/ / Language: Русский / Genre:sf_action, / Series: Фантастическая авантюра: Мужской клуб

Зона Бессмертного Режима

Феликс Разумовский

В секретных архивах Министерства обороны он значится как отставной матрос Данила Глебович Бродов. Друзья-однополчане называют его Командиром, случайно уцелевшие враги — ФАРШтевнем, а длинноногая красавица из предрассветных снов — Свалидором, Хранителем Оси. Все в его жизни загадочно, двусмысленно, окутано тайной. И не удивительно, что это он, Данила Бродов, попадает в историю, поражающую воображение. В историю, где сплелись в клубок прошлое и будущее, где встают с ног на голову законы мироздания; в историю, своей сутью отвергающую общеизвестную историю человечества. Каша заваривается знатная, крутая, межгалактического масштаба. И расхлебывать ее придется Бродову — простому, вернее, ох какому непростому сибирскому мужику, на «хаммере» которого вдоль борта написано: «Не зная броду, не суйся в воду»…

ru ru Black Jack FB Tools 2006-04-09 OCR Fenzin, Spellcheck — Alonzo 1B9AB1D8-E057-44C8-9977-0EE92D93BB0F 1.0 Разумовский Ф. Зона бессмертного режима: фантачтический роман Крылов СПб. 2005 5-9717-0082-0

Феликс РАЗУМОВСКИЙ

ЗОНА БЕССМЕРТНОГО РЕЖИМА

А. Кожедубу — мастеру божьей милостью.

Мастерам — А. Витковскому,

А. Бильгидинскому, А. Демьяненко.

Всем, кто идет со мной по Пути.

С добрыми попутчиками дорога ровнее…

Автор

Пролог

— Ну-с, кто там у нас дальше? — Доктор Шуман вздохнул, глянул на часы и потянулся так, что из-под рукавов халата выглянули обшлага серого повседневного эсэсовского кителя. — Надеюсь, хоть сегодня-то мы сумеем вовремя поужинать?

Его поджарое, не по годам крепкое тело было полно жизни и требовало пищи.

— Да ладно вам, коллега, во славу фатерланда можно и поголодать. Или вы так не считаете? — Доктор Брандт стал похож на крысу, гадостно прищурился и перевел глаза на фройляйн в тщательно отглаженном белоснежном халате: — Алло, Герта, ждем вас.

Юркий, остроносый, с лобастой головой, он и впрямь напоминал какого-то мелкого, не гнушающегося падали хищника.

— Яволь, герр штурмбаннфюрер[1], — встрепенулась фройляйн, положила пудреницу и с хрустом перевернула журнальную страницу. — Вариант два бис. Номер восемьсот сорок первый. Русский, Иван Иванович Иванов, семнадцатого года рождения, предположительно военнослужащий Красной Армии, звание и должность не установлены. Взят в плен тяжело раненным в районе Вязьмы[2], от предложения вступить в РОА[3] категорически отказался, дважды, в августе тысяча девятьсот сорок второго года и в октябре тысяча девятьсот сорок четвертого пытался бежать. Держится независимо, пользуется среди заключенных авторитетом, направлен в наше распоряжение службой безопасности лагеря.

В ее голосе слышалось раздражение — попудриться не дал, свинья. Впрочем, нет, иногда под настроение хряк. Тщедушный, задыхающийся, воняющий шнапсом и потом. Если вдуматься, не хряк — кролик. Сволочь…

— Так, а что там с барышнями? — Штурмбанн-фюрер зевнул, по-собачьи оскалился, показав прокуренные редкие зубы, и неожиданно отвлекся, посмотрел на санитаров: — Эй, там… Этого в холодильник. Вскрывать буду завтра.

Двое рослых шутце[4] в медицинских халатах кантовали на носилки недвижимое тело. На лицах их читались равнодушие, скука и полное отсутствие каких-либо эмоций. А чего, спрашивается, интересного-то здесь? Мокро, хлопотно, дубово и неподъемно. А главное — привычно. К тому же даже не баба — мужик. Эка невидаль, насмотрелись…

— С барышнями все в порядке, имеют место быть, — криво усмехнулась Герта, с презрением фыркнула и снова очень по-сортирному зашуршала бумагой. — Ядреные славянские девки. Алена Дормидонтовна Зырянова из города Иркутска, что в Сибири, и Марыля Кобазева-Градецкая из польского движения Сопротивления. Обе родились в двадцать третьем, обе кровь с молоком, то есть практически здоровы, удовлетворительно упитанны и имеют, не в пример большинству, нормальные регулы[5]. Пахать можно. Отличный материал, герр штурмбаннфюрер, вы же знаете, что Равенсбрюк[6] всегда идет нам навстречу, выделяет для работы самые красивые экземпляры[7].

Вот в том-то и дело, что материал отличный, самой-то — груди с кулачок, герпес, руки до колена, а коленки острые, неаппетитные, кажется, порезаться можно. Впрочем, нет, кости малого таза будут поострее, потравматичнее. Зато — нордический цвет глаз, черные петлицы и целая очередь воздыхателей чином не ниже капитана. Этих грязных, ограниченных, воняющих шнапсом скотов.

— Ну вот и славно, — одобрил доктор Брандт, — начинайте. Готовьте русского, инструктируйте барышень. А мы пока с коллегой пойдем покурим. Никотин, говорят, активизирует работу мозга. А, Вилли? Как у вас с полетом мысли? Летит? Далеко? И в какую же сторону? Не на Восток, надеюсь? — Он глухо рассмеялся, встал и похлопал доктора Шумана по плечу. — Пойдемте, пойдемте, покурим моих. Трофейных. Пахнет хорошо не только труп врага, но и его табак.

— Ну уж нет, Вальтер, не скажите, русские папиросы горлодернее фосгена. — Доктор Шуман с ухмылкой поднялся, привычно поддернул штаны и, торопясь, пригладил жидкие, зализанные набок волосы. — Впрочем, ладно, пошли. За компанию, говорят, и жид удавился…

— Э, Вилли, а не было ли у вас в роду евреев? Вы ведь человек компанейский, — пакостно выпятил губу доктор Брандт. Доктор Шуман что-то ему ответил, и так, зубоскаля, поддевая друг друга, они вышли из просторного застекленного бокса. Путь их лежал через зал, по краю бассейна, к узкой, ведущей на чердак лабораторного корпуса лестнице. Там с чисто немецкой аккуратностью было устроено место для курения — тазик с песком, ведерце с водой, банка-жестянка для собирания окурков. Каких либо скамеек не было и в помине, нечего рассиживаться, надо работать для Германии. Все очень по-нордически, конкретно и строго — делу время, потехе час.

— Прошу. — Доктор Брандт достал початую пачку «Кемела», с важностью протянул, стрельнул зажигалкой. — Это куда лучше русских папирос.

— Да, у Шелленберга губа не дура. Не зря он предпочитает именно эти сигареты, с верблюдом на пачке[8], — согласился Шуман, с завистью вздохнул и, пустив в оконце струйку дыма, резко сманеврировал, отошел от темы: — А ведь в Буковый лес[9] пришла весна. Весна…

— М-да, тает, — придвинулся к оконцу доктор Брандт, прищурившись, затянулся и далеко плюнул в небо сквозь штакетник зубов. — Весна, природа. Против нее не попрешь. Как там у Гете-то? Весна, весна… Хм… Ну, не важно.

Перед ними расстилалась панорама мужского концентрационного лагеря Бухенвальд. Длинные, похожие на затонувшие баржи бараки, просторный, выложенный щебенкой аппельплац[10], мощная, под высоким напряжением ограда — с вышками часовых, колючей проволокой и железными неприступными воротами. С внутренней стороны их украшала надпись: «Каждому свое». Дымили чадно трубы крематория, на спецвокзале, специально построенном в сорок третьем, выгружали поезда с новыми заключенными, столетний дуб, под коим отдыхал великий Гете, чернел огромным кряжистым скелетом[11]. А вокруг, за оградой с вышками, буйно пробуждалась жизнь — таял ноздреватый снег, на склонах живописного Эттерсберга, некогда воспетого тем же Гете, да еще и Шиллером в придачу, пробовали голос птицы, весело бежали ручьи. Будто совсем рядом, за колючей проволокой, не устроила себе логово смерть.

— Ну что, коллега, пойдемте работать, — изрек с напором, быстро докурив, доктор Брандт. — У Греты, думаю, все готово.

— Да, да, я сейчас, — затянулся Шуман, выпустил сизый дым, сунул фильтр от сигареты в банку. — Посмотрим на этого русского.

Посмотреть было на кого. Русский являл собой образчик человеческой породы — высоченный, широкоплечий, с отлично развитой мускулатурой. Он уже ясно понял, что его ждет, и перестал разыгрывать пай-мальчика — шестеро эсэсовцев из охраны лаборатории еле-еле удерживали его распятым на полу. О том, чтобы подготовить его к опыту, не могло даже идти и речи.

— Химмельдоннерветтер! — выругался вполголоса Брандт, оценив ситуацию, и посмотрел на старшего эсэсовца: — Ну сделайте что-нибудь, шарфюрер[12]. Так, чтобы можно было снять с него наручники.

— Яволь, герр штурмбаннфюрер, — вытянулся старший, желтозубо ощерился, взялся привычно за автомат. Миг — и с силой опустился приклад, вздрогнуло, судорожно выгнулось, безвольно затихло тело.

— Э-э-э, вы мне так нарушите чистоту эксперимента, — гаркнул было на шарфюрера доктор Брандт, но тут же замолчал, махнул рукой, глянул требовательно и недовольно на Герту: — Ну что вы расселись, как у пастора на именинах? Вам что, особое приглашение требуется?

Повторное приглашение Герте не требовалось.

— Ганс, Юрген, Отто, — скомандовала она, эсэсовцы подскочили к великану и принялись деловито, с немецкой пунктуальностью, старательно обихаживать его — долой изношенную арестантскую одежду, взамен нее спасательный жилет, один электротермометр — в прямую кишку, другой такой же, зондом, — в желудок.

— Какой мышечный корсет, — изумился Шуман, шмыгнул носом, прищелкнул восхищенно языком, — если бы не знал, что это славянин, точно бы подумал, что вижу Зигфрида.

— Да уж, занятный экземпляр, занятный. — Доктор Брандт кивнул, оценивающе фыркнул и позволил себе мило пошутить: — Хотя фрау Абажур он бы точно не понравился. Сто процентов. Ха-ха-ха… Жена нашего коменданта для своих изделий использует только кожу с татуировкой[13].

Доктор Брандт знал, что говорил, — грудь у русского великана была сплошь в шрамах, в выпуклых отметинах операционной штопки. Было понятно сразу, что получил он их не в тылу.

Между тем у Герты уже было все готово, первая фаза эксперимента из цикла терминальных опытов началась.

— Все, работаем. — Доктор Брандт вытянулся на стуле, в голосе его послышались нетерпение и напор. — Пульс? Давление? Частота дыхания? Температура? Так-с, очень хорошо. А в бассейне?

Температура воды в бассейне была два градуса выше нуля — такая характерна для океанской в районах северных и антарктических широт.

— Все, хорош, запускайте! — довольно приказал доктор Брандт, расслабленно откинулся на спинку и тут же спохватился, привстал, сурово воззрился на охрану: — Э, шарфюрер, в наручники его. Ноги зафиксируйте тоже. А то ведь очнется, начнет гнать волну.

О том, что русский может захлебнуться, он нисколько не беспокоился — особая конструкция жилета фиксировала голову подопытного над водой.

— Яволь, герр штурмбаннфюрер!

Клацнули, будто выстрелили, наручники, крякнули, выругались санитары, с плеском, тяжело плюхнулось в воду тело, за ним резиновыми гадюками тянулись электрические провода.

— Ну вот и ладно, — одобрил доктор Брандт, выпятил губу и повернулся к Шуману, следящему за аппаратурой: — Как там градиент, коллега? Главное, динамика…

Он не договорил. Раздался оглушительный, истошный рык, от которого, казалось, задрожали стены. Боль, злоба, мука, смертельная тоска с бешеной обреченностью звучали в нем. Так, наверное, ревет, ощущая свою беспомощность, разъяренный тигр, угодивший в клетку.

— А, очнулся. Ну и глотка. — Доктор Брандт поморщился, встал из-за стола, тщательно прикрыл фрамугу в стенке бокса. — Нет, нулевой эффект. Разницы никакой. Звукоизоляция у нас, коллеги, как это ни прискорбно, ни к черту. Надо было в свое время заказывать двойное остекление.

Мельком он посмотрел на человека, барахтающегося в ледяной воде, оценивающе хмыкнул и перевел взгляд на доктора Шумана, снимающего показания термометров.

— М-да, коллега, экземпляр нам, судя по всему, попался великолепный. Интересно было бы посмотреть, сколько он протянет… Ну, не буду вам мешать, пойду пообщаюсь с барышнями. Герта, составите мне компанию?

Идти было недалеко, за фанерную перегородку. Там на лежанке, на грязных тюфяках сидели две притихшие, подавленные девушки, их жрал глазами охранник-ротенфюрер[14]. И дело было не в служебном долге — дело было в кипении гормонов. Ведь сидели-то пленницы в чем мама родила — с ними Герта, видимо, уже провела предварительную работу.

— Внимание! Встать! — выкрикнула она, причем вначале на польском, потом на хорошем русском. — Выше подбородок, руки по швам!

Даром, что ли, с отличием заканчивала филологический факультет.

Доктор Брандт, прищурившись, самодовольно кивнул, эсэсовец сунул руку в карман галифе, пленницы, содрогнувшись, быстро поднялись. Мука, стыд, отчаяние, ненависть, презрение явственно светились в их измученных глазах. Статные, крутобедрые, с высокой грудью, они были похожи на вагнеровских валькирий, тощенькая Герта, хоть и с черными петлицами, по сравнению с ними выглядела не очень.

— Какой прекрасный материал! — вслух восхитился доктор Брандт, с горечью не отметил собственного полового возбуждения и начал не спеша, издалека, в этакой отеческой манере: — Красивые славянские фройляйн, вам очень повезло. Вы принимаете участие в специальном биомедицинском эксперименте на благо великой Германии, на благо ее подводников и летчиков. Вам предстоит сейчас согреть своими телами, своим животным теплом замерзшего испытателя, русского пловца. Можете представить себе, что это герой Люфтваффе, приводнившийся где-нибудь в Ледовитом океане, и нужно очень, очень постараться, чтобы поскорее вернуть его в боевой строй. Герта, прошу вас, переведите.

— Яволь, герр штурмбаннфюрер. — Герта взялась за перевод, эсэсовец кое-что поправил в штанах, крик со стороны бассейна ударил по ушам, заставил вздрогнуть пленниц и вызвал гнев у Брандта — дьявол побери, звукоизоляция действительно ни к черту. Как же можно плодотворно работать в таких условиях!

— А теперь самое главное, славянские фройляйн, — продолжил он, но уже напористо, деловито, сугубо по-арийски. — Немецкая наука установила, что наибольшее количество животной энергии выделяется при коитусе, то есть, я хотел сказать, во время полового акта. Он является наилучшим способом для отогревания организма. Так вот, фройляйн, вы должны вынудить этого русского совершить с вами полноценный коитус, приложить все ваши женские силы для достижения этого. А если не приложите, пойдете в крематорий.

— Через лабораторию доктора Хольцнера, — добавила Герта от себя. — Он специализируется на стерилизации славянских женщин. Как вам инъекция фенола в матку? А ну, смотреть в глаза, выше подбородок, руки по швам…

Господи, она бы отдала все на свете, только бы иметь фигуру, как у этой русской.

— Благодарю вас, Герта, — одобрил доктор Брандт. — Полагаю, здесь все будет в порядке, барышни хорошенькие, им есть что терять. Ну-с, пойдемте-ка посмотрим, что там делается у Шумана, в нашем деле главное — не пропустить момент.

Дело у доктора Шумана двигалось. Помаргивали индикаторы, фиксировали данные самописцы, бесценные крохи истины ложились в регистрационный журнал. Однако сам доктор Шуман был хмур, недоволен и сглатывал слюну. Вот чертов русский, до чего же здоров, как медленно падает у него температура. М-да, похоже, вовремя поужинать сегодня не удастся.

— Ну что, коллега, как процесс? — Брандт подошел как-то резко, оскалился, оценивающе посмотрел на показания. — А, ректальная уже тридцать пять градусов. Хорошо, очень хорошо. Ну что, будем ждать. Дайте-ка мне результаты опытов за вчерашний день.

Он устроился за столом, помассировал затылок и принялся вникать в материалы отчетов. Герта тоже опустилась на стул, со всхлипом, по-кошачьи зевнула и, вытащив черепаховую пудреницу, принялась заниматься своим носом. Вздернутым, отнюдь не арийским, говорящим о легкомысленности. Время тянулось медленно, словно патока по стенке бидона. Наконец примерно через час крики стали слабеть, затем наступила тишина, и Шуман в нетерпении сказал:

— Ректальная уже двадцать восемь градусов. Не опоздать бы.

Да, промедление было смерти подобно — остановка сердца у подопытных происходила обычно при этой температуре.

— Ага. — Доктор Брандт поднялся, распахнул фрамугу, в голосе его послышалась крупповская сталь. — Вытаскивайте его, живо. Потом сюда.

Дважды повторять медбратьям, скучающим у ассейна, не требовалось — минута, и носилки с подопытным уже стояли в боксе за перегородкой. Русский был весь синий, без сознания и скорее мертв, чем жив, температура его тела составляла двадцать восемь градусов по Цельсию.

— На лежанку, быстро, — распорядился Брандт, лично пощупал пульс и повернулся к пленницам, застывшим в тихом ужасе. — Единственное, что может вернуть его к жизни, — это полноценный коитус. Так что приступайте. Ложитесь баиньки, сейчас вас накроют одеялами. Вот так, вот так, хорошо. Ну ладно, отлично, все на выход. Не будем мешать голубкам. А вас, фройляйн Бах, я попрошу остаться, вы будете, как обычно, комментировать происходящее.

Он строго посмотрел на Герту, значительно кивнул и, выйдя за перегородку, резко спросил у Шумана:

— Ну как температура в ректуме, коллега? Повышается?

В голосе его слышались тщеславие и надежда. Он уже два года состоял в личной переписке с Гиммлером и мечтал ошеломить его положительными результатами. Не все же этой гниде Попендику, будь он хоть десять раз оберфюрером[15] и начальником Санитарного управления войск СС, отираться по Берлинам.

— Да, — глянул на приборы Шуман. — Повышается, но незначительно. Кривая очень пологая. Нормальный физиологический процесс.

— Черт знает что такое, — выругался Бранд и грозно закричал: — Эй, фройляйн Бах, что вы там сидите! Чем там заняты у вас эти славянские дуры! А ну-ка напомните им про фенол и матку!

— Они, герр штурмбаннфюрер, хоть и ревут белугами, но без дела не лежат, — отозвалась Герта. — Только русский пока не реагирует, в сознание не приходит, напоминает труп. Синий весь…

— Не удивительно, — хмыкнул Шуман, — температура тела тридцать два градуса, обменные процессы заторможены. Тут, дорогие коллеги, не до коитуса. Надо подождать.

Ждать пришлось не долго. Стрелки прибора вдруг взбесились, самописцы сошли с ума, и доктор Шуман забыл про ребрышки, тушенные с брюквой и капустой.

— О, майн гот, вот это пик!

И сразу из-за перегородки возвестила Грета:

— Герр штурмбанфюрер, он пришел в себя! Взялся за полячку. Основательно взялся…

В голосе ее, визгливом и неприятном, слышалась женская зависть.

— Ну, дай-то им бог, — ухмыльнулся Брандт. — Похоже, моя теория животного тепла успешно сочетается с жизнью. Как там температура в анусе, дорогой коллега? Стабилизируется?

— Приходит в норму, — заверил его Шуман. — желудке тоже все хорошо, температура около тридцати семи градусов. До чего же все же выносливые эти русские, до чего же крепкий организм. Еще какой крепкий — Герта вскоре снова подала голос, в нем звучала не зависть — удивление.

— Герр штурмбаннфюрер! Герр штурмбаннфюрер! Этот русский бык прилаживается ко второй сорове! А вот уже и приладился…. Феноменально.

— Не мешайте ему, — скомандовал Брандт. — Пусть кроет.

Буйное, хорошо развитое воображение уже рисовало ему детали встречи с всесильным рейсхфюрером. Ведь это именно он, Гиммлер, так настаивал на опытах с животным теплом. И оказывался, был прав, слепая бестия, смотрел в самый корень своими близорукими глазенками. Эх, видимо недолго теперь Попендику надуваться спесью своем Берлине. Теперь можно будет…

Бреющий полет его радужных мыслей разом оборвала Герта, в голосе ее, ставшем ниже тоном, промелькнуло что-то человеческое.

— Герр штурмбаннфюрер, плохие вести. Этот русский, похоже, умер.

— Как так умер? — не понял Брандт. — Ведь он только что…

— Ну да, — согласилась Герта. — Закончил коитус, вытянулся и отдал богу душу. Не издал ни звука. Похоже, сердце не выдержало.

— Дьявол! — огорчился Брандт, витиевато выругался и посмотрел на Шумана: — Ну что, выходит, зря старались, дорогой коллега. Химмельдоннерветтер, поцелуй меня в задницу! Ладно, хрен с ним, на сегодня хватит. Бог даст, наверстаем завтра.

— Да, от этих русских сплошные неприятности, — резко воодушевился Шуман и сглотнул. Воображение живо нарисовало ему жареные мюнхенские колбаски. — Пойдемте-ка, дорогой коллега, ужинать. Как говорила мне моя покойная матушка, залог долгой жизни — это правильное питание. М-да. Пусть земля будет ей пухом.

А уже на улице он вдруг замедлил шаг, хмыкнул глубокомысленно и повернулся к Брандту:

— Вы знаете, коллега, я сейчас подумал, что будет крайне интересно и познавательно, если хоть одна из тех славянских девок забеременеет. Дать ей выносить плод недель этак до двадцати, потом его изъять и всесторонне, тщательнейше изучить. Вы представьте только, дорогой коллега, — зачатие в пограничном состоянии. Какие силы организма активированы, каков их механизм, какие обменные и гормональные подвижки имеют место быть? А клеточная память, а алгоритм наследственности, а глубинные подкорковые процессы? Это же Эльдорадо, Клондайк, Аляска, золотое дно.

— М-да, коллега, а ведь вы совершенно правы. Это ведь и в самом деле Клондайк. Дай-то бог, чтобы забеременела, — сразу оживился Брандт, Шуман снисходительно кивнул, и оба эскулапа направились к железным воротам концлагеря. Звонко барабанила капель, на ветках набухали почки, в воздухе чувствовались движение и близость предстоящих перемен. Ранняя весна сорок пятого обещалась быть дружной и теплой…

Глава 1

— Это вам, уважаемый, не лезгинка, это твист, — вспомнил Бродов перл отечественного кинематографа, весело оскалился и деловито зашуршал картой-«трехверсткой». — Для тех, кто не в курсе, это Байкал. Мы, коллеги, вот здесь, на краю длинного, словно тещин язык, болота. А на другой его стороне, в двадцати верстах отсюда, стоит избушка на курьих ножках. К лесу задом. С печкой, лежанками и запасами харчей. Бабы-яги, правда, нет, извиняйте. Теперь, гвардейцы, слушай приказ: одеваете холщовое исподнее, разбиваетесь на две команды и совершаете пеший марш-бросок вдоль означенной трясины к хибаре. Одна ватага по левой стороне, другая — по правой. Причем стараетесь изо всех сил, рвете когти, шевелите грудями. Потому как места и харчей хватит только на одну ватагу. Другая с подведенным брюхом продолжит прогулку в обратном направлении. Голодание и таежный воздух, говорят, весьма полезны для здоровья. Вопросы? Нет? Тогда вперед. Готовность пять минут, время пошло.

«Охо-хо, — пригорюнились коллеги, они же гвардейцы, они же уважаемые, они же слушатели спецсеминара, почесали свои бритые затылки и отправились готовиться к забегу. — Ну, сука, ну, бля».

Собственно, какие слушатели — за четыре дня, проведенных в тайге, ох как настрелялись, набегались, намахались конечностями, а главное, насмотрелись вволю на Бродова и его команду. Вот ведь виртуозы в квадрате, умельцы, мастера, с такими пообщаться — никаких денег не жалко.

Между тем все собрались, оделись, построились на плацу. Было ясно, снежно, морозно и бодряще, светило стылым блином, не вызывающим аппетита, медленно выплывало из-за деревьев. Его негреющие рыжие лучи отражались от внушительной надписи на фасаде «Учебно-тренировочный центр охранного предприятия „Скат“». Набрана она была из стреляных гильз. День обещался быть, как у классика, славный — с морозом и солнцем. Только вот любоваться красотами природы не хотелось, хотелось двигаться.

— Равняйсь! Смирно! Вольно! На первый-второй рассчитайсь! — Бродов приосанился, подождал, передернул плечищами. — Так-с, все в сборе. Двадцать пять героев-панфиловцев. Без трех, как в преферансе. Чертова дюжина туда, апостольская сюда. Девочки налево, мальчики направо. Все, на старт, внимание, марш! Удачи.

Он глянул на часы, потом на замыкающих, добро улыбнулся и пошел завтракать. Какая может быть война на голодный-то желудок?!

Завтракали впятером, начальствующим составом, в необыкновенно чистой, выскобленной до белизны кухне. За необъятным столом на полозьях, приделанных к нему по сибирскому обычаю, чтобы легче было мыть пол, сидели Бродов, Кныш, Небаба, Наговицын — все мужики осанистые, рослые, сразу чувствуется, из военных, а также лицо сугубо мирное, гражданское, интеллигентнейшее и начитанное — Павел Юрьевич Звонков, ответственный за хозчасть. Строго говоря, был Павел Юрьевич ученым, доктор каких-то там наук и некогда руководил научной станцией, расположенной на берегу Байкала. Да только кому она нужна сейчас, орнитология-то? Если интересует кого, то только в плане кур, диетических яиц и синей птицы счастья. Нет, на фиг, коли уж сидеть в тайге, то не под эгидой Афины[16], а под плавниками «Ската». Этот небось зарплату не задерживает.

— Ну, кому добавить? — ищуще глянула из-за кастрюль разрумянившаяся Раиса Дмитриевна, мигом сориентировалась в обстановке и направилась со сковородкой к Бродову. — Ну ты смотри, хочет и молчит. Пельмени, Данила Глебович, жареные, кушай на здоровье, застенчивый ты наш. Давай, давай, лопай, равняй морду с жопой. Приятного аппетита.

Вот ведь бой-баба с яйцами, даром что кандидат наук. Любимый ассистент и супруга интеллигентнейшего доктора-завхоза — с бюстом шестого номера, тяжелым кулаком и метким, не в бровь, а в глаз, словом, частенько матерным. А вообще-то, славная женщина, надежная, с такой можно и в разведку. Да, похоже, с дражайшей половиной Павлу Юрьевичу повезло, причем крупно, вот оно — единство и борьба противоположностей.

— Значит, застенчивый? — удивился Кныш, хрустко раскусил огурчик и вдруг расхохотался, в восторге выругался, с экспрессией продырявил воздух вилкой. — Ага, особенно тогда, в Салернском…

В Салернском заливе однажды они с Бродовым вдвоем угробили под настроение с полдюжины «котиков»[17]. Красу, отраду и гордость хваленого американского спецназа. И ничего, даже не поморщились.

— Да ладно тебе, Вася. Нашел тему за столом, — вспомнил Бродов море, красное от крови, сразу помрачнел и, дабы сменить пластинку, воззрился на Небабу, со тщанием готовящегося к приятнейшему чревобесию: — Ну что, Семен Ильич, как там путанка твоя? Долбится?

— А як же, командир, долбится, куда ей деться. Эх, если бы была еще не рыба, а баба, — посетовал Небаба, огромный, бритый наголо, напоминающий Котовского. — Хотя один хрен, и та и другая употребляются в сыром виде.

Вчера с большим трудом он добыл из-подо льда щуку, морозил ее всю ночь в сугробе и сейчас готовил патанку — исключительно полезное и питательное блюдо, с гарантией предохраняющее от всех известных недугов. Рецепт был прост, но требовал терпения: остекленевшую, ставшую каменной щуку требовалось раздробить, перетереть, сломать ей каждое ребрышко — словом, превратить замерзшую хищницу в кашу. Что Семен Ильич сейчас и делал, предвкушая, как закончит труд, посыплет перцем, помочит уксусом и… возьмется за ложку. Эх, да никакая путанка с патанкой и не сравнится.

— Да, а вот у нас в средней полосе хрен будет, а не патанка, — горько заметил Наговицын, тяжело вздохнул и сухо захрустел пудовыми, с хорошую кружку, кулаками. — Вернее, патанка из селитеров будет. О щучьей икре-пятиминутке я уже и не говорю. Всю экологию загадили, сволочи[18].

Он жил в Сибири уже не первый год, но всегда при случае повторял: «Мы прорвемся, мы пскопские».

— Э, уважаемый Степан Игнатьевич, вы переходите на частности, сужаете проблему, — вклинился в общение эрудированный завхоз. — Что там Ленобласть, что там Нечерноземье. Паразитов хватает везде. Вот здесь в Сибири, например, на Оби и Иртыше почти каждый местный житель страдает описторхозом. Его вызывает паразит, э, дай бог памяти… а, метацекарий. Страшное, доложу я вам, Степан Игнатьевич, создание — обретается в печени или в желчном пузыре и способен выесть у человека почки. Тут уж, естественно, не до миндальничанья, не до компромисса, необходима экстренная полостная операция. А все дело в строганине, в замороженной рыбе, которую так любят здешние аборигены.

— В замороженной рыбе? — насторожился Небаба, угрюмо засопел и бросил фрагментировать многострадальную хищницу. — И в щуке тоже?

Что-то в нем было от ребенка, у которого отняли конфету.

— Да нет, в щуке навряд ли, — успокоил его Звонков. — К тому же эти метацекарий погибают при минус двенадцати. А сегодня ночью вроде бы было куда холоднее. Так что ешьте смело, никаких метацекарий. Ну, в худшем случае ленточные черви.

Бродов более в разговоры не лез, баловался чаем и испытывал какое-то сложное, многогранное чувство — то ли умиление, то ли восторг, то ли тихую радость, то ли профессиональную гордость. Как же все-таки славно, что у него есть проверенные товарищи, преданные друзья, и ведь не просто друзья, а друзья-однополчане. Не боящиеся ни бога, ни дьявола, ни океанских глубин, ни таких добрых с виду дрессированных дельфинов с укрепленными на головах жалами длинных игл-парализаторов. Да, как ни крути, а коллектив — это сила. И как ты ни крутись — один в поле не воин.

Наконец попили, поели, выразили гранд рахмат Раисе Дмитриевне, и Бродов, легко поднявшись, взглянул на «Омегу», на ту, которая на руке.

— Однако, братцы, время. Отваливаем через полчаса.

Второй хронометр, висящий на груди, времени не показывал и был носим исключительно на счастье — по центру его зияла сквозная отметина от зуба невоспитанной касатки.

— Есть через полчаса. — Кныш оскалился, Небаба кивнул, Наговицын сделался серьезен, и они резво, но без тени суеты двинулись готовиться к грядущему мероприятию. Бродов тоже отправился к себе, вдумчиво собрался, оделся поладнее и точно к сроку был уже во дворе, у дощатого навеса, где стояли снегоходы. Целая стая стремительных, проворных, даже внешне оправдывающих свое название механических зверюг[19]. Неприхотливых, выносливых, элитной породы, с приемистыми моторами, могучей подвеской, электрическим стартером и даже обогреваемыми ручками. Негреющие лучи солнца, пробиваясь сквозь щели, играли на глянце краски, отражались от зеркал. Ну, красота, ну, загляденье, и впрямь — машины-звери.

