он обманул их, они тут же прикончат его.

– Они убьют его в любом случае. Думаю, он уже мертв. Они, скорее всего, уже вытянули из него все, что могли. Я все больше склоняюсь к мысли, что говорил не мой агент, а кто-то пытался имитировать его голос.

Я не сказал ей еще об одном возможном варианте, а именно, что замок и усадьба были в руках людей Дока. Хотя я в этом сильно сомневался. У Ноли перед нами была значительная фора во времени. Если замком владел Ноли, то Калибан подвергался такой же опасности, что и я. Ноли обязательно попытается использовать ситуацию в своих целях, и Калибан не мог не знать этого. Быть может, такое положение лишь забавляло его, и он был рад преодолеть дополнительное препятствие. Не знаю.

Я вновь включил радио. Черная стена грозы, идущей от Ирландии, уже опасно приблизилась к нам. Из метеосводки я узнал, что гроза уже вовсю громыхала над Кисвиком и направлялась на восток. Дождь лил как из ведра, а ветер все усиливался, достигнув к этому времени скорости в семьдесят километров в час. Самолет стало потряхивать в плотно обступившей нас со всех сторон темноте. Пришлось увеличить высоту, так как в такой темноте я не смог бы вовремя заметить какой-нибудь встречный самолет. Стоило мне подняться до уровня в тысячу метров, как меня сразу же засек радар береговой охраны. Радио тотчас прощелкало мне их приказ назвать себя. Пришлось наврать, что я ирландский авиалюбитель, которого буря отнесла к английским берегам. Это давало мне отсрочку минут на пять, не больше. Наведя справки в Ирландии, охрана вновь потребует, чтобы я идентифицировал себя, и прикажет приземлиться под угрозой быть сбитым. Правда, я не очень представлял себе, как они могут заставить меня спуститься: вряд ли они решаться потратить ракету с самонаводящейся головкой ради какого-то маленького туристского самолетика, а истребители не рискнут приблизиться ко мне в той сумятице, что творилась сейчас в атмосфере.

Однако я решил сделать вид, что у меня авария с мотором. Включил аварийный сигнал и стал по спирали спускаться вниз. Я снижался до самого последнего момента, пока не заметил в свете фар прыгающие волны поверхности океана. Я едва успел остановить снижение, волны уже доставали своими длинными языками до днища самолета. Я плюнул на риск воткнуться на такой высоте в какой-нибудь пароход и помчался дальше на высоте шести метров. Так мы летели, пока впереди не показались огни Уайтхевена. Здесь мне вновь пришлось набрать высоту. С этого момента мне нельзя было лететь ниже 1500 метров. Будь светло, я рискнул бы лететь и дальше "а бреющем полете. Но в той каше, сквозь которую мы сейчас пробирались, это было бы чистым безрассудством, которое привело бы нас к тому, что вместо того, чтобы прийти на помощь Клио, мы закончили бы свои дни, врезавшись в Скиддоу или какую-нибудь другую гору этого района.

– В Пенрите есть маленький аэродром, – объяснил я Триш. – Этот городок находится в семи или восьми милях от Грандрита. Их башня контроля не имеет радара, и они не смогут вести нас. Придется садиться, рассчитывая только на зрение.

– О какой видимости ты говоришь! – воскликнула Триш. – Взгляни, что творится снаружи. Если что-то и можно рассмотреть, то лишь при свете молний, – она показала на смутно виднеющийся впереди сквозь густую сетку дождя темный горный массив, время от времени освещаемый сполохами кустистых молний. Над головой прокатился оглушительный раскат грома. Самолет вздрогнул, будто по нему ударили железной кувалдой.

Триш спросила:

– Пенрит? Это имеет какое-то отношение к Грандриту?

– Нет. Пенрит – это название кельтского происхождения. Этот городок один из редких валлийских анклавов, сохранившихся в Озерном Крае. Грандрит, напоминаю тебе, происходит от норвежского Рандгрит.

Она пыталась за легкой болтовней скрыть свое нарастающее беспокойство. Я решил помочь ей и отвлечь от мыслей о будущей посадке.

– Когда мы приземлимся, – сказал я, – нам нельзя будет терять ни секунды. Можно, конечно, было бы попытаться забить баки служителям на аэродроме, но это будет лишней тратой времени. Мы прыгаем в первую же подвернувшуюся машину и – прощай Берта! Если меня и узнают, позже я всегда смогу придумать что-нибудь, чтобы они отвязались от нас.

Триш занялась проверкой нашего вооружения: автомат, длинноствольный карабин 22-го калибра, шесть ручных гранат и мини-арбалет. Кроме того, каждый имел при себе нож в ножнах, крепящийся вокруг шеи и спрятанный на спине в качестве личного оружия. Триш отдала предпочтение маленькому «деррингеру» с двойным барабаном.

Она покопалась в сумке для инструментов и сунула в карманы моего плаща отвертку, кусачки и моток электрического кабеля.

– А если мы спрыгнем с парашютом? – спросила она. – Если я правильно поняла, за твоей усадьбой простирается непролазная чащоба. Значит, нет риска, что самолет упадет на чье-нибудь жилище.

– Да, леса там хватает, – согласился я. – Но, думаю, Ноли наверняка предвидел этот вариант. Даже если бы мне удалось, несмотря на дождь, сделать посадку на шоссе, ведущему в Кламби, Ноли был бы предупрежден раньше, чем шасси самолета коснулись бы земли. Я уверен, что он давно прослушивает все разговоры в эфире, поэтому знает о нашем приближении и может предвидеть наши возможные перемещения. У него наверняка есть все необходимое для этого оборудование. Скорее всего, он уже приготовил целую армаду мотоциклистов на всех дорогах, ведущих к имению.

– Если уж он такой предусмотрительный, как ты утверждаешь, то в Пенрите нас должна поджидать целая комиссия по торжественной встрече.

– О том, что мы собираемся приземлиться именно там, он узнает в самую последнюю минуту. По крайней мере, я надеюсь, что именно так и будет. Вот тогда он и отправит навстречу нам свою свору убийц, но будет уже поздно.

– А если он знает, что это единственное место, где еще можно приземлиться? – настаивала Триш. – В таком случае сейчас его люди должны мчаться туда на всех парусах.

– Может быть, ты и права. Поживем – увидим.

Радио сообщило мне, что видимость продолжала оставаться нулевой, но ветер понемногу стихает, и скорость его упала до восьмидесяти километров в час. Все аэродромы графства были закрыты и принимали только терпящих бедствие.

Военные тоже могли подумать нечто похожее на то, что Триш приписывала Ноли, и теперь, быть может, ждали моего прибытия в Пенрит. Я не сказал об этом Триш. Она и без этого уже сильно нервничала.

Под нами остался город Кисвик, который мы, конечно, не увидели, и нижняя оконечность большого лесного массива Скиддоу. За ними лежало местечко, носящее поэтическое название «Сожженная Лошадь», и долина Мангрисдайл. Если радар самолета не барахлил и я не ошибся в расчетах, мы сейчас должны были находиться над горой Боукэйл (высота 702 метра), а за ней лежало мое имение, которое я, естественно, тоже не мог разглядеть сверху. Я сделал этот крюк вместо того, чтобы прямо направиться в Пенрит, в надежде сбить с толку Ноли, а заодно с ним и военных.

Я снова подключился на частоту, на которой говорил с человеком, выдававшим себя за моего агента. Я сказал:

– Начинайте подавать сигналы.

Его голос был полон беспокойства, когда он ответил:

– Но, сэр! Не думаете же вы на самом деле приземлиться здесь! Это невозможно! Это самоубийство чистой воды!

Именно этого я и ожидал от Ноли… или от Калибана. Ноли желал меня видеть в своих руках живым из-за эликсира (если только Калибан не сообщил ему, что владельцами напитка были только Девять. Но я был бы удивлен, если бы Док пошел на это. Со своей стороны, Калибан не хотел бы, чтобы его кузина разбилась бы вместе со мной, если он получил хоть Одно из моих посланий ему.) К тому же Док не мог желать мне такой смерти, поскольку поклялся свести со мной счеты в равной борьбе голыми руками.

Я спросил себя, как отнеслись бы Девять к тому, что один из нас погиб бы вдруг в результате несчастного случая? Должен ли будет оставшийся в живых бороться в таком случае со следующим претендентом? Или просто Девять имели какие-то свои таинственные причины желать смерти лишь одного из нас?

Теперь я был абсолютно уверен, что говорящий со мной человек не был моим агентом. Я сказал ему:

– У вас есть лучшее предложение?

– Аэродром в Пенрите. Это куда менее опасно, чем то, что вы предлагаете, – убежденно ответил он.

– Я думаю, мне удастся посадить самолет на дорогу, ведущую в Мангрисдайл, – сказал я. – Оттуда я доберусь на какой-нибудь машине.

– Вам не удастся сделать этого, сэр! – воскликнул он. – У вас нет ни единого шанса! В Пенрите хоть посадочная полоса освещена. А здесь как вы будете садиться в полной темноте?

– И все-таки я буду садиться на шоссе, – с упрямством в голосе сказал я.

Конечно же, он был прав. Но я очень хотел, чтобы Ноли (или Калибан) клюнул на приманку и послал торжественный эскорт на дорогу, ведущую из Кламби в Мангрисдайл. Но если Ноли был достаточно умен, он догадается послать часть людей и в Пенрит. И, скорее всего, он так уже и сделал.

Я вдруг подумал, что полностью принял гипотезу, что Ноли завладел замком. Калибан тоже, наверное, был неподалеку, но он вряд ли успел проникнуть в Грандрит. Все данные, которыми я обладал на тот момент, делали это предположение вполне правдоподобным. Временной фактор, например.

Круто заложив вираж, я бросил машину в пике, выровняв ее, когда альтиметр показывал высоту в 150 метров. Вполне могло быть, что мы находились на высоте гораздо меньшей, чем та, на которую указывал прибор. Но я не мог убедиться в этом визуально. Видимость не простиралась дальше пятидесяти метров. Топография местности была очень капризной, поэтому линия нашего дальнейшего полета больше напоминала синусоиду с очень неравномерными колебаниями вверх-вниз. У Триш началась икота, и она закрыла глаза. Через некоторое время она справилась с ней, взглянула на меня и сказала:

– Уф! Теперь мне полегче. А то я уж было приготовилась вручить мою душу в руки великого бога Старого Ворона.

Момент для болтовни был не из лучших. Однако я не удержался, чтобы не спросить:

– Что это за бог такой?

– Старый Ворон! Когда я была совсем маленькой, мой отец однажды сказал, что нет ничего лучше Старого Ворона. В моем детском воображении сразу же возникла картинка. Я подумала, что Старый Ворон – это какой-нибудь великий индейский вождь, вроде Буффалло Билла или Гайаваты. Потом я сказала себе, нет, это, наверное, Великий Дух индейцев, и мой отец, поклоняясь ему, приготовил себе местечко в Краю Вечной Охоты. И тогда я тоже стала молиться Старому Ворону. Так продолжалось до тех пор, пока я не открыла, что в действительности речь шла о марке виски под названием «Old Crow». Но к тому времени я настолько сжилась с верой в Старого Ворона, что отказалась признать ошибку. Я сама создала для себя бога, и он больше никогда не покидал меня. И я считаю, что мне оказана огромная честь быть единственной среди людей, которой позволено поклоняться и почитать великого бога Старого Ворона.

Пока она рассказывала мне свою историю, мы почти прибыли на место. Радио захлебывалось в истерике. Военным вновь удалось засечь меня, и теперь по обеим частотам, береговой охраны и аэродрома, на меня градом сыпались оскорбления, ультиматумы и молитвенные просьбы.

На мгновение я подумал, не прыгнуть ли нам все-таки с парашютом, направив самолет на большое поле для игры в гольф. Но я сразу отказался от этой мысли, так как не хотел подвергать чужие жизни даже минимальному риску. Нет, у меня решительно не было никакого другого выбора, как только посадить самолет на аэродроме.

Толкнув рычаг управления от себя, я наклонил нос машины и по пологой дуге устремился вниз, к земле. Я мчался к аэродрому под углом атаки, будто собирался расстрелять его из своих пулеметов. Он вынырнул из темноты совершенно неожиданно. Я находился в хорошей позиции и спускался под правильным углом, но чуть-чуть быстрее, чем хотелось бы. Огни посадочной полосы едва просвечивали сквозь сетку дождя, а свет больших прожекторов башни контроля казался отсюда далекими размытыми пятнами. Земля надвигалась слишком быстро, и я испугался, что в самый последний момент не выдержат стойки шасси. Но они выдержали, несмотря на то, что удар был достаточно сильным. Самолет подпрыгнул пару раз и покатился по посадочной полосе. Я выключил контакт, максимально выпустил закрылки, но скорость все равно оставалась слишком высокой. Мы выскочили за границу полосы и помчались прямо по газону. Самолет остановился в нескольких сантиметрах от стены, отгораживающей паркинг.

На то, чтобы перевести дыхание и немного привести нервы в порядок после столь стремительного приземления, едва не кончившегося аварией, у нас просто не осталось времени. Быстро набросив на себя плащи с карманами, забитыми всяческим оружием, подхватив под руки рюкзаки с остальным нашим снаряжением, мы выбрались из пилотской кабины и побежали к входной решетке.

Двери башни контроля и зала ожидания открылись, и оттуда высыпали люди, которые бросились бежать в нашем направлении, потрясая в воздухе револьверами. В паркинге стояло шесть автомобилей. Ни один из них не принадлежал армии или полиции. То ли комедия, которую я разыграл для них в воздухе, сбила их с толку, то ли еще что-то помешало прибыть им к моменту нашего приземления.

Триш освещала нам дорогу перед собой с помощью маленького, но мощного фонарика-авторучки. Мы намного опережали людей, выскочивших отовсюду на летное поле. Они прежде всего устремились к самолету. И пока они там разбирались, что да как, мы уже давно были на стоянке для автомашин. Здесь были один «хиллмон-минкс», Два «фольксвагена», один «М.Ж.», спортивный вариант, одна «фасель-вега» и «астон-мартин ДВЧ». Все были заперты, и никто не забыл ключей в замке зажигания. Но это не играло роли.

Я разбил стекло «астон-мартина», просунул внутрь руку и открыл дверь. Затем поднял капот и с помощью отвертки и кусачек принялся за хорошо известную мне работу. Триш светила мне фонариком. Мне хватило минуты, чтобы присоединить электрический провод от аккумулятора к стартеру. Но преследователи уже приближались. Их голоса все явственней раздавались из-за стены дождя, все так же продолжающего поливать нас как из ведра. Я закрыл капот, и мы бросились в машину. В этот миг из-за угла здания в дальнем конце улицы, ведущей к аэродрому, показался свет фар подъезжающей машины.

Послышался чей-то голос:

– Эй, вы, там! Что вы там собираетесь делать?

К нам со всех ног бежали пять человек. Я рванул с места под дикий визг покрышек. Асфальт был залит водой, и колеса вовсю пробуксовывали. Когда мы пересекли широко раскрытые ворота стоянки, послышалось «понг», и в центре ветрового стекла появилась маленькая аккуратная дырочка. Я включил вторую скорость. В конце улицы появился еще один автомобиль. В зеркало заднего обзора было хорошо видно, как стали зажигаться фары автомобилей, оставшихся на стоянке.

С правого бока первой машины, идущей нам навстречу, появились вспышки выстрелов. Я резко крутанул баранку, уводя машину из-под выстрелов, но у меня было слишком узкое поле для маневра. К тому же дистанция между нами быстро сокращалась. Я уже достиг ста километров в час, и они шли мне навстречу не менее чем на семидесяти. Машины отвернули почти одновременно со мной. Водители их были настороже.

Они, вероятно, подумали, что я собираюсь со всего маху протаранить ту, что окажется передо мной, и не захотели испытать на себе, что такое встречный удар на скорости в сто пятьдесят километров в час.

Но резкий поворот на залитом водой шоссе при высокой скорости, это то, чего опасается любой водитель. Все три машины закружило по улице, будто они решили вальсировать вместе. Я попытался выровнять мой «астон», но он оказался глух к моим попыткам и продолжал крутиться вокруг своей оси, одновременно подвигаясь вперед. Так, крутясь, мы проскользнули мимо первой автомашины, встретившись с ней будто танцоры на льду, едва не столкнувшись при этом бортами. Триш воспользовалась моментом, чтобы трижды выстрелить из своего автоматического пистолета.