— Эх ма! — Бродов уселся на «огненного кота», Кныш, Наговицын и Небаба разместились на двух «пантерах»[20], чиркнули стартеры, подхватили моторы, гусеницы с хрустом вонзили зацепы в снег. И понеслись навстречу местные красоты, и заклубился следом прозрачный стылый шлейф. Ели и лиственницы стояли в белых шалях, снега было полным-полно, лютый мороз потрескивал в оцепеневших дебрях. Зима была в самом разгаре — стынь, ледяной звон, иглистый пушистый иней. Лепота.

Наконец прибыли на место — на укромную поляну, напоминающую формой блин. В центре ее стояла та самая избушка на курьих ножках — приземистый, без окон, просторный барак, в котором можно было разместить и роту. Снег вокруг стараниями Звонкова был отброшен, бревна стен молочно белели инеем, на двери, которую не взять и танком, висел огромный, похожий на калач замок. При взгляде на сие строение вспоминалась не Баба-яга — ГУЛАГ, Беломорканал, уставшие зэки, отливающие на кострах колеса для своих рабочих тачек. Сразу чувствовалось, что здесь место не сказке, а строгой и суровой прозе жизни.

— Погодка-то, а? — Бродов, чему-то радуясь, вылез из седла, шевельнул плечищами, глянул на спящий лес и внезапно мощно, словно из пушки выстрелил, с силой ударил ладонью о ладонь. — Бодрит!

— Да уж, не май месяц, — согласился Кныш. — Похоже, рано приехали, так что взбодримся изрядно.

— А что это тебя, Саня, любовь-то к родине не греет? — хмыкнул Наговицын. — Слышишь, кажись, бегут. А, точно. Так что теперь небось не замерзнем.

Со стороны болота и впрямь послышался хруст снега, затем тяжелое дыханье, и из-за стволов показалась дюжина. Настоящая, апостольская, из двенадцати удальцов.

— Ура, мы первые, — обрадовались они, синхронно повернулись к бараку, мгновенно превратились в разъяренных чертей и с ненавистью воззрились на Бродова: — Это что же такое, а? Выходит, зря старались? Зачем рвали жопы на сто лимонных долек?

— Как это напрасно? — удивился тот и добро, по-отечески кивнул. — Забьете лучшие плацкарты, поближе к печке, подальше от параши. Опять-таки харч, калории, повышенная жирность. Красота. Только вот есть одно маленькое «но». Незначительная проблемка. С дверью, — сделал он скорбное лицо, понурился и горестно, с надрывом вздохнул. — Увы, коллеги, у вас. А у меня есть решение вашей проблемы. Одна маленькая штучка от квартиры, где деньги лежат, — с этими словами он извлек массивный ключ фантастических размеров, даром что не золотой, но ничуть не хуже, чем у Бу-ратино. — Заберите его, коллеги, и владейте бараком. Внутри буржуйка, дрова, млеко, сало, яйки. Ну же, смелее, гвардия, марш вперед.

На молодцов-удальцов он посматривал покровительственно ласково, с внутренней усмешечкой. Ишь ты, запыхались-то как, раскраснелись, потерялись и сдулись. Да, вас бы, ребятки, отправить в советские времена в Казахстан, на озеро Балхаш, в учебный, жутко засекреченный центр морского спецназа[21]. Как вам ночной заплыв на десять миль в одежде? Или стокилометровый марш-бросок под жарким, словно печка, солнцем? По полной боевой, со всей экипировкой, в безводной и безветренной степи. А тут пробежали каких-то восемь верст и все, лапы кверху, сиськи набок. И ведь снег-то не глубок, примят, утоптан, считай, что тропа. Та самая, народная, которая не зарастет, — не вы, ребятки, первые, не вы последние. Так что не грустите, не мякните и благодарите бога, что здесь вам не Балхаш — Байкал. Курорт.

А ребятки особо и не грустили. Сразу поняли, что к чему, быстренько сбились в стаю и оборотисто, с экспрессией рванули за ключом. Причем ребятки-то не простые, натасканные, бойцовских кровей — кто охранник, кто спортсмен, кто из органов, кто из братвы… Однако Бродов со товарищи тоже был не лыком шит. Это он ведь только внешне такой — огромный, добрый и вроде бы неопасный. Тяжелая, неподъемная, не способная на маневр человеческая глыба. Ох как же оно бывает обманчиво, первое-то впечатление. Бродов с легкостью пробегал стометровку за одиннадцать секунд, прыгал в высоту на два метра с гаком, отжимался тысячу раз на кулаках и по полной боевой крутил без счета подъем переворотом. Это не считая специальных, сделавшихся рефлексами, впитавшихся в плоть и кровь профессиональных навыков. Да и Кныш, Небаба и Наговицын были тоже не подарки, отнюдь, — рослые, тренированные, наученные убивать.

Весело, ох как весело стало на полянке — шум, гам, хруст, крик, снежная пыль столбом. Однако Бродов со своими крепился, на полный контакт не шел, работал со всей возможной мягкостью, тактичностью и аккуратностью — никакой травмирующей техники, жестких «блокажей», шокирующих ударов и воздействий на суставы. Так, детские игрушки — уходы, подставки, отеческие оплеухи. Зато уж ребятки-удальцы старались вовсю — срывали дистанцию, кричали «банзай», махали конечностями и перли, как на буфет. Им здорово хотелось под крышу, в барак, к мискам, буржуйкам и параше. Только вот Бродов не пускал, валил на снег всех встречных-поперечных. В общем, действо на полянке было еще то, впечатляло и навевало мысли об охоте. Правда, собаки подкачали, явно не вышли статью, зато медведи были хороши, породисты, бог знает из какой берлоги.

Однако вскоре ситуация переменилась — явились не запылились припозднившиеся. Чертовой, задыхающейся, позорно растянувшейся дюжиной. Они жадно взглянули на барак, мигом ухватили суть вопроса и дружно, с похвальной резвостью, невзирая на усталость, подключились к добыванию ключа. Черт знает как весело сделалось на полянке, однако Бродов со своими начал потихоньку хмуриться. Нет, двадцать пять на четверых это перебор. Воюют, конечно, не числом, а уменьем, однако же толпа и есть толпа, безликая, свирепая, разгоряченная, яростная. И чтобы обуздать ее, нужно действовать адекватно — с членовредительством, кровопусканием, со всей возможной мыслимой жестокостью. Это здесь-то, в учебном центре, во время семинара?

В общем, ситуация складывалась скверная, безрадостная, добра не предвещающая, и, как всегда в минуты реальной опасности, к Бродову пришел Свалидор. Откуда-то из невообразимого далека, из темных бездн подсознания, до которых ой как далеко знаменитой Марианской впадине с ее одиннадцатью, кажись, километрами глубины. Кто он и откуда, Бродов не знал, просто иногда вдруг ощущал прилив энергии, цунами, море, Эльдорадо сил и начинал смотреть на мир глазами сказочного исполина. Нечеловечески могучего, но все же человека, необычайно сильного, выносливого и быстрого, как это и полагается Стражу Вечности и Хранителю, Чтущему Закон Оси и Ведающему Пряжу Времени. Такое вот, блин, забавнейшее раздвоение личности, сюрпризец подсознательного, напоминающий диагноз. Имеющий к тому же практическое значение…

— Альз! — коротко пропел Свалидор, выплывая из потока времени, и Бродов уже без удивления увидел, как изменился мир, — окружающие его люди превратились в манекены, в восковые фигуры, безжизненные куклы, лишенные движения. С предельной осторожностью он приземлил одного, со всей возможной мягкостью опрокинул другого, бережно определил на снег третьего, пятого, двадцатого. Время для него остановилось, замерло, он словно видел какой-то странный фильм, состоящий из единственного кадра. Фильм, в конце которого все ребятки-удальцы заняли горизонтальное положение, став этакими шахматными битыми фигурами на заснеженной огромной доске.

Миг — и кино закончилось, Свалидор ушел, и мир вокруг Бродова ожил, наполнился экспрессией и движением. Снежная пыль смешалась с матом, стали подыматься потерпевшие, Кныш, Наговицын и Небаба ухмылялись, с пониманием подмигивали — насмотрелись, привыкли. Зато уж ребяток-удальцов прямо-таки шатало от изумления. Ну, блин, дела. Это же вихрь, торнадо, стихийное явление. И ведь наслышаны же были о подобных чудесах, но чтобы вот так, играючи, с обидной легкостью… жопами на снег… М-да… Что же это такое было? Тайчи? Модифицированное айкидо? С элементами ниндзюцу? Надо будет спросить.

Бродов, ухмыляясь, хранил молчание, на контакт не шел, бился с закоченевшим, надумавшим забастовать замком. Айкидо так айкидо. Модифицированное так модифицированное.

О Свалидоре он не рассказывал никому — ни товарищам по училищу, ни коллегам-сослуживцам, ни высокому начальству. Это был его заветный, трепетно хранимый секрет, сокровенная тайна, упоительная, не предназначенная для посторонних сказка. Мир, где нет уставов и развитого социализма, а воины бескорыстны и подобны богам. Мир, где не имеют значения ни добро, ни зло, а важна лишь уравновешивающая их справедливость.

Замок тем временем капитулировал, вяло разомкнул объятья, и дверь под скрип железа подалась. Внутри барака было так себе, сумрачно и неуютно, зато стараниями все того же Звонова имелись дровишки и харчи. В количествах, как Бродов и обещал, изрядных, отменно радующих взор.

«Ого!» — восхитились ребятки, забыли про модифицированное айкидо и мощно вдарили по хозяйству. Принялись щепать лучину, набивать снегом чайники, возиться с макаронами, перловкой, тушенкой и сгущенкой. В бараке забурлила жизнь, сделалось теплее, запахло варевом. Действительно, какая может быть война на голодный-то желудок? Только Бродов дожидаться кульминации не стал, начал собираться.

— Может, все же попьешь чаю? — посмотрел на него Кныш. — На дорожку-то горяченького, а?

— Ох, командир, ты только глянь, какой кулеш там хлопцы варят. — Небаба подмигнул, пошевелил ноздрями. — И куда ты от него?

— А то ты, Семен, не знаешь, — хмыкнул Наговицын, тяжело вздохнул и фальшиво пропел: — Родительский дом, начало начал, ты в жизни моей надежный причал…

Они прекрасно знали, что Бродов, как обычно, в конце семинара поедет к родителям — благо недалеко, километров двадцать пять отсюда. А он так и сделал: помахал всем ручкой, сел на своего «огненного кота» и отчалил, только снег столбом. Сказано же в песне: родительский дом — начало начал.

* * *

Солнце плыло по небу в разноцветном нимбе, воздух искрился, мороз, похоже, крепчал. Однако на душе у Бродова было тепло — он ехал на родину. Ели махали ему опушенными лапами, белки семафорили метлами хвостов, огненный «котяра» тянул как зверь, яростно урчал и пожирал пространство. Эх, хорошо! А вокруг проносились, исчезали за кормой еще с детства знакомые места. Красивейшие, благодатные, еще не тронутые цивилизацией. Матушка-кормилица тайга — завораживающая, могучая, первозданная. Ох, много чего видела она… Не по этим ли звериным тропкам пробирались из Маньчжурии хунхузы, доставляя страждущим сибирякам нецелованных красавиц китаянок?..[22] Не здесь ли пробегали горбачи[23], кайлившие на рудниках злато и серебро? Заработанные деньги они прятали в одежду, а утаенные самородки вживляли в тело — в бедра, в ягодицы, в икры ног… Раньше в деревнях тут, в хозяйственной пристройке, устраивали оконце с широким подоконником, куда на ночь ставили крынку с молоком, клали хлеб с салом, а то и дорогой сахар с солью. Для беглых. И не здесь ли укрывались староверы-раскольники? В глубине таежного моря, где мошка покрывает шевелящимся ковром все живое, они выращивали гречку, картофель, капусту, растили детей, верили истово в своего Бога. Где они сейчас? Куда завела их вера? Неизвестно, куда нелегкая занесла староверов, а вот двужильный, ревущий механический «кот» вскоре выбрался на проселок. Здесь уже чувствовалась цивилизация — петляла колея, попадались окурки, гнусно желтели проталины мочи. Километра через три Бродов обогнал УАЗ, с ревом разминулся с каким-то несчастным типом на «Буране», сбросил газ, вошел в вираж и невольно заулыбался — ну, здрасьте вам, считай, приехали. Дорога, повернув, вынырнула из леса, и перед Бродовым открылись знакомые ландшафты — высокий берег речки, столетняя сосна, заснеженный пригорок с россыпью домов. Блестел на солнце крест на куполе церквухи, столбами вились в небо печные дымы. Это была его родина, пенаты — поселок Бирюлинский. Хоть и небольшой, в глуши, зато с историей. Когда-то в старину здесь стоял острог, похаживали в годы смуты белые и красные, а сейчас жил люд степенный, работящий, не разучившийся трудиться и в эпоху социализма. Соль земли русской — сибиряки.

«Как там в песне-то поется? „Еду я на родину“». Бродов резво пересек мосток, молнией взметнулся на пригорок и, проехав старые торговые ряды, в снежном вихре повернул направо — вперед, вперед, мимо бани, библиотеки, милиции, продмага. И вот он, отцовский дом. Добротный, двухэтажный, за высокой оградой. Бревенчатые хоромы с отоплением и канализацией, построенные с любовью, смекалкой и надолго. Да, непрост был бродовский родитель, ох как непрост, и в победу коммунизма не верил. А потому, отслужив срочную, на стройки пятилетки не пошел, ударил по технической части. По части сгинувших автомашин, кранов и бульдозеров — их при прокладке газо— и нефтепроводов тонуло по Сибири множество. Социализм, оно, конечно, учет и контроль, однако строительные организации лезть в болота не желали и утраченную технику списывали. А Глеб Бродов грязи не чурался и добро народное из трясины доставал — вымораживал его с верными товарищами, как в Якутии в старину извлекали туши мамонтов. Затем техника ремонтировалась, приводилась в божеский вид и по подложным документам использовалась по назначению. Строила дороги, возводила дома, рыла траншеи. Только вот работала не на закрома родины, а на конкретных, знающих свое дело людей. Отсюда и достаток, и деревянные дворцы, и отапливаемые круглогодично теплицы. Не сто пятьдесят рублей зарплаты в месяц в два захода.

«Так, говоришь, начало всех начал? — Бродов тронул могучую калитку на пружине, не спеша вошел, отодвинул засов, приоткрыл ворота. — М-да, надежный причал». Сел на своего механического зверя, зарулил во двор и увидел зверя настоящего, живого, во плоти и шерсти. Котяру Тимофея. Огромного, башкастого, настоящего сибиряка. Тот еще был мелкий хищник, древнее животное — ужасный ловелас, невиданный бретер и жуткий хулиган. Видели не раз, как он ухлестывал за соболюшками, псы во всей округе не связывались с ним, а однажды он по-крупному поссорился с лисой, с весьма печальными для той лисы последствиями. Сейчас же хищник пребывал в засаде — судорожно бил хвостом, алчуще скалил пасть и не сводил глазищ с вороны, разгуливающей у сарая. Гневно он посмотрел на Бродова, испортившего ему всю малину, матерно мяукнул, зашипел и живым болидом, рыжим и хвостатым, полетел куда-то в сугробы за хозблок. Ездят тут всякие на механических уродах, рычат непотребно, распугивают дичь. И где теперь, спрашивается, добычу взять? Мыши все в округе пойманы, крысы передушены, змеи на зимовке, кроты ушли в подполье. Поневоле полезешь чей-нибудь курятник. В общем, чудо как хорош был хищник Тимофей, не рыжий сибирский кот, а настоящий орел. А вот собачьей будки во дворе что-то не было видно — и не бином Ньютона, и не квадратура круга, любому местному понятно, почему это так[24].

А между тем послышалось движенье, мощно отворилась дверь, и на крыльцо ступил хозяин дома Глеб Иванович Бродов. Такой же, как и сын, огромный, рослый, только вот не бритый гладко, по-городскому, а с окладистой бородой.

— Ну, Данила, здорово, — спустился он с крыльца к Бродову-младшему, мощно поручкался с ним, с чувством обнял. — Давненько не виделись.

— Здравствуй, батя. — Данила закряхтел, радостно оскалился. — Ну уж давно. С прошлого семинара. Недели две будет.

Ладно, разговоры разговаривать на морозе не стали, пошли в дом. В светлую, обставленную добротной мебелью просторную комнату с высоким потолком, большими окнами, внушительной, в зеленых изразцах печью. Пахло чистотой, хлебом, глаженым бельем. Родительским домом.

— Здравствуй, мама, — расцеловался с матерью Данила, вытащил пуховый, наверное, уже сотый по счету платок. — Вот, для тепла. А где наша геройская баба Аля?

На полном серьезе сказал, без тени улыбки. Его бабушка по отцу, Алена Дормидонтовна, за свою долгую жизнь повидала всякого. Дочь двоеданца[25]-мельника, раскулаченного товарищами, она добровольцем в Отечественную отправилась на фронт, воевала, была ранена, выжила в концлагере и вернулась домой беременная и наполовину седая. Однако не пропала. Вскоре вышла замуж за крепкого сибиряка, вырастила и воспитала четырех сыновей и сейчас, похоронив супруга, жила у старшего — в полнейшем уважении, довольствии и радости. Хоть и на девятый десяток пошла, а умирать не собиралась. Зубы все свои, осанка статная, взгляд живой, оценивающий, с незлобивым юмором. Так смотрят бывалые, много чего видевшие люди. В общем, та еще бабушка, божий одуванчик, хранительница и разжигательница бродовского очага. А вот и она…

— Значит, приехал, — отворачиваясь от жара, внесла баба Аля домашний хлеб, привычно положила на стол и посмотрела на Данилу так, будто тысячу лет его не видела. — Внучок…

— Здравствуй, ба. — Бродов с осторожностью обнял ее, вытащил оренбургский платок, который через кольцо продеть можно. — Носи на здоровье.

Платок был серый, один в один как у матери и, наверное, тоже сотый по счету. А что привезешь еще-то? Вроде все есть.

— Спасибо, внучек, — кивнула бабушка и тонко улыбнулась со скрытой иронией: — Ты все в своем репертуаре. Ну что, ребята, хлеба поспели, можно начинать.

Дважды уговаривать никого было не надо, сели за стол. На нем — всего горой, и свежее, с пылу с жару, и томленое, бочковое, из-под гнета. Шпигованная поросятина и малосольный ленок, тушеная медвежатина и лососевая печень, вареная икра и жареные пельмени. А котлеты из сырка — рыбы, чье мясо слаще куриного, картошечка, грибки, светящиеся изнутри вилки капусты. И конечно же, омуль, омуль, омуль, гастрономическая гордость байкальской земли. Только вот что-то мало стало его в озере, в знак искреннего уважения называемого исстари морем.

— М-м, холодненькая. — Бродов-старший открыл бутылку, привезенную Бродовым-младшим, не торопясь налил, дернул взволнованно кадыком. — Ну, за нас, за семью, за фамилию. Бывайте, други, живы и здоровы.

Чокнулись, выпили, взялись за еду. Не торопясь, со вкусом и молча. Какие могут быть разговоры, пока не утолен первый голод? Не скоро налили по второй, потом выпили в охотку под лососевую тешу, и слово за слово, не спеша, потекла застольная беседа. О том, о сем, об этом. Только боже упаси не о политике, не о Думе, не о выборах, не о темпах роста нашей жизни и не о харях, что каждый день показывают по телевизору. Зачем портить аппетит?

— Ну-ка, сын, давай-ка моего, — сказал после жареных пельменей Бродов-старший и ловко потянул к себе объемистый графинчик. — А то все пьем, пьем, а толку…

В графине том, Данила знал, был брусничный, двойного гона, первачок. Адская штука, хоть и прозрачен, как слеза. Ни малейшего сивушного духа, лишь слегка отдает лесом и травами, а спичку поднесешь — чистая аква вита, горит ярким синим пламенем. А еще развязывает языки, кружит головы и валит с ног самых крепких мужиков. Та еще огненная водица, с ней ухо нужно держать востро.

— Ну, благословясь, будем. — Бродов-старший поднял стакашек, на мгновение замер, посмотрел на Данилу: — За тебя, сынок. Расти большой.

Данила ему нравился. И даже не потому, что сын, наследник, кровинка, а потому что мужик в него, Бродова-старшего, пошел. Вырвался из океана-тайги к настоящим морям, выучился, заматерел, офицером стал. Старшим, морским, вперед положенного срока. И потом, когда приперло, жопу никому лизать не стал, плюнул и на карьеру, и на чины, в одной шинелишке вернулся домой. И ведь не пропал, не сгинул, показал себя, в люди выбился. Да еще как выбился. Ладный мужик, бродовской породы. Такой и на зоне будет человек. Хотя упаси его, господи, от напасти такой, сохрани и пронеси. Самого-то Глеба Ивановича бог не уберег, положил ему однажды путь извилистый, тернистый — за колючий орнамент. Только там старший Бродов не потерялся, выжил, остался человеком. Хотя и понял со всей отчетливостью, что не в больших деньгах счастье. Освободился по УДО[26], вернулся домой и с тех пор ни-ни, на золотые горы не зарился. Занялся хозяйством, слился с землей, летом, ближе к осени, подавался в тайгу — за панцуем, за корнем жизни женьшенем, говорят, рожденным от удара молнии[27]. И ведь везло же ему чертовски, ни разу не возвращался без добычи. Причем не без какого-нибудь там панцуя-танзаны — в руки ему шли сипие и упие, а однажды он нашел шестилистный липие[28]. Вот было шуму-то, гаму. И денег…

Графинчик между тем потихонечку пустел, брусничная аква вита летела птицей под оленину, неспешно текла, согревала душу, по-родственному сердечная негромкая беседа. Потом все захотели песен и затянули ладно, хором, с подголосками: «Ох ты горе мое горе, злая мачеха Сибирь». Хорошо пели у Бродовых, слаженно, с чувством, с душой. Правда, не долго — едва дошли до баллады о бродяге, который Байкал переехал, как в окошко постучали. Это по-соседски зашел на огонек знакомец Бродова-старшего, бурят Хагдаев. Собственно, не просто знакомый — любезный друг, испытанный подельник, правая рука. Свой человек в доску.

— Здравствуйте, однако, — ухмыльнулся он, показал прокуренные зубы и, будучи немедленно определен за стол, шмыгнул носом дружески и добро. — Ну что, Данилка, как дела? Как, командир, однако, живешь-можешь?

Вот так, хоть и ростом под потолок, и плечищи не про всякую дверь, а все одно — Данилка. Даром что столько лет прошло, все одно остался Бродов-младший для Хагдаева мальчишкой. Шустрым пареньком, трепетно внимающим занимательнейшим байкам — о Золотой Бабе, о Чертовой скале, о легендарной бурятской шаманке Одэгон, очень-очень сильной шаманке, однако. Да, что-что, а рассказывать Хагдаев умел, да и темы разговоров знал не понаслышке. Потому как сам происходил с байкальского острова Ольхон, энергетического центра всей великой Сибири, из тамошних шаманов, и та самая ведунья Одэгон приходилась ему дальней Родней. Все предки у Хагдаева скакали на бубне, который по шаманским понятиям является конем, а колотушка — кнутом, по всем трем мирам, Нижнему, Среднему и Верхнему. Они почитали верховного бога Бурхана и врачевали людей, так что хочешь не хочешь, а получил он в наследство неподъемное бремя сокровеннейших знаний. Однако же держался скромно, в бубен хэсэ не бил, использовал свои волшебные способности для нужд сугубо земных — отыскивал в трясине для Бродова-старшего все эти «Камацу», «Като» и «Катерпиллеры». Ну а еще попутно общался с Бродовым-младшим — своих-то детей у Хагдаева не было. Кого только ни просил — и хозяев скалы Саган-Заба Бурал саган нойона с Буралше саган хатан, и духов горы Сахюртэ Сарма саган нойона с Сахюртэ саган хатан, и рядовых богов бумал-бурханов, и самого Бурхана — без толку. Как видно, без дьявола Шитхыра и его треклятых злых духов бохолдоев дело здесь не обошлось.

— Как можем, дядя Степан, так и живем, — отозвался Данила, уважительно кивнул и вилкой загарпунил маринованный грибок. — Стоим на страже результатов приватизации.

Приватизацию, честно говоря, он не одобрял. Ну да, раскромсали, раздербанили, растащили по углам подгоревший пирог социализма. Замешанный на поте, на крови, на слезах миллионов людей. Вот тебе и вся перестройка. А еще говорят, на чужой каравай рот не разевай, — фигня, врет пословица. Жрут в три горла. И ведь никто не подавится.

— Да, приватизация, однако, — согласился Хагдаев, с горечью вздохнул и начал издалека, вроде несколько не в тему: — Вот в Монголии в позапрошлом веке не было воровства. А все потому, что в ущельях Алтая на особых местах стояли большие чугунные козлы. Полые, однако, внутри. По сути это были печи. Так вот, пойманного вора связывали, сажали на такого козла и растапливали смолистые дрова. Потом уходили. Человек, однако, кричал, ощущал запах жареного мяса, звал на помощь. На зов прибегали волки, облизывались, ждали, пока остынет пища… Так вот, к чему это я, Данилка, говорю. — Он засопел, набычился и превратился на мгновение в злобного, алчущего крови болдохая. — На каких же чугунных козлов нужно посадить тех, кто все это, однако, затеял? А? Кто всю Россию, однако, испоганил? Вначале вот в семнадцатом, теперь сейчас…

Коммунистов, равно как и демократов, Хагдаев не любил. Дедушку-то его, шамана, красные комиссары утопили в Байкале. Чтобы не камлал контрреволюционно против власти Советов.

— Ну ты, Степан, загнул. Горы, волки, гураны[29] чугунные, — заметил Бродов-старший, мечтательно вздохнул и зацепил кусочек ароматного, сбрызнутого уксусом сала. — Все это хитро слишком. Про рыбацкую[30] казнь слышал? Вот бы всю эту сволочь на один кукан. И к нам сюда, на Байкал. Уж мы бы лунок навертели. Накрутили…

— Все это, Иваныч, конечно, хорошо, но какой же длины должен быть кукан? — Хагдаев усмехнулся, покачал головой и занялся томленной в казане солянкой. — Ну их всех к шитхыру[31]. Ух ты, забористо, однако, забористо…

— Это верно, пошли они к чертям, — одобрил Бродов-старший, подмигнул и ловко ухватился за графинчик, по счету уже второй. — Давай-ка лучше выпьем. Ну, с богом.

Выпили, тяпнули, добавили, усугубили, и Данила вдруг почувствовал, что змий одолевает. Тот самый, зеленый, с плакатов «Пьянству бой». А тут еще батя с Хагдаевым вытащили трубочки, задымили ядреным, горлодерным табаком. И так-то все было как в тумане, а теперь и вообще…

— Пойду-ка я подышу, — поднялся Бродов-младший, виновато кивнул и по строгой эллипсоиде направился к дверям. «Эх, старею, видно, толерантность падает».

Вышел на крыльцо, глотнул морозный воздух и, задержав дыхание, принялся крутить головой. Не спеша, размеренно, двадцать раз в одну сторону, двадцать раз в другую. По всей науке, как учили. Организм отреагировал, выделил углекислоту, муть перед глазами рассеялась. Стали видны небо, звезды, полная луна, возвратилось представление о сторонах света. Вон там Байкал, вон там Иркутск, вон там Черная скала. Где-то рядом с ней, по словам Хагдаева, и стояла некогда Золотая Баба. В священной роще-айхе на Месте силы, где нельзя рубить деревья и даже косить траву, чтобы не потревожить духов. Бродов, помнится, мальчишкой исходил там все окрестности, излазил вдоль и поперек все камни и расщелины, однако Золотой Бабы не обнаружил. Зато нашел во множестве странные, будто ножом водили по маслу, наскальные изображения. Звери, птицы, рыбы, загадочные письмена.

— Добрый знак, однако, добрый, — удивился тогда Хагдаев, быстро посмотрел по сторонам и почему-то шепотом сказал: — Зураг[32] на Черной скале кому попало не открывается. Эти изображения огами созданы, боги их каждый месяц и обновляют. Любят же тебя, Данилка, духи. Быть тебе великим богатуром, однако.

Господи, сколько же лет прошло с тех пор? Двадцать? Двадцать пять? Больше…

В общем, пообщался Бродов с дедушкой Морозом, крепко прищемил змеюге хвост и, не попадая зубом на зуб, но уже ни в одном глазу, подался наконец в дом. Там уже вовсю готовились к чаепитию. На столе появились мед, варенье, сахар и, конечно же, пироги, Бродов-старший лично внес пышущий жаром самовар. На боках дореволюционного еще красавца польского серебра, престижной ваныкинской фирмой изготовленного, было написано: «Где есть чай, там и под елью рай».

И в самом деле, хорошо было у Бродовых в доме. Спокойно, несуетно. Даром что выпито изрядно.

— Пробирает, однако, — сообщил Хагдаев после третьего стакана, встал, вежливо икнул и начал собираться. — Ну, хозяева, спасибо за хлеб, за соль, а также за ласку. Рыбников таких давно не ел, однако. Да и брусничный хорош, ох хорош. В общем, ладно, благодарствую, пойду…

— Эй, Степан Васильевич, что-то ты нынче рано. Мы ведь и не выпили толком-то, — сразу не то что огорчился — озадачился Бродов-старший. В голосе его, на удивление трезвом, звучали озабоченность и рассудительность. — Никак ты не в настроении? Или случилось чего?

— Да радоваться нечему, — нахмурился Хагдаев. — Сегодня ночью дух-хранитель прилетал. Крыльями бил, плохое вещал. Такого накаркал, такого… Ладно, после расскажу, время еще есть.

Он посмотрел на женщин, поручкался с мужчинами и ушел, ступая уверенно и твердо, будто и не пил совсем. Неторопливый, приземистый, чем-то похожий на медведя.

— М-да, а ведь этот дух-то его никогда не врал, — заметил, выждав паузу, Бродов-старший. — Помню, ЗИЛа «сто тридцатого» на шестиметровой глубине взял. Да, дела, — отхлебнул он чаю, задумчиво вздохнул и, поставив чашку, повернулся к сыну: — Ну что, сыграем? Даю пешку форы. Даже две…

И было дальше все как всегда — приятный вечер в отчем доме, шахматный турнир в одни ворота, потому как Бродов-старший играл как зверь, разговоры с матерью, общение с котом, поход в теплицу с целью восхищения плодами агротехники. Особенно впечатляли торпеды огурцов, наливающиеся соками в бутылках из-под водки. Затем был ужин, без спиртного и излишеств, после которого полагалось готовиться ко сну — ложились, впрочем, как и вставали, у Бредовых рано. Традиция-с, против нее не попрешь.

А Бродов-младший и не стал. Пожелал всем спокойной ночи, прошелся по удобствам да и подался в свою комнату на второй этаж. Время там словно остановилось, замерло, все было таким же, как и четверть века назад: стол, шкаф, диванчик, перекладина в дверном проеме, бесформенный, истертый кулаками, многострадальный боксерский мешок.

«Вот ведь, блин, будто в детство дали обратный билет», — подумал Данила, прерывисто вздохнул, однако презрел грусть-тоску и занялся реалиями момента — вытащил мобильник и позвонил в Иркутск Рыжему.