– Мне кажется, я достала его! – воскликнула она радостно. – Я видела, как он дернул рукой и выронил свой револьвер на улицу!

Когда машина перестала вращаться, как волчок, она оказалась развернутой именно в том положении, которое подходило нам больше всего. Мне не оставалось ничего другого, как нажать на акселератор.

Глава XXXIII

Вторая машина крутилась так же, как и первая, но ее водителю удалось быстрее справиться с вращением. К тому моменту, как мы поравнялись с ней, она уже стояла неподвижно. Окна в дверцах были опущены, и нас встретили шквалом огня. Но ни одна из пуль не попала в машину.

Триш, глядевшая через заднее стекло, комментировала все, что происходило за моей спиной.

– Вторая машина тоже остановилась. Теперь они повернулись к нам спиной. Наверное, они хотят развернуться, но к ним подъезжает машина, выехавшая из паркинга. Они хотят дать ей дорогу. Внимание!

Предупреждение относилось не ко мне, а к третьей машине. Ее водитель пытался остановиться, видя, что две других закрывают ему дорогу. Он нажал на тормоза, что было совершенно бессмысленно, так как машина «поплыла» и воткнулась в бок первой. Столкновение было достаточно сильным, хоть и не смертельным для пассажиров.

Я немного заскользил, входя в первый вираж, но легко справился и выровнял автомобиль. Дальше дорога была прямой, как стрела, на многие сотни метров. Мне нужно было пересечь главную площадь городка и выехать на дорогу А 594, которая вела от Пенрита в западном направлении. Приближался следующий поворот. Преследователей сзади не было видно, и я немного притормозил, прежде чем войти в вираж. И все-таки машина заскользила. Идущие по шоссе автомобили бешено засигналили мне вслед. Вода вырывалась из-под колес, как из шлангов поливальной машины.

Видя мое приближение, пешеходы испуганно шарахались в стороны, прижимаясь к стенам зданий или прячась в подъезды. Тех, кто не успевал укрыться, вода окатывала с головы до ног. Представляю, что они кричали мне вслед, разъяренно размахивая в воздухе своими зонтами. Я был доволен, что никто из них не пострадал более серьезно, попав под колеса моей машины. Но сзади нас так же быстро мчались еще несколько машин и они вполне могли задеть двух-трех пешеходов.

Перед тем как сделать последний поворот при выезде на площадь, я взглянул в зеркало заднего обзора и увидел фары только что появившихся в конце улицы машин наших преследователей. У одной из них одна фара была разбита.

Из какого-то паба выскочил полицейский и принялся истошно свистеть в свою свистульку. Его спасло лишь то, что он каким-то чудом успел отпрыгнуть назад, где его тут же накрыло пенистой волной из-под колес автомобиля. Нам оставалось метров двести до Торговой площади. Триш высунулась в окно и разрядила полную обойму по нашим преследователям. Передняя машина сразу завиляла из стороны в сторону. Триш радостно завопила, что, наверное, попала в водителя. Но машина быстро выправилась, шофер, вероятно, лишь был слегка задет. Его спутники высунулись из окон и стали поливать нас свинцом.

«Астон-мартин» вырвался на площадь в реве мотора. Мне тут же пришлось переключиться на более низкую скорость и сразу повернуть налево. Машину вновь занесло. Я шел на восьмидесяти, для такой мокрой дороги этого было достаточно. Задняя часть машины пошла по дуге, и в свете фар коротко блеснул указатель дороги: «А 594 КИКВИК». Указатель был прикреплен к дорожному столбику, раскрашенному в черно-белую полоску, стоящему в центре приподнятой над уровнем шоссе бетонированной площадки в форме треугольника, расположенной на пересечении трех дорог. Сразу за указательным столбом стояла будка регулировщика уличного движения.

Меня продолжало разворачивать, и свет фар осветил фасад какого-то банка. Тут задние колеса моей машины влетели на площадку, и машина своей задней частью ударила по столбу, тут же переломив его пополам. Удар был сильным, но «астон» прекрасно его выдержал. На кузове осталась лишь небольшая вмятина. Я вывернул руль вправо, нажал на газ и с ревом промчался мимо банка, от которого начиналось шоссе А 594.

Можно сказать, при столкновении мы отделались легким испугом. Меня удержали привязные ремни, когда удар резко бросил меня вправо. Триш досталось больше: она ударилась о дверцу, но все обошлось, и она ничего себе серьезно не повредила.

Первому из наших преследователей повезло меньше, чем нам. Он шел от нас на расстоянии каких-нибудь двадцати метров и разогнался до скорости более чем сто километров в час. Вероятно, водитель не знал города, иначе он был бы более осторожен. Его развернуло так же, как и меня. Но дальше было совсем по-другому. Его машину полностью выбросило на бетонную площадку. По инерции она смяла то, что оставалось еще от указательного столба, и врезалась в будку регулировщика. Ее мотор заглох, и фары потухли.

Машина с одной фарой, в которой, вероятнее всего, сидели служащие с аэродрома, так и не появилась.

Шоссе А 594 шло от Пенрита в направлении на юго-запад и лишь потом, за монументом Грейстока, оно начинало отклоняться к северо-западу. Между Пенритом и Грейстоком, на протяжении восьми километров, дорога шла среди обработанных полей. То здесь, то там чернели пятнами пашни, мимо проносились погруженные в темноту строения ферм. Дорога была превосходной. Несмотря на непрекращающийся проливной дождь и ветер, мы мчались со скоростью сто тридцать километров в час, а временами я выжимал и все сто пятьдесят. Я мог позволить себе такую скорость, так как дорога мне была хорошо знакома. Лишь бы в числе моих преследователей не оказалось местных жителей, тогда я мог надеяться значительно оторваться от них.

Несмотря на то, что дорога и управление автомобилем требовали всего моего внимания и сосредоточенности, я немного поразмышлял о складывающейся ситуации.

Наши преследователи стреляли в нас с явным намерением убить. Это означало, что они не были людьми Калибана, который знал, что со мной его кузина. К тому же он рассчитывал заняться мною лично.

Ноли? Ноли знал, где находится золото, вернее, где оно находилось когда-то. Но он еще не добрался до эликсира. А для этого я ему был нужен живым, если он хотел, чтобы я сказал, как раздобыть его. Но теперь ситуация могла измениться. Если Клио в его руках (при этой мысли я невольно вздрогнул), он мог обойтись и без меня. Ему больше не было никакого смысла щадить меня.

Если я нигде не ошибся в своих рассуждениях, случилось то, о чем я сразу подумал, когда Док сказал мне, кого он направил в Англию. Ноли повел свою собственную игру. Он начал действовать не только вразрез с прямыми указаниями Калибана, но и не остановился перед тем, чтобы угрожать жизни его кузины.

Из чего я делал вывод, что Ноли не такой уж умник, каким хотел казаться. Судя по всему, он так и не понял, насколько Калибан может быть опасен. Ноли поставил себя в положение дичи, преследуемой сразу двумя тиграми, единственным желанием которых было одно: убить его.

Дорога привела нас на вершину холма. Дальше она спускалась вниз, чтобы тотчас начать взбираться по склону следующего. На самой вершине этого второго холма сквозь сетку дождя светилось несколько размытых световых пятен. И тут дождь внезапно прекратился. Дождевые щетки смахнули последние капли воды с ветрового стекла и я смог отчетливо разглядеть, что происходило впереди. Две пары фар освещали склоны холма. Они почти сразу же погасли. Не прекратись дождь столь внезапно, я ничего и не заподозрил бы и не смог бы увидеть двух автомобилей, перекрывших собой всю ширину шоссе.

Сзади вновь показались огни преследующей нас машины. Теперь, когда дождь кончился, они могли двигаться быстрее. К тому же очень возможно, что они имели радиосвязь с машинами, загородившими нам путь.

Спускаясь по склону холма, я слегка ослабил давление на акселератор, так, чтобы машина почти не прибавила скорости. Задняя машина быстро приближалась! Ее скорость, должно быть, превосходила сто шестьдесят километров в час. Не доезжая до нас метров десяти, ее пассажиры открыли огонь. Раздалось шесть выстрелов подряд. Одна из пуль пробила заднее и ветровое стекла, по дороге задев мое плечо. Я попросил Триш взглянуть, что она там у меня наделала. Она успокоила меня, сказав, что пуля практически прошла сквозь одежду, лишь слегка оцарапав мне кожу. Даже крови не было видно.

Машина сзади стала притормаживать, и расстояние между нами вновь увеличилось. Это утвердило меня в подозрениях, что между ней и машинами, перекрывшими шоссе, существует радиосвязь. Машина отставала все сильнее, и когда я уже поднялся на вершину второго холма, она была всего лишь на половине склона.

Я снял ногу с газа. Отсюда склон сбегал вниз под углом в сорок пять градусов. Оба автомобиля, перегородивших шоссе, сверкали в свете моих фар в шестидесяти метрах от меня. Они были прижаты друг к другу и выходили за пределы асфальтового покрытия дороги. В сотне метров ниже виднелась третья машина, развернувшаяся в нашем направлении, стоящая наполовину на шоссе, наполовину на обочине дороги.

Рядом с машинами нас ждали девять человек. Слева, по краю канавы, стояли трое с автоматами в руках. Шестеро других держались справа. Они были вооружены винтовками и пистолетами.

Едва мы возникли на вершине холма, как они открыли пальбу. Триш пригнула голову пониже и стала отвечать на выстрелы, стараясь попасть в тех, что были справа от нее. На коврике у своих ног она успела выложить гранаты и приготовить их к употреблению.

Все произошло очень быстро. Я взял левее, потому что там было немного пространства между автомобилем и канавой, узкая полоска глинистой мокрой земли. Кроме того, здесь стояло всего три человека, пусть и вооруженных автоматическим оружием.

Я перешел на низшую передачу и бросил машину влево. Левые колеса заскользили по грязи, но правые остались на шоссе. Скрючившись на сиденье, я старался пригнуться как можно ниже.

На такой короткой дистанции нас должны были бы превратить в решето. Но наши противники нервничали и были нерешительны, поэтому их стрельба оставляла желать лучшего. Они, вероятно, решили, что я собираюсь раздавить их колесами моего автомобиля. Ветровое стекло передо мной, чуть выше головы, расцвело звездочками пробоин. Свистнули пули. Что-то горячее обожгло мне шею и упало на плечо: одна из пуль срикошетила и ткнулась мне в шею на излете.

Трое мужчин попрыгали в стороны, кто куда: они знали, что при малейшем юзе на скользкой глинистой почве я неминуемо раздавлю их. С небольшим опозданием для себя они догадались, что я не собираюсь останавливаться и делать из себя мишень для их стрелковых упражнений. Стрелявшие решили, вероятно, что я думал расквитаться с ними даже после того, как буду убит. И нам, можно сказать, повезло, что они так ценили собственные жизни и предпочли удрать, вместо того, чтобы стрелять в стремительно несущуюся на них машину. Они бы разнесли нас в клочья. Но для этого были нужны более крепкие нервы, чем у них. Я осторожно повернул руль и съехал с полотна дороги. Мой «астон» слегка встряхнуло, когда его задняя часть, скользя, задела передок преградившей нам путь машины.

Как раз перед тем, когда наша машина всеми четырьмя колесами заскользила по глине и грязи обочины, Триш необычайно хладнокровно и точно (я даже залюбовался) вырвала чеку и бросила через окно гранату. Она не могла видеть, конечно, куда та упадет, но целила-то она куда надо.

Машину опасно занесло и наклонило в сторону сточной канавы, идущей параллельно шоссе. Я врубил первую скорость и слегка повернул руль вправо, ровно настолько, чтобы переднее правое колесо вскарабкалось на асфальтовое покрытие, за ним правое заднее, а там и все остальные.

Едва мы полностью выбрались на дорогу, как сзади прогремел взрыв. Триш крикнула мне, что граната взорвалась под правой машиной, а не под левой, куда, как ей показалось, она ее бросила. Это, в общем-то, ничего не меняло. Обе машины скрылись в языках дыма и огня. Спустя еще несколько секунд раздался еще более мощный взрыв, когда взорвались их бензобаки. Троих, стоящих справа от баррикады, бросившихся было бежать за нами, окатило горящим бензином, и они превратились в три мечущихся живых факела.

За третьей машиной, стоящей с правой стороны дороги, тоже прятались три человека, которые почти сразу же после того, как прогремел взрыв гранаты, открыли по нам сумасшедший огонь. Двое с ружьями в руках прятались за капотом. Третий стоял в полный рост, упираясь автоматом в крышу автомобиля. Он стрелял трассирующими пулями.

По идее они сразу же должны были бы расстрелять нас в пух и прах. Но, во-первых, их потряс взрыв устроенного ими препятствия, чего они явно не ожидали; во-вторых, на них подействовала взрывная волна; и, в-третьих, я несся на них, как метеор, утопив педаль акселератора в пол до предела. Опять это была война нервов. Кто кого? Кто успеет первым?

Трассирующие пули вспарывали шоссе то справа, то слева от машины, то сзади нее, но потом они стали ложиться все ближе и ближе. Я внезапно сделал резкий поворот в сторону, и машину вновь занесло. Триш воспользовалась этим, чтобы выпустить в них очередь из моего автомата 38 калибра. Луч моих фар на мгновение ярко осветил их машину, и я увидел, как один из двух, стрелявших из-за капота людей, медленно падает на спину, вскинув руки к небу. Стрелявший из автомата, решив, что моя машина сейчас врежется в них, отпрыгнул в сторону и дал деру. Что стало с третьим, я не заметил, потому что надо было выравнивать машину. Мне едва удалось избежать прямого столкновения. Задок машины мотало из стороны в сторону, но мы все-таки проскочили мимо, правда, ободрав себе при этом правый бок, но зато вдребезги разбив им фары.

Мы вихрем промчались мимо и понеслись дальше в ночь. Пламя пожара сзади нас осветило долину на многие сотни метров вокруг.

Триш всю трясло от перенесенного нервного напряжения. Она прижалась к моему плечу и немножко всплакнула. Я тоже чувствовал, что внутри меня все дрожит. Дрожит от радости одержанной победы.

Но я слишком рано радовался. Машине, которая преследовала нас по пятам от самого города, Бог знает каким чудом, удалось преодолеть пылающую баррикаду. Оставшиеся в живых уселись в почти неповрежденный третий автомобиль и тоже бросились в погоню. Так что не успел я проехать и километра, как заметил в зеркале заднего обзора их быстро приближающиеся огни. Нет, эти люди были явно одержимыми в своем стремлении убить меня.

Я проскочил мимо Бункере Хилл, солидно укрепленную ферму, состоящую из трех домов, которая, как и Форт Патиам, расположенный несколько дальше по дороге, была возведена в 1780 году герцогом Грейстоком. Герцог, виг по партии, военный по профессии, был настроен проамерикански и приказал основать эти форты в честь двух славных побед янки, дав им имена побежденных при этих баталиях.

Заметив ферму, я на мгновение было подумал попросить помощи у нынешнего владельца замка в Грейстоке. Это был старый и верный друг. Но я тут же вспомнил, что в данный момент он должен был находиться на Аляске. К тому же, я не имел права впутывать в это дело ни в чем не повинных людей. Наше положение было тяжелым, но не безнадежным. Что же касается сил, так называемого правопорядка, у меня даже и на мгновение не мелькнуло мысли прибегнуть к их помощи. Я знал насколько ленивы и неповоротливы английские полицейские во всем, что не касалось очередной возможности посчитать ребра пакистанцам или ирландцам. Клио спокойно могла бы быть убитой девять раз, прежде чем они раскачаются и решат вступить в игру. Внезапная атака была единственным методом, способным освободить ее.

Но была еще одна причина, по которой я не хотел впутывать в это дело жандармерию. Девять. Это было частное дело, я бы даже сказал внутреннее, касающееся только членов нашего ордена, и не нужно было, чтобы о нем трезвонили повсюду. У меня почему-то уже давно назревала мысль, что мы не сидели бы во всем этом дерьме, если бы Девять втайне не приложили к этому свою руку, преследуя одним им известную цель.

Но за все то, что случилось в течение только одного сегодняшнего вечера: весьма зрелищное приземление, столкновение в Пенрите, пылающие машины посреди образцовой дороги, являющейся гордостью министерства транспорта ее величества, – у жандармерии были все основания заинтересоваться главным участником этих событий и постараться наложить на него свои лапы.