— Привет, брат. Как дела? Идут? «Апорт» деньги перевел? Все, как договорились? Ну вот и хорошо, вот и ладно. А что «Ривьера»? Сам ездил? Дозрела? Ну ты молодец, возьми с полки пирожок. А у нас тоже все хорошо, идем к финалу. Да-да, на базе буду завтра, где-то ближе к вечеру. Ну все, покеда, Марьяне привет. Конечно, конечно, пламенный и революционный.

Он на мгновение представил рожу Рыжего, славную, конопатую, очень располагающую, впал на миг в подобие экстаза — как же все-таки здорово, что у него такие друзья, и вырубил связь. Сделал круг по комнате, с уханьем зевнул и, уже зная наперед, что его ждет, отправился к Морфею. А ждал его все один и тот же знакомый до одури сон. Фантастический, полный звуков, и на сон-то даже совсем не похожий. Странная, будоражащая сознание явь, виденная уже тысячи раз. Парящая над землей махина, вращающаяся крестообразная тень, и женский певучий голос, звучащий из ниоткуда. Негромкий волнующий зов на незнакомом языке. И о чем это она? М-да. Свалидор, вот тот все молчком, молчком…

«Надо будет спросить мать, не роняла ли она меня головкой на пол», — подумал поутру Данила, Умылся, позавтракал, попрощался с родней и с ревом отчалил на снегоходе. Причем без особого энтузиазма — погода за ночь переменилась, и конкретно к худшему. Небеса нахмурились, поднялся ветер, сверху летели белые дохлые мухи. Деревья стояли скучные, понурые, словно одетые в саван. Тоска.

Зато в учебно-тренировочном центре охранного предприятия «Скат» было весело. Слышались выстрелы из пистолетов, чмоканье втыкаемых ножей, мощные удары по манекенам, яростные молодецкие крики. Кныш, Небаба и Наговицын старались вовсю, дабы финита ля комедия была до боли запоминающейся. А тут еще и Бродов подключился, да не один, со Свалидором. Такое устроили напоследок, такое заварили веселье, что самому шихтыру стало тошно.

Потом был заключительный обед повышенной жирности, волнительные тирады, недолгие сборы и наконец команда «По машинам!».

— Ну так когда теперь ждать прикажете? — спросил уже на крыльце повеселевший Звонков, который совершенно справедливо полагал, что начальство с возу — завхозу легче.

— Недели через три у нас очередной заезд, дней через десять плановые сборы, а на эту пятницу напросились федералы, у них сломался пульт во «дворце забав»[33]. Да ты, Павел Юрьевич, не беспокойся, Семен позвонит тебе загодя, введет в курс дела. — Бродов усмехнулся, посмотрел на Небабу, мусолящего с важным видом потухшую беломорину. — Ну как, Семен Ильич, введешь?

— А як же. Что имеем, то и введем, — бородато пошутил тот, попрощался со Звонковым и полез в кабину «Урала», за рулем которого сидел Кныш. Несмотря на габариты и вес, он двигался легко, шустро, с проворством обезьяны. Да и вообще в нем было что-то от Кинг-Конга.

— Ну, счастливо оставаться, — поручкался Бродов с Павлом Юрьевичем и, взглядом командира оценив колонну, забрался в головной автомобиль, свой «хаммер-концепт». Конечно, это был не угловатый монстр-однофамилец, способный силой своих колес забраться на метровый поребрик. Но тоже ничего, очень даже. Веселого красного цвета, с надписью по левому борту: «Не зная броду, не суйся в воду», с целым табуном под капотом.

— Поехали, — скомандовал Бродов в рацию, включил пониженную передачу и плавно надавил на газ.

Следом за ним двинулся «Урал» с двадцатью семью живыми душами на борту, а замыкала колонну «Нива» Наговицына — неказистая, поносно-желтая, зато идущая по бездорожью ничуть не хуже франта «хаммера». К слову сказать, стоящего раз в двадцать поболее. Однако слов нет, рулить на нем было приятно, даже по зимнему проселку. Мягко урчал кондиционер, звучали несчитанные динамики, автоматика контролировала клиренс, режимы двигателя, состояние подвески и еще добрую тысячу всяческих параметров. Правда, не дай бог, если что-нибудь сломается. С «Нивой»-то оно попроще, весьма, хотя и громыхает в ней, как в гвардейском танке.

Между тем музыка по радио выдохлась, гнусно пробубнила реклама, и пошел выпуск последних новостей. В Иркутске, оказывается, стали меньше болеть гепатитом и больше вензаболеваниями. Депутатский корпус уточнял бюджет, а заодно планировал организовать рабочую группу по решению проблемы чистоты города. Библиотеки области стали в два раза лучше удовлетворять запросы своих читателей, а из города-побратима Иркутска Юджина, что в американском штате Орегон, пришла…

— Ну уж на фиг. — Бродов, не выдержав, взялся за пульт, выбрал наобум станцию и снова напоролся на новости, правда, зарубежные. Хотел было опять переключить, но передумал, внимательно стал слушать дальше. Сколько же, блин, дивного творилось на этом свете, Горацио шекспировскому и не снилось, — кто-то с боем взял в Египте пирамиду Хеопса. Успокоил охрану, забаррикадировался изнутри и собирался, если кто-то сунется, седьмое чудо света взорвать. То ли сионисты, то ли экстремисты, то ли террористы. Какая-либо достоверная информация отсутствует. Известно только, что стреляли из автоматов Калашникова.

«Господи, пирамида-то им зачем?» — удивился Бродов, покачал головой и вспомнил кое-какие подробности, касающиеся египетской диковины. Ну да, занимает площадь около пяти гектаров, весит больше шести миллионов тонн и являет собой математическую загадку. В соотношении ее размеров зашифрованы и число Пи, и золотое сечение, и расстояние до Солнца, и радиус Земли. И кому же только понадобилась она, эта махина с интеллектуальным уклоном. Да, странно, очень странно. Проселок между тем описал дугу, вытянулся из-за деревьев, повернул налево и закончился знаком: «Уступите дорогу». Слава труду — выбрались на трассу. Прибавили газу и покатили в колонне, однако не так быстро, как хотелось бы, поскольку стихия разыгралась не на шутку. Снег вдруг повалил стеной, ветер развел спирали вьюги, видимость сделалась скверной, все стало белым-бело. А белый — это цвет похоронных тапок, савана и медицинских халатов, так что лучше судьбу не искушать… В общем, когда добрались до Иркутска, был уже вечер, зимний, ненастный и угрюмый. Мутно светили фонари, улицы превратились в пустыни, машины оставляли извилистые, мгновенно заметаемые следы. Бр-р-р.

— Все, братцы, разбегаемся, — весело сказал Бродов в рацию. — Физкульт-привет, до завтра.

Вечер, холодный и хмурый, обещал ему массу приятного.

— Счастливо всем, — отозвался Кныш, впрочем, без особой экспрессии — ему нужно было ехать на вокзал, по пути завезти Небабу, а потом еще припарковать «Урал». Хорошо еще, база недалеко от дома.

— Удачи всем, — рявкнул Наговицын, сделал погромче музыку и не поехал — полетел по белому ковру. К молодой, надо полагать, ждущей его жене. Какая там стихия, какая там метель…

«Да, какой русский не любит быстрой езды, — глянул ему вслед Бродов и порулил вдумчиво, степенно, безо всякой суеты. — Однако тише едешь — дальше будешь. Особенно на зимней дороге».

За окнами джипа плыли городские, не радующие взор ландшафты, узенькие улицы, ископаемые дома, ветхие, покосившиеся заборы. Новостроек, впрочем, тоже хватало, как и протяженных, детых в белое зеленых зон. Иркутск как бы состоял из лоскутков, новое в нем безуспешно пока еще боролось со старым.

«А еще говорят, что Париж — город контрастов, — с долей патриотизма подумал Бродов, глянул на часы и взялся за мобильник. — Как пить дать, еще горит на работе».

— Вы позвонили в агентство недвижимости «Консультант», — скучно отозвался женский дежурный голос. — Слушаю вас.

— Зою Викторовну пожалуйста, — попросил Данила. — Скажите, что Бродов беспокоит.

Сразу он почему-то вспомнил запах ее духов, резкий, будоражащий, нескрываемо сексуальный. Бьющий наповал. Запах опытной, искушенной женщины, знающей, что путь к сердцу мужчины лежит не через желудок — через обоняние.

— Алло, — послышался другой женский голос, только не скучный и усталый — звенящий от оптимизма. — Ты? Уже? Хорошо. Жду. Давай часов в десять. Ну, все.

В голосе звучали радость, нетерпение, ожидание и предвкушение. Своего, кровного, женского, заслуженного по праву.

«Ну, в десять так в десять. — Бродов отключился, вписался в поворот и осторожно объехал „жигуленка“, плотно присоседившегося к „Москвичу“. — Эко как вы, ребята». Путь его лежал на запад, через мост, на левый ангарский берег — в бывшее предместье Глазково. Когда-то это была глухомань, окраина, конкретная периферия — поди-ка ты форсируй могучую реку. Паромная переправа и понтонный мост резко изменили ход вещей, и уже к двадцатому столетию Глазково было популярным дачным местом. Разбивались парки, закладывались сады, открывались ресторации и увеселительные заведения. Сам его превосходительство градоначальник построил здесь дворец и страсть как обожал кататься по зимнему Иркуту. На саночках, шестиконно, при пылающих вдоль высокого берега бочках со смолой. В общем, бесилась с жиру местная буржуазия, давилась рябчиками и жевала ананасы, чем вызывала зависть и крайнее неудовольствие у, к слову сказать, не бедствовавшего местного пролетариата. Со всеми вытекающими революционными последствиями. И вот гром грянул, свершилось — экспроприаторов экспроприировали, добро их поделили, настало равенство и братство. Однако буржуазных палат на всех желающих не хватало, и в Глазково стали, как из-под земли, вырастать хибары пролетариев. Вместительные, барачного типа, где на тридцать восемь комнаток всего одна уборная. Во дворе. Так и простояли они и Гражданскую, и Отечественную, и простой социализм, и развитой — аж до самой перестройки. Ну а когда победила демократия и все вернулось на круги своя, новые русские буржуа опять положили глаз на Глазково. Скупали участки, сносили хибары, возводили — куда его превосходительству градоначальнику! — дворцы. И вот в эту-то обитель контрастов, богатства и нищеты и направлялся Бродов — выехал на набережную, зарулил на мост и неспешно покатился по огромному железобетонному монолиту[34]. Красавица Ангара внизу выглядела безобразно — льдины, промоины, пар над водой. Где уж дедушке Морозу тягаться с Иркутской ГЭС[35].

«Вот она, цивилизация, блин. — Бродов посмотрел на черные проталины, выругался про себя, горестно вздохнул. — Калечим природу, такую мать. Все вокруг себя калечим». Выключил неизвестно почему радио, пересек железнодорожные пути и, съехав в молчании с моста, принялся забирать вправо, на улицу акына Джамбула. Снег валил по-прежнему стеной, проезжая часть не радовала, спешить, делать резкие движения совершенно не хотелось.

«Это называется у них незначительные осадки», — вспомнил Бродов с едкостью прогноз метеорологов, непроизвольно фыркнул и вдруг заметил в снежной каше «Волгу», черную, «двадцать четвертую», скорбно завалившуюся набок. Рядом лежало колесо и стояла женщина в куртке-«аляске», вся ее фигура выражала безотрадность, траур и непротивление судьбе. Понятное дело — проколоться в такую-то погоду. Да еще на «Волге». Колеса у этой дурынды большие, тяжелые и крепятся не болтами, а гайками, что крайне неудобно. Менять их, тем более в непогоду, удовольствие еще то, никаких дамских сил не хватит. Грустное зрелище, навевающее тоску, ни один хоть мало-мальски уважающий себя мужик мимо бы точно не проехал.

«Снегопад, снегопад… если женщина просит…» — пропел, как это ему самому показалось, Бродов, мигнул поворотником, прижался вправо и вылез из машины.

— Вечер добрый. Помочь?

Несмотря на кажущуюся банальность ситуации, он не расслаблялся и ухо держал востро: а ну как явится сейчас пятерка крепких мужичков, дабы дать ему, Бродову, по голове, сесть в его, Бродова, кровный «хаммер» и с песнями отчалить. А может, и сама красотуля в «аляске» вытащит парализатор и жахнет стабилизированной стрелой, несущей пятьдесят тысяч вольт. Случаев таких масса. В России живем. Эх, снегопад, снегопад, если женщина просит…

— Здравствуйте, — встрепенулась женщина, поправила капюшон и браться за парализатор не стала, очень по-мужски протянула руку. — Спасибо, что остановились.

Рука ее, невзирая на мороз, была теплой и неожиданно сильной, голос — низкий, бархатистый, похоже, с прибалтийским акцентом. И на удивление знакомый. Интересно, интересно, где ж это они встречались раньше? Вот чертов снег, не видно ни зги, и лица-то не разглядишь. Да и капюшон этот с опушкой…

— Да ну, пустяки, — усмехнулся Бродов, бережно отнял руку и вытащил из «хаммера» «башмаки»[36], домкрат и специальную, чтоб домкрат не проваливался в снег, доску. — Балонник-то у вас найдется?

Дело мастера боится — скоро колесо было заменено, гайки затянуты, запаска упрятана в недра багажника.

— Ну вот, пожалуй, и все, — сообщил Бродов, — можете ехать.

И понял вдруг со всей отчетливостью, что не хочет этого. Страшно, непереносимо, до зубовного скрежета, до сердечной муки.

— Не знаю, как вас и благодарить, — сказала незнакомка, подошла поближе, и на мгновение стало видно, что глаза у нее голубые, бездонные, похожие на омуты. — Хотя… — Она стремительно шагнула к «Волге», открыла водительскую дверь и возвратилась к Бродову с книгой. — Скажите, вы любите сказки?

Она была чересчур высокой для женщины, стройной, длинноногой и двигалась с изяществом голодной куницы. Стоять у нее на пути как-то не хотелось.

— Гм… Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, — несколько не в тему ответил Бродов, взял неказистый, потертый томик, прочел: «Сказы и предания древнего Шумера».

— Любите книгу, источник знаний. А знание это сила. — Незнакомка кивнула, забралась в свою «Волгу» и исчезла в метели. Впрочем, не настолько быстро, чтобы Бродов не успел заметить номер.

«Да, странная фемина, — покачал он головой, взвесил подарок на руке и тоже подался в машину. — Не телефончик дала, а источник знаний. М-да…»

Скоро он уже был дома — у кирпичного двухэтажного особняка за высокой оградой. Дистанционно открыл ворота, заехал на широкий двор и плавно зарулил в подземный, устроенный в фундаменте гараж. Отсюда узкая винтовая лестница вела наверх, в холл, к свету, комфорту и теплу.

— Дан, ты? — обрадовалась Марьяна. — Уже? Жрать будешь? Или Альберта подождешь? Он будет где-то через полчаса.

Вот ведь, всем хорош был Рыжий, а имя собственное подкачало — какое-то хлипкое, помпезное, до жути интеллигентное. Альбертом хорошо быть создателю теории относительности, но никак не специалисту по борьбе с ПДСС[37]. Отсюда и кликухи за глаза: Лобачевский, Склифосовский или Светильник Разума. Ну а для друзей, из-за броской пигментации, — Рыжий. Просто Рыжий, Конопатый, тот самый, кто убил дедушку лопатой. А вот это уже преувеличение, вовсе и не дедушку, и не лопатой…

— Привет, Маря, — улыбнулся Бродов. — Жрать хочу, как зверь, но мужа твоего дождусь. Пойду сполоснусь пока.

— Дядя Дан, а ты медведя видел? — вывернулся откуда-то Альбертов наследник, рыжий, лопоухий, один в один папа. — Он что, правда с лисичкой-сестричкой живет? В тереме-теремке?

— Нет, Эдик, не видел, — честно, как на духу, признался Бродов. — Спит он в берлоге, лапу сосет.

— С лисичкой-сестричкой? — обрадовался Эдик, Марьяна прыснула, Бродов подмигнул и тему развивать не стал, отправился к себе на второй этаж.

Дом был огромный, места хватало. Строил его Бродов в свое время с размахом, денег не жалел — это была своего рода ответная реакция на кочевую жизнь в бараках и казармах. А когда все было готово, пришел в недоумение — а на хрена ему четыре сортира, две дюжины комнат, все эти необъятные квадратные метры под металлочерепичной кровлей, покрытой минеральным гранулятом. Слава тебе господи, что вскоре приехал Рыжий и с удовольствием устроился на первом этаже. До сих пор живет, не съезжает, хотя давно бы мог свое жилье купить. Чуть ли не силком всучил Бродову деньги за полдома, а тот и не возражал. Не в плане денег — в плане компании. Коллектива, который, как известно, сила.

Бродов между тем поднялся наверх, догола разделся и подался в санузел — огромную, сверкающую кафелем и изысками сантехники ванную комнату. Всякие там джакузи, гидромассажеры и прочее баловство он не уважал — струю бы посильнее, мыла побольше да мочалку пожестче, — а потому залез под душ. Вымылся до покраснения, выбрился до синевы и этакой ожившей античной статуей пошлепал в комнату. Достал парадные, с эмблемой, трусы, костюм, рубашечку, штиблеты в тон. А чтобы совместить приятное с полезным, взялся за пульт — по яркоцветной плазменной панели пошла чернуха новостей. Показывали Египет с горизонтом Хуфу[38], захваченным негодяями. Над верхом пирамиды кружились голуби, вдали, словно воплощение жизни, сверкал великий Нил, мерцали, напоминая о неизбежной смерти, несущие угрозу пески пустыни. Самих террористов видно не было, они все еще сидели в недрах горизонта.

«Да, такую взорвать — много пластида надо», — Бродов оценивающе прищурился, глянул профессионально на экран и вдруг поймал себя на мысли, что хочет немедленно в Египет. К сверкающему, словно воплощение жизни, великому Нилу, к несущим неотвратимую угрозу смерти пескам пустыни. Как будто в самой сути его, в глубинах подсознания звучал певучий женский голос, тот самый, из сновидений: «В Египет, в Египет, в Египет…» Или это говорила нараспев загадочная незнакомка из «Волги»?..

«А может, и впрямь поехать? — спросил сам у себя Бродов, задумался, потер висок. — Поваляться на солнышке, пополоскаться в море, поправить, блин, нервишки. А то мало что ночью, так уже и днем голоса в башке. Что же делать-то, а? — и тут же пошел на хитрость, дабы отбросить все сомнения: — А поехать через Питер. Женьку Малышева повидать».

Ну как же можно не повидать старинного боевого друга, однажды вытащившего его, Бродова, из цепких объятий смерти. Не будь его тогда, касатки бы повеселились всласть. Ох и попировали бы.

«Ну вот и ладно, — обрадовался Бродов, стоя залез в штаны и вжикнул застежкой-молнией. — Египет так Египет». Он с ловкостью повязал «селедку», не спеша обулся, одел широкий, скрывающий подмышечную кобуру пиджак. Из огромного, от пола до потолка, зеркала на него взглянул на редкость серьезный мэн — впечатляющий, взрывоопасный, с лицом и статью римского центуриона. Вызывающий конкретные ассоциации с работающим бульдозером, от которого лучше держаться подальше.

«Да, наел я ряху. — Бродов отвернулся, подошел к окну и, не сдержавшись, радостно оскалился. — А кто к нам едет-то!»

Во двор медленно и печально заруливал «лендкрузер» Рыжего, черная рычащая махина чем-то напоминала носорога. Миг — и она нырнула в логово, устроенное под землей, чтобы по-братски присоседиться к красной громаде «хаммера».

«Так», — Бродов позабыл про Египет, в темпе вальса сошел по лестнице и довольно хмыкнул — в холле он очутился одновременно с Рыжим.

— Э, привет!

— Ну, здорово!

— Только что вспоминал тебя, долго жить будешь!

Рыжий был и вправду рыжим — огненно, непередаваемо, убийственно, неправдоподобно, в Средние века его бы не пустили и на порог суда[39]. На его скуластом, по его же словам, лице бушевало иго, да и фамилия была соответствующая, не допускающая сомнений в происхождении хозяина — Нигматуллин. Альберт Шарипович Нигматуллин, из поволжских татар. Из тех воинов-татар, которые или враги, или друзья. Третьего им не дано.

— Эй, друзья-однополчане, давайте-ка за стол, — скомандовала Марьяна и принялась наливать густейший, кирпичного цвета борщ. — Чеснок будет кто? От гриппера?

— Я пас. — Бродов ухмыльнулся, посмотрел на Альберта: — Ну что, как дела? Как там кривая преступности?

— Загибается. — Тот взял на зуб зубчик чеснока, смачно разжевал, принялся за борщ. — А что семинар? Как все прошло?

В голосе его слышались извинительные нотки — сам-то он в лесные дебри ни ногой. Ну да, прекрасно понимал, что семинары необходимы, что это имидж, реклама, вывеска, какие-никакие деньги, а главное — собственная боеготовность. Но чтобы на неделю куда-то там в тайгу, от сына, от жены… Нет уж, лучше здесь пахать, как папа Карло, с энтузиазмом персонажа советского сказочника Николая Островского Павки Корчагина, до десятого пота.

— Прошло как всегда. — Бродов с удовольствием отхлебнул борща, крякнул от избытка чувств, вздохнул и потянулся вилкой за селедочкой. — Как по маслу. Скажи-ка, брат, а что это за суета в Египте? Кому там пирамида помешала? Не слышал ничего?

Селедку Марьяна готовила по своему рецепту — вымачивала в чае, после в молоке, ну а уж затем томила в соевом соусе. С луком, горчицей, корицей и гвоздичкой. Эх…

— Да уж, земля слухами полнится. — Рыжий усмехнулся, мощно проглотил и положил на хлеб кусище буженины. — Сегодня Зуев заезжал, ну этот, из управы. Выжрал, как всегда, полфлакона коньяку, клялся в любви и дружбе, а заодно намел с три короба языком. Террористы эти наши, чечены, из какого-то там ваххабитского тейпа. Недели две назад они похитили торсионный излучатель, из тех, что наши ставят на спутники, и теперь, используя пирамиду как антенну, хотят поджарить мозги всем врагам ислама. Вот такие нынче, брат, пирожки с котятами. Смотри, никому не говори, ужасающий секрет, государственная тайна.

Несмотря на корни, бушующее иго и красноречивую татарскую фамилию, Альберт свининку уважал, причем очень даже. Потому как не верил ни в бога, ни в черта, ни в аллаха, ни в Магомета. Только в себя и в друзей.

— Полная тайна вкладов, говоришь? — не поверил Бродов и положил себе крабового, правда из палочек, салата. — Почему же тогда какой-то старший опер в курсе? Нет, похоже скорее на дезу. На хорошо задуманную, спущенную сверху.

— Да и фиг с ней. Нам, татарам, все равно. — Рыжий засмеялся, подмигнул наследнику, а тут еще Марьяна принесла объемистый казан с пловом, так что разговор конкретно перешел от тем террористических к куда более приятным, способствующим пищеварению. Затем в программе значились жареные цыплята, творожная запеканка и яблочный пирог, однако Бродов, не дождавшись чая, встал, с улыбкой добродетели воззрился на хозяйку: — Спасибо, Маря, все было очень вкусно. Однако пойду, труба зовет.

— Знаем мы твою трубу, — усмехнулась та. — У тебя их целый оркестр. Давай-давай, композитор, двигай.

В душе она ужасно переживала, что Бродов не женат, и всеми силами старалась устроить его жизнь — знакомила с подружками, приятельницами, какой-то там родней. Без толку — с женщинами в плане брачных уз Бродов был разборчив. Выбор хранительницы очага — вопрос серьезный, обстоятельный, требующий вдумчивого подхода. Другое дело легкий флирт, общение на гормональном уровне. Здесь нужно действовать с напором, без промедления, по-суворовски. Ура, рубай, коли. Пиф-паф и в дамки…

— А что, композитор — это звучит. Здорово, — восхитился Рыжий, перестал жевать и ухмыльнулся Бродову: — Давай, командир, удачи. Завтра увидимся.

Настоящее прозвище у Бродова было Фарштевень. Не через «о» — через «а», от слова «фарш». Почему — догадаться не сложно.

— Ладно, всем привет, — улыбнулся он, заглянул к себе за «пропиткой» и шапкой и опять подался под землю, в гараж, в не остывшее еще чрево «хаммера».

— Ну что, машинка, поехали?

Поехали. Наискось через Глазково, по мосту, на правый берег взопревшей Ангары — в центр. По пути Бродов остановился, купил шампанского, букет и пачку презервативов — Зоя, она, конечно, умница и красавица, но бременем моральных принципов не отягощена. Идет по жизни легко, широко расставляя ноги. Это, кстати, к вопросу о брачных узах, ячейке общества, семейном очаге, его хранении и разжигании. Информация к размышлению.

Снегопад между тем все не унимался, рыхлое белое покрывало пухло на глазах. А тут еще на улицы выползла спецтехника, узурпировала мостовую и принялась метать куда ни попадя брызги соленого отсева[40]. И так-то было трудно ехать, а теперь вообще… Словом, было уже начало одиннадцатого, когда Данила припарковался у девятиэтажного дома, построенного с претензией на оригинальность. Вошел в подъезд, кивнул консьержке, поднялся в лифте на четвертый этаж. Снял, как оно и положено по правилам хорошего тона, целлофан с букета, понюхал розы и почему-то вспомнил, что Зоя непременно расплющивает им стебли сапожным молотком. Чтобы стояли дольше. Интересно, а какие цветы любит женщина из черной «Волги»? Та, с длинными ногами, что читает сказки древнего Шумера. «Да, настроеньице», — одернул себя Бродов, тяжело вздохнул и, шагнув к стальной двери, закамуфлированной под обычную, твердо надавил на кнопку.

«Не слышны в саду даже шорохи», — отозвался электронный звонок, повисла ненадолго пауза, затем послышалось клацанье затворов. Прошелся утеплитель по полу, повеяло запахом духов, и на пороге возникла Зоя.

— Здравствуй, дорогой, опаздываешь. Я тебя все жду и жду. О, какие розы. Ну иди же поцелуй свою бедную девочку.

Она была довольно стройной, следящей за собой, тщательно ухоженной блондинкой. С короткой, дабы обмануть время, стрижкой, уверенной походкой и оценивающим взглядом ироничных серых глаз. Само собой, маникюр, педикюр, эпиляж, татуаж, тримминг, семафоры в ушах. А главное — доля, и не малая, в солидной, на подъеме, фирме. Не угол в восьмиместной комнатухе, в общаге суконно-камвольной фабрики.

— Привет, привет, — улыбнулся Бродов, чмокнул Зою Викторовну в наштукатуренную щечку, и та с видом римского триумфатора поманила его в просторную прихожую:

— Ну, заходи, заходи.

А что, имела право — красива, обаятельна, умна, вон какую квартиру задвинула себе, из двух трехкомнатных, путем снесения общей стены. Муж давно уже объелся груш, дочь в элитной школе в далекой Англии. Не женщина — мечта. Вот только жалко, что Бродов был, увы, не поэт. Молча он снял штиблеты, «пропитку», шапку, одел пуховые, купленные лично для него тапки и следом за хозяйкой дома прошествовал на кухню.

— Вечер добрый.

— Знакомься, это моя подруга Вика, — певучим голосом сказала Зоя. — А это Дан, мой друг. Очень большой друг…

В голосе ее звучала гордость — за себя любимую. Это надо же такого мужичка урвать, ничем не хуже квартиры. А если учесть еще нулевую «мазду», купленную по блату из конфиската…

— Да уж, — изумилась Вика, лихо изогнула бровь и восхищенно выкатила глаза. — Больше некуда. Да еще с шампанским. Очень приятно.

Говорила она слишком громко, с некоторой заминкой. Не удивительно — на столе стояла бутылка, уже изрядно початая. Пьяница «Джонни Уокер» щел в компании с пиццей, равиоли и томатным соком. По всему чувствовалось — птицей летел.

— Мне тоже, — ловко соврал Бродов, сел, открыл шампанское, покачал головой: — Нет, Зоя, не хочу. И сока не надо, лучше чаю. Кушайте, барышни, кушайте. Как сказал Грин, правильная девушка должна много есть и спать.

Настроение у него начало портиться — вот ведь Зойка дура, неймется ей, опять притащила на ночь глядя какую-то подругу. Не с «Джонни Уокером» пообщаться — на него, на Бродова, поглазеть. С тем чтобы потом распустить язык метлой. Пусть узнают все, и ваши, и наши, кто захаживает в гости к Зое-красавице. А потом коллективно загнутся от зависти. М-да. Нет, все же странные создания женщины, умом их даже и не пьющим не понять. Как и мать Россию. Ихний алкоголь под пиццу с лжепельменями на сон грядущий. Да еще с томатным соком. Бр-р-р.

Томатный сок Бродов не любил, более того, не выносил — ни на вид, ни на вкус, ни на запах. Потому как начальный капитал для своей фирмы он добыл в гладиаторских игрищах, называвшихся «Вдарить по соку». Действо было немудреным, бесхитростным, зато запоминающимся надолго. Участникам вешали на грудь грелки с томатным соком, давали по ножу-стропорезу и громко кричали: «Фас!» Да, громко кричали, в мегафон, под бархатный шелест купюр. Требовалось выжать все соки из противников и полностью сохранить свои собственные. Что Бродов на пару со Свалидором и делал. Вот уж намахался ножичком-то, накромсал резины, навыпускал на землю красной, напоминающей кровь жидкости. И как только можно эту гадость пить, да еще с лепешкой римского легионера[41]?!

Барышни тем временем хватанули «Джонни», дружно приложились к закуси, и Вику вдруг кинуло в тоску.

— Охо-хо-хо-хо…

— Что такое, — сухо, только чтобы о чем-нибудь спросить, поинтересовался Бродов. — Не пошло?

— Ну вот еще, уже упало, — оскорбилась Вика, почесала щиколотку и горестно вздохнула. — Душа горит, бизнес ни к черту.

У нее было, оказывается, туристическое бюро, которое специализировалось на вояжах в Египет. Так вот в связи с последними событиями в Каире ехать на древнюю родину фараонов не хочет никто. Там теперь стреляют. Цены падают, долги растут, клиент скользит. В общем, облом. И как, спрашивается, жить дальше?

«Да, крокодил не ловится, не растет кокос», — вспомнил Бродов в который уже раз киноизыски земляка[42], с тонким понимаем кивнул и снова ощутил горячее желание отправиться к фараонам. А потому он поставил чашку с чаем и по-доброму улыбнулся Зое Викторовне:

— Давай поедем, а? Я угощаю. На пирамиды поглядим, в Красном море пополощемся, в Ниле конечности помочим. Давай… Вдобавок Вике сделаем приятное.

— Это, Дан, навряд ли, — усмехнулась Зоя Викторовна, покусала губу и сурово посмотрела на улыбающегося Бродова. — Или ты забыл, что у меня работы невпроворот? Волчицу ноги кормят.

Меньше всего на свете ей хотелось делать Вике приятное. А потом, действительно, пахоты непочатый край, только крутись. У нас ведь как поработаешь, так и поужинаешь. И вообще, пора бы этой Вике и честь знать. А то присохла тут, все сидит и сидит, может, думает, что ее третьей положат? Как же, черта с два. С три. С четыре…

— Ну нет так нет, было бы предложено, — согласился Бродов, погасил улыбку и с виноватым видом посмотрел на Вику: — Увы, барышня, увы. Вояж отменяется.

А сам подумал, что на ее агентстве свет клином не сошелся, отнюдь. Уж он найдет способ выбраться в Египет и, хрен с ним, поедет один. Не хочет Зойка составить компанию, и ладно, как говорится, баба с возу… И вообще, похоже, наступает время оргвыводов. Да, прав был классик — чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей.

«Уокер» между тем иссяк, пицца канула в лету, от равиолей остались лишь воспоминания, и Вика, мигом собравшись, отчалила.

— Счастливо оставаться.

— Чао, всего, — пожелала ей Зоя, возвратилась кухню и принялась с грохотом грузить посуду в раковину. — Уси, муси, пуси, ла-ла-ла, — замурлыкала она шедевр из репертуара Кати Лель. Потом повернулась к Бродову, взялась за полотенце и многообещающе хихикнула: — Ты скучал по своей маленькой девочке? Я сейчас.

Тщательно вытерла руки, игриво подмигнула и направилась в ванную — оттуда понеслось журчание струй, плеск воды и все то же пение: «Уси-муси-пуси, ла-ла-ла». Минут через десять песня смолкла, водяной напор ослаб, и из ванной вышла Зоя, улыбающаяся, в халатике, во всем многообразии блистательного обаяния. Благоухающая «Уокером», мылом и ментоловым «колгейтом».

— Пойдем, дорогой, — шепнула она, вздохнула от прилива чувств и потянула Бродова в спальню, на необъятный водяной матрас. — Твоя маленькая девочка соскучилась по тебе. Ты готов взять ее нежно?

Похоже, близилась кульминация — ночь страсти, неги, романтики и любви, блаженства плоти и наслаждения. То самое чудесное мгновение, счастливый миг, волшебный час. Впрочем, какой там час.

— Хватит, дорогой, хватит. Мне завтра рано вставать, — всего-то два раза финишировав, закруглилась Зоя, деловито чмокнула, перевернулась на бок и сладко засопела. Ее ягодицы были округлы, холодны и формой напоминали арбузы.

«Да, видимо, надо делать оргвыводы. — Бродов поднялся, натянул трусы, прошелся в ванную, потом на кухню. — Чаю попить, что ли?»

Несмотря на трудный день, спать ему совершенно не хотелось, точнее, он не хотел видеть свои сны, лежа рядом со сладко посапывающей Зоей. У которой ягодицы словно арбузы. Интересно, что снится ей?

«Да, пора заканчивать всю эту музыку. — Бродов вздохнул, включил электрочайник и неторопливо подошел к окну. — Как вы, ребята, ни ложитесь…»

Вид из окна не радовал — снег, снег, снег, кольца метелицы, призрачный свет фонарей. Сразу чувствовалось — холод собачий. Как и на душе. Баб, что называется, до черта, а вот женского тепла…

Наврали Карл с Фридрихом, наврали — количество не переходит в качество. Брехня… Так, отвергнув диалектику марксизма, он напился чаю, вволю набродился без мыслей по кухне и принялся советоваться сам с собой. Решать извечный, конкретно русский вопрос: что делать? Ехать домой было в лом, сна не было ни в одном глазу, смотреть какой-нибудь там ночной канал — боже упаси. Неровен час порнуху покажут. Может, заняться чтением? Фигушки, Зоя в доме кроме иллюстрированных журналов чтива не держит. Так, так, так… Куда пойти, чем заняться. И тут Бродов выругался — как же, блин, он сразу-то не допер? Да, гады годы, мое богатство, шевелить извилинами становится все трудней. Стараясь не шуметь, он торопливо оделся, забрал со столика в прихожей ключи и, не дожидаясь лифта, по лестнице спустился к спящей в своей будке консьержке. Вышел из подъезда, окунулся в ночь и вытащил из «хаммера» книгу, ту самую, мифически-эпическую, подаренную незнакомкой из «Волги». Быстренько вернулся в тепло, устроился на кухне и принялся внимать. Собственно, в общем и целом все это было ему знакомо — ну да, глиняные таблички, клинописные знаки, космологические легенды, поэмы, преданья старины глубокой. А вот в конкретике…

В давние, куда там ветхозаветным, времена на землю, оказывается, прилетали боги. Главным у них был царь Алалу, могучий и грозный, как скала. Однако придворный виночерпий, храбрец Ану, вступил с ним в бой, принудил к бегству и занял его трон. С тех пор он звался Повелителем Богов, его царством было пространство, символом — звезда. А обитал он вместе с супругой, красавицей Анту, своими слугами, приближенными и челядью в Заоблачном Дворце, ворота коего охраняли Бог Древа Истины и Бог Древа Жизни. И было у добродетельнейшего Ану два сына, статью похожих на отца. Старшего, перворожденного, звали Энлиль, он был принцем на небе, правителем на земле. Голос его был слышен далеко, решения не подлежали сомнению, он провозглашал судьбы всех, боги простирались перед ним. Причем Энлиль был не только главой богов, но и Верховным правителем Шумера. Его боялись, почитали, уважали и любили:

Владыка, знающий судьбы земли,
Восхищения достоин;
Знающий судьбы Шумера Энлиль
Восхищения достин;
Родитель Энлиль,
Правитель Земель;
Родитель Энлиль,
Справедливостью славится он;
Родитель Энлиль,
Черных голов Пастух.
И от горы восходы,
И до горы заката,
Нет государя иного в земле;
Ты — царь…

Бог Неба и Земли, Первенец Ану, Распределитель Царских Санов, Глава Совета Богов, Отец Богов, Даровавший Земледелие, Владыка воздуха — вот некоторые из эпитетов, которыми люди, «черные головы» по-шумерски, награждали Энлиля.

Вторым сыном великого Ану был бог Энки, властелин Апсу[43], повелитель Соленых Вод. Являясь господином океанов и морей, он научил шумеров строить суда, наполнил реку Тигр «животворной» водой, очистил болота, насадил тростников и сдедал ее обиталищем зверей, птиц и рыб. Однако внимание Энки не ограничивалось водной стихией. Именно он был тем, кто «направил плуг с воловьей парой, открыл священные борозды, построил стойло, воздвиг овчарни». Кроме того, ему приписывался приоритет в изготовлении на земле самых первых кирпичей, строительстве жилищ, городов, в металлургии, ремеслах. Он был богом, породившим цивилизацию, благодетелем человечества, величайшим альтруистом и защитником людей перед советом богов. Мудрость его была безгранична, дела достойны восхищения.

Еще у совершеннейшего Ану была дочь Нинхурсаг, столь замечательная внешне, что «ее вид принуждал пенисы мужчин постоянно смачиваться семенем». Однако это было не главным ее достоинством — она помимо всего прочего владела искусством врачевания, за что ее прозвали Нинти, то есть дева, дающая жизнь. Ее символом был резак, использовавшийся в древние времена акушерками для перерезания пуповины.

Вместе со знатными небожителями на землю прибыли и рядовые боги — ануннаки, главной целью которых было строительство, углубление каналов, а также добыча кубаббары[44] и куги[45]. Денно и нощно трудились они в сердце гор Гибкурае, в месте сияющих сил Арали, под землей:

Когда, подобно людям, боги
Труда ярмо влачили и жизни тягость несли,
То труд их был тяжел,
Работа — непосильна,
Страданья — велики.

Все это кончилось нехорошо — массовыми неповиновениями, бунтом, чуть ли не революционной ситуацией. Однако до диктатуры божественного пролетариата дело не дошло, было единогласно решено создать «лулу» — примитивного рабочего:

Собрались здесь мы, боги, все,
Средь нас — Рожденья добрая Богиня[46],
Пусть сотворит она рабочий род —
Пусть он несет ярмо.
Пусть исполняет труд богов он,
Пусть имя его будет человек.

Нинхурсаг, четко чувствуя момент, ответила положительно, приготовила все необходимое и приступила к работе. Наконец раздался ее торжествующий крик:

Творение мое готово!
Я создала его умением моим!
Позвав ануннаков,
Великих богов, отверзла богиня уста:
Вы трудное дали задание —
И выполнить его смогла я.
Теперь ваше тяжкое бремя
На плечи падет человека.
Возрадуйтесь, боги, —
Свободу несет человек вам,
Творенье мое…

Ануннаки с радостью восприняли это известие. Они подбегали к Великой богине и целовали ей ноги.

И долго еще Бродов внимал событиям минувших дней, пил обжигающе горячий чай и предавался удивлению — что у богов, что у людей, все одно и то же: ложь, злоба, зависть, ненависть, война. Ну да, а как иначе-то? Ведь по образу же, по подобию…

А потом наступило утро, сумрачное, ненастное. Зоя, желтая, как лимон, скорбно стонала в ванной, судорожно плескала струями, была нехороша. Бродов по-отечески кивал, нейтрально улыбался, готовил крепчайший кофе, весь вид его как бы говорил, что только идиоты мешают «Уокера» с «Советским» шампанским. И идиотки. Наконец с грехом попонам собрались, печально, с божьей помощью, пошли. В лифт, затем мимо сонной консьержки, из подъезда, на мороз. Вокруг все было белым-бело, зимушка-зима банковала, на месте бродовского «хаммера» стоял большой сугроб.

— Да, снега России, — усмехнулся Бродов, дистанционно пустил мотор и, подмигнув зеленой Зое Викторовне, принялся сражаться со стихией. Скоро человек победил, страдалица устроилась в салоне, и джип, впечатывая колеса в снег, напористо рванулся с места. Ехать было недалеко, от силы два квартала, — Зоя ковала проклятый металл поблизости от дома.

— Чао, дорогой, — шепнула она, чмокнула Бродова в щеку и, полузакрыв глаза, точно сомнабула, с трудом вылезла из машины.

— Чао, — сказал ей в спину Бродов, мрачно покачал головой и с неожиданным облегчением подумал: «Гудбай, май лав, гудбай». Юзом развернулся на месте, поймал позабористее радиоволну, сделал погромче музыку и бодро покатился на службу. Эх ма, нам песня строить и жить помогает.

Фирма Бродова размещалась в приземистом двухэтажном доме. Размещалась с размахом — огороженная территория, тяжеленный шлагбаум, телевизионные камеры, вооруженная охрана. Муха не пролетит, мышь не пробежит, враг не пройдет.

— Вижу, дозорный на вышке не спит. — Бродов заехал на парковочную площадку, вякнул сигнализацией «хаммера» и, по-хозяйски взглянув по сторонам, остался доволен. — Так, ажур. Гранату отняли, послали домой.

Он весело кивнул караульному в будке, поднялся на высокое крыльцо и открыл массивную дверь с литыми ручками. Над ней красовался барельеф, изображающий ската, шипы на его хвосте торчали словно копья. Внутри все было устроено на славу — ничего лишнего, надуманного, мешающего функциональности. Просторная дежурная часть, удобная комната резерва, блокируемый с пульта ружпарк, спортзал на пару дюжин персон с мишенями, манекенами и тренажерами. Порядок был ну прямо-таки гвардейский, аки в войсках, не хватало только красного знамени, часового при нем и веселеньких изречений на стенах типа: «Воин, запомни командиров наказ — бди днем и ночью, не закрывай чутких глаз».

— Здравия желаю, Данила Глебович, — вытянулся при виде Бродова дежурный, бывший морпех. — Докладываю: без происшествий.

С ним синхронно встали помдеж и командир резерва:

— Здравия желаем. С прибытием.

Не в силу субординации вскочили — в знак уважения. В коллективе Бродова любили, он был заботлив, рассудителен и не жаден. А потом, все знали, что во главе действительно стоит достойный, самый сильный, самый ловкий, самый опасный. И он действительно имеет право на больший кусок. Так что завидовать такому грех.

— Здравствуйте, товарищи, — улыбнулся Бродов, крепко поручкался с народом и побежал по лестнице к себе на второй этаж. В куцый, заканчивающийся капитальной стенкой каменный аппендикс коридора. По левой стороне — его владения, по правой — берлога Рыжего, на входе за компьютером, как всегда в мини-юбке, ученая секретарша Екатерина. В самом деле ученая — симферопольскую школу ГРУ в свое время заканчивала. Умнейшая бабища, незаменимый кадр, а вот по женской части ноль, совершенно без изюминки. Ну кто же с такими ляжками надевает мини-юбку. Нога как у атлета, сплошная мускулатура. Э, да никак она сегодня в штанах. Ну, видимо, большой медведь в лесу издох. Тот самый, аморальный, который спит в берлоге с лисичкой-сестричкой.

— Гутен морген, Данила Глебович, — оторвала секретарша взгляд от монитора. — Чаю? Кофе? Бутерброд? Или поосновательней чего?

Все правильно, какая может быть война на голодный-то желудок.

— Привет, Катерина, — улыбнулся Бродов. — Пока не нужно, с осени закормлен. Пробей-ка ты мне лучше машинку: черная «Волга», номер такой-то.

А сам невольно вспомнил глаза незнакомки — таинственные, манящие, похожие на омуты.

— Пробью, — пообещала секретарша, — только вот справку добью. Не горит?

— Добивай, не горит, — успокоил ее Бродов, по-отечески кивнул и отправился к себе в чертоги. Кабинет был внушительный, впечатляющий, отделанный мореным дубом. И обставлен соответственно — массивный Т-образный стол, тяжелые резные кресла, гигантских габаритов сейф, называемый по старинке «медведем»[47]. Все здесь было прочным, качественным, сделанным добротно, под стать хозяину.

— Тэк-с. — Бродов сел, поерзал в кресле, деловито зашуршал бумажками. — Что мы имеем?

Что надо, подписал, что не надо, отложил. Потом глянул на часы, покрутил органайзер и позвонил клиенту, шефу фирмы «Бон вояж».

— Яков свет Абрамович, это я. Да, да, Бродов. Да нет, платежка дошла, я по личному. В Египет хочу. Да, дней на десять, один. Нет, лучше не в Хургаду, в Шарм-эль-Шейх. Что, в Эль-Гуну? Ладно, в Эль-Гуну так в Эль-Гуну, Бельмондо так Бельмондо. И… через Питер. Да, да, вот так хорошо, самое то. Ладно, не прощаюсь, после обеда заеду. Все, до встречи.

На мгновение он задумался, вспомнил номер, с удовлетворением крякнул и снова принялся давить на телефонные кнопки. Старательно, медленно и печально набирая межгород. В трубке пшикнуло, клацнуло, послышались гудки, и наконец раздался голос, женский:

— Алле, алле?

— Вера Тихоновна, здрасьте. Это я, Данила, — отозвался Бродов. — Женю позовите, пожалуйста.

Будить его, гада, будить, и немедленно. Ох и любит же товарищ давить харю, даром что Скорпион по знаку, — настоящий бурундук. Хотя, честно говоря, может и по трое суток не спать.

— А, Данила, ты? — Голос потеплел, сделался тоном ниже. — Женечка теперь живет не здесь. Девушку нашел, Кларой зовут. Записывай номер.

Ладно, Клара так Клара, хорошо что не Цеткин. Попрощался Бродов с добрейшей Верой Тихоновной и снова начал жать на кнопки телефона. И напоролся вскоре на самого Женьку, веселого, бодрого и нисколько не сонного.

— Данила! Командир! Ну как ты там?

— Завтра расскажу, в Питер еду, — пообещал ему Бродов. — Рейс такой-то. Встретишь? Не проспишь?

— Ого-го-го-го! — заорали буйно на том конце линии. — Клара! Кто едет-то к нам! Сам Данила-мастер едет! Виват!

Ну, Данила, это понятно, только вот почему мастер-то? А вы поработайте с ним в полный контакт, тогда, если, конечно, мозги останутся, поймете.

— Клара у тебя кто? Блондинка? Брюнетка? — осведомился Бродов. — Что, мелированная, под корень? А, все одно, привет передавай. Ну ладно, будь. Бог даст, увидимся.

Он отключился, встал и сделал круг по кабинету.

Е-е-е, хали-гали! Его переполняла бешеная, вертящаяся колесом радость — завтра он увидит Женьку, своего старого боевого друга. Сколько соли морской съели вместе, сколько выхлебали дерьма. И чего это он раньше не надумал рвануть в Египет. Через город, знакомый до слез. Из которого Женька, гад, ни ногой. Нет бы приехал сюда, осел, заварили такую бы кашу. А впрочем, ладно, и так неплохо. Скат в авторитете здесь не хуже бабра. Можно без вопросов третьим на герб[48]

Бродов усмехнулся, подошел к окну, глянул на застывшие в боевой готовности машины ГБР[49]. Было их числом куда поболее, чем в местном УВД. Да, процесс идет, дело движется. А ведь как все начиналось-то — тяжко, муторно, под зубовный скрип: отставной матрос охранник Бродов «на костюме» у ворот. Громыхание музыки, бабочки халдеев, пьяненькие россияне с пальцами веером. Не так блатные, как голодные, на понтах, с резко обостренным чувством собственного достоинства. Бить коих по голове нельзя… Только не долго так стоял охранник Бродов, поосмотрелся, пообтерся, сделал кое-какие выводы и начал действовать самостоятельно. Решать на пару со Свалидором горящие вопросы на злобу дня — кардинально, крайне решительно, с завидной легкостью, раз и навсегда. Затем настало время сока, томатного, воняющего резиной, выпускаемого штык-ножом из грелок на землю. В общем, через год Бродов уже встал на ноги, а когда подтянулось пополнение в лице его друзей-однополчан, дела на тернистом охранном поприще резко пошли в гору. В городе все знали, что скат — рыба с зубами, тот, кто платит ему, больше не платит никому. А тот, кто этого не понимал, быстро убеждался на своей шкуре, что люди Бродова вне конкуренции. Куда до них спортсменам, братве, ментам и фээсбэшникам. Не тот калибр, кишка тонка.

«Да уж». Бродов улыбнулся, вспомнил, как однажды обидел Пуделя с подхватом[50], а в это время в дверь постучали, и пожаловала Катерина.

— Данила Глебович, разрешите? Я вашу «Волгу» пробила.

— Ну? — буркнул одобрительно Бродов и глянул выразительно на секретаршу: — Давай.

Вернее, на руку ее посмотрел, на правую, где должна была находиться бумажка с данными. Установочными, определяющими личность владельца транссредства. Это по идее.

— Не дам, — отвечала секретарша. — «Волги» с такими номерами в природе не существует. По крайней мере в Иркутской области. Вот так.

В умных глазах ее светилась усмешка — ох, командир-командир, не то ты у бедной девушки просишь.

— Ладно, Катерина, молодец, — похвалил ее Бродов, — спасибо. Иди.

— Всегда пожалуйста, — отозвалась та, показала зубы и вразвалочку, поигрывая бедрами, двинулась на выход. Глядя ей вслед, Бродов вспомнил Владимира Семеновича: «Ох, рельеф мускулатуры, мышцы крепкие спины». А когда дверь закрылась, мысли его приняли другое направление. Устремились к странной лазурноглазой незнакомке из несуществующей в природе черной «Волги».

* * *

Град Петров встретил Бродова оттепелью, на летном поле было сыро и тепло, словно в гадюшнике. Казалось, что прилетели не в Петербург — Ташкент.

«Да, у природы нет плохой погоды», — Данила хмыкнул, распахнул «пропитку» и в общей людской массе направился к аэровокзалу. Настроение у него было лучше не придумаешь. Сколько же они времени-то с Бурундуком не виделись? Лет восемь, верное. С гаком. А может, и побольше. Да, бегут годы…

Скоро он уже добрался до зала прибытия, плавно притормозил и сразу же увидел среди встречающих Женьку — все такого же тощего, мосластого, обманчиво интеллигентного. Рядом с ним стояла пухленькая девушка с миленькими конопушками на вздернутом носу. Вот уж верно замечено — разноименные полюса притягиваются.

— Бродов! Данила! Командир! — нисколько не смущаясь посторонних, восторженно заорал Женька, приветственно потряс правой рукой и бросился, как сумасшедший, обниматься. — Ты, черт…

Левую по локоть отхватила разъяренная касатка. Та самая, четырехметровая, с микрочипом в башке, едва не откусившая Бродову голову[51]. Весело, ох как весело было тогда в водах Средизерноморья…

— Здорово, брат, здорово, — обнялся Бродов с Женькой, похлопал его по мускулистой, неожиданно крепкой спине. — Привет.

И, разом ощутив тягучий ком в горле, выругался про себя — ну вот, блин, дожили, сантименты пошли. Видимо, уже недалеко до маразма.

— Данила, познакомься. — Женька отстранился, гордо подмигнул и указал на девушку с конопатым носом: — Это Клара. Моя подруга. Боевая. На той неделе заявление подали.

Ну, раз на той неделе заявление подали…

— Копылова, — протянула Клара с достоинством маленькую крепкую ладонь. — Много слышала о вас. Хорошего. — И вдруг улыбнулась, как-то по-простецки, искренно, обезоруживающе и добро. — Ребята, поехали, а? Пироги стынут…

Ехать надо было на древней, видавшей лучшие времена бежевой «копейке». Клара устроилась за рулем, Женька на «месте смертника»[52], Бродов, перекрестившись, с опасением в душе опустился на заднее сиденье. После «хаммера» в «копейке» ему было как-то не по себе. Однако ничего — Клара круто взяла с места, глушитель с готовностью зарычал, подвеска весело загрохотала, из печки потянуло баней. И потащились по сторонам дороги грязно-белые ландшафты. Зима называется. В общем, ничего страшного не случилось, тем более что ехать было недалеко, на Пулковское шоссе.

— Прибыли. — У длинного, напоминающего линкор дома-корабля Клара остановилась, заглушила мотор и принялась навешивать на руль противоугонные вериги. — Ребята, уно моменте, в России живем. Так, еще немного, еще чуть-чуть. Ну все, выходим.

Она привычно залезла под капот, вытащила центральный провод из крышки трамблера, вдумчиво задраила все двери и вякнула сиреной сигнализации.

— Ап, готово. Пошли.

Основательная такая девушка, напористая, хорошо знакомая с реалиями нашей жизни. К слову сказать, двигающаяся, несмотря на формы, быстро, непринужденно, с какой-то скрытой грацией. И где только Женька ее нашел?

Между тем зашли в подъезд, плавно прокатились на лифте и оказались наконец в однокомнатной квартире, прихожку которой украшали лосиные рога. Так, ничего особенного, не бродовские необъятные хоромы и не сдвоенные палаты Зои Викторовны: стол, компьютер, продавленная тахта и книги, книги, книги. Зато уж благоухало-то на славу — и жареным, и пареным, и печеным. Не удивительно, как вскоре выяснилось, — стол на кухне ломился от еды, будто прибыл Бродов с голодного острова.

— Раздевайся, Данила, будь как дома, — улыбнулась Клара, расстаралась с тапками и, не теряя времени на разговоры, потащила Бродова к столу. Действительно, какое может быть общение на голодный желудок? Женька уже был на кухне — хлопал холодильником, звенел бутылками, чувствовалось, что по отношению к Бродову у него были самые серьезные намерения. И вообще сразу чувствовалось, что Бродову здесь ужасно рады.

— Женька, а ведь мы нажремся, — сделал вывод Данила, тяжело вздохнул и принялся вытаскивать из сумки дары сибирской земли — омуля, икру и… французский коньяк. В глянцевых, радующих взор картонных коробочках, числом не менее пары дюжин: «Бисквит», «Мартель», «Отард», «Наполеон», «Камус»… Ох и здоровый же был Бродов мужик, сказалась спецназовская закалка.

Ладно, сели, не церемонясь, приняли, со вкусом закусили. Повторили. Усугубили. Пошла беседа, полился разговор. О том, о сем, об этом. За жизнь. Бурундук, оказывается, нынче подвизался в сторожах, Филатов, бывший сослуживец, стал важной шишкой в ФСБ, а Клара, оказывается, писала фантастическую прозу. Как раз вчера пришли сигнальные экземпляры ее новой книги. Значит, скоро будет гонорар.

— И про что же, Кларочка, сие творение? — с вялостью, только чтобы сделать хозяйке приятное, осведомился Бродов. — Какие-нибудь небось звездные войны?

Меньше всего на свете ему хотелось сейчас говорить о литературе.

— Да нет, неправда ваша, — усмехнулась Клара, и в глазах ее вспыхнули огни. — Слышал ты, Данила, когда-нибудь о древнем Шумере? О глиняных табличках с клинописными знаками?

Коньяк она пила наравне со всеми — стопками. Хрустальными. Весьма объемистыми.

— Таблички с клинописью? — оживился Бродов и вспомнил ночь любви в чертоге Зои Викторовны. — Как же, как же… Их превосходительство Ану, наследничек Энлиль, братец Энки, красотка Нинхурсаг. Ануннаки, лулу. Божественная комедия… Ну да, знакомые все лица.

— Ух, командир, ну ты и подкован, — рассмеялся Женька и принялся мастерски разливать мартель, Клара же сделалась необычайно серьезной и крайне уважительно воззрилась на Бродова:

— М-да, коллега, а ведь мы, оказывается, с вами одной крови. Отрадно, весьма. Так вот, я внимательно проанализировала весь этот эпос — благо по образованию востоковед, и посмотрела на проблему с другой стороны. С теневой. Все они — и Энлиль, и Ану, и рядовые ануннаки, — хоть и могущественные боги, однако в плане морально-этическом обыкновенные преступники. Живущие по законам стаи, вернее, по тюремным понятиям. Чего только у них нет — разборки, преступления, драки, воровство, насилие над женщинами, притеснение слабых. Ведь даже человека они создали исключительно для добычи золота. Так что, если вдуматься, весь этот шумерский пантеон — обыкновенные зэки, вооруженные передовыми инопланетными технологиями. Со всей соответствующей уголовной атрибутикой — бойцами, паханами, мужиками и чертями, словно на какой-нибудь воровской образцово-показательной зоне строгого режима. Вот так, дорогой коллега, в таком разрезе. Ну а уж дальше — дело техники. Завернуть сюжетец нам не привыкать. — Она победоносно хмыкнула, мотнула головой и ловко, с некоторой торжественностью приголубила стопку. — Ну, давайте, ребята, выпьем. За тиражи.

— Коллега, за миллионный, — пролил ей бальзама на душу Бродов, выпил, перевел дыхание и не удержался, спросил: — А вообще-то, Клара, ты не слишком того? Это же все-таки легенды, эпос, преданья старины глубокой. В них, конечно, есть намек, но не до такой же степени. А то боги — и вдруг зэки.

— Ладно, коллега, будем как в Одессе. Вопросом на вопрос, — нисколько не обиделась Клара, опустила стопку и следом за мартелем отправила маслину. — Вы ведь слышали, уверена, про теорию Дарвина. Так вот как с позиции сей теории объяснить, коллеги, наше с вами происхождение? А? Примерно полтора миллиона лет назад появился — и в общем-то не ясно откуда — примат «хомо эректус», человек прямоходящий. Он просуществовал без каких-либо изменений больше миллиона лет и вдруг совершенно неясно почему превратился в «хомо сапиенса» с объемом черепа на пятьдесят процентов больше прежнего. Этак двести пятьдесят тысяч лет назад. Сей индивидуум обладал способностью говорить и имел строение тела довольно близкое к современному. — Клара замолчала и посмотрела на Бурундука, с увлечением занимающегося ароматнейшим омулем. — С тех пор он практически не изменился. Так вот, может, наш кроманьонец произошел от неандертальца, как это следовало предположить из теории Дарвина? Фигушки. Недавние находки в Израиле убедительно доказали, что «хомо сапиенс» существовал одновременно с неандертальцем и прекрасно с ним уживался. А как вы, коллеги, объясните тот факт, что в человеческой клетке содержится всего сорок шесть хромосом, когда у наших якобы ближних родственников обезьян — сорок восемь. Что нам теория естественного отбора говорит по этому поводу? Правильно, молчит в тряпочку. Так, едем дальше. — Она остановилась, налила одной себе, бодро выпила и закусывать не стала. — Человеческий мозг чрезвычайно эффективен, но средний индивидуум использует его возможности в ничтожной степени. Зачем такой запас качества? Напрашивается вывод, что мозг устроен на вырост с учетом будущих потребностей его владельца. Почему способность к языкам уже заложена в мозгу новорожденного? Кем? А возьмите словарный запас. Если строго следовать Дарвину, в повседневной жизни мы вполне бы обошлись набором из нескольких десятков простых звуков. А у нас в разных языках в среднем по двадцать пять тысяч слов. Зачем?

— Солнышко, возьми омуля, вкус специфический, — добро посмотрел на нее Женька, дружески мигнул, однако та все никак не унималась: тема, видимо, была ей необыкновенно близка.

— А человеческая сексуальность! Уму непостижимо. Как можно объяснить естественным отбором, что женская особь человека готова к совокуплению всегда, но к зачатию способна только несколько дней в месяц? А пролонгированный коитус? А оргазм? Почему пенис у мужчины в состоянии эрекции больше, чем у любого из живущих ныне приматов? Кто ответит?

— Я не в курсе, — открестился Бродов, горестно вздохнул, с юмором посмотрел на Женьку: — А ты, брат?

— Увы. — Тот, еле сдерживая смех, пожал плечами: — Тайна сия велика есть.

Клара же фыркнула, разразилась хохотом и стала потихоньку тему закруглять.

— Так вот к чему это все я. Мы с вами, братцы, искусственные создания. Вылепленные нехорошими пришельцами тогда в Шумере. Лулу, рабы. — Она вздохнула, виновато улыбнулась и сделала плавный переход: — Пойду-ка я, братцы, прилягу, непривычны мы к французскому-то коньяку.

Пошатываясь, Клара поднялась, прошлась а-ля сомнамбула и рухнула на заскрипевшую тахту. Мгновение — и она уже спала. Что с нее возьмешь — слабый пол.

— Мы не рабы, рабы не мы, — переварил услышанное Бродов, почесал затылок и повернулся к Женьке. — Тебе, брат, не надоело жрать? Мне надоело. Может, пойдем на воздух?

— Пойдем, — легко согласился тот, — пройдемся. На улице теплынь, весна, кажись, уже грачи прилетели. Наиполнейший форшмак в природе.

Не забыв про посошок на дорожку, они оделись, спустились в лифте, вышли из подъезда. На улице и впрямь была весна, не к месту, не ко времени, не к настроению: сосульки, слякоть, грязь, распутица, лужи, веер брызг из-под колес машин. Грачей, правда, видно не было, зато уж воробьев, воронья…

— Да, во всем виновата экология, — поделились впечатлениями Бродов с Женькой, закурили и неспешно, гуляющей походкой направились куда глаза глядят. А смотрели их глаза в перспективу, в сторону Средней Рогатки.

— Женька, может, поедешь все же? — начал разговор издалека Бродов. — Кларе-то твоей не надоело на «копейке» ездить? Там ведь все свои — Рыжий, Кныш, Небаба, Наговицын. Помнишь, Жень, как на Мальте Меченого охраняли[53]?

Ему совсем не нравилось, что Женька — старший лейтенант спецназа с тремя боевыми орденами — ходит нынче в каких-то сторожах. Живет в занюханной хибаре и ездит в древних «Жигулях». Большего заслужил, ох куда большего. Хотя бы потому, что ему, Бродову, голову спас.

— Да, там свои, — согласился Бурундук. — Да и здесь не чужие. Батя на Смоленском лежит, матушка на ладан дышит, Клара без Питера себя не мыслит. Убери все это у меня — что останется? Любовь к отечеству? Которого уже нет. Присяга? Э, Данила, плавали, знаем. И ты это знаешь не хуже меня.

Да уж. Когда делили Черноморский флот, спецподразделение «Барракуда» досталось украинской стороне. Однако Бродов с подчиненными отказались — ну не проститутки же ведь, чтобы принимать присягу по второму разу, за что были вымазаны в дерьме, лишены всех регалий и словно половые тряпки вышвырнуты с флота. По принципу — бей своих, чтоб чужие боялись.