Километром дальше после Форта Патнам наши преследователи вновь стали серьезно беспокоить меня. «Астон-мартин» почему-то больше не хотел ехать быстрее ста тридцати километров в час, и это убедило меня в том, что машина все-таки получила повреждения во время перестрелки. Догоняющие нас ребята неслись с сумасшедшей скоростью, не меньше, наверное, ста семидесяти километров в час. По всей видимости, они должны были догнать меня где-то на окраинах Грейстока, тем более, что я не собирался пересекать деревню на скорости выше девяноста километров в час.

Когда до первых домов местечка оставалось не более полукилометра, температура мотора внезапно подскочила вверх. Из-под капота повалили клубы перегретого пара. Значит, пули повредили радиатор, и у нас оставалось совсем мало времени до того, как машина окончательно встанет.

Я предупредил Триш быть готовой выпрыгнуть из автомобиля, как только он остановится, и бежать, как на стометровку.

Мы въехали в Грейсток. Везде было темно и тихо. На улицах ни души. Машины преследователей как раз спустились в очередную лощину между холмами и на короткое время пропали из виду. Я подумал, не повернуть ли нам на север. Необходимо было срочно избавиться от «астон-мартина» и раздобыть другую машину. Дорога, что шла на север вдоль восточной опушки грейстокского леса, была классом ниже, чем государственное шоссе А 594. Но к северу от леса она пересекалась с другой дорогой того же типа, которая вела в южную часть моих владений, расположенных западнее этого леса. Это была скорее простая дорога, чем шоссе, узкая, ухабистая, но, тем не менее, покрытая гудроном. Этот путь был гораздо длиннее, чем по шоссе, но он мог бы сбить преследователей с нашего хвоста. Вряд ли они хорошо знали местные проселочные дороги.

Но в таком случае они могли просто двинуть прямиком в Грандрит и спокойно дожидаться меня там. Впрочем, они должны были бы сделать это с самого начала. Следовательно, мне необходимо было выбрать самый короткий путь. К тому же мне, быть может, удастся увеличить число их потерь. Чем большее число противников я убил бы по дороге, тем меньшее их число дожидалось бы моего прибытия.

И все же я решил по выезде из Грейстока свернуть с шоссе А 594 на короткую узкую каменистую дорогу, параллельную старой римской еще дороге, которая шла вдоль всего леса. Мои преследователи могли, конечно, предупредить своих сообщников, и тогда у меня были все шансы наткнуться на вторую баррикаду, которую они соорудили бы в месте пересечения обеих дорог.

Дорога, которой я собирался воспользоваться при выезде из деревни, соединялась еще с одной, которая шла на север от А 594. По ней, проехав через Беррье, Мюррах и замок Мюррах, можно было попасть на дорогу, которая, пройдя между рекой Колдью и Скалой Ворона, привела бы меня в Грандрит.

Когда я, не сбрасывая скорости, влетел в самый центр деревни, одновременно случилось сразу несколько событий. Сначала взорвался указатель температуры мотора. Внезапно открылась дверь одного из домов с края шоссе и оттуда появились два человека, одетые в экипировку мотоциклистов. Я двигался по середине шоссе и, увидя их, резко повернул руль вправо, пытаясь избежать столкновения, так как они собрались перебежать дорогу перед самым моим носом. На мгновение перед глазами мелькнула какая-то огромная штука шести метров в высоту и двух с половиной в ширину, покрытая брезентом.

И в то мгновение, когда я удачно уклонился от них вправо и думал, что все обошлось, лопнуло переднее правое колесо.

Глава XXXIV

Должно быть, оно было повреждено еще в Пенрите, во время столкновения, или в него попала пуля при перестрелке. Я, конечно, не стал тормозить, но отвернул руль влево, чтобы не врезаться в ту высокую штуковину под брезентом. Машина пошла юзом, одновременно сильно клюнув носом вниз, и, несмотря на все мои усилия, со всего маху вонзилась под самое основание странного сооружения. Меня и Триш по инерции швырнуло вперед и лишь благодаря прочности страховочных ремней мы удержались на месте и не вылетели через ветровое стекло. С печальным свистом последние остатки воды в виде пара покинули пробитый радиатор.

Мы очутились в полной темноте, укрытые упавшим на нас с этого непонятного сооружения брезентом. Пришлось выбираться наружу. Набив карманы плащей боеприпасами и захватив рюкзаки с остальной амуницией, в число которых вошел арбалет со стрелами к нему и гранаты, мы отстегнули страховочные ремни и осторожно выбрались наружу, под упавший на нас тент. Карабин, ввиду его больших размеров, пришлось оставить в машине.

Двое мотоциклистов, хохоча во все горло и перекидываясь между собой шуточками, помогали нам освободиться от брезента. По их акценту, усилившемуся под действием винных паров, я понял, что они уроженцы северных провинций. Так они шутили и смеялись, пока один из них испуганно не завопил, и, предупредив товарища, не отпрыгнул в сторону. Вслед за тем раздался сильный грохот, будто что-то весьма тяжелое рухнуло прямо перед нами.

Мы наконец-то выбрались на свежий воздух. Первой заботой было узнать, как далеко от нас находятся наши преследователи. Огней машин еще не было видно, но их отблески уже играли на стеклах домов в самом конце улицы.

Оказалось, что рухнул предмет, до этого укрытый брезентом. К счастью, не на нас. Сначала я никак не мог понять, что это такое. Потом, когда на них заиграли блики фар приближающихся машин и особенно после того, как Триш подсветила своим фонариком, я увидел, что это. Но еще некоторое время никак не мог сообразить. Затем у меня в голове будто разом сложились фрагменты мозаики, и я понял.

Несколько лет назад один богатый и довольно известный американский писатель приключенческих романов Эдгар Раис Берроуз предложил свою помощь в финансировании проекта по возведению в самом центре Грейстока большой бронзовой статуи «Тарзан, раздирающий пасть горилле». Как знают о том все читатели Берроуза, Тарзан был англичанином, виконтом и лордом Грейстоком. Американец рассудил, что было бы неплохо возвести монумент, увековечивающий память этого популярного среди читателей человека-обезьяны в его родной деревне.

Жители Грейстока, в своем большинстве, отнеслись к этой идее более чем сдержанно. Они не без оснований указывали на то, что Грейсток всего лишь псевдоним, заимствованный Берроузом, о чем, впрочем, сам автор упоминал в первом томе своей знаменитой серии. Сторонники проекта не могли не признать их правоту, но для них это ничего не меняло. Статуя прибавила бы известности этому заброшенному уголку Англии, так как популярность Тарзана во всем мире была огромна, хотя, быть может, большинство из этих людей не знали имени создателя этого героя, Эдгара Раиса Берроуза. Деревня вошла бы во многие туристические маршруты, что подняло бы благосостояние ее жителей.

Лорд Грейсток, истинный последний владетель имения и замка, смеясь, дал согласие на этот проект. Хотя ни он, ни его предки никогда не были Тарзанами, он не видел причины, по которой бы нельзя было дать дополнительно заработать жителям его деревни.

Последний раз, когда я слышал об этом деле, жители Грейстока еще не пришли к окончательному решению. Но теперь вот я стоял перед этой статуей, грудой осколков лежащей у моих ног. Несмотря на то, что она была сделана из бронзы, статуя оказалась довольно хрупкой, так как была не литой, а пустотелой, и не выдержала первого же солидного удара.

Увидев, что мы, наконец, выбрались из-под брезента, один из мотоциклистов воскликнул:

– Спасибо за доброе дело! Если бы не вы, ее бы завтра водрузили на площади во что бы то ни стало!

Другой добавил:

– Согласен с тобой, дружище! Черт возьми! Да ведь она бы представляла собой постоянную угрозу для автомобилей, не так ли? Благодарение Богу, что эти господа расколотили ее раньше, чем мэр завтра разбил бы о нее бутылку шампанского! Да благословит его Господь, старого пьяницу!

– Что-то ты не слишком уважителен по отношению к высшей власти, Арни, – смеясь, поддел его первый.

Я тоже рассмеялся. Однако надо было думать, как двигаться дальше. Наши преследователи должны были оказаться здесь с минуты на минуту. О нашей машине и речи быть не могло, она полностью вышла из строя. К тому же пояс безопасности, удержав меня на месте, сильно ссадил мне кожу живота, и она теперь неприятно саднила. Если мы выпутаемся из этой передряги, я еще посмеюсь вместе с лордом Грейстоком над смешным завершением этой истории со статуей.