— М-да. — Данила замолчал, бросил сигарету и больше тему подымать не стал, заговорил о нейтральном. Понял, что убеждать Женьку бесполезно, тот уже все решил. И долго так они бродили по Московскому району — курили, разговаривали, смотрели на людей, вспоминали пережитое и недоумевали в душе: и чего все ради? А когда вернулись на Пулковское, то были совсем трезвы, но далее общаться с Бахусом не пожелали, сели пить круто заваренный огненно-горячий чай. Тем временем и Клара поднялась, пришла на кухню заспанная, похожая на привидение.

— Ох, братцы, хоть и французский коньяк, а все одно по башке бьет. Особенно если его стопками. Вот чайку индийского — это да.

Она натужно улыбнулась, налила себе чаю и, кое-как сдерживая зевоту, включила телевизор.

— Ну что там по ящику?

По ящику передавали новости, последние. Гарант охватывал инструктажем министров, в Московской области объявился дезертир, а над горизонтом Хуфу сгустилось облако секретности. Весь район блокирован, информации ноль, журналистов и на пушечный выстрел не подпускают к чуду света. Вот уж воистину — чудеса.

— Да, с этой пирамидой всегда было нечисто, еще со времен Весткарского папируса. — Клара усмехнулась, все-таки зевнула и потянулась к сдобной булке с завитушками. — А помните хотя бы историю с загадочной дверью, случайно обнаруженной немецким инженером? Ну, тогда, в девяностых? Что, неотчетливо? — удивилась она, отщипнула сдобы, но есть не стала, принялась лепить шарик. — Где-то в начале девяностых в пирамиде Хеопса обследовали шахты с целью создания системы вентиляции. Для работ применялся миниатюрный робот, оборудованный манипуляторами и системами наблюдения. И вот в один прекрасный момент его телекамера обнаружила дверь, закрывающую проход в какое-то помещение, находящееся в районе камеры царя. Казалось бы, ура, эврика, мировая сенсация, надо копать дальше. Фига с два, — хмыкнула она, сунула шарик в рот и принялась яростно жевать. — После обнаружения сей двери не было сделано никаких заявлений прессе. Тишина гробовая. Хорошо еще, что инженер, который сконструировал этого робота, оказался настоящим мужиком. Устав от бесконечных проволочек и отмен пресс-конференций, он на свой страх и риск передал информацию в газеты. И тут сразу стало ясно, что кто-то очень не хочет, чтобы мир знал об этом открытии. Появились статьи, что никакой двери нет, официальные лица называли инженера, как бишь звали-то его, мистификатором, чиновники от науки пожимали плечами, мол, все то бред, фикция, измышления какого-то дилетанта. И никто не знал, что робот записал изображение двери на видеопленку. Так что когда инженер продемонстрировал запись, то все заткнулись. А в глобальном плане воз и поныне там — о каких-либо дверях в пирамиде Хеопса что-то больше не слышно[54].

— Ничего, Кларочка, не переживай, — ласково посмотрел на нее Бродов. — Все тайное когда-нибудь становится явным. Бог даст, может, доживем. А что это за папирус такой, Весткарский? Нельзя ли поподробней?

В глубине души он был полон сомнений — что же все-таки для женщины важнее: ум или красота? А с точки зрения мужчины? Может, все-таки разумный компромисс? И если это так, то где найти ее, с золотой серединой?

— Можно и поподробней, — согласилась Клара, покладисто кивнула и жадно приложилась к бутылке с минералкой. — М-м, пить хочется. То ли с омуля, то ли с коньяка… Так, значит, папирус, папирус… Весткарский папирус… Назван он так в честь одной дамочки, привезшей этот папирус из Египта и подарившей его вроде бы Берлинскому музею. А говорится в нем помимо всего прочего о том, как его величество Повелитель Верхнего и Нижнего Египта Хуфу, правогласный[55], воплощение Озириса, общался с магом по имени Деди, почтенным мудрецом ста десяти лет от роду. Сей волшебник будто бы знал о секретных помещений Тота, которые его величество желал всем сердцем задвинуть в собственном горизонте. Только задвинул или нет, не ясно, потому как папирус этот не имеет конца. А именно множество пробелов-лакун[56]. Кстати, интересно, интересно… Очень интересно… Так, так, так… Верно говорят, хорошая мысля приходит опосля… Ребята, извиняйте, пойду увековечу.

Она еще отхлебнула минералки, резко поднялась и рысью подалась вон из кухни. Минута — и из комнаты послышалось приветствие включенного компьютера. Процесс увековечивания премудрого пошел.

— Кандидат наук. Шесть книжек уже написала, — гордо прокомментировал Женька, встал и принялся возиться с посудой. — А ты, командир, когда найдешь даму сердца? Не органа малого таза?

— А кто ж его, Женя, знает. Меня девушки хорошие не любят, — отшутился Бродов, коротко вздохнул и, дабы не муссировать тему, начал вспоминать, как они вояжировали на «Академике Павлове»[57]: По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там.

— Да уж, раньше были времена, — шмыгнул носом Женька, — а теперь мгновения. — Он тяжело вздохнул, поднялся, вытащил из холодильника водку. — Давай, Даня, по чуть-чуть. Холодненькой. За тех, кто в море.

Приняли «Столичной», зажевали «Краковской», вспомнили, как куролесили в водах Адриатики. Еще — у островов Паг, Керкенна, Дуги-Оток, Валетта, в проливе Кварнер, в заливе Габес, у берегов Туниса, Алжира и Марокко. Долго сидели, выпили всю бутылку — было чего вспомнить. А потом на кухню заявилась Клара, бодрая, довольная, светящаяся оптимизмом, и принялась кормить их рассольником и пловом. По ее лицу было видно сразу — творческий процесс успешно завершен, все премудрое и прекрасное надежно увековечено.

— Ну-с, о чем на этот раз? — с улыбкой осведомился Бродов, работая ложкой. — Какие мысли?

— Все те же, фантастико-криминальные, — сказала Клара, интригующе кивнула и неожиданно сделалась на удивление серьезной. — Они вернутся. И попытаются опять взять контроль над человечеством. Весь вопрос только в том — как. Мы ведь уже не прежние лулу. Скорее всего, на Земле будет заварена такая каша, какую расхлебать своими силами люди будут не в состоянии. Вот тут-то боги и выйдут на арену в качестве спасителей голубой планеты. Всего этого отчаявшегося, потерявшегося человеческого скопища. Вот такой вот, братцы, футуристический прогноз, донельзя мрачный, пессимистический и чернушный. А может, я просто воинствующая паникерша, принявшая не в меру французского коньяка? Ладно, будущее покажет, как говорится, будем живы — не помрем. Данила, пироги греть? С капустой, грибами и с рисом и яйцом…

— Греть, греть, всенепременнейше. Равно как и эту аппетитную, тающую во рту кулебяку.

За чаем, пирогами и разговорами время летит быстро, они даже не заметили, как наступило утро.

— Ого, как скоро ночь минула, — глянул на часы Бурундук, встал, зевнул, вздохнул истово, так что затрещали связки, потянулся. — Пора мне, братцы, на трудовую вахту. А то Васильевич будет рвать и метать. Не обижайся, командир, Клара тебя проводит. Жаль вот только, что ненадолго ты, проездом.

— Не переживай, брат, — успокоил его Бродов и хитро подмигнул. — У нас все рассчитано. Я ведь из Египта возвращаюсь по дуге, через Питер. Так что бог даст — увидимся, через двенадцать ден встречай. Да я еще позвоню.

— Ну вот и славно, — воодушевился Бурундук, по-быстрому оделся, обнялся с Бредовым и пулей выскочил сменять Васильевича. Выстрелил замок, хлопнула дверь, ухнул лифт, и наступила тишина.

— У тебя когда самолет-то, Данила? — посмотрела в окно Клара, еле-еле сдержала зевок, зябко, словно на пронизывающем ветру, передернула пухлыми плечами. — А… Тогда поехали, я еще заправиться хочу.

Ладно, собрались, оделись, присели на дорожку. Пошли. На улице ощутимо холодало, падал снег, «копейка» выглядела несчастной и замерзшей. Словно старая больная кошка, скорчившаяся на канализационном люке.

— Ну вот, блин, гололед проклятый, как сказал Александр Матросов, бросаясь на амбразуру. — Клара отключила сигнализацию, не сразу поладила с дверями и сделала гостеприимный жест: — Давай, Данила, залезай.

— Есть. — Бродов положил сумку назад, сам сел вперед, попробовал устроиться с комфортом в кресле. Наивный…

Клара между тем освободила руль, сунула на место провод и, чавкая противно мембраной бензонасоса, подкачала топливо в чрево карбюратора. Чиркнул стартер, двигатель подхватил, из жерла глушителя повалил сизый дым. Символизируя дым ладана, на который дышали поршни и кольца.

— Чертово давление, — пожаловалась Клара, постучала по мигающей ало лампочке и, с натугой включив скорость, под звяканье кардана тронулась. Казалось, порулила не в аэропорт — к месту вечной стоянки транспортного средства.

И снова потянулись вдоль дороги ландшафты — унылые, скучные, припорошенные хилым снежком. Совсем размякла, рассопливилась, ударилась в распутство зимушка-зима.

— Так, вот здесь семьдесят шестой, кажись, есть. — Не доезжая до железнодорожной станции, Клара прижалась влево, лихо развернулась и встала на бензоколонке — возиться с баком, заправочным шпалером и проклятущим металлом. Бродов же, пользуясь моментом, вытащил пачку долларов, запечатанную банковской лентой, с рожами дяди Франклина, радостно ухмыльнулся и сунул в «бардачок». Для него это пустяковина, а Женьке будет приятно.

— Бензин дерьмо, спинным мозгом чую — этилированный, — прокомментировала процесс Клара, благополучно завелась и через четверть часа уже прощалась на парковке у аэровокзала. — Ну, Данила, счастливо долететь. Позвони оттуда, скажи, что и когда, мы встретим. Эх, завидую тебе белой завистью: Египет, фараоны. Вот, возьми на дорожку, еще неизвестно, какой у них там харч, — и протянула Бродову увесистый пакет внушительных размеров. — Да бери ты, бери, нам с Женькой все одно не сожрать. А потом мне мучное вообще вредно.

Смешно так сказала, нараспев, с артикуляцией кота Матроскина — у нас, мол, этой сметаны — завались.

— Ну, спасибо, Клара, спасибо. Этого я тебе до смерти не забуду, — усмехнулся Бродов и покачал съестное на руке. — Ну ладно, пойду.

Он чмокнул Клару в ноздреватую щеку, вылез, повесил сумку на широченное плечо и, уже закрывая дверь, сказал:

— Встречать, надеюсь, будете на новой тачке. В «бардачке» посмотри.

Данила улыбнулся, резко хлопнул дверью и, широко шагая, подался к зданию аэровокзала. Настроение у него было лучше некуда.

Не только у него — на второй этаж Пулково-1 прибывали путешественники, являющие собой даже на первый взгляд воплощение счастья. Словно очумелые бросались они к стойке с логотипом турфирмы, хватались за конверты с авиабилетами и ваучерами[58], шуршали документами, рассматривали их, любовно убирали и изнемогали от нетерпения. Глаза их при этом лихорадочно блестели, губы улыбались, члены подергивались. Многие уже успели набраться на дорожку, им было хорошо и без Нила, и без пирамид… Руссо туристе, облико морале.

«Да, похоже, вояж у меня намечается знатный». Бродов, ничем не выделяясь из масс, получил конверт, проверил содержимое, с удовлетворением крякнул и принялся ждать. Вернее, знакомиться с Мариной, Аленой, Валентиной Степановной, Мишаней, Тарасом и четой Стародворских. Наших соотечественников, заранее терзаемых ностальгией, резко и конкретно потянуло к сближению. Наконец великодушно скомандовали на посадку, начался великий шмон, копание в белье и постепенное подтягивание к магазину тэкс фри. Отечество здесь было в своем репертуаре — питейно-алкогольном ликероводочном, а ценники такие, что даже Бродов удивился. Впрочем, предавался удивлению он недолго — подъехали автобусы, забрали народ и быстренько перекантовали на летное поле. К огромному, не вызывающему дурных эмоций аэробусу. Здесь их уже ждали с нетерпением пограничники, стюардессы и энергичная дама в штатском. Взгляд, нижние конечности и броская фигура были у нее, как у секретарши Бродова.

И вот свершилось — люди поднялись внутрь, расселись по местам, пристегнули ремни. Могуче рявкнули турбины, аэробус вздрогнул, с готовностью взял старт и все быстрее покатился по полю. Рванули за корму елки лесополосы, шасси резиново отбарабанило марш прощания, моторы выдали на гора всю мощность. И пассажиры, невзирая на заложенные уши, вздохнули с облегчением — ура, взлетели. Обстановка сразу сделалась непринужденной, теплой и какой-то дружественной. Если что — так все товарищи по несчастью. А тут еще стюардессы выкатили тележки, уставленные емкостями с горячительным, хоть и за бешеную цену, как в последний раз, но с гарантией не левым, не паленым, фирменным. Народ денег не жалел, брал — впереди еще предстояла мягкая посадка. В общем, скоро в самолете стало жутко весело — шум, гам, смех, хождение по салону, заигрывание без пряников, паломничество в туалет. Ржали — не по понятиям, по-лошадиному, — два набравшихся братка, ходил, занудничал, напрашивался на скандал какой-то самоуверенный сынок Израилев. Шибко, видимо, переживал, что едет к арабам в лапы.

«Э, милый, двигал бы тебе к себе в сектор Газа, — мысленно пожелал ему Бродов, с неодобрением вздохнул и хмуро покосился на бандитов. — Эко как радуются-то. Вот тебе и не нужен нам берег турецкий, и Африка нам не нужна». Потом он побаловался минералкой, съел аэрофлотовский обед и, глянув сквозь стекло иллюминатора на море белоснежных облаков, заснул. Приснились ему, как всегда, — башня, мерное ее коловращение и женский певучий голос. Черт знает как похожий на голос незнакомки из «Волги».

Глава вторая

Малая планета Нибиру, мобильная строгая зона

«Тики-так, и что мы имеем. — Ан неторопливо подошел к котлу, закатал рукав малиновой зеко-робы и, достав из жижи корень ханамака — побелевший, ломкий, надо думать, уже дошедший до кондиции, не спеша, со знанием дела раскусил. — М-м-м, рановато, надо бы еще».

Да, торопиться здесь совсем не следовало — пропитка ханамака экстрактом соды дело основательное, важное, так сказать, фундамент всего процесса. Поспешишь — ануннаков насмешишь. Очень, очень серьезных ануннаков. Так что самому будет совсем не до смеха. Да, суета, неосмотрительность, блуд, — сколько из-за них случается несчастий и обломов. Взять хотя бы его самого… Из Вседорбийской Академии наук, с поста Корректора Верховного Совета сюда, в четвертый блок мобильной строгой зоны на Нибиру. И черта ему было в том перевороте? Главный членотряс империи как сидел на своем троне, так и сидит, а он вот здесь, в дерьме, лепилой… Готовит ширево для местных блатарей. Да, как ни крути, а что-то жизненный путь извилист, словно след гуся-вертихвоста на воде. Зато уж планета-то Нибиру летит по строго выверенной, рассчитанной орбите — вытянутой, эллиптической, проложенной в запретной зоне. Ни тебе пассажирских звездолетов, ни тебе грузовых, ни тебе прогулочных яхт. Идиотов нет — имперские крейсера бьют на поражение. Фотонным, глубоко поляризованным лучом. Вдрызг…

Жижа в баке между тем вспенилась, забурлила, покрылась пузырями, и Ан привычно, поминая всех богов, принялся грузить корневища в корзину — на просушку. Затем они были смешаны с «кислятиной» и с «горючкой», обработаны «дурилкой» с нейтрализующим составом, полученный раствор процежен, отфильтрован и остужен, а вторяк неспешно выпарен до посадки на корку. Наконец на донышках и стенках реторты остался самый смак, самый цимес, блестящая твердая пленка.

«Тэк-с, — одобрил свои действия Ан, налил дистиллированной воды, довел раствор до кипения и поставил на холод остывать. — Нате, задавитесь».

На душе у него было пакостно — это что же, и дальше все будет так? Он, Хранитель Истины и Посвященный в Мудрость, будет готовить ширево для всякой сволоты? Здесь, в этом галактическом гадюшнике, летящем по эллиптической орбите? Ну, блин, жизнь, в пору околеть. Только вот и тут засада, наиполнейший облом. Он же происходит из Касты Бессмертных, из тех, у кого дезактивирован ген, отвечающий за старение. А значит, сам он и его потомки будут гнить на этой чертовой Нибиру до скончания веков — так решил наигуманнейший и наисправедливейший имперский суд. Собственно, как до скончания веков — нужны, естественно, процедуры, профилактические вакцинации, но все равно это очень надолго. Можно, конечно, исхитриться и всадить пику-кишкорез себе под подбородок. Твердо, глубоко, чтобы раз и навсегда. Но это табу, тяжкий грех, нарушение Гармонии — страшно распоряжаться тем, что тебе не принадлежит. Так что придется скоблиться дальше, выживать, коптить искусственное небо Нибиру. Впрочем, какое там, к черту, небо — хаос перекрытий подземной тюрьмы, расположенной у самой преисподней.

«Да, черт меня трижды побери, сдохнуть мы всегда успеем. — Ан глубокомысленно вздохнул, тронул запотевшую реторту и ловко перелил ее содержимое в посудину с герметичной пробкой. Хмыкнул, посмотрел на свет, прищурившись, прикинул уровень и несколько понизил его при помощи двухштокового шприца. — Заслужил. Перебьются…»

За стеной в это время послышался шум, крики, ругань, конкретные удары по живому. Вне всякого сомнения — звуки драки.

— Дьявол, поимей свою мать, опять, — с чуством матюгнулся Ан, распахнул пинком дверь и увидел на полу своих отпрысков, сыновей Энлиля и Энки. В крови, в соплях, в злобе, сплетенных в крепких, отнюдь не братских объятьях. Снова, видимо, выясняющих отношения. А чего, собственно, выяснять-то — Энки, хоть и старший, первенец, однако Энлиль рожден сестрой Ана. Следовательно, он более «чистого семени» и является прямым законным наследником. Только вот чего? Родовой дворец, рабы, угодья, персональный звездолет — все в прошлом. Сейчас — только закут лазарета да возможность не работать в шахте. Не махать теллуриевым кайлом, добывая вредоносный раданий. Эх, дети, дети, молодо-фиолетово…

— А ну-ка брейк! — зверем глянул Ан на своих наследников. Те остановились, расцепили объятья и замерли в ожидании. — Я вам говорил, что в ваших жилах течет одна кровь? И крайне неразумно проливать ее друг у друга? А?

— Да, отец, — синхронно проглотили слюни Энлиль с Энки. — Говорили.

— Так сколько раз можно повторять? — взорвался Ан. — Или, может, зарубить это на ваших глупых головах, на которых хоть кол теши? А?

— Нет, отец, рубить не надо, — хором ответили Энки и Энлиль. — Мы уже все поняли. Осознали до глубины души.

Они отлично знали, что рука у Ана тяжелая и длинная. Впрочем, как и нога.

— Ладно, — с легкостью согласился тот, быстро сменил гнев на милость и требовательно взмахнул рукой: — Ну, показывайте.

— Да, отец, — встрепенулись дети и вытащили самодельные тетради. — Вот, пожалуйста… Трином с кубическим двучленом в септонатуре круга. В частных производных. Как вы велели.

— Гм, — быстро глянул Ан, моментально вник и сделался доволен — все было верно, причем у обоих. А ведь наверняка не списывали… — Так, — одобрил он, отложил в сторону тетради и с отеческой улыбкой, напоминающей оскал, посмотрел на сыновей. — С этим ладно, а ну-ка как с другим? Двойная атака в пах и челюсть. Энлиль первым номером, Энки вторым. Вперед!

Вот так и никак иначе — в здоровом теле здоровый дух. Лозунг сей был всегда его основополагающим принципом, главным жизненным кредо. Недаром же в свое время он был не только Хранителем и Корректором, но и Шеф-инструктором Вседорбийской прессконтактной Кик-лиги. Обладателем почетного восьмого трана, супермастером хлипкидо, главзиганом супергильдии боевого бур-шу. Дьявол, поимей свою тещу, неужели это когда-то было?

— Хурр! Хурр! — Дети между тем встали в боевую позицию, сблизились, страшно закричали и принялись пинать друг друга в пах и атаковать в подбородок. Причем грамотно, по всей науке, как отец учил: с притопом, реверсом, финтами, волной, экспрессией и концентрацией. Еще слава богу, что и блоки у них были поставлены как надо…

— Ну все, ша, брейк, — скомандовал Ан, доброжелательно оскалился, погладил сыновей по головам, а в это время отворилась дверь и в лазарет пожаловал Хорек.

— Далан на тайман[59], лепила. Мудями шевели, утес[60] тебя хочет.

Он был блатным среднего звена — юркий, жилистый, с татуированными щеками — и состоял в кодле у Алалу, «вора от всевышнего», утеса зоны.

— Тайман на далан, — отозвался Аи, оценивающе прищурился и подтолкнул Энлиля с Энки к двери: — Идите, дети, идите. Делайте урок. — Он посмотрел им вслед, коротко вздохнул и с ледяной улыбкой повернулся к уркагану: — Что-то ты сегодня рано. Пойду посмотрю, остыло ли. Не скучай.

Слишком уж бодро подмигнул, слишком уж нарочито ухмыльнулся и, стараясь не выказывать и тени беспокойства, не спеша направился в лабораторию. М-да, что-то не ко времени сегодня пожаловал Хорек, видимо, нужно ждать каких-то неприятностей. И хрена ли бычачьего этому Алалу надо? А может, он узнал про Нанн? Про Нинти?

— Эх, жизнь, — выругался он, хрустнул кулачищами и достал из шкафчика окоренок с ядом — смертельным, неотвратимым, со знанием дела приготовленным из крысняка, белы и калистого циания. Затем он вытащил приблуду-кишкоправ, смочил густой коричневой отравой, недобро хмыкнул и сунул в ножны. Ну что, утес, теперь можно и поговорить. По душам.

Ан взял посудину с экстрактом ханамака, сделал резкий выдох, успокаивая дыхание, и неспешно, с видом добродетели возвратился к зыркающему по сторонам Хорьку.

— Уже остыло. Пошли.

По лабиринту галерей, по хаосу проходов, по неразберихе лестниц, в зыбкой полутьме. Наверх, наверх, на уровень «Альфа», где устроился в своем логове главный вор Алалу. Неплохо устроился, с комфортом — купол из прозрачного металла, сквозь который проглядывают звезды, гряды с хаиумаком и триноплей, рядом верный, готовый на любое зверство подхват. Космические бродяги, пираты, мокрушники, похитители органов. Морально не обремененная сволочь, счастливо избежавшая распыла.

— А, изменник родины, — встретил Алалу Ана, с понтом развалившись в кресле. — Ну и как дела? Принес?

Он был по крови зурбиханским нигрянином, а происходил из касты рукогревов и уже одним только этим вызывал у понимающих презрение. Волосы его омерзительно курчавились, губы, вывороченные, розовые, напоминали о женской вульве, черная, лоснящаяся от жира рожа вся была покрыта кружевом татуировок. Дополняли антураж чудовищные мышцы, хитрый взгляд остекленевших глаз и фотонный бластер за широким поясом. Огромный, ископаемый, бидайского производства, но все же бластер. Таких дырок, если надо, понаделает… Тут же, неподалеку от Алалу, расположилась его кодла, тоже все татуированные, нелицеприятные, вооруженные ножами. В общем, компания была еще та, симпатий не вызывающая.

— Принес, — усмехнулся Ан, вытащил склянку с ширевом, с достоинством протянул: — Держи.

Эх, попался бы ему этот Алалу в прежние времена! Да, впрочем, где?.. Всю эту черномазую сволочь и близко не подпускали к Столице. И зря. Надо было подпускать. На расстояние прямого выстрела…

— М-м-м. — Алалу не спеша открыл, с пристрастием понюхал, попробовал на язык. — Мазево. Ништяк. — Сплюнул, вытер ладонью рот, вставил на место пробку. — Чтоб я так жил, — и неожиданно в упор посмотрел на Ана: — Есть к тебе, лепила, разговор. У тебя как с памятью-то? Мозги не усохли?

— Да нет, — отозвался Ан и незаметно тронул рукоять приблуды, — пока функционируют. А в чем, собственно, вопрос?

Интуиция, эта ленивая девка, уже проснулась и тихо подсказывала ему, в чем именно.

— Похоже, ты забыл наш основной закон, — грозно оскалился Алалу, и жуть татуировок на его щеках сразу пришла в движение. — Ну да ничего, мы напомним.

Основной закон Нибиру был суров — учет, контроль и послушание. Иначе — смерть. Все было просто, как трижды три. Каждую неделю прилетали Смотрители, они забирали раданий и в соответствии с выработкой оставляли протоплазму, из которой в конверторе синтезировалось необходимое — воздух, лекарства, продукты, вода. Так что арифметика здесь была проста: меньше народа — больше кислорода. И потому рождаемость на Нибиру строго контролировалась, внеплановые дети подлежали выбраковке. А план сей утверждал нигрянин Алалу, равно как и регламентировал количество жен. Кому одну, кому две, кому три, кому вечное воздержание. У него самого их было не меньше дюжины, — как говорится, свое исподнее поближе к телу.

— О чем же ты мне хочешь напомнить, Алалу? — улыбнулся Ан. — Я весь внимание. И повиновение.

Улыбался-то он улыбался, только внутренне, ментально и психически, уже настраивался на бой — решительный, смертельный, бескомпромиссный. Ничьих, как известно, на Нибиру не бывает.

— Ты, сучий потрох, будешь у меня сейчас скалиться, как бараша. — Алалу посерел от ярости, нахмурился и начал привставать. — В шахту захотел? На гной? В вечную пахоту? Кто без моего ведома обрюхатил целку из второго блока? Почему ублюдок этот до сих пор еще живой? Что за беспредел голимый в моей хате?

— Не понимаю, Алалу, о чем ты говоришь, — совершенно искренне изумился Ан. — Какие-то обрюхаченные целки, какие-то незадавленные дети. Здесь какая-то ошибка, конфуз, промашка, недоразумение…

Внутри него словно начала сжиматься какая-то могучая пружина, только тронь ее, задень, мысленно отдай приказ, и она ударит со смертельной неотвратимостью. Словно батагайская черная швобра, атакующая добычу из засады.

— Ах, значит, такую мать, ошибка? Промашка? Конфуз? — рявкнул, брызгая слюной, Алалу, бешено вскочил, повернулся к своим: — Эй, Харя, ну-ка приведи! Сейчас будет тебе, лепила, такую мать, промашка!

— Сделаем, утес, — пакостно осклабился Харя, рыжий бирбижанский хербей, юрко нырнул за перегородку и вскоре торжествующе вернулся. — Опа-на!

За собой он тащил упирающуюся Нанн, на ее руках заливалась Нинти, на щеке алел впечатляющий синяк. Пружина внутри Ана звякнула, задрожала и только чудом не пришла в движение.

— Ну что, сучий потрох, это тебе промашка? Ошибка, бля? Конфуз? — зверем заревел Алалу, витиевато выругался и резко шагнул к Ану. — Что, никак признал? Вот она, твоя скважина, а вот он, твой приплод. Кому лапшу хотел навешать на уши, ты, интеллигент позорный? В общем, давай так. Не хочешь в шахту на гной — сам короеда пореши, а баба… Хрен с тобой, владей. Только мы ее вначале с братвой на четыре кости поставим. Уж больно хороша. С литаврами, с мандой. Ну как тебе такая перспектива?

Пружина внутри Ана клацнула и начала стремительно распрямляться.

— Утес, что угодно, только не в шахту, — жалобно всхлипнул он, кинулся к ногам Алалу, и едва тот, расслабившись, гнусно оскалил пасть, хлестко, на резком выдохе, ударил его пальцами в пах. Так конкретно врезал, что того скрючило.

— Ты, сука, чего?.. — изумился Харя, выругавшись, бросился вперед, но Ан без промедления выхватил приблуду, и хербей навеки замолк — наискось через все лицо отметила его отравленная сталь.

— Мочи его, мочи! — заорали в кодле, дружно схватились за кастеты и ножи, только Ан нагнулся над Алалу, миг — и бластер оказался у него в руках. Сверкнула вспышка, осело тело, пронзительно запахло жареным. Еще, еще, еще… И наступила тишина — суетиться, кричать, делать какие-нибудь движения, да просто выделяться из толпы всем сразу резко расхотелось.

— Так, ну вот и молодцы, — с вескостью заметил Ан, крайне глубокомысленно вздохнул, в задумчивости поводил стволом бластера и выбрал уркагана покрупней. — У тебя сколько доз?

— П-п-п… — отозвался тот, впрочем, без особого энтузиазма. — Пять… доз… у меня…

— А у тебя? — повернулся Ан к другому шкафу, без труда узнал, что тот имеет шесть доз, тронул поседевшие густые волосы и подошел к все еще скорчившемуся Алалу. — Ну ты и жмот. — С силой приласкал ногой в больное место, выудил из-за пазухи емкость с ханумаком, знаком подозвал к себе первого амбала.

— Тебя как звать-то? Шамаш? Хорошее имя. А по какой статье? По сто сорок восьмой? По сто сорок восьмой прим[61]? Гм… На, держи, здесь двести доз, честно поделите на всех. И скажи всем от моего имени, что отныне всегда будет так. Я сказал.

— О-о-о, — ликующе прокатилось в братве, зацокали одобрительно языки, на гнусных физиономиях ануннакского отребья закривились сладострастные ухмылки. — Ы-ы-ы…

По существу, это была стая — алчная, злобная и нестойкая, где царил единственный закон — сила. С дерьмом смешали вожака? Замокрили товарищей? Плевать. Главное, вроде бы обламывается ширева немерено. А что делать на этой чертовой Нибиру, как не убивать время? Дозу, дозу, дозу давай…

— Ну вот и ладушки, — сделал вывод Ан, засунул излучатель за пояс и миленько так посмотрел на уркаганов. — Я вижу, возражений нет. Да, чуть не забыл, последний штрих, — весело хмыкнул он, медленно расстегнул штаны и принялся мочиться на Алалу. Не спеша, от всей души, с чувством, с толком, с расстановкой. Мерно журчала струя, корчился в теплой луже нигрянин, стая с равнодушием смотрела на процесс запомоивания вождя. Дозу, дозу, дозу… Наконец Ан иссяк, с улыбкой подошел к дрожащей Нанн и, с нежностью полуобняв за плечи, направился в покои Алалу.

— Э-э-э, — раздался за его спиной грубый голос. — А этого куда? В конвертер?

Говорил угонщик Шамаш. Он все еще стоял в ступоре, с какой-то улыбкой на губах и не сводил горящих глаз со склянки с экстрактом ханумака. Чем-то он напоминал больного ребенка, сжимающего в руке любимую игрушку. Другая его рука указывала на запомоенного Алалу.

— Хрен ему, а не конвертер. Пусть раданий кайлит, — даже не обернулся Ан. — В шахту его, на гной, на нижний уровень и на пониженную жирность. Завтра лично проверю.

В голосе его звучали властные нотки, он снова ощущал себя Корректором Совета. Только не Верховного — Уголовного.

— По железке[62], сделаем, — вышел из прострации Шамаш. — Эй, Глыба, Хорь, Зануда, Мочегон. Слышали, блин, что сказал утес? В шахту этого говнюка, на нижний уровень, на гной. Живо, бля, у меня!

Вот так. Утес умер, да здравствует утес.

Тюрьма Нибиру. Двадцать лег спустя

И вновь Энлиль просил ее согласья;
Она же отворачивает прочь лицо:
«Лоно мое мало, не знает вторженья мужчины;
Губы мои невинны,
Они поцелуев не знают…»
Шумерские сказы

— Ну что, сучий выкидыш, — угрюмо буркнул Ан, нехорошо прищурился и посмотрел на сына, наследника Энлиля. — Доигрался, бля? Довыкаблучивался? Дотряс мудями? Вот я тебя, суку, в шахту. В подручные к Алалу…

Он посмотрел исподлобья снизу вверх — сынок был росточком под самый потолок.

— Отец, да она же сама была не прочь, — показал на миг зубы Энлиль. — Кончала, как умалишенная. Какая там целка, какое там что…

Они беседовали по-родственному в кабинете Ана — неспешно решали в коллективе возникший вопрос. А дело было в том, что пару дней назад Энлиль столкнулся в душе с шикарной мокрощелкой. Ногастой, буферястой, блондинистой и задастой. И далеко не дурой — дав поиметь себя и так, и сяк, и эдак, она умело распустила слух, что взяли ее силой. И вот теперь, пожалуйста, возникла дилемма — то ли посылать Энлиля на перевоспитание в шахту, то ли самому Энлилю посылать той девке «брачные одежды». М-да…

— А, значит, говоришь, подмахивала, как умалишенная, — усмехнулся Ан, шагнул поближе и вдруг стремительно, без подготовки, приласкал Энлиля в солнечное сплетение. — Значит, говоришь, какая целка? Какое что?

Это был удар мастера — резкий, дозированный, точно на вдохе. Сделанный так, чтобы не травмировать, не навредить — строго наказать.

— О-о-о-х, — рухнул на колени сын, сложился вдвое, а родитель крепко ухватил его за ухо и принялся с невиданной экспрессией трепать.

— Думай впредь башкой, а не мудями. Не позорь фамилию. Береги авторитет отца. Понял ты меня, сучий сын? Понял?

— Да понял я, понял, — вырвался наконец Энлиль, встал, потрогал пламенеющее ухо. — Так что же делать-то теперь, отец?

В голосе его звучали злость, растерянность, уважение и мука — сразу чувствовалось, что ему не хочется в шахту.

— Что делать, что делать — жениться, брачеваться, сочетаться узами, — ухмыльнулся Ан, подобрел и ласково, по-отечески кивнул. — И надеюсь, теперь ты перестанешь спать с Нинти?

Весь его вид как бы говорил — эх, малые детки, малые бедки.

— А что, разве я один? — оскорбился Энлиль. — А потом, она все-таки врач, специалист. С ней никаких проблем…

— Дурак. Энки трахает ее не просто так, — с вескостью заметил Ан. — Его ребенок от нее будет иметь больше прав, чем твой от кого-либо. Не забывай, она его сестра.

— Ну конечно же, отец. Вы, как всегда, правы, — согласился Энлиль. — Вот моя мать, к примеру, вам приходится сестрой, и я являюсь вашим законным преемником…

В это время раздался стук, дверь с осторожностью открыли, и в щелку протиснулся Паштет, шкырь на побегушках.

— Утес, Шамаш впал в распятье[63], в башне торчит. Там какие-то непонятки, в натуре.

— Ну все, иди готовься к таинству, — глянул на Энлиля Ан, выругался про себя, не забыл про бластер и двинулся на Центральный пост. — Паштет, за мной.

Центральный пост — это громко сказано. Маломощная ГЭВН, плохонький радар, примитивное переговорное устройство. А большего и не надо, чтобы делать ченч радания на протоплазму.

— Утес, ты глянь. — Шамаш при виде Ана встал и указал на метку на экране локатора. — Какие мысли?

— Они там что, охренели? — отреагировал Ан. — Вчера ведь прилетали…

— Да нет, утес, это не Смотрители, — насторожился Шамаш и лихо заелозил пальцами по клавишам. — Так, так, так. А, вот, есть контакт. Ни фига себе. Это же круизный суперлайнер класса два нуля. Шестнадцать палуб, три бассейна, два зимних сада, одно мудбольное поле и гиперпространственный двигатель. А еще полторы тысячи богатеньких, зажравшихся, откормленных бездельников. Э, такую мать, разрази меня гром, да ведь они летят прямо сюда, на наши сигнальные маяки! Ну, утес, жопу даю, сейчас будет что-то интересное.

Как бы в подтверждение его слов пол под их ногами завибрировал, раздался непередаваемый рев, я купол Нибирской колонии вздрогнул. А откуда-то из космоса, застилая свет звезд, уже стремительно надвигалась тень. Исполинская, неправдоподобная, напоминающая формой утюг. Казалось, что еще мгновение, еще чуть-чуть, и утюг этот разгладит Нибиру. Однако ничего — движение замедлилось, зашатались скалы, рев, сделавшись тоном ниже, достиг запредела, и тень превратилась на глазах в махину межгалактического звездолета. Настолько завораживающе огромного, что просто не верилось, что это творение рук ануннакских.

— Мать моя, они же идут на ручном управлении! На фотонной тяге! — глянул на приборы Шамаш. — У них не пашет бортовая ГЭВН. Ну, блин, и рулила. Выше среднего.

Звездолет тем временем плавно снизился, испоганил все окрестные ландшафты и, не выпуская стационарного шасси, опустился на силовую пси-подушку. Не зажигая опознавательных огней, без позывных, без разрешения, наплевав на все порядки. Гм, странно.

— Эй, борт блядовоза, — не выдержал Шамаш, — вы бы хоть обозвались, ребята, не борзели бы, суки, в корягу.

Автоматика звездолета мгновенно рассчитала волну, и в переговорном устройстве раздалось:

— Эй, там, на зоне, гляньте в перископ. И прикиньте хрен к носу. Как следует.

Ан с Шамашем глянули и оптимизмом не прониклись — протонная антиметеоритная пушка звездолета нацелила свое жерло точно на купол. Жахнет — и мокрого места не останется. Впрочем, сухого тоже.

— Лады, банкуйте, сволочи, — сразу отозвался Ан. — И хрена ли вам лососячьего надо?

Голова его лихорадочно работала — экипаж межгалактического лайнера, базарящий на фене. Это что-то новенькое. Не говоря уже о том, что лайнер этот утюжит силовое поле здесь, на Нибиру. В запретном коридоре пространства у строгой зоны, проклятой богами. М-да. Действительно, и хрена ли лососячьего здесь ему надо?

— Рот закрой, дятел, вафли не летают. — Голос в переговорнике сделался суров. — У вас там есть зэка один, ануннак нормальный, с погонялой Шамаш. Чалит по сто сорок восьмой за угон. С ним поговорить надо, даю на все вошканье десять минут. Всосал? Или разжевать?

— Частокол[64] побереги, он тебе для пожрать пригодится, — усмехнулся Ан, глянул на часы, выругался, вырубил связь и повернулся к Шамашу: — Ну что, блин, скажешь?

— Жопой чую, это кто-то свой. — Тот наморщил лоб, задумался, ударил кулачищем о ладонь. — Это же была моя идея фикс — взять на гоп-стоп суперлайнер. Глушануть дремо-газом терпил, вырезать к едрене маме экипаж, а затем сделать финт ушами — зарулить в запретную зону, куда менты не сунутся. Ну а уж потом махнуть куда-нибудь подальше, в метагалактике, чай, места хватит. Лохов — чечикам в рабство и на органы, скважин — тачикам[65] в гаремы и для блуда. Да с такой посудиной можно таких дел натворить! И все же какая это падла вызывает меня на линию? Ну, сука, бля, в натуре кто-то свой!

В рубку между тем стали подтягиваться массы — верченые, крученые, блатные, не верящие ни в бога, ни в черта. Все в глянцево сияющих зэко-бутсах, в робах без нашивок, в красных головных платках, с тщанием повязанных. Естественно, по уркаганской моде, с двумя огромными, напоминающими рога узлами.

— Далан на тайман, утес. По какому случаю кипеш? А это еще что за дирижопель? И в какую же сторону он едет?

Держались они с Аном на редкость уважительно — всем им было обещано изничтожение гена. Того самого, зловредного, отвечающего за процесс старения.

— А ну-ка ша. — Ан вытащил часы, немного подождал и повернулся к Шамашу: — Давай, брат, время.

— Сделаем.

Тот сел за пульт, изладил связь и криво улыбнулся в эфир:

— Эй там, на блядовозе. Шамаш на линии. Слухаю.

— Сейчас будем посмотреть, какой ты там Шамаш, — сухо раздалось в переговорнике. — Сколько движителей на «дзете пятой»?

— Семь.

— А на пассажирской «би второй»?

— Девять, бля.

— И какого типа?

— Три мезонных, два фотонных и четыре гелевых. Экий же ты душный, братан.

— Ладно, ботало придержи. Скажи лучше, на какой посудине сгорел? Последний раз.

— На грузопассажире «эр восьмом». Ты, редиска, морковка, Навуходоносор, петух фармарский, долго еще будешь мне душу мотать? Сам давай обзовись, кликуху назови.

— Не гони волну, Шамаш, и не возбухай, — сказали в переговорнике. — Давай натягивай «гандон» и двигай к нам на борт. Через левый кормовой штормолюк. Даю пятнадцать минут. Подумай о корешах. Изжаритесь все…

— Значит, говоришь, подумать о корешах? — Шамаш оценивающе прищурился на Ана, показывающего пальцем себе на грудь, коротко кивнул и усмехнулся в пространство. — Лады, подумал. Одному мне переться не с руки, мы придем вдвоем. Кто вас знает, может, вы все там педерасты?..

— Лады, запрессовали, — отозвались на борту. — Двигай прямо на ЦП[66], дорожку-то найдешь?

— Жену свою поучи щи варить, — посоветовал Шамаш, отключился и с энтузиазмом выругался. — Это, блин, кто-то свой. Жопой чую, кто-то свой. Ну, сука, бля, ну, падла.

Ан был куда менее эмоционален.

— Эй, братва, — рявкнул он, — вселенский шухер! Уводите баб и короедов вниз, на нижний ярус, с концами задраивайте люки. Эти пидорасы залетные, — он махнул рукой в сторону звездолета, — могут запросто снести купол к чертовой матери. А так вы все же продержитесь до подхода Смотрителей. Сейчас мы с Шамашем отчалим на разборку, и кто-то должен остаться у пульта, чтобы держать с нами прямую связь. Врубаюсь, братцы, что это стремно, но иначе вилы, кранты, хана. Ну, кто на мины, кореша?

— Я, я, я, я, — как один, выкрикнули блатари, сразу подобрались, выступили вперед. — А видали мы этот звездолет в гробу и раком. Жизнь копейка, судьба индейка. Насрать.

— Ну вот и ладно, — сделал вывод Ан, глянул на часы, и в голосе его послышался металл. — Фофан на связь, Драный на побегушках, Рваный Рот со мной, остальные к бабам. Все, по местам. — Он коротко вздохнул, сделал знак Шамашу и что есть силы рванул к внешнему терминалу. — Давай за мной.

За ними, тяжело дыша, затопал Рваный Рот, длинный, сутуловатый уголовник, отбывающий свой срок за убийство. У шлюзокамеры он помог им надеть «гандоны», легкие, ископаемой конструкции скафандры, проверил воздух, автоматику и связь, бодро помахал рукой:

— Все по елочке, ажур.

Плавно откатилась переборка, глухо заурчал сервомотор, ухнув, заработали насосы, с клацаньем открылся внешний люк. И Шамаш с Аном ступили на Нибиру — приевшуюся до омерзения, а по сути чужую. Всю в изломах, трещинах, отметинах и выбоинах, освещенную мириадами и мириадами равнодушных холодных звезд. Картина была завораживающей, фантастико-сюрреалистической, однако ни Ан, ни Шамаш отвлекаться не стали, бегом, сколько было сил, припустили к звездолету. «Гандоны» они и есть «гандоны» — малой автономности, годные только на то, чтобы обменять добытый радонный на контейнер с протоплазмой. А ну как у этих говнюков со звездолета странное такое чувство юмора — возьмут да и не откроют люк. Так что вперед, вперед, вперед, чтобы можно было на крайняк вернуться назад.

Нет, задний левый грузовой, как и договаривались, был открыт, размеры его давили на психику.

«Да, масштабы. — Ан с Шамашем вошли в тамбур и отжали красный, с предохранителем, рычаг. — Ну, бог не выдаст, свинья не съест».

Сразу, отрезая им путь назад, с рокотом закрылся внешний люк, мерно заурчали газодуи, и все внутри окутал белый густой дезактивирующий туман. Мгновение — и он растаял, капли на скафандрах высохли, и, поражая габаритами, гостеприимно урча, отъехала в сторону внутренняя переборка. За ней, теряясь в полумраке, располагался нижний трюм — казалось, что он не имеет ни начала, ни конца.

«Да, блин, масштабы». Ан и Шамаш встали на транспортер, недремлющая автоматика скомандовала плавный старт, и широкая, как настоящая дорога, «бегущая дорожка» потащила визитеров к выходу из трюма. Затем был лифт, терминал, тамбур жилой зоны и вторичное погружение в дезактивирующий туман. Звездолет и вправду был огромен, чудовищно велик. Наконец они попали в необъятный коридор, сняли шлемы, вздохнули полной грудью и, усевшись на пассажирскую «бегущую волну», с комфортом двинули в ЦП звездолета. Это был внушительный, идеально круглый зал, по периметру которого располагались экраны. Под ними — море кнопок, выключателей и верньеров, мириады указателей приборов и панелей. Тут же стояли антиперегрузочные кресла с подголовниками, одно из которых, едва Ан с Шамашем вошли, плавно повернулось.

— Что-то долго вошкаетесь, корешки. Я уже собрался брать прицел.

В кресле на гиперсиловых подушках развалился ануннак, внешность которого доверия не вызывала. Лицо его было резко асимметричным, уши — оттопыренными, глазенки — бегающими, а манеры — отвратительными. Что-то в нем напоминало бродячего кота, сдуру возомнившего себя царем зверей, — сразу чувствовалось, что происходил он из рукожопов, чудом уцелевших во время Великой чистки.

— А, вот оно что… Парсукал, — выдохнул при виде рукожопого Шамаш, глаза его сузились, кулаки захрустели. — А я так и думал, что это ты. Спинным мозгом чуял. Ну вот и свиделись наконец.

— Верно чуял, корешок, куда мне деться, — мерзко усмехнулся Парсукал, проглотил слюну и неожиданно повысил свой скрипучий голос: — Эй, братва, кто там не в курсе. Это и есть Шамаш. Тот самый… Лучшего рулилы я не видел.

На Ана, с добрым видом оценивающего обстановку, он демонстративно не обращал внимания.

— А, рулила. — Три кресла из восемнадцати разом повернулись, в них с понтом расположились ануннаки, не обремененные добродетелями. — Ну, далан на тайман, рулила. Мазево живем.

По осунувшимся рожам, по расширившимся зрачкам было понятно, что они уже успели вмазаться.

— Такому асу и вдруг понадобился пилот? — округлил глаза Шамаш. — Не ты ли пер сюда конкретно на ручном? Я тебе мысленно аплодировал.

Острый взгляд его уже успел отметить и следы борьбы, и разбитые панели, и пятна крови на полу. Настроение у него резко поднялось — да, похоже, у этих сволочей что-то крупно не срослось.

— Еще бы, блин, твоя выучка, кормилец. — Парсукал кивнул, но посмотрел не с благодарностью — с затаенной злобой. — В общем, такой вот расклад. Взяли мы посудину на скок с прихватом, приморили газом фраерню, стали разбираться с экипажем. А в него, оказывается, теперь включают Бойца. Эта сука замокрила трех моих парней да вдобавок заблокировала зэт-программу Перехода. Вот, полюбуйся, — с неожиданным проворством он поднялся на ноги и повернул одно из кресел на сто восемьдесят градусов, — каков урод.

В кресле развалился Лицензированный Боец — спецбиоробот Управления Космопорядка. Именно развалился, фрагментировался на куски. Все, что от него осталось, напоминало груду протоплазмы. Стреляли в упор, в корпус, из деструкционного ствола, видимо автоматического.

— А, так, стало быть, ты ищешь дурака, который бы провел вас вручную до Входа? — скосоротился Шамаш, саркастически вздохнул и дернул налитыми широченными плечами. — А потом еще, наверное, захочешь, чтобы он полез в Канал? На ощупь, вслепую, без ГЭВН и зэт-программы? Нет, милый, я не идиот. И не самоубийца.

— Но ты ведь уже однажды делал это, — хмыкнул Парсукал, оскалился и сразу сделался похожим на издохшего кашала. — Тогда, у Примы Ригеля, в Двойной Кассиопее? У ментов под носом? Что, припоминаешь?

Ан тем временем, уже прикинув обстановку, посмотрел с немым вопросом на Шамаша, тот многозначительно кивнул и подошел еще на шаг поближе к Парсукалу.

— На память я, земеля, не жалуюсь. А ты вот с ней, как видно, не дружишь. Что, забыл? Как я тебя на следствии отмазал? Как метлу за частоколом держал? Как на суде все принял на себя? Вспомни-ка обещания свои, про грев, про ласку, про мое УД-освобождение с Нибиру. И про долю мою малую не забудь. За три десятка лет да еще с гаком на нее процентов набежало ой-ей-ей…

Голос его был негромкий, дружеский, но он звучал сигналом для Ана. А потому тот по-доброму улыбнулся, повернулся боком и начал незаметно так расстегивать карман. Там лежал массивный, отличной заточки нож.

— Ладно, корешок, ладно. Будет тебе доля, — фыркнул Парсукал, заржал, однако в глазах его промелькнула ненависть. — И хорош тебе о прошлом. Забыл, что кто его помянет, тому глаз вон?

— Я же сказал, земеля, что на память не жалуюсь. Но и зрение берегу, — подмигнул Шамаш и вдруг с рычанием, сократив дистанцию, ударил Парсукала в лицо куполом бронированного шлема от скафандра. Резко, мощно, но с дозированной силой, с тем чтобы не убить, а оглушить.

— Хурр! Хурра! — Ан тем временем выдернул перо и лихо, с быстротою молнии, прочертил им воздух, отчего один из супостатов схватился за горло, другой — за фонтанирующую кровью сонную артерию, а третий, получив гостинец в яремную впадину, ужасно захрипел и мигом затих. Настала гробовая, вернее, мертвая тишина, только мерно, на еле слышимой ноте урчали генераторы пси-поля да подергивался судорожно, кривил лицо пребывающий в отключке Парсукал. Казалось, что он крепко спит и видит какой-то страшный сон.

— Тэк-с, заточен правильно. — Ан неспешно вытер нож, посмотрел на свет, убрал на место. — Ну и что теперь? Какие мысли?

— Когти надо рвать, вот какие мысли, — выдохнул Шамаш, подошел к экрану, застучал по клавишам. — Так, так, так. И не так, и не этак, и не мать… Алгоритм зэт действительно того… С концами. Ни программно, ни аппаратно не взять. А валить надо. Таких посудин в Космофлоте, думаю, не больше сотни, шум, наверное, стоит знатный, на всю галактику. В конце концов нас с гарантией вычислят, а встречаться с имперскими сторожевыми перехватчиками лично мне чего-то не хочется. Видел однажды, что делает залп форсированных фотонных лучеметов. В общем, надо двигать, сопли не жевать, прикидывать хрен к носу и шевелить грудями. Брать на борт своих, ануннаков нормальных, и в темпе вальса отчаливать ко Входу в Канал. Ну а уж там — как карта ляжет, или пан, или пропал. По мне, так лучше сдохнуть с музыкой, чем дальше киснуть на Нибиру. На зону больше не вернусь… Живым… А мертвому — насрать. Вот так, утес, в таком разрезе.

— Верно мыслишь, молоток, — одобрил Ан. — Ну-ка выведи меня на линию. — Он подождал, пока Шамаш наладит связь, авторитетно кашлянул и командирским голосом сказал: — Эй, Фофан, это Ан. Как слышимость?

— Ништяк, утес, — ответили ему. — Слухаю.

— Давайте с Драным Мухой собирайте народ, — велел Ан. — Всех наших, музыкантов[67], мужиков нормальных, придурков правильных[68]. Пидорасов и чертей не надо. Пусть одевают, сколько есть, «гандонов» и кандыбают к нам сюда, в левый задний. А бабы их чтобы в темпе вальса собирали бы шмотье и прочий триппер. Усек?

И началось великое переселение блатных народов. Оно особо не затянулось, потому как суперлайнер он и есть суперлайнер, на коем каждому путешественнику положен свой отдельный скафандр.

А пока происходила сия миграция, потихонечку оклемался Парсукал — томным голосом застонал, разлепил глаза и принялся содрогаться в рвотных спазмах, пока не иссяк.

— Ну что, земеля, полегчало? — ласковенько так спросил Шамаш, вытряхнул страдальца из его робы и принялся вытирать ею обильные и зловонные следы. — Э, брат, да у тебя губа-то не дура. Ну что, пойдешь ко мне вторым пилотом? Если нет, то блевать вначале будешь желчью, потом кровью. Затем — срать костями. Ну как, пойдешь? Что, с радостью? Вот и паинька, молодец, хороший мальчик. А ну давай шмелем на место, и не дай бог, если какая лажа случится. Педерастом сделаю, гнойным, лагерным. Очко порву на менецский крест. Давно хочу, ох давно… А ну давай вошкайся, шевели грудями, прокладывай мастер-курс к Ориону Проксимы. Давай, давай, давай. Там самые удобные для нас Ворота в Канал.

Наконец свершилось, великий блатной исход вступил в свой эндшпиль. Все — уркаганы, блатари, нормальные мужики и правильные придурки с бабами и короедами — собрались на стадионе. Впрочем, не они одни. На трибунах стадиона против огромной эстрады сладчайше почивали путешествующие массы — вповалку, дружно и в полном объеме. Парсукал со товарищи точно рассчитали момент — отказаться поглазеть на солирующую поп-мадонну, судя по всему, не захотел никто.

— Ну, фарт. Ну, мазево, — радовались пришедшие, оглядывались на спящих, цокали языками и восторженно повторяли: — Ну, бля, лафа.

Глаза их посматривали на перстни и браслеты, на щерящиеся рты, отливающие драгметаллами, на лакомые бедра почивающей поп-звезды. — Ща, милая, тебе будет поп-концерт. У нас небось вхолостую не залежишься…

Настроение в народе было самым положительным, при виде Ана, взбирающегося на эстраду, все сразу замолчали, вытянулись, забыли про гоп-стоп и закивали с уважением и с умилением во взорах.

— А ну, сука, бля, закройте-ка пасть. Утес вещать будет. Давай, утес, вещай.

— Значит, так, братва, слухай сюда. — Ан был деловит, сосредоточен и краток. — Разбредайтесь по хатам, занимайте плацкарты, грейте шконки. С понтом не базлать, пакши не распускать, инженерию не мацать, потерпевших не шмонать. Чтобы никакого там хипеша в натуре — нам с Шамашем думу думать надо. Все, я сказал. Организационный сходняк назначаю на завтра.

О настоящем положении вещей он решил не говорить. Зачем? Блажен духом тот, кто пребывает в неведении.

И пошел себе народ арестантский по каютам и по мастям. Уркаганы в первый класс, мужики — во второй, остальные куда придется. Тихо, мирно, без суеты и беспредела, каждый сверчок знал свой шесток. Тюрьма — она учитель закона.

Ан дождался, пока толпа рассеется, алчно взглянул на формы поп-звезды и с безразличным видом, но внутренне облизываясь, направил свои стопы к ЦП звездолета. Сейчас все зависело от Шамаша, от его ловкости, глазомера, удачливости и сноровки. Если что не так, так все сразу на молекулы распадется, даже лагерной пыли не останется.

— Ну что, брат рулила, как дела? — Ан вошел, прищурил глаз, мягко опустился в кресло. — Сдвиги есть?

— Ага, по фазе, — подмигнул Шамаш. — Все накрылось женским органом. Хорошо еще, автопилот пашет, более или менее. Ну что, блин, дятел, долго тебя еще ждать? — свирепо глянул он в сторону Парсукада. — А, уже? Ну, давай тогда глянем, и боже тебя упаси, если ты где-то облажался. — Он вывел на экран кривую курса, взял пару дюжин контрольных точек, проверил с тщанием их координаты. — Гм, ладно, жить будешь. Все, утес, взлетаем шмелем. Хватит по щекам мудями хлопать. Эй, вруби-ка матюгальник, — скомандовал он. Парсукал включил, и Шамаш по внутренней громкой связи грозно приказал: — Братва, шухер. Вокзал отходит. Всем сидеть на жопе ровно.

Сам он тоже уселся в кресло, глянул на экран, пробежался пальцами по клавишам и кнопкам и чутко взялся за рогатый штурвал. Засветились индикаторы, ревом преисполнилась вся вселенная, звездолет вздрогнул, завибрировал, оторвался от тверди и исполинским утюгом устремился в пространство. Нибиру на экранах сделалась сперва с колесо, затем как арбуз, потом как мандарин и, наконец исчезла, испарилась, затерялась среди звезд. Да и хер-то с ней.

— Сипец, полдела сбацано, — усмехнулся Шамаш, активировал автопилот и бендаргийским гигром взглянул на Парсукала. — Ну что, блин, сука, замер. Бди. — И повернулся к Ану: — По всей железке, утес. Часа через четыре, если не будет форшмака[69], подтянемся на место. Ну а уж там… Бог не фраер, дьявол не пидор….

Неизвестно, как в плане бога и в плане дьявола, а вот глаз у Шамаша был алмаз — через четыре часа они достигли Канала. Что это такое на самом деле, никто ничего не знал, известно было только, что давным-давно жили в обитаемой вселенной кочевники — Ассуры. Главным смыслом жизни их было странствование по Мирам, для чего они проложили повсюду особые дороги — Каналы. Пространство внутри них было скручено, трансформировано, законы времени изменены, что позволяло быстро и без хлопот переноситься из галактики в галактику. Но это их создателям, Ассурам. А вот тем, кто пришел позже, на все готовое, пришлось помучиться изрядно. Наконец, ценою разочарований и жертв был найден некий алгоритм, разработана программа Перехода, а чтобы кто ни попадя в Каналы не совался, входы в них, Ворота, заблокированы. Мусором, ледяными глыбами, пылью и астероидами. Да мало ли всякой дряни в обитаемом космосе. И чтобы ориентироваться в этой каше, была написана программа зэт, являющаяся малой частью алгоритма Перехода. Без нее к Воротам лезли лишь космические бараны. И быстро получали по рогам. Однако же Шамаш, хоть тупоголовым и не был, все же полез.

— А ну давай-ка двигай на пушку, — приказал он Парсукалу. — И смотри, сучий потрох, у меня. Чтобы шмалял не хуже, чем тогда, у Примы Ригеля. А то будет всем нам тут Двойная Кассиопея.

— Въехал, не дурак. — Парсукал кивнул, хмыкнул совсем по-человечьи и водрузил на голову канонирский шлем. — Шесть[70], готовность ноль.

С закрытой, зеркально отсвечивающей рожей он выглядел куда как лучше.

— Поехали, — выдохнул Шамаш, мельком посмотрел на Ана и взялся за рога штурвала. — Жизнь копейка, судьба индейка.

И начали на центральном, а затем на боковых экранах появляться тени — несчитанные, угловатые, чудовищных размеров. Появляться их стало все больше и больше, расстояние между ними все уменьшалось.

— Так твою растак, — выругался Шамаш, резко сбавил ход и принялся лавировать громадой звездолета среди не менее громадных многочисленных препон. Мастерски ушел от внушительного, с хорошую скалу, камня, лихо увернулся от вращающегося вокруг своей оси айсберга и, чувствуя, что не расходится с фрагментом астероида, негромко приказал: — Справа, на два часа. Живо.

— Шесть, — встрепенулся Парсукал, задержал дыхание и словно снайпер, между ударами сердца, плавно надавил на спуск.

Где-то еле слышно рявкнула пушка, звездолет чуть ощутимо вздрогнул, и Шамаш непроизвольно сказал:

— Угу.

Без всякого выражения сказал, тихо так, спокойно и деловито, будто на глазах его прихлопнули комара.

Так, с максимальной концентрацией, на пределе сил они тащились с час. На небритых скулах у Шамаша выкатились желваки, у Парсукала из-под шлема по шее тянулся струйкой холодный пот. Законы физики неумолимы — даром что скорость никакая, энергия движения огромна. Если только зазеваешься, маху дашь, лоханешься, не впишешься — то с всеобщим приветом, костей уже не соберешь. И не помогут ни броня, ни ухищрения конструкторов, ни комплекс жизнеобеспечения, на орбитальные субпланетоиды. На них небось далеко не улетишь. Ну разве что ментам поганым прямо в лапы.

Наконец гибельная полоса препятствия осталась позади. А впереди зияло жерло Канала, Ворота — они угадывались по серебристой дымке, по слабой турбулентности, по полному отсутствию мерцания света звезд. Приборы звездолета словно сошли с ума — одни показывали чушь, другие несусветную ересь, третьи просто замкнулись в себе. Да, это точно были Ворота. Начало крушения всего привычного.

— Не ссы, братва, если и издохнем, то с музыкой, — пообещал Шамаш, включил гиперпространственную тягу и, не колеблясь, направил звездолет в пульсирующий центр серебристой дымки.

Будто ухнул с крутого берега в непроглядно черный бездонный омут. С крепко-накрепко закованными руками и ногами.

Глава 3

Проснулся Бродов от рева турбин — аэробус заходил на посадку. Светилось сигнальное табло, облака в бублике иллюминатора рассеялись, внизу, под брюхом самолета, проплывало море — ленивое, сапфирово-изумрудное, напоминающее шелковое одеяло. Момент был самый волнительный — пассажиры притихли, стюардессы присели, даже сын Израилев бросил выпендреж. «Господи, Яхве ты наш, — похоже, шептали его губы, — спаси, сохрани, огради и не выдай. Сделай так, чтобы количество наших взлетов всегда равнялось сумме наших посадок». Его бог был в хорошем настроении, да и наши летчики не подкачали — самолет плавно снизился, прокатился на шасси и, ревя турбинами, благополучно замер. Ура, долетели. Вот она, заграница-то, вот она, Африка. Вот он, черный континент. Ну и жара. Хоть и зима, а печет. Солнце, даром что январское, торчит сковородой на небе. Ясном, прозрачно голубом, на котором нет ни облачка. Да, заграница. А на летном поле пахнет, как у нас, — соляркой, гудроном, паленой резиной. Только где вы, пулковские елки?..

И началась обыденная послепосадочная проза — получение багажа, заполнение бумажек, прохождение пред ликами таможенных орлов, донельзя вальяжных, до невозможности усатых, масляно посматривающих своими грозными очами.

«Да я же свой, буржуинский. Криминала ноль, — выдержал строгий взгляд Бродов. — Две бутылки коньяку, ноутбук зарегистрирован, видеокамеры нет[71], одно яйцо левое, другое правое». Он миновал второго орла, выбрался на улицу и увидел целую толпу встречающих — авангард местных турфирм. На губах у них играли сладкие улыбки, на груди чернели опознавательные надписи. Руссо туристо вникал, мило улыбался в ответ и согласно купленным путевкам препровождался в туристические автобусы. Кто ехал в негу «Голден файф», кто в четырехзвездочник «Лилли ленд», кто в эконом-отель «Бейрут», а кто и в совсем простенький «Эффиель». Бредова дожидался транспорт поизящнее — красный минивен фирмы «Мерседес». Да, строго говоря, большего и не требовалось, вместе с Данилой подавался в Эль Гуну только вызывающе одетый, ухмыляющийся мэн, судя по брильянтам и платиновому «ролексу», явно не из забоя или от мартена. Почему, то сразу, без лишних слов, захотелось въехать ему в морду.