В дальнем конце узкой улочки, ведущей к площади, показался свет фар первой машины. Но улица слегка изгибалась, и они еще не могли видеть, что творится на площади.

Я вытащил из кармана толстую пачку банкнот, надежных стабильных американских зелененьких, и сказал:

– Послушайте, парни! Здесь более тысячи фунтов. Не одолжите ли вы мне на время ваши мотоциклы? Вот сейчас, сразу, не задавая никаких вопросов? Скажите только мне ваши имена и куда их доставить.

– Вот уж нет! – сказал первый. – Что за дикая мысль. Второй добавил:

– Что-то это подозрительно! От кого это вы рвете когти? От них так и разило спиртным. Оба немного пошатывались.

Нельзя было терять времени. Я сказал Триш:

– У нас нет времени спорить или торговаться. Через пару минут здесь будет целая толпа народу. Их надо оглушить и забрать ключи.

Сказано-сделано. Парни не успели даже пошевелиться. Мне это не очень нравилось, но другого выбора не было. Я быстро сунул в карман одного из пьяниц пачку долларов, забрал ключи, очки и побежал к дому, перед которым были припаркованы их мотоциклы.

Мне не надо было спрашивать Триш, умеет ли она водить мотоцикл, так как она сама мне как-то сказала, что это было одно из ее увлечений.

Это были два огромных монстра, В5А «Лайтнинг», которые могли развить скорость до ста шестидесяти километров в час.

Тщательно упаковав наши рюкзаки в багажниках, мы вскочили в седла и сразу рванули с места, В тот момент, когда мы уже покидали маленькую площадь деревни, показалась первая из машин наших преследователей. Бросив быстрый взгляд через плечо, я понял, что им придется остановиться, прежде чем пересечь площадь. Вокруг рухнувшей статуи уже собралась толпа жителей, осматривающих наш автомобиль и два лежащих на земле тела. Сквозь рев моторов донеслась пронзительная трель свистка полицейского. Но мы были уже далеко.

Глава XXXV

Прежде чем мы достигли опушки леса, за нами вновь засверкали огни преследующих нас машин. Расстояние составляло километра полтора, может, чуть больше. Триш, которая ехала метрах в двадцати сзади меня, поравнялась с моим мотоциклом и жестами дала мне знать, что у нее бензин на исходе. Для убедительности она еще показала мне «очко», сложив большой и указательный пальцы вместе.

Я мог бы, конечно, взять ее на свой мотоцикл, но тогда мы стали бы заметно проигрывать в скорости. Я взглянул назад и прикинул время, которое понадобится двум машинам, чтобы нагнать нас. Потом жестами же дал понять Триш, что мы остановимся на вершине первого же холма. Когда мы взобрались туда, я погасил фары. Триш сделала то же самое. Перевалив за гребень холма на идущий вниз склон, мы остановились.

– Повторим с ними тот же трюк, – сказал я. – Загородим им дорогу нашими мотоциклами.

Это был вариант той же самой баррикады, которую они устроили нам не так давно. Потом я взял отвертку и пробил бак моего мотоцикла. Из пробоины хлынул бензин. Я прошелся с мотоциклом вверх к гребню на десяток метров, а затем вернулся назад, обильно смочив шоссе бензином. Затем мы уложили обе машины поперек дороги. За это время Триш успела освободить наши рюкзаки и покопаться в них. Она вытащила миниатюрный арбалет с удобной, как у револьвера, рукояткой, что позволяло стрелять из него одной рукой. Дальность боя у него была, конечно, ограничена, но с двадцати метров стрела пробивала грудь человеку навылет. Справа, недалеко от дороги, виднелась небольшая группа деревьев, – идеальное место для засады, чем Триш не преминула воспользоваться. За ее спиной, скрытые от глаз полосой деревьев, лежали остатки древней римской дороги, идущей параллельно шоссе, на котором мы сейчас находились. Вскоре над гребнем показался свет от фар идущей впереди машины. И вот она на большой скорости, не менее ста пятидесяти километров в час, вынырнула из-за склона на вершину и перевалила на нашу сторону. Вторая машина следовала за ней на расстоянии тридцати метров.

Едва первая машина выскочила на вершину холма, я выстрелил из арбалета, целясь в ее левое переднее колесо. Водитель заметил мотоциклы, лежащие поперек полотна дороги. Безжалостно завизжали тормоза. Машину повело в сторону. Врезавшись носом в левый мотоцикл, она по инерции «встала на дыбы» и закувыркалась вниз по склону. Я не слышал звука лопнувшей шины, значит стрела прошла мимо. Но это уже не имело значения. Я ведь собирался стрелять лишь в том случае, если баррикада не сможет задержать их.

Я бросил арбалет и выхватил из кармана автоматический пистолет. Попасть с этого расстояния в бензобак моего мотоцикла было сущим пустяком. Мотоцикл взорвался в языках пламени, которое тут же побежало по дорожке, охватив половину шоссе, навстречу второй машине. Ее покрышки завизжали от трения об асфальт, намертво зажатые тормозами. Одновременно водитель отвернул вправо, чтобы избежать горящего мотоцикла. Но здесь он столкнулся со вторым мотоциклом, и это здорово сбавило ему скорость, хоть машина и не остановилась окончательно. Мотоцикл от удара отбросило на обочину, и он покатился по склону. Машина остановилась ниже, на уровне первой, которая, перевернувшись несколько раз, лежала сейчас на крыше. На несколько секунд воцарилась полная тишина. Пассажиры второго автомобиля в изумлении таращили глаза на потерпевшую аварию первую машину, из которой двух человек выбросило прямо на дорогу, а четверо других были зажаты покореженным остовом. Никто из ее пассажиров не подавал признаков жизни.

Я бегом спускался к ним по склону слева от дороги, вдоль канавы, идущей по краю шоссе. Дважды блеснули вспышки выстрелов там, где пряталась Триш. Вновь завизжали покрышки, и автомобиль резко рванулся назад, разворачиваясь на шоссе. Его пассажиры открыли беспорядочную пальбу в направлении того места, где пряталась Триш. Стреляли они явно наугад, так как, не обращая внимания на этот град пуль, женщина бесстрашно выскользнула из-за ствола толстого дуба, укрывавшего ее до сих пор, и, широко размахнувшись, бросила на дорогу гранату, которая упала прямо перед носом автомобиля. Раздался взрыв, за которым последовал новый истошный визг покрышек об асфальт. Машину снесло на край дороги, и она всеми четырьмя колесами оказалась в грязи. Ее уже опасно потянуло к канаве, но водителю каким-то чудом удалось вывернуть руль, и автомобиль медленно, с надрывным ревом мотора, выкарабкался из глины на твердое покрытие шоссе. Все это время мы с Трищ поливали автомобиль огнем наших пистолетов, но это его не остановило.

Я в досаде кусал себе губы. Мы лишились наших средств передвижения, и эта жертва не привела ни к чему. А я так рассчитывал завладеть второй машиной.

Огни ее задних фонарей поспешно удалялись от нас к вершине холма. Потом она внезапно стала замедлять ход и вдруг остановилась совсем. Я крикнул Триш, чтобы та была осторожна, так как вовсе не исключалось, что это была ловушка. Но сам бросился к машине бегом. Приближаясь, я увидел, что в свете ее огней мелькают какие-то фигуры. Но что они делают, я понял, лишь подбежав совсем близко: дверцы были открыты со стороны водителя и двое мужчин пытались вытащить его из кресла. Вероятно, он был тяжело ранен и не мог дальше управлять автомобилем.

Один из мужчин, заслышав мои шаги, бросил тело и повернулся ко мне лицом. Я нажал на курок моего автомата. Рядом засверкали вспышки из оружия Триш. Человека отбросило назад и опрокинуло на спину, прямо на тело водителя. Другой стал стрелять в темноту наугад, не имея ни малейшего понятия, где мы находились в тот момент. Я оставил пистолет и вновь решил воспользоваться арбалетом. После моего выстрела человек выронил оружие и согнулся вдвое, ухватившись обеими руками за свою ногу. Подойдя ближе, я увидел, что стрела пронзила бедро мужчины насквозь и наконечник ее торчит с другой стороны.

Мне очень хотелось задать ему несколько вопросов (почему я и воспользовался арбалетом), но он сразу прервал мои попытки завязать дипломатические отношения и вскоре отдал Богу душу. Я сначала было удивился, потом понял: болевой шок и потеря крови, вызванные ранением стрелой, добавились к еще одной ране, которую он получил в перестрелке, в правом боку, что в совокупности и привело его к смерти.

По радио внутри машины был слышен чей-то голос, говоривший на незнакомом языке, вполне возможно, на албанском. В речи его явно были слышны вопросительные интонации. Затем, не получая ответа, голос сменил тон на требовательный и гневный, перейдя в конце концов на визгливо-истерические ноты. Было бы не слишком разумным с моей стороны уступить сейчас охватившему меня желанию сказать пару ласковых слов Ноли и заодно поведать ему то, что случилось с его головорезами. Я переборол себя и просто выключил радио. В машине оказалось еще два трупа, и мне пришлось их вытаскивать наружу. Затем мы собрали все оружие и все боеприпасы, найденные нами у людей Ноли и во второй автомашине, и загрузили все в теперь уже наш автомобиль. В перевернувшейся машине двое человек еще стонали, не приходя в сознание, и я прикончил их, перерезав каждому сонную артерию. Чтобы не мучились.

В двух больших саквояжах я нашел осветительные ракеты и решил оставить их на всякий случай, бросив в заднюю часть автомобиля, который оказался американского производства.

Небо было все еще покрыто тучами. Снова сверкали молнии и были слышны раскаты грома, но дальше к западу, возле горы под названием Бланкатр.

Глава XXXVI

До подножия Скалы Ворона мы добрались без приключений. Я вел машину так быстро, насколько мне это позволяло избитое полотно проселочной дороги. Триш время от времени поглядывала на небо. Мы опасались возможного появления вертолета, который Ноли, если он у него был, мог отправить на розыски наших исчезнувших преследователей.

Впереди показался перекресток, и я потихоньку притормозил. Дорога прямо вела нас к холму Грандрит, налево – к деревне Кламби. Я погасил все огни и внимательно осмотрел окрестности, опасаясь, что Ноли мог выставить своих наблюдателей у перекрестка. Мы остановились метрах в восьмистах от него, у подножия холма. Дальше нужно было идти пешком. Мы, конечно, теряли время, но я настолько был уверен в поджидающей нас по дороге засаде, что решил быть предельно осторожным.

Мы обогнули пересечение дорог стороной, далеко обойдя его сбоку, используя густые заросли кустарника. Я напряг все свои слуховые и обонятельные способности, ловя каждый звук, каждый шорох, продвигаясь вперед лишь после того, как слух, зрение и обоняние говорили нам, что впереди все спокойно. Мы обнаружили их через десять минут. Двое мужчин притаились сбоку от дороги, ведущей в Грандрит, всего в нескольких метрах от перекрестка. Сначала я почувствовал запах сигаретного дыма, а потом увидел и их самих, хотя они очень старались прятать огоньки зажженных сигарет, прикрывая их ладонями.

Когда я почти убедил себя, что их всего двое, я бесшумно приблизился к ним. Они сидели на вершине небольшого пригорка, спрятавшись за густыми зарослями кустарника. Кроме двух автоматов, у них была еще базука. Один из них не выпускал из рук радиопередатчика. Дорога проходила от них на расстоянии метров в пятнадцать. Промахнуться с такой дистанции не смог бы даже ребенок, вздумай мы тут проскочить мимо него. Я ползком добрался до Триш, сказал ей, что увидел и что нам предстоит сделать. Прежде, чем приступить к действиям, я решил подвергнуть ближайшие окрестности самому скрупулезному и внимательному осмотру, вновь задействовав все мои чувства. Это была очень своевременная предосторожность, так как третьего сторожа я обнаружил сидящим на толстой нижней ветви огромного кряжистого дуба, в четырех метрах от земли и в десяти метрах далее двух первых часовых. Думаю, он был посажен туда, как запасной вариант, на тот случай, если я окажусь настолько хитрым, что предприму то, чем именно сейчас я и занимался. Этот третий часовой сидел на ветви, повернувшись спиной к двум первым, и не мог ни видеть, ни слышать меня, так как уж кто-кто, а я умел ходить бесшумно по любому лесу. Жизнь научила. Его выдал легкий, едва слышимый вздох, после того, как он зевнул, и легкое поскребывание дула его оружия по коре дерева.

Абсолютно тихо, не потревожив ни веточки, ни листка, я привел Триш туда, откуда она легко могла снять «соловья-разбойника» Стрелой из арбалета. Потом ползком я вернулся к двум первым часовым. Они вполголоса разговаривали по-английски. Один говорил, с сильно выраженным акцентом кокни, второй, вероятно, мог быть родом из Германии, а еще точнее из района Мюнстера.

Тихонько выпрямившись в полный рост, я негромко сказал:

– Не двигайтесь! И не производите никакого шума!

Следуя моему приказу, они медленно повернулись, держа руки на затылке. Я встал за их спиной и приказал без шума двигаться в сторону третьего их товарища. Один из них по моему приказу, который я прошептал ему на ухо, предложил тому сбросить свой карабин вниз и последовать за ним самому, по стволу дерева, конечно. Сидящий, как фазан на ветке, стрелок было заколебался, я постарался убедить его, что сопротивление бесполезно, так как он находится под прицелом сразу двух мушек. Я не стал говорить ему, что если он не спустится, я убью его приятелей, так как знал, что ему на это наплевать.

Это были жесткие и беспощадные люди, но они также были и реалистами. Они не заставили долго себя уговаривать и дали мне все необходимые сведения, которые я желал у них узнать. Правда, с самого начала я их предупредил, что буду убивать их по одному каждый раз, когда мой вопрос останется без ответа или когда ответ мне покажется недостаточно удовлетворительным. А последнего оставшегося в живых я подвергну пытке. Они мне поверили. Быть может, они уже были в курсе тех неприятностей, которым подвергли себя их друзья, пытаясь убить меня.

Ноли нашел их через посредничество одного агента. Потом их переправили на огромном вертолете, из тех, которые обычно используют для перевозки воинской техники, и высадили на лугу, к северу от усадьбы Катстарн. Вертолет сделал два таких рейса. Кроме того, были еще люди, приехавшие в машине. В общей сложности у Ноли должно было быть от тридцати пяти до сорока человек. В этот раз Ноли, кажется, выложился полностью. Правда, теперь он имел дело еще и с Калибаном.

Те в его банде, кто не был албанцем, уже заработали по пять тысяч долларов. Им было обещано столько же, когда дело выгорит. Иначе говоря, когда им удастся меня прихлопнуть.

Ноли предупредил их, что, может быть, им придется иметь дело с еще одним противником, неким доктором Калибаном. Избежать этого они могли, мол, лишь в том случае, если сразу убьют меня, до появления на сцене Дока.

– Где моя жена?

У меня сжалось сердце, когда я задавал этот вопрос. Внутри меня все дрожало, и я приготовился к худшему. Тот, кто говорил от лица всех троих, ответил мне, что Клио забаррикадировалась в замке. Когда люди, выпрыгнувшие из вертолета и прибывшие на автомобиле пошли с двух сторон в атаку на усадьбу, моя жена отступила, отстреливаясь из винтовки. Отступая, ей удалось ранить двух из нападавших.

Замок стоял напротив усадьбы, на другой стороне озера. Он был разрушен еще со времен Кромвеля, но я частично его восстановил. Главную башню замка, так называемый «донжон», я переоборудовал и превратил в солидное убежище, способное выдержать любое испытание. С учетом возможной атомной войны. Клио успела закрыть за собой створки каменных блоков огромной толщины, и им до сих пор не удалось сдвинуть их и на сантиметр. Выстрелы по ней из базуки дали столько же пользы, что и стрельба из пугача. Клио находилась в неприступной крепости, снабженной запасами кислорода, воды и продовольствия на очень длительное время. Имея немного терпения и много взрывчатки, им, конечно, можно было бы чего-нибудь добиться, заставив взлететь все на воздух. Но Ноли был, естественно, не заинтересован в том, чтобы много шуметь, боясь привлечь внимание жителей соседних деревень. Пятеро слуг были еще живы. Их просто заперли в подвале. Все это произошло на рассвете, всего два дня тому назад. Пока я задавал свои вопросы и слушал ответы на них, трое задержанных нами мужчин медленно, почти незаметно, стали расходиться друг от друга, образовав треугольник, который постепенно расширялся. Быть может, они надеялись, что я не замечу этого из-за того, что было темно, и еще потому, что перемещались они сантиметр за сантиметром. Да будь я даже слепым, я заметил бы этот маневр, хотя бы потому, что по мере их удаления от меня слабел их запах.