— Пожалуйста, прошу. — Гид устроил путешественников в креслах, ас-водитель погрузил багаж, и «мерс», породисто урча мотором, вальяжно покатился прочь от аэропорта. Миновали клумбу с невзрачными цветами, проехали какое-то подобие КПП и, вырулив на трассу, проложенную в пустыне, помчались по нагревшемуся на солнце асфальту. По левой стороне виднелись горы, пустынные ландшафты, оазисы культуры, по правой же буйство и торжество цивилизации уже ощущалось вовсю, в наиполнейшей мере, — стеной, баррикадой, загораживая море, стояли отели на любой карман и цвет. Щетинились пальмы, блестели фасады, в глаза бросались яркие, эффектные надписи.

— Да, отрадно, отрадно. Уверен, здесь можно славно посибаритствовать, поэпикурействовать, припасть к прекрасному, отдохнуть эмоциями, душой и телом. — Попутчик Бродова воодушевился, отвернулся от окна и протянул холеную, украшенную перстнями руку: — Будем знакомы. Ошмаровский. Алан Ошмаровский. Алан Ошмаровский-Правдовещенский. — Он замолк, приосанился, выдержал эффектную паузу, дожидаясь ответной реакции, увы, не дождался и разочарованно глянул на Бродова. — Маг. Хиллер. Экстрасенс. Целитель. Оккультный оператор. Потомственный колдун. Делаю мощный приворот, снимаю венец безбрачия, возвращаю деньги, автомобили и мужей. У вас, друг мой, такое характерное лицо, я сегодня же сделаю вам френологический анализ, а также палместрический прогноз.

«Похоже, не оккультист ты, а педераст», — горестно подумал Бродов, сразу заскучал, однако руку хироманту пожал, уважил, как-никак соотечественник, земляк.

— Ах, Ошмаровский? Алан Ошмаровский? Алан Ошмаровский-Правдовещенский? Как же, как же, какая честь… Ну, очень приятно.

«Мерс» тем временем въехал в Хургаду — мекку, альма-матер и магнит не избалованных роскошью туристов. За окнами потянулись лавки, магазины, лабазы всех родов, всевозможные рестораны, закусочные, забегаловки и кафе. Со всей дури орали зазывалы, бродили, отоваривались приезжие, потел под балдахином, бдел суровый местный мент — усатый, в крепкой каске, с Калашниковым наперевес. Жизнь туристическая буйствовала, ликовала, кипела ключом, однако Бродову с волшебником даже не дали прикоснуться к ней, повезли дальше. Путь снова пролегал через пустыню, вдоль берега моря, среди унылых песков. Унылых еще и из-за пластиковых пакетов, во множестве валяющихся повсюду. Ландшафты несколько скрашивали гигантские трудяги ветровики, старательно использующие на практике законы электромагнитной индукции. Их тяжелые трехлопастные пропеллеры вращались мерно и предостерегающе, на страх евреям, империалистам США и всем прочим осквернителям ислама.

«Да, это вам не Иркутская ГЭС», — вспомнил Бродов родную Ангару, мутную, парящую, не замерзающую и зимой, выругался про себя, тяжело вздохнул, а «мерседес» тем временем плавно сбавил ход и повернул направо, к морскому побережью. Миновали КПП, прокатились с полверсты и очутились в миленьком курортном городке. Все здесь дышало негой, долларами и эксклюзивом — порядок, тишина, ни грамма суеты, искусственная лагуна, пальмы, клумбы, морской канал, изящные, напоминающие о Венеции мосты через него. Что-то не видно здесь было вывесок на русском, типа: «Елки-палки», «Базар Москва», «Калинка-малинка» или «Старик Хоттабыч». Да и говорили все больше не по-нашему — по-английски, по-французски, а то и по-японски. Нет, турист тут был серьезный, непростой, конкретно основательный, не рожденный в массовом порядке перестройкой. Впрочем, дело было вовсе не в языках и уж совсем не в перестройке. Стоило Бродову с волшебником ступить в холл пятизвездочника «Шаратон», как мгновенно к ним подскочил официант с подносом прохладительных напитков. Арабы на ресепшене улыбались им так, будто бы узрели Магомета, а носильщик перекантовал багаж со скоростью, близкой к космической. Да и вообще все в «Шаратоне» впечатляло, радовало глаз, способствовало отдохновению души и тела. К примеру, номер у Данилы был трехкомнатный, с видом на море и мавританский двор, джакузи поражала габаритами, а холодильник-бар ломился от бутылок. Это еще не считая кондиционеров, телевизоров, пары телефонов, а главное, пластмассового, вокруг запястья, красного браслета, соответствующего статусу «олл инклюзив»[72]. Если попроще — жри не хочу. Само собой, не всухомятку…

В общем, расположился Бродов, переоделся в летнее, убрал все стоящее в сейф и только вознамерился пускать браслетку в ход, как постучали в дверь — жестко, весьма уверенно, чем-то конкретно твердым, не иначе перстнем. На пороге стоял волшебник Ошмаровский. Стильный, супермодный костюм от Версаче он сменил на длиннополую, а-ля Свами Баба, рубаху, из-под которой выглядывали шелковые ярко-красные штаны, с напуском заправленные в сафьяновые сапоги с загнутыми носами. Голову же мага венчало что-то среднее между пилоткой, камилавкой и тюбетейкой, что делало его похожим то ли на еврея, маскирующегося под русского, то ли на индуса, выстиравшего тюрбан, то ли просто на узбека-дезертира. В целом он смотрелся завлекательно, жуть как импозантно, а говорить начал нараспев, басом, налегая по-владимирски на букву «о». Как это, видимо, и принято у потомственных хиллеров-колдунов.

— А что, Данило, подхарчиться не угодно? Чрево, оно того… Ого… Пойдем оскоромимся, однако.

Ну что ж тут поделаешь — за компанию и жид удавился, пусть даже и в русских сапогах.

Бродов коротко вздохнул, потупился, закрыл апартаменты и вместе с магом в камилавке двинулся в ресторан. Там было славно, нежарко, уютно и гостеприимно — бери, что хочешь, особо не мудрствуй. Шведский стол, даром что в Египте.

— Однако, отрадно, зело отрадно. — Экстрасенс взбодрился, придвинулся к длинной стойке и, выбрав суповую, повместительней, тарелку, принялся с энтузиазмом грузить в нее харч, причем предпочитал все поядреней, посолоней, позабористее, по-перченее. Чувствовалось, что материальный план он почитал наиглавнейшим из всех. Ну да, каков стол, такая и музыка.

Бродов с умеренностью спартанца побаловал себя салатом из помидоров, скомандовал арабу в белом фартуке насчет томленой куриной грудки и на сем остановился, пусть желудок привыкает, а организм входит в ритм. От пуза жрут на новом месте только аристократы и дегенераты. Ну и еще, может быть, голодающие Поволжья с потомственными волшебниками.

Ладно, выбрали стол посимпатичней, сели, взялись за еду.

— Эй, человече, — сделал знак официанту экстрасенс, — томатоджусо, плиз. Только ноу тетрапак, ноу эрзац, ноу кемистри. Пресс, пресс, пресс. — И он сделал мощное движение руками, словно раздавил матерого, насосавшегося крови клопа. — Пресс, плиз.

— Да, конечно, — согласился официант, обнадежил Бродова в плане чая и моментом исчез, экстрасенс же немедленно, не прекращая жевать, начал громко, с пафосом углублять знакомство, живописуя в деталях о себе любимом.

Он, оказывается, был не только маг, хиллер и потомственный колдун, но еще и друид, магистр белой магии, директор центра психического совершенства и особа, приближенная к тибетским ламам. И к индусским гуру тоже. Бродов молча слушал, вежливо кивал, отдавал должное куре с овощами и потихоньку присматривался к гению оккультизма. Нет, тот был не аристократом, не дезертиром да и, видит бог, не виртуозом экстрасенсом. Во всей его манере чувствовался дока-бизнесмен, умело и продуманно рекламирующий свой товар. Он ведь даже, гад, и к нему, Бродову, приклеился не просто так — с тонким умыслом, точным расчетом и дальним прицелом.

Мимо человека с внешностью терминатора равнодушным не пройдешь, задержишь взгляд, а значит, обратишь внимание и на его попутчика в сапогах и тюбетейке — светило волхования, адепта белой магии, прославленного гуру кобения[73] и заговоров. Берущего за труд согласно таксе, относительно недорого и в твердой конвертируемой валюте.

Между тем официант принес чай, сахар, чашку кипятку и коктейльный вместительный стакан с томатным соком. Розовым, густым, с клочьями мякоти, видимо, и впрямь свежеотжатым.

— О, и сколько же в нем астральных флюидов! — прокомментировал маг, вылил сок в тарелку, круто посолил, смешал с банановым йогуртом и принялся есть ложкой. — М-м-м, мои чакры наполняются энергией… Кундалини поднимается в сушумну, анахата опускается в мудаладхару. Все, ушел в нирвану…

Публика в зале замерла, перестала есть, на лицах всех этих французов и японцев застыло благоговение. А ведь и впрямь волшебник, хиллер, магистр, великий маг. Чтобы вот такое хлебово да еще ложкой… Столовой…

Бродову весь этот театр одного актера начал надоедать.

— Ну что, пойду-ка я вздремну с дороги. — Он допил свой чай, с легкостью поднялся, грустно посмотрел на давящегося экстрасенса. — Да, нелегкий у вас, Алан, хлеб. Такой не сразу и переваришь. Увидимся, пока.

Данила подмигнул, дружески сделал ручкой и пошел вон из ресторана. Правда, не к себе в хоромы, на трехместную кровать — в город, на рекогносцировку, осмотреться на местности.

Да, в Эль Гуне было тоже славно, ничем не хуже, чем в ресторане, — крайне уютно, в меру прохладно, шикарно задумано и жутко гостеприимно. Море было лазоревым, магазины открыты, цветы благоуханны, а люди благожелательны. Ну да, делить особо было нечего. Так что нагулялся Бродов всласть по живописным улочкам, вволю надышался целительного морского бриза, позвонил в Иркутск Рыжему по сотовому да и вернулся к себе в апартаменты. Здесь его ждал сюрпризец из разряда неприятных — номер кто-то шмонал. Собственно, добро было в порядке, не пропало ничего, однако изначальная гармония громко приказала долго жить. Ноутбук на секретере был сдвинут примерно на сантиметр, волосинка на двери сейфа отсутствовала. И кто-то до упора вжикнул молнией на боковом кармане сумки. Это еще так, навскидку, в первом приближении, на беглый взгляд. Интересно, и какому же это уборщику понадобилось залезать в вылизанный, как кошачьи яйца, номер. Да.

«Может, это так принято у них? Спецура бдит?» — сам себе не поверил Бродов, вытащил сигареты, закурил и принялся задумчиво бродить по номеру. Причем не столько пускал дымы, сколько любовался зажигалкой — массивной, внушительной, с отделкой под старину. И с индикатором радиоизлучения широкого диапазона — жучок не жучок, закладка не закладка, клоп не клоп. Хорошая вещь, солидная, радует глаз. Еще как радует-то — номер был буквально нашпигован микрофонами, кто-то решил послушать Бродова в режиме даже не квадро[74], а «долби диджитал»[75].

Настроено все было по уму, на редкость качественно, сомнений нет — работали профи. Ох и славно же, до чего же хорошо начинается знакомство с египетской культурой. Здорово, блин, ну просто слов нет.

А Бродов и не стал много говорить — фальшиво затянул песню о том, что «не слышны в саду даже шорохи, все здесь замерло до утра».

Так, с песней на устах, он взялся за пульт, включил телевизор и выбрал канал. Сугубо национальный, колоритный, пульсирующий неудержимо арабской лжепопсой. Пусть те, на том конце подзвучки, наслаждаются, раскатывают губу и держат его, Данилу Бродова, за лоха. Пускай, пускай: если враг тебя считает дерьмом, то ты уже наполовину победил. Так что, основательно проникнувшись арабской поп-культурой, Бродов озверел, глянул на часы, с облегчением вздохнул и направился в гостиничный холл, где его должен был ждать гид. Телевизор, естественно, выключать не стал, даже еще выкрутил на всю катушку — пусть супостаты наслаждаются, им ведь тоже песня строить жить помогает. Пусть пока живут.

Гид-затейник уже был на месте, в мягком кресле неподалеку от ресепшена. При виде Бродова он привстал, приветственно пополоскал рукой и улыбнулся добро, мудро и предвкушающе. А закончив скалиться, сделался деловит, усадил клиента в кресло и принялся разворачивать культурные перспективы. Возможен был круиз по Нилу, путешествие в Луксор, общение с бедуинами, катание на верблюдах, сафари на квадроциклах и дайвинг всех мастей. Еще и даже очень возможным был обмен долларов на египетские фунты. По самому выгодному курсу. А невозможно было узреть Аллаха, достать Луну с неба и посмотреть пирамиды — к ним, черт был драл всех террористов, еще туристов не пускали.

«Да, блин, вот только дайвинга мне не хватало», — подумал Бродов, положил глаз на Луксор и, вытащив початую пачку долларов, с мрачным видом зашелестел купюрами.

— Так, раз, два, три, четыре, пять… Вышел зайчик… Вот две тысячи… Погулять…

Считал он машинально, без интереса, на автомате, думал об этой гребаной прослушке в своем номере. Они ведь, гады, наверняка клопов и в шмотки насовали, это уж как пить дать, к гадалке не ходи. Вот суки, вот падлы. Надо будет проверить все по полной программе.

— Bay! — Гид с готовностью схватил зеленые, приложил к губам, обрадованно хмыкнул. — Завтра утром принесу, в автобус.

Быстро объяснил, где этот самый автобус будет Бредова ждать, почтительно простился и мигом отвалил. Походка у него была уверенная, упругая, как у человека дела, который знает, чего хочет. Чего-чего — кусок побольше от пирога жизни.

«Завтра так завтра, не горит, — глянул ему в спину Бродов, встал, посмотрел на часы и хотел было двигать к себе разбираться с клопами, как в кармане завибрировал телефон — мощно, резко, басовито. Напоминая то ли о бормашине, то ли о гигантском шмеле, то ли о сексуально-механических маленьких женских радостях. — Это еще кто? — удивился Бродов, вытащил не спеша, глянул на экран. — Еще и АОНом не определяемый?»

Он медленно огляделся и требовательно сказал:

— Говорите.

— Ты в номере смотрел? — спросили его. — Нашел?

— Смотрел. Нашел, — отозвался Бродов. — А почему ты спрашиваешь? Кто ты?

Ему вдруг показалось, что привычный мир исчез, распался, растворился, провалился в тартарары. Не осталось ни логики, ни законов природы, ни причинно-следственных связей, ни здравого смысла. Он разговаривал со стройной незнакомкой из липовой, не существующей в природе черной «Волги». С той самой длинноногой незнакомкой, чей певучий голос звучал в его фантастических, даже и на фантастику-то не похожих снах. Интересно, а как же она узнала номер? И то, что он здесь? И про радиозакладки в номере? Вот уж воистину — тихо шифером шурша, крыша едет не спеша.

— Мы с тобой из одной… — незнакомка замолчала на миг, видимо подыскивая слово, — семьи. Одного рода. Одной породы. Одинакового знака.

Прозвучало это у нее, словно у Маугли из зоо-боевика Киплинга — ты и я одной крови. Ты и я…

— Ничего не понял, — огорчился Бродов. — Ты можешь объяснить? Давай встретимся.

— Давай, — согласилась незнакомка. — Заодно выкупаемся. Бери курс к выходу из лагуны в открытое море. Поспеши. Я уже надеваю купальную шапочку.

Похоже, она щелкнула языком, звонко рассмеялась, и связь прервалась. Словно в одночасье растаял мираж над зыбкими песками пустыни.

И понесла нелегкая Данилу Бродова на берег Красного моря. Вечер сменялся ночью, на небо высыпали звезды, в воздухе чувствовалась свежесть. Реалии к купанию не располагали, отнюдь. Хоть Египет и Африка, цветной континент, а против природы не попрешь — зима.

«Ладно, какие мелочи, Зизи». Бродов поежился, глянул на Луну, разделся до трусов и принялся готовиться к заплыву. Собственно, все это не высшая математика и не бином Ньютона. Телефон в непромокаемое портмоне, портмоне на ремешок, ремешочек на шею, часам и так не будет ничего, до ста пятидесяти метров глубину выдерживают. Все, порядок, ажур, можно в воду. Бодрящую, но не смертельную, прогревшуюся за день, еще не успевшую отдать тепло в холодные объятия ночи. Играючи, без труда баюкающую тело на соляной перине.

Тянулась по морю лунная дорожка, светились окна номеров, с экспрессией, споро работая конечностями, плыл Даня Бродов под звездами Египта. Дышал по всей науке, гнал волну, шел вольным стилем в открытое море. И почему-то ничуть не удивился, заметив вскоре незнакомку — голова ее в полутьме напоминала белую хризантему. Какая там купальная шапочка, какое там благоразумие, какое что…

— А ты неплохо плаваешь, — одобрила она, изящно подгребла поближе, и Бродову сделалось жарко — купалась незнакомка в чем мама родила.

— У тебя тоже неплохо получается, — хрипло ответил он, справился с дыханием и трудно проглотил слюну. — Может, ты русалка?

Трусы его натянулись, как парус, превратились в оковы и вроде бы уже трещали по швам. Ох, верно говорят, что у мужиков после сорока основные проблемы с потенцией.

— Нет, я не русалка. — Незнакомка хмыкнула, перевернулась на спину и выставила по колено из воды стройную, с точеной щиколоткой ногу. — Меря зовут Дорна. Я тоже офицер. По званию что-то вроде вашего подполковника. Ты, кстати, книжечку-то прочитал? Впечатлило?

Волнующе белела грудь, эффектно выделялись бедра, жемчужно, рыбьей чешуей блестели в педикюре ногти. Трусы у Бурова, да и он сам держались на последнем дыхании. Однако как ни кипели гормоны, как ни стучал кувалдой основной инстинкт в серое вещество гипоталамуса, он все же головы не терял, а потому с усмешечкой спросил:

— Вашему подполковнику? Хм? А кто ж тогда наши? А книгу прочитал, это действительно источник знаний.

— Наши — это те, кто не делит людей на своих и чужих. Человечество едино. — Дорна перестала улыбаться, с плеском убрала ногу и, перевернувшись в вертикаль солдатиком, стала придвигаться к Бродову. — Если мы это не поймем, то так и будем грызть друг другу глотки.

— Нет, ты не русалка, ты философ, — сделал вывод Бродов, тяжело вздохнул и тоже встал солдатиком, правда, бочком, чтобы дама невзначай не напоролась. — Не знаешь случаем, а что это за ребятки мне насекомых сунули в постель? Где бы их найти? — негромко так сказал, почти шепотом, но получилось страшно.

— Не заморачивайся, расслабься, — успокоила его Дорна, тряхнула головой и сделала еще гребок навстречу. — Клопы — это так, мелочь, перестраховка, выстрел наугад. А вот как только те ребятки удостоверятся, что ты это действительно ты, они постараются тебя убить. Так что долго беседовать нам пока нельзя, я единственное связующее звено. Давай поговорим завтра. Ты ведь едешь в Карнакский храм?

Нет, блин, она не философ — страшный человек, телепат.

— Угу, еду, — сознался Бродов, очень по-мужски вздохнул и повернулся еще больше боком, потому как расстояние все сокращалось. — Скажи, ведь это ты меня зовешь во сне? Куда? Покайся, женщина, я все прощу.

Он уже явственно чувствовал, как пахнет от нее — морем, солью, травами, ухоженной кожей. Это был тот самый запах женщины, от которого мужчины сходят с ума.

— Вот об этом-то мы завтра и поговорим. — Дорна показала белые, словно сахарные, зубы и сделала еще гребок навстречу, приблизившись почти вплотную. — Там, у священного бассейна, есть задрипанная кафешка. Напротив нее, левее водоема, находится гипостильный зал в развалинах. Там я и буду ждать тебя, у самой дальней от кафешки колонны. Сообразил? Бери с собой все самое необходимое, сюда ты уже больше не вернешься. Обратной дороги нет.

Она приблизилась к Бродову вплотную, твердо заглянула в глаза и вдруг порывисто, без всякого перехода, крепко обняла его за шею. Помедлила, прильнула в поцелуе, погладила вздыбленную плоть.

— Мы еще будем вместе, потерпи.

Резко, с каким-то стоном, отстранилась, сверкнула ягодицами и, не прощаясь, поплыла кролем. Причем поплыла-то не к берегу — в сторону моря. Ну, блин, и впрямь женщина-загадка. Наговорила всего, что голова пухнет, растравила душу и воображение и свинтила в направлении фарватера, оставив в бледном виде, с мыслями и с эрекцией. А потом еще небось и во сне заявляться будет, давить на психику своим певучим голосом. «Значит, говоришь, потерпеть», — усмехнулся Бродов, тронул губы языком и, почувствовав, что весь дрожит, энергичным брассом пошел к берегу. Буйное воображение неизвестно почему рисовало ему картины в стиле Босха: вот из зловещих морских глубин поднимается рыба-кит, раскрывает свою хищную пасть и пытается отхватить у него, Бродова, это самое вздыбленное, все никак не успокаивающееся. Все блестит, блестит глазищами, страшно топорщит плавники, щелкает опасной близости своими жуткими зубищами… — хо-хо-хо-хо.

Однако ничего такого страшного не случилось: Бродов при всем своем доплыл до берега, быстренько оделся и, стуча зубами, двинулся в апартаменты — на воздухе было куда прохладнее, чем в воде. Затем был горячий душ, растирание полотенцем и вдумчивое одевание — неспешное, обстоятельное, после тщательной проверки на вшивость. Эти сволочи внедрили «насекомых» в сумку, в куртку, в обувь, в ноутбук, в белье и даже в дезодорант. Причем не только простеньких доносчиков-клопов, тупо барабанящих в эфир, что услышат, нет, еще и элитных, интеллектуальных кровей, натасканных привлекать к себе внимание[76]. Вот гады.

«Ладно, разберемся. Вы еще, ребята, пожалеете. Очень». Бродов наконец остановился на достигнутом и начал было думать о перекусе, как вдруг проснулся местный телефон. Звонил потомственный колдун, судя по голосу поддатый.

— Даник? Это Алик. Ты меня уважаешь? А? Что? Тогда давай к нам. Сюда. Ко мне. В номера. У нас здесь так весело. Весело. От родины вдали. Снега России, снега России, где хлебом пахнет дым. Давай двигай, я тебе говорю. Мы тебе говорим. Всем, блин, обществом говорим. Дамским.

Да, судя по визгу и по женскому заливистому хохоту, у экстрасенса было весело, веселее не придумаешь. И никаких тебе клопов, тайн мадридского двора, полуночных купаний и загадочных незнакомок. Никакого воздержания. Все просто и без мудрствований, как на собачьей свадьбе. И никто не собирается — если это действительно ты — тебя убить. Шик, блеск, красота, мы везем с собой кота. Все хорошо, прекрасная маркиза…

В общем, внял Бродов увещаниям волшебника, начал собираться. Сделал тише из чувства сострадания ящик, вытащил из холодильника, облизываясь, дареные пироги, не забыл взять — напрасно, что ли, вез? — коньяк и пошел. Через маленький, напоминающий колодец двор, утопающий в море южной зелени.

Общество у хиллера, не считая его самого, было исключительно дамским: две хорошо одетые средней упитанности тетки с оценивающей игривостью в очах и гроздьями бриллиантов в ушах. Одну, пожилистее, потощей, звали Любой, вторая, плотненькая, с бюстом, откликалась на Наташу. Однако в общем и целом, невзирая на нюансы, дамы были похожи, как две капли воды. Ушлые, тертые, не объезжаемые на кривой козе, прошедшие огонь, воду, Совдепию и медные трубы. Какие-нибудь валютные феи, стодолларовые кудесницы, опутавшие в свое время чарами кого-то из скандинавских парней. Самая подходящая компашка для хиллера, мага и экстрасенса.

— О, — удивились барышни, увидев Бродова. — О-го-го-го-го.

Во взгляде их читался немой вопрос — мафия? милиция? безопасность? Впрочем, какая разница.

Одно говно.

— Это мой любимый ассистент Данило, — с важностью пояснил друид. — Титан, кремень, скала. Подковы гнет, гандоны, то есть я имел в виду презервативы, рвет. Зверь. У вас, Любочка, случайно подковы не найдется?

Судя по интонации, артикуляции и телодвижениям, он уже был изрядно на рогах, однако же держался с достоинством, как это и положено для hommes de desir[77], прошедших initiatio[78].

— Мы что, парнокопытные, что ли? За телок держишь? — хмыкнули дамы, закурили и очень выразительно взглянули на Бродова. — А вот презеры, может, и найдем. О Данила, да вы еще и с пряниками. То есть с пирогами. Ну, класс. И кто же такое у вас печет?

— Любимая жена. Умница и красавица, — с гордостью сознался Бродов, очень натурально вздохнул и принялся четвертовать пирог. — Берите, барышни, берите, вот с рисом, вот с капустой, вот… один бог знает с чем. — Устроился с комфортом, налил стаканчик сока и с чувством, вспомнив Клару, принялся жевать. Ему было и горько и смешно — что, блин, расслабиться решил? Сбросить напряжение, рассеять стресс, мило отдохнуть душой и телом в приятном женском обществе? Ну и мудак. Да после встречи с Дорной все эти Любы и Наташи казались ему механическими, ярко раскрашенными куклами. Искусственными поделками без разума и ума. Только-то и есть что груди, ноги, бедра. А в глазах — пустота.

Потомственному колдуну все эти разговоры про жену, брачные узы и домашние пироги очень не понравились. А потому он сделал волшебный пасс, взялся за бутылку коньяку и изрек густым басом, подражая пастырю Божьему:

— Чада мои! Братья и сестры! Как напитал всех алчущих святой преподобный Иаков Железкоборский, чудом от паралича излечивающий, так и вы примите толику малую от благостей и щедрот Господних. Говорю вам истинно: вкушайте, плодитесь и размножайтесь, ибо короток век человечий. — Экстрасенс мужественно поборол икоту, качал разливать коньяк и заговорил уже током ниже, без надрыва и понтов: — Да, ребята, а ведь не за горами двенадцатый год, когда двадцать третьего декабря приключится конец света, как это следует из календаря древних майя. А уж когда он наступит, если майя не врут, то все, хана, край, амба, пишите письма мелким почерком. Да и индейцы хопи в своих резервациях толкуют примерно о том же самом[79]. Сядем все. Вернее, ляжем. Так что времени терять не след, надо плодиться и размножаться.

— Все это фигня, — отреагировала Лена. — Лапша лохам на уши, банальный охмуреж.

Было не ясно, что ока имела в виду — то ли пророчества древних майя, то ли словоизлияния пьяного мага.

— Фигня, и еще какая, — обрадовалась Наташа. — Полное дерьмо. Мне вот цыганка нагадала, что я останусь у пирамид. Это с какой же такой стати? В гарем не собираюсь, евреев[80] всех извели, в море ни ногой и летаю самолетами «Аэрофлота», у которых, как известно, все посадки мягкие. Нет, нет, все эти прогнозы-пророчества для легковерных дураков. А мы на бога хоть и надеемся, зато и сами не плошаем.

— Это точно, — одобрил Бродов, с удовольствием съел пирог и, глянув на часы, начал собираться.

— Ой, надо еще супруге позвонить, как у нее там с анализами. Она ведь у меня в положении, на третьем месяце.

Данила встал, махнул всем ручкой и свинтил, провожаемый убийственным взглядом экстрасекса. Во сне он опять услышал голос Дорны, таинственный и манящий, звучащий головоломкой. Ну нет бы по-простому, по-нашему, по-русски. Не жизнь была бы — песня… Эй, девочка Надя, и чего тебе надо? Ох женщины, женщины, загадки мироздания.

Глава 4

— Пошло говно по трубам, — сообщил Шамаш, мгновение подождал и, затаив дыхание, по чуть-чуть принялся притормаживать гипердвигателем. На приборы, даром что взбесившиеся, даже и не взглянул, полностью полагался на интуицию. Да и какие, на хрен, тут приборы, когда все делается наобум, на ощупь, на авось. Уповая лишь на удачу.

Ан и Парсукал молчали, судорожно сглатывали слюну, лица их превратились в меловые маски, по телу струился пот. Не февральские[81] и не вольтанутые[82], они хорошо врубались, чем все может кончиться. Ведь что такое Канал? Это трасса, бетонка, столбовая магистраль, от которой отходят разъезды, грунтовки, второстепенные дороги. И если лоханешься, свернешь не на них, а, боже упаси, притрешься к обочине, то все, финита, аллес, с концами, пишите письма мелким почерком. И здесь имеют место быть три варианта. Первый, это если повезет, то просто смерть, аннигиляция, мгновенный распад. Во втором — всего лишь с концами съедет крыша. Ну а уж третий вариант не пожелаешь и врагу. Впрочем, нет, врагу как раз такое и пожелаешь. Оказаться замкнутым во временной петле, дабы снова и снова — вечность — переживать все ужасы последнего мига. Да, перспективочка. Нет, право же, только полные кретины суются в гиперпостракство без программы зэт.

— Ну, сука, бля. — Шамаш тем временем вздохнул, сгорбился, уткнулся подбородком в грудь и сделал еле уловимое последнее движение рукой. — Трындец.

Двигатель, повинуясь его воле, смолк, наступила мертвая тишина, махина звездолета потеряла ход на торной дороге в бесконечность. Куда занесет его нелегкая? Дай-то бог, чтобы не на обочину. Лучше уж сразу в кювет.

Однако Шамаш, как видно, родился под счастливой звездой. Да не под одной. Звездолет едва заметно вздрогнул, в воздухе почудилось движение, и на экранах внешнего обзора возникли мириады звезд. Тех самых, от фортуны, счастливых до одури.

— Ни хрена себе, сработало, — только-то и шепнул Шамаш, всхлипнув. Парсукал заржал, Ан же, как это и положено начальнику, сразу обозначил дистанцию:

— Ну что, бля, гиперканалов не видали? Хорош впадать в истерику, лучше мозгой шевелите, прикидывайте хрен к носу, в какую жопу попали. Гм… Я хотел сказать, в какую галактику.

В это время заурчал сервомотор, створки прохода разошлись и пожаловал разбойник Красноглаз, отвечающий за охрану потерпевших.

— Утес, терпилы вроде оклемались, начинают вошкаться. Многие блюют. Я на всякий пожарный скомандовал их всех стреножить. И приземлить на пузо. Все как положено, мальчиков направо, девочек налево. Таки какие мысли, утес?

Один глаз у него и в самом деле был налит кровью, как память о живодерах[83] из «Черного селезня»[84]. Об их крепких, подкованных ментовских сапогах.

— Значит, так. — Ан задумался, глянул на экран, где мерцали гроздья неизвестных созвездий. — Наблеванное убрать. Скважин поделить, по-честному, я проверю. Терпил — вывернуть налицо[85], раздербакить по мастям, выстроить по струнке. Честные фраера — в сторону, жуланы невысоковольтные[86] — в другую, фрукты[87], черносотенцы[88], фиги[89] и помидоры[90] — налево. Упритесь рогом, буду через два часа. Да, кстати. Певичку эту эстрадную[91] откантуйте-ка ко мне в хату. Будем в натуре посмотреть, какая она солистка[92]. Ну, вроде все. Давай шевели грудями. Действуй.

Для себя и для своего клака Ан ангажировал все пять президентских люксов — больше на звездолете не было.

— Лады, утес, мы — шементом[93]. Мокрощелок на конус. Оперсосов на мясо.