Думаю, они ничего не попытались бы сделать, если бы могли представить себе, что я оставлю их в живых после этого допроса. Но они поняли, конечно, что я не смогу себе позволить дать им возможность уйти, зная, что они тут же устремятся к первому же телефону, чтобы предупредить своего шефа. Может быть, Ноли и оборвал все телефонные провода, но я не мог доверять их ответам на этот счет.

Один из них крикнул: «Вперед!» – и бросился налево. Второй прыгнул вправо, а третий нырнул мне под ноги, рассчитывая уложить меня на землю. Я выстрелил четыре раза, услышав, как одновременно коротко загудела тетива арбалета Триш. Тот, что бросился на меня, был убит во время броска. Его пробитая голова ткнулась мне в ноги, испачкав брюки кровью и ошметками мозга. У второго в руке оказался револьвер (я знал, что они могут прятать какое-нибудь дополнительное оружие в одежде, но не хотел рисковать и приближаться к ним в этой темноте, чтобы тщательно обыскать). Моя вторая пуля угодила ему в плечо. Он успел выстрелить, но пуля ушла в сторону. Два моих следующих выстрела уложили его на месте. Третий неподвижно лежал на траве, пронзенный насквозь стрелой, которая до половины высунулась у него из спины.

Я наградил каждого ударом кинжала в сердце, чтобы быть уверенным, что никто из них уже больше никогда не встанет.

На какое-то время мы застыли рядом с трупами, тщательно вслушиваясь и всматриваясь в окружающую нас темноту. Но . все было тихо. Не доносилось ни звука. Звуки выстрелов, похоже, не встревожили никого.

– Вернемся к машине, – сказал я.

Забрав машину, мы вернулись к. телам, собрали все найденное оружие, боеприпасы и рацию. Дорога дальше была узкая и обрывистая. Она зигзагами поднималась по склону холма, заросшего густым лесом. После двух часов утомительного пути мы перевалили, наконец, через его вершину и спустились в долину.

Озеро по форме отдаленно напоминало вопросительный знак. В длину оно протянулось метров на восемьсот, а в ширину в самой широкой своей части достигало двухсот. Замок находился на западном берегу его нижней оконечности, а усадьба Катстарн, представляющая собой довольно внушительное здание, располагалась прямо напротив замка, на противоположном берегу. Гаражи, конюшни и другие подсобные помещения находились к северу от основного здания усадьбы. К западу, на вершине высокого холма, высилась огромная гранитная скала, по форме отдаленно напоминающая кресло. Это и было Высокое Кресло, о котором я уже говорил и которое упоминалось в местной поговорке. Была еще легенда, по которой первой из Грандритов был похоронен у подножия этой скалы.

Передатчик принялся попискивать у меня, в кармане, когда мы еще ехали по лесу. Чей-то голос проговорил по-английски:

– Мюррей! Что вы там делаете, черт бы вас побрал? Отвечай!

Машину вела Триш. Я попытался как мог более похоже изобразить голос Мюррея (у меня с детства дар к звуковым подражаниям).

– Это Мюррей. Никаких признаков приближения Грандрита.

Несколько секунд радио молчало, потом человек спросил:

– Ну, а дальше, Мюррей? Вы, по-моему, забыли сказать еще что-то!

Естественно. Я забыл спросить у Мюррея пароль, которым они пользовались при радиопереговорах. Зато я узнал пароль для того, чтобы попасть внутрь усадьбы.

Теперь они будут настороже.

Вдали послышался рокот мотора. По звуку было очень похоже на взлетающий вертолет. Судя по всему, он собирался произвести разведку и посмотреть, что происходит на дороге.

Я спрятал машину в густых зарослях, с трудом развернув машину на узкой дороге. Ключи от нее я спрятал поблизости, приготовив все так, что при необходимости нужно было лишь завести мотор и сразу тронуться в обратном направлении.

Выходя из машины, я уловил в воздухе шум еще одного мотора. Правда, он сразу был заглушен стрекотанием приближающегося вертолета, но услышанного мне хватило, чтобы понять, что в окрестностях появился еще один самолет, винтовой. Оставив машину, мы углубились в лес. Вертолет остановился над машиной на высоте пятнадцати метров и стал обшаривать окрестности сильным лучом прожектора. Мы шли на запад. Я пытался разглядеть самолет сквозь просветы в кроне деревьев. У меня было предчувствие, что он должен принадлежать Калибану. Но небо было темно и сумрачно, и мне так и не удалось ничего увидеть.

Приближалась еще одна гроза. Вспышки молний и раскаты грома становились все ближе и ближе, поднявшийся ветер все сильнее качал верхушки деревьев.

Вертолет продолжал крутиться под нашим автомобилем, пытаясь разглядеть что-то под колышущимся пологом листвы. Я не боялся, что он сможет нас обнаружить. Это был настоящий дикий лес, с могучими старыми деревьями. Я запретил своим лесникам превращать его в ухоженный английский парк. Терпеть не могу английских парков.

С опушки леса, на которой мы находились, в ста метрах от нас, на другой стороне обширной лужайки было хорошо видно здание усадьбы, повернутое к нам своей тыльной частью. Это было четырехэтажное здание в стиле Тюдоров, полное скрытых уголков и закоулков. Здание смутно белело на общем темном фоне земли, леса и озера. Ни одно из окон не было освещено. Потом кто-то открыл дверь и наружу вырвался сноп света, будто молодой лев из клетки.

В этот момент сверкнула молния, и в ее свете я увидел двухмоторный самолет-амфибию, полого снижающийся к усадьбе с южной стороны. Он садился против ветра, но, вероятно, у него не было выбора, так как озеро в длину было ориентировано в основном в направлении юг-север. Все сигнальные огни самолета были погашены, фары не горели. Пилот, должно быть, руководствовался только показаниями приборов и блеском молний.

Вертолет, получив, вероятно, новый приказ, прекратил свои поиски, описал в небе полукруг и устремился к озеру. Из здания выбежали четыре человека и бросились ко второму вертолету меньших размеров, стоящему на лугу, между зданием самой усадьбы и конюшнями. От порывов ветра его страховал канат, протянутый к земле. Для меня это был сюрприз, так как Мюррей ни словом не обмолвился о наличии в банде второго вертолета.

Самолет натужно взревел моторами и выровнялся над землей, а затем вновь увеличил высоту. При свете очередной молнии я увидел, как от аппарата оторвались два небольших предмета и, зигзагообразно виляя, устремились в воздух в разных направлениях. Первый упал рядом с вертолетом, стоящим на лугу. Второй настиг летящий большой вертолет. Первый взрыв положил маленький вертолет на бок, разорвав удерживающий его кабель. Второй превратился в огромный огненный шар, который, продолжая падать, по инерции шлепнулся на крышу здания.

Воспользовавшись светом этого искусственного костра и занявшейся крыши здания, самолет развернулся и приводнился на поверхность озера.

Мы тоже решили не терять времени даром. Пока в усадьбе царили растерянность и смятение от столь неожиданного нападения, нам можно было попытаться пересечь южную часть луга, находящуюся перед фасадом здания, чтобы затем прорваться к замку. Мы пробежали в каких-нибудь двадцати метрах от главного входа, из которого толпой выплескивался народ. Вся крыша и центральная часть здания полыхали в огне сильнейшего пожара.

Я нес два кинжала, револьвер, базуку и два снаряда к ней и еще две гранаты. Триш была вооружена кинжалом, револьвером, арбалетом с шестью стрелами. Кроме того, она несла третий снаряд к базуке.

Пока мы бежали мимо горящего здания, амфибия выскочила из воды и, подпрыгивая, покатилась по лугу. Удалившись от южной оконечности озера, она развернулась и, угрожающе покачивая крыльями, устремилась на людей, только что выскочивших из пламени пожара. Они встретили ее огнем своих автоматов. Со стены замк