Красноглаз усмехнулся, с одобрением кивнул и вразвалочку, напоминая со спины шкаф, вышел из рубки. На экраны он даже не взглянул — небо, блин, в блестках мы, что ли, не видали. Хрен бы с ними, со звездными скоплениями, светят, светят, а ни фига не греют.

— Ну что, прикинули? — повернулся Ан к сумрачному Шамашу. — Где мы?

Честно говоря, ему было плевать, где именно. Главное — на свободе, в добром здравии. И не с пустыми руками, и не с голой жопой.

— Я что, Фликасовский? — загрустил Шамаш, горестно набычился, всем видом изобразил скорбь и нетерпение. — Это вон ГЭВН пусть кумекает, рогом шерудит, она железная. А я вот, утес, не железный. Ты мне про звезду, а я тебе про… Пока будем с поктом здесь пеленги брать, всех трещин путевых там точно разберут. Останутся только швабры, чувырлы, да чувихи с сиккача[94]. Эх, бля, нет в жизни счастья.

Все правильно, вначале надо определиться с бабами, а потом уже со своим положением во вселенной.

— А, вот ты о чем, брат, — сразу понял его Ан, подобрел, само собой, пошел навстречу. — Давай, давай. Только в темпе вальса.

— И мне чувиху забей, — обрадовался Парсукал. — Пошедевральней[95]. И чтобы с литаврами была, цветная, трехпрограммная.

— Тебе, пес, будет не шахка[96], а Дунька Кулакова, — с ходу огорчил его Шамаш. — Давай-ка лучше на малой фотонной двигай в квадрат 3А. Там, если сканер не врет, есть какая-то планетная система. Помацай ее, пощупай детектором насчет атмосферы и воды. Давай, давай, мудакам везет. И лучше тебе пошевелиться, а то яйца оторву.

Он показал, как именно это сделает, зверски зарычал и, подгоняемый кипением гормонов, испарился.

И кто это там сказал, что половой инстинкт не основной?

— Вы позволите, утес? — прогнулся Парсукал, шмякнул задом о штурманское кресло и, задав автопилоту курс, активировал фотонный двигатель. Звездолет вздрогнул, вышел из режима дрейфа и неторопливо поплыл в квадрат 3А. Не так уж и неторопливо — уже через час на экране показалась группа тел — желтая горячая звезда в окружении десяти планет. ГВЭН сразу же дополнила картину — рассчитала параметры, вычертила орбиты, прикинула массу, плотность, инерцию, периоды обращения. Это была типичная, ничем не примечательная система, стабильная и гелиоцентрическая, каких в Галактике не счесть. Без катаклизмов, странностей и пищи для размышлений. Без изюминки. М-да, видит бог, ничто не ново под лукой.

— Разрешите сократить дистанцию? — снова мастерски прогнулся Парсукал, взялся было за рога штурвала, но в это время разлетелись створки и в рубку зарулил Шамаш.

— Утес, за задержку пардон. Мал золотник, да долго… Зря дергался, переживал, семейники пропасть не дали, таких шкурей забили, таких тигриц[97] — до сих пор штаны шевелятся. Эх, ляжки по пятяшке, эх, качок-пятачок. Скажи, братан?

Он был весь какой-то добрый, вальяжный и умиротворенный, равно как и заявившийся вместе с ним уркач Мочегок.

— Ага, шевелятся, — веско хмыкнул тот, сладострастно оскалился и с уважением выкатил бельма на Ана. — Утес, у Красноглаза все путем. Телки поделены по стойлам, гуси раздербанекы, но пока не ощипаны. Тебя ждут. С нетерпением.

— Говоришь, поделены? — сразу вспомнил Ан об артистке-солистке, почувствовал прилив сил и, небрежно глянув на экран с оранжевым чужим солнцем, направил свои стопы на стадион — тот размещался в зимнем саду, стилизованном под дикую природу. В центре его пульсировало с полдюжины гейзеров, рядом был устроен водопад. С грохотом сбегая по отвесным скалам, он превращался в тихий, с удобным пляжем речной заток, на дальнем берегу которого виднелись девственные джунгли и раздавались дикие, на редкость экзотические крики. Справа, у песчаной косы, начинались заросли непроходимого буша, слева, на укромной полянке, стояла маленькая деревушка — с пяток построенных из прутьев и травы туземных хижин, где от прохладительного и горячительного ломились бары. Здорово, ох как здорово было в зимнем саду, только как-то невесело. Повсюду — на траве, в кустах, на трибунах стадиона валялось женское белье, виднелись отвратительные лужи рвоты, а на берегу, на золотом песочке лежали связанные акукнаки. Лицами в землю, кверху задами, правильными, ровными рядами. Другие анукнаки при пешках и плашках[98] похаживали поблизости, следили за порядком и восстанавливали гармонию при помощи пинков. Гармония была полной, порядок — образцовым.

— Утес, далан, — сразу подскочил к Ану Красноглаз, вежливо кивнул и принялся толково, не торопясь, с рачительностью доброго хозяина вводить в курс дела: — Вот там, утес, фраерня, вот там сапоги, вот здесь самый цимес — псы высоковольтные[99], гниды из налоговой, гниль из-под венца[100]. Есть даже митрополит[101], в натуре. Та еще устрица, хитровак, хотел партачки[102] свои заначить. Вот он, сука, вот он, гад. А ну-ка, пидор, подъем. — И он размашисто приголубил в печень грузного лысого акукнака. — Давай, давай, грабки[103] к осмотру.

— И-и-и-и! — Тот задохнулся от боли, по-заячьи заверещал и, тяжело поднявшись, стал показывать татуированные запястья. — Вот, вот, пожалуйста, смотрите. Только не бейте.

Да, полюбоваться было на что — Верховный Судья, Наставник Хустиции, Куратор Процедуры, Бывалый Советник, Доверенный Сказитель и Толкователь Закона. Татуированные звезды, ржаные колосья, эмблема государства, опахала, мечи… Только Ану было наплевать на всю эту начальственную атрибутику, на весь этот командный антураж — у самого куда покруче чернело на запястьях. Нет, он смотрел в глаза, лживые, бегающие, какие-то до отвращения фальшивые. Очень хорошо знакомые. А память, сука, сразу показала ему прошлое — Имперский бункер, Верховный Суд и Государственного Прокламатора, требующего для него, Ана, не просто ссылки на Нибиру, но еще и прилюдной кастрации. Отлично понимающего, что это перебор и дело наверняка не выгорит, но все равно выслуживающегося, обличающего, захлебывающего слюной, блистающего потоком красноречия. Умело набивающего себе цену в заплывших императорских глазах. М-да, а ведь тесен мир.

— А ты ведь совсем не изменился, бывший прокламатор Мут, — сделал наконец вывод Ан, благожелательно кивнул и пнул своего знакомца в пах. — Все такое же дерьмо. — Ударил играючи, без «волны», можно сказать, шутливо, однако экс-прокламатор скорчился, застонал и грузно упал на землю. Вот ведь гад, привык всю жизнь притворяться.

— А ну поднять его, — рявкнул Ан, — и всю эту сволочь тоже!

— Ха, — воодушевился Красноглаз, сделал знак своим, и скоро уже все были на ногах — экс-прокламатор Мут с подбитыми яйцами и его товарищи-коллеги по несчастью: зубры Прокламатуры, киты Хустиции, шакалы Налогов, Поборов и Сборов. Хранители Законности, Государственности и Вершители жизней акункакских.

— Так ты все еще горишь желанием отрезать мне яйца? — тихо так спросил Ан у Мута, подмигнул и требовательно повернулся к скалящемуся Красноглазу: — Две пики подгони. Поострее? — Получив желаемое, он бросил одну Муту, вторую устроил в руке и, сделав быстрый, едва заметный перевод[104], негромко попросил: — Ты столбом-то не стой, а то будет совсем плохо. Шевелись.

— Не надо, не надо, не надо, — подал голос тот, однако же клинок схватил и принялся размахивать им с завидным энтузиазмом. — Не подходи ко мне, ты, сволочь! Я не виноват! Я просто делал свое дело, я ануккак подневольный.

Швырк — Ан увернулся, сорвал дистанцию и с наслаждением прошелся сталью по бледному лицу врага. Однако же обдуманно, без суеты, распарывая кожу на лбу. Самое милое дело — опасности для жизни ноль, зато кровь, боль, шок, потеря зрения и боевого духа. Впрочем, какой уж там боевой дух — экс-прокламатор потерялся, в ужасе закричал и принялся размахивать ножом абы как, с исступлением обреченного. Это была своеобразная истерика, только вместо слез бежала кровь.

Опаньки — Ан опять увернулся, вошел в темп Движения и, не удержавшись, зверея, располосовал врагу штаны — конечно, боже упаси, не ширинку, так, всадил отточенную сталь неглубоко в бедро. В ответ опять крик, боль, вой, стон, судорожные суетные телодвижения. Смертельная забава матерого кота с вонючей, отожравшейся на мертвечине крысой. Продолжалась она недолго — дергался, визжал, исходил на кровь разделываемый страж Закона, молнией сверкал клинок в умелых пальцах Ана, нервничали, делали в штаны зубры, шакалы и пернатые. Им с предельной очевидностью и невероятной отчетливостью было ясно, что в жизни грядут перемены. И очень скорые.

Наконец Аку надоели все эти кошки-мышки, твердо он вонзил клинок экс-прокламатору в пах, сделал мощное разворачивающее движение и, не глядя более на поверженного врага, зверем посмотрел на зубров и иже с ними.

— Ну что, падлы, поняли, откуда дует ветер? Дышать будете теперь, как я скажу. Или не будете вообще. А ну, блик, все на брюхо. Лежать у меня!

Ан посмотрел, как устраиваются на песочке Советники, Корректоры и Члены Великой Гильдии, с омерзением сплюнул и отправился знакомиться с рядовыми потерпевшими. Не спеша продефилировал мимо грустных финансистов, по-отечески взглянул на недовольный комсостав, удивился бледному виду интеллигентов всех мастей и, почувствовав скуку, уже собрался уходить, как услышал голос, негромкий и знакомый:

— Корректору и патриоту респект. Не проходите мимо.

Голос подавали с надеждой и экспрессией. Шел он с левой стороны, оттуда, где размещались Светила и Светильники Разума.

«Хм». Ан остановился, сделал шаг назад, и внезапно губы его раздвинулись в улыбке:

— А-а-а. Тотхэс, коллега Тотхэс. Старый добрый Тотхэс…

Ну, положим, не коллега, любимый ученик, но все одно друг. Старый, добрый. Не отвернувшийся, не предавший, единственный из всех решившийся прийти на суд. Да еще выступить с защитой. А ведь и впрямь тесен этот мир, чертовски тесен.

— Ну, давай-давай, вставай. — Ан помог Тотхэсу подняться, лично развязал веревки, обнял и, непроизвольно глянув на татуировки на запястьях, сделался угрюм, мрачнее тучи. — Они там что, рехнулись наверху? Ты что же, до сих пор не член Совета? И не посвящен?

Действительно, как можно до сих пор не сделать Академиком самого талантливого, старательного и упорного?

— Да нет, наверху не идиоты. — Тотхэс усмехнулся, с юмором вздохнул, дернул угловатыми, узкими, как у подростка, плечами. — С головой у них, дражайший учитель, все в порядке. Они ведь следом за тобой взяли и меня, дали пять с полтиной, чтобы не болтал, затем с волчьим паспортом бросили на гной, держали за шестерку при Академии наук и уже совсем недавно устроили сюрприз — лишили права доступа на генную дезактивацию. Взамен дали конфету — вот этот круиз. Чтобы сладкого нахавался на всю оставшуюся жизнь. Вот такой, дорогой учитель, расклад, вот такие, блин, у нас беляши с крольчатами. А ты говоришь, калган, кумпол, балда, бестолковка[105]. Да с мозгами у наших главных наиполнейший порядок. Это они с простыми трудовыми массами не дружат, а со своим серым веществом — в лучшем виде. Суки, падлы, гниды…

Несмотря на благородную проседь, роговые очки и интеллигентную внешность, держался он с достоинством отставного уркагана. Чувствовалось, что те самые пять с полтиной оставили в его жизни непреходящий след.

— Насчет генной дезактивации не ссы, — сразу же успокоил его Ан. — Заглушим в лучшем виде, сдохнуть не дадим. Не ты у нас первый, не ты последний. И слушай, давай, как в старые добрые времена, я буду звать тебя Тотом. Идет?

— Базара нет, лады, — ухмыльнулся тот, звучно цыкнул зубом и неспешно, с достоинством, как ни в чем не бывало, двинул следом за учителем. Скоро они уже были в рубке Центрального поста.

— Братва, слухай сюда. Это положняк[106]. Тот, мой полуцветной[107], по понятиям воспитанный, — сразу же поставил все точки над «i» Ан, однако братва отреагировала вяло, всеобщее внимание было приковано к экрану. Вернее, к третьей от светила планете, взятой крупным планом и исследуемой сканером. Голубые пятка на ее поверхности говорили о воде и атмосфере, коричневые означали наличие твердой почвы, зеленые свидетельствовали об имеющейся растительности и, как следствие, о животной жизни, очень даже может быть, что и разумной. Однако же зачем гадать? ГВЭН закончила сканирование, в темпе вальса обработала информацию и безапелляционно вывела результаты на экран. Без малейших эмоций, индифферентно, равнодушно и деловито. Что с нее возьмешь — машина. А вот ануккаки, будучи живыми, разом оживились. Парсукал выругался, Шамаш заржал, Ан сделался необыкновенно задумчив, Тот вытащил карманный вычислитель, а Мочегон, хоть ни хрена и не понял, но выделяться из компании не стал — начал крыть всех матом. Планетка-то оказалась того, конфеткой, находкой, подарком судьбы. Атмосфера ее была пригодна для дыхания, гравитация способствовала нормальной жизни, период обращения не конфликтовал с биоритмами. А главное, в ее недрах было полно алмазов, куги, кубаббары и лучистого радания. Это не говоря еще о богатейшей флоре и разнообразнейшей фауне, представленной даже прямоходящими анункакоподобными приматами, карикатурной пародией на разумное существо. В общем, не третья планета неизвестной системы, а Клондайк, Эльдорадо, золотое дно. Вот только как все это взять? Да и куда девать?

— Утес, пойду-ка я взгляну, как там дела у Красноглаза. — Смотреть больше на экраны с цифирью Мочегок не стал, с ухмылочкой поднялся. — Да и ударить бы надо по кишке. Весь день ни бельмеса не жравши.

Нет, шерудить рогами[108] он не привык, а вот обломать их кому-нибудь — это всегда пожалуйста.

— Давай, давай, умножайся[109]. — Ан, не прекращая медитации, кивнул, однако же не проигнорировал и плотный план. — Подгони кишера[110], и сюда. Надо что-то кинуть на клык.

— Лады, утес, повышенной жирности сделаем. — Мочегок, как на крыльях, испарился, Парсукал утробко проглотил слюну, Шамаш витиевато выругался, Ан же ищуще посмотрел на Тота и спросил:

— Ты ведь специализировался по пространственным субпереходам? И имел дело с программой зэт в ее транстемпоральком варианте? А?

— Ну, имел, — согласился Тот, равнодушно кашлянул и трудно оторвал глаза от клавиш вычислителя. — А в чем, собственно, вопрос, дорогой учитель? Конец — делу венец, вон какую планету изволили надыбать, целочку. Вода, воздух, флора, фауна. Координаты небось у чечиков покупали? И сколько же замаксали, если не секрет?

— Да нисколько, надыбали на шару, — улыбнулся Ан, правда, невесело. — Вообще шли, как в дыму. У нас программа зэт заблокирована. Может, посмотришь, что с ней можно сделать?

— Как это заблокирована? — сразу и не понял Тот, вздохнул, сунул вычислитель в карман, сдернул с физиономии очки. — Как же вы?..

— А вот так, полагаясь на интуицию. Верно, брат? — Ан, улыбаясь, взглянул на Шамаша, весело подмигнул и, не меняя выражения лица, снова повернулся к Тоту: — Ну как, посмотришь?

— Какой тут может быть базар, учитель, — сразу согласился тот, кивнул, придвинулся было к ГВЭН, но в это время разъехались створки и в рубку пожаловал шнырь.

— Утесу почет и уважение. Вот, принес заморить глиста, здешняя кормобаза — песня. Пожалуйте, извольте бриться — балагас[111], волога[112], массало[113], бала[114]. А также ландорики[115], ландирки[116], гуталин[117] и кум[118]. Лафа…

За собой он тянул сервировочный антигравитационный стол, заваленный харчами. Судя по их количеству и внешнему виду, местный кишкодром и впрямь впечатлял.

— Так, значит, говоришь, как песня? — снова вспомнил Ан о красавице солистке, почувствовал гармонию в душе, однако же, увы, ее тотчас нарушило звериное рычание Шамаша:

— А ну-ка фу. Мне с тобой за одним столом хавать западло. Пшел!

— Это еще почему? — оскорбился Парсукал. — Я что, запомоек? Опущен? Обижен? Пидор? Гребень? Чушкарь? А?

— Предатель ты, ренегат. Падло батистовое, — начал подыматься Шамаш. — А потом, не волнуйся. У тебя еще все впереди. Вернее, сзади…

— Ты это на кого тянешь, гад? На кого, пес, баллон катишь? — в свою очередь начал расходиться Парсукал. — Да ты еще у меня сам акробатом[119] будешь. Да я…

— А ку-ка ша! — властно рявкнул Ак, выдержал соответствующую паузу и с ухмылочкой, добрым взглядом посмотрел на Шамаша. — Когда я ем, я глух и нем. Кто не согласен — на хрен!

Взгляд его ясно говорил — спокойствие, спокойствие, еще раз спокойствие. Сейчас нужны пилоты, а не педерасты. Успеется…

— Ну да… Это самое… Конечно, — сразу въехал в тему Шамаш, сел и взялся за еду. Парсукал, тонко чувствуя момент, придвинулся поближе к Ану, шнырь вышел из оцепенения и мощно подался к выходу:

— Если что — только свистните. Хавки там немерено.

Некоторое время ели в молчании, наслаждаясь вкусом катуржратвы, затем Тот поднялся, подошел к ГВЭН и принялся насиловать ее. Когда покончили с бациллой[120], одолели лож[121] и принялись за деготь[122] с гуталином и лакдориками, он вернулся, сел за стол и с видом триумфатора сказал:

— Фуфло голимое. Хрень болотная. Параша в натуре. Как два пальца обоссать. Упремся рогом — сделаем.

А как иначе-то? Он ведь всегда был самым умным, обескураживающе талантливым и необыкновенно упорным. Ученым мужем божьей милостью.

— Тэк-с. — Ан не спеша отрезал балы, намазал вологой, не забыл про гуталин. — Я мыслю, что следует занять стационарную орбиту, прикинуть хрен к носу и шевелиться не спеша, без вошканья, без ненужной суеты. Очко на сто лимонных долек не рвать, ничто не жмет. А там видно будет. Я сказал.

Так что поели, попили, встали на стационарную орбиту, и Ан наконец-то отправился в общество артистки — сольное пение неизменно повергало его в трепетный экстаз. Шамаш, особо не раздумывая, тоже вдарил по лебедям, в рубке на боевом посту остались лишь Парсукал и Тот. Первого никто не ждал кроме Дуньки Кулаковой, второму было никак нельзя без копания в ГВЭН. Ну какая же баба может с ней сравниться?!

* * *

Проснулся Ак в отличном настроении на необъятной, с нежностью баюкающей тело президентской койке. Рядом дрыхла без сил давешняя солистка, она чуть заметно дышала, вытянулась пластом и блаженно улыбалась куда-то в бесконечность. Что с нее возьмешь — слабый пол, не привыкла к нормальному мужскому обращению.

Куйся единство народов свободных,
Трам-пам-пам-пам.
Дружбы и мира надежный оплот,
Трам-пам-пам-пам.
Враг далеко живьем не уйдет…

Ан опустил ноги на пушистый, ворсом по щиколотку, ковер, встал, потянулся, направился в сортир и, вдруг поймав себя на том, что поет Великий гимн, весело ругнулся — вот, блин, такую мать! Странная штука память. Хотя по дороге на дальняк[123] это самое то. Нам песня не только строить и жить, но еще и срать помогает.

Затем он мылся, брился, принимал контрастный душ, хотел было по старой памяти побаловать себя ионной ванной, ко не стал — во-первых, не хрен расслабляться, во-вторых, время не терпит, ну а в-третьих, зверски хотелось жрать. Само собой, в приятной компании.

— Эй, прорезь моей жизни, ты есть будешь? — хлопнул по роскошной заднице поп-мадонну Ан, но та, не задница — поп-мадонна, вздрогнула, всхлипнула, перевернулась на бок и сонно забормотала, как в бреду:

— Нет, нет, все, хватит, я больше не могу. Спать, спать, спать…

Ну да, говореко же было уже — слабый пол. Так что пришлось в гордом одиночестве переходить в гостиную, устраиваться за столом и напрягать воображение, касательно чего бы пожрать.

Да, собственно, ничего особо напрягать и не пришлось. Стоило лишь дотронуться до серверуля, как на экране загорелось неслабое меню — не хряпа[124], не баланда, не перловая бронебойка, не байкал[125].

«Ну вот и хорошо». Ан, не мудрствуя лукаво, выбрал шесть позиций, проглотил слюну и с некоторым скепсисом замер в ожидании — всей этой супер-пупер-технике он не особо доверял. Напрасно — ухнуло, клацкуло, пискнуло, створки кухонного терминала разошлись, и перед Аном на столе появился заказ в наиполнейшем объеме и в лучшем виде, что надо — с пылу, с жару, что надо — огненно холодное. Все дивно сервированное, сказочно благоухающее, вызывающее слюнотечение и выделение желудочного сока. И в самом деле, не могила[126] и не чай-байкал, синтезированные из протоплазмы ископаемым конвертером. Так что подхарчился Ан хоть и в одиночестве, но с энтузиазмом, оделся попредставительнее во все трофейное и, не откладывая в долгий ящик, занялся делами. Перво-наперво рванул на Центральный пост, рыба, она, как известно, гниет с головы. Там, слава богу, пока ничем не воняло, однако атмосфера была напряженкой, тягостной, густо пропитанной порохом — ГВЭН не функционировала, все экраны ослепли, повсюду валялись комплектующие, матрицы, кристаллы альфа-бета памяти. В самом эпицентре этого бардака находился Тот, бледный и всклокоченный, сразу чувствуется, даже не подумавший, чтобы поесть или поспать. Скрывшись наполовину в чреве ГВЭН, он требовательно протягивал грязную руку:

— Ну что, скоро там? И не так, и не этак, и не в дугу, и не в тую.

— Айн момент, — рявкнул Парсукал, брякнул лазерный паяльник на подставку и понес дымящуюся плату Тоту — прямо в ловкие, сноровистые пальцы. — Все, ажур.

В голосе его слышалось несказанное, беспредельное уважение, так он, похоже, не разговаривал даже с утесом.

— Ладно, такую мать. — Тот, витиевато выругавшись, плату взял, засунул внутрь, с минуту повозился и спросил: — Ну?

— Хрен медвежачий, большой и толстый, — глянул на приборы Парсукал. — Не хочет, падла.

— Тупым поленом ее, суку, куда не надо, — жутко огорчился Тот, вылез из чрева ГЭВН, грустно улыбнулся Ану: — Увы, дорогой учитель, увы. Не туфта голимая и не фуфло в натуре. И не как два пальца обоссать. Каюсь. Обосрался. Жидко и обильно.

Оказалось, что программу зэт удалось восстановить лишь частично — только в плане фрагмента, отвечающего за субхроноволны. То есть безопасно путешествовать в Туннеле было по-прежнему нельзя, зато появилась реальная возможность подключения к Гипернету — всекосмическо-межгалактической информационной сети. Ладно, и то хлеб, знание — сила, кто предупрежден, тот вооружен.

— Ничего, коллега, не беда. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Лучше испачкаться в собственном дерьме, чем в собственной крови, — Добро глянул Ак на горестного Тота. — Иди-ка ты дохать[127], заслужил. Помойся, подхарчись, шмякни по рубцу[128], знатно придави харю. Давай двигай в зимний сад, найди Мочегона, он в курсе, и будет тебе и хата, и жрачка, и баба. Все, что только скажешь, будет по высшему разряду. Шамаш, корешок, проводи. И заодно Красноглазу скажи, что я скоро буду, как запрессовали[129]. Давай в темпе вальса, жду.

Беззлобно подмигнув, он дружески оскалился, посмотрел, как Тот с Шамашем двигают из рубки, и с суровым видом, уже без тени улыбки, резко повернулся к Парсукалу:

— Слушай меня внимательно, говорю только один раз. Второго у тебя уже не будет. Ты, сучий потрох, жить хочешь? — И, не дожидаясь ответа, шагнув, с силой ухватил рукожопа за грудь. — Если хочешь, то давай колись. До самой жопы. С кем работаешь, кто барыга, кому думал спурить улов[130]? Ну?

А чтобы вопрос сей не показался праздным, Ан с легкостью поднял Парсукала в воздух и со свирепостью, аки скимен[131] голодный, потряс:

— Вещай, гад, душу выну.

И Парсукал, тонко чувствуя момент, разговорился, запираться не стал, рассказал про все и вся, как на духу. Что-де работает он с Исимудом, барыгой и скупщиком из центровых, и что-де Исимуд тот родом из хербеев, да не из простых хербеев, а харпатых кровей, и что-де завязан тот Исимуд с печенской мафией, куда максает долю, и совсем не малую, за крутую крышу и наглийский паспорт. А найти его можно через Гипернет по такому-то адресу и с вот таким-то паролем.

— Если фуфло задвинул — прибью, — с чувством пообещал Ан, глянул Парсукалу в глаза и медленно опустил на землю. — А что, хербейчик этот твой с размахом? Радановую тему потянет? Не зассыт? Не заложит?

Буйное, отлично развитое воображение уже рисовало ему перспективы, радужные, словно хвост мавлина. Что там раданий! А кубаббара, а куги, а эти голубые минералы с интенсивной эманацией[132]!.. Да если за эту планетку толком взяться…

— Что? Исимуд заложит? Закозлит, впрудит? Зашухерит? Да ни в жизнь, — отдышался Парсукал. — На него Космопол нарыл столько, сколько дай бы бог кубаббары нарыть. Да и печены звери еще те, если что не так, живо пустят на органы. Нет, нет, не заложит, — сделал вывод он, судорожно глотнул и начал заправлять в штаны выбившуюся рубаху. — А размах у него не хилый, будьте нате, бабла немерено. Он ведь звездолет этот хотел конкретно за наливу брать, — внезапно Парсукал замолк, обрадованно оскалился и, как бы осененный идеей, с надеждой прошептал: — Утес, а ведь еще не поздно. Надо бы дать знать Исимуду, тот наведет своих, нам, как организаторам, половинная доля. Звездолет — за наливу, гопоту — на протоплазму. А с такими бабками в галактике везде лафа.

Ноздри его алчно раздулись, глаза исступленно заблестели, в углах тонкогубого лягушачьего рта выступила розовая пена. М-да. Рукожоп он и есть рукожоп, проклятье рода ануннаков, даром, что ли, резали их без разбора во время Великой чистки. Однако, видимо, недоглядели, промашку дали. Вырезали не всех. А жаль…

— Значит, говоришь, лафа? Корешей своих отдать печенам на органы? — Ан жутко усмехнулся, страшно засопел и не удержался, сделал легкое движение рукой, отчего Парсукала приподняло, скрючило и впечатало мордой в пол. Так что хлынули кровь, сопли, слезы и моча ручьем. Разговора по душам не получилось.

А тем временем вернулся Шамаш — веселый, улыбающийся, с кистью голубой речемухи за ухом. Кинув взгляд на рожу Парсукала, он и вовсе расцвел, воодушевился, молодцевато подвернулся к Ану:

— Утес, все путем, Красноглаз на фонаре[133]. — Шамаш тактично помолчал, негромко кашлянул, небрежно показал на рукожопа: — Ну а с этим что? Трюмить[134], парафинить[135] или уделать начисто[136]?

— Нет. Отколи[137] ему угол и скважину, пусть живет ануннаком нормальным. Пока не форшмачить[138], — сделал ударение Ан на слове «пока», глянул выразительно на Парсукала, дружески подмигнул Шамашу и подался на стадион к Красноглазу — там на закрытом корте для игры в мяч его ждали офицеры Армады. Собственно, ему было глубоко плевать на всяких там снарядчиков, надводников, наводчиков и бронелазов. Нет, внимаяие его привлекали орлы, причем орлы молодые, недавно вылетевшие из гнезда, — выпускники Вседорбийской Главной Имперской Академии пилотов. Отличники, теллуриевые медалисты, премированные за успехи круизом. Пара дюжин крепких, весьма уверенных в себе парней с пока что одинокими татуированными перьями на правых запястьях. Хотя нет, на руке чубатого летуна, сразу чувствуется, с Нода, гордо выделялся Знак трехперого — видимо, он был из бывших фронтовиков, героев и защитников Империи. Из тех, кто чудом уцелел…

— А ну встать! Смирно! Равнение налево! — лихо выделался под ефрейтора при виде Ана Красноглаз. Урки, чалившие в свое время в штрафкомандах, выругались, отличники же медалисты даже не пошевелились, а главный, тот, что с чубом, нехорошо оскалился:

— Ну и пугало. Дали бы мне волю…

К слову говоря, Ан действительно был одет несколько странно — малиновые штаны, подкованные зэкобутсы и парадный генеральский мундир капитана звездолета со всеми регалиями, нашивками и аксельбантами. Довершал композицию головной платок, повязанный по уркомоде, — плотный, фиолетовый, с двумя огромными узлами, наподобие рогов. Пугало не пугало, но понимающему ясно — близко, не прогнувшись, лучше не подходить.

— Эй, братва, расхомутайте-ка его, — распорядился Ан, подождал, пока чубатого развяжут, и негромко, по-отечески сказал: — Ну дали тебе, сынок, волю. А дальше-то что?

— А вот, сучье вымя, что, — не орлом, а хищным зверем кинулся на него тот, но сразу же был взят на болевой, по всей науке уложен на пузо и дружески похлопан по плечу.

— Экий ты, право, горячий. Как парное ослиное дерьмо. Тебя как звать-то, сынок?

— Пусти, сучье вымя, пусти, — попробовал было рыпнуться герой, но Ан без промедления усилил нажим и все так же по-отечески изрек:

— Так-с, продолжим. Гм. Все же, как тебя зовут? А, Нинурта. Ну что ж, отлично, хорошее имя. Есть в нем что-то светлое, трогательное, напоминающее о детстве. Гм… Значит, говоришь, отпустить? А как голодный лев на горячее говно бросаться не будешь? Что? Не будешь? Ни на кого и никогда? Слово офицера?

— Да, да, слово офицера, — заверил медалист, со стоном поднялся с пуза и, ни на кого не глядя, с удрученным видом принялся баюкать руку. К слову сказать, не сломанную, не раздробленную, не выведенную из строя, а так, слегка подраненную. Куда ж пилоту без нее.

— Ну вот и ладно, вот и молодец. — Ан доброжелательно кивнул, подошел к отличникам и, как бы продолжая разговор, сказал: — Нет, ребятки, я не пугало. — Резко распустил застежку, быстро распахнул мундир и показал на выпуклой груди вязь мастер-егерской татуировки. Донельзя мудреную, на изумление хитрую, какие оставляют только иглы Доверенных имперских колыциков.

— О, Мастер-Наставник! Генерал! — Медалисты встрепенулись, непроизвольно поднялись на ноги, а один, курчавый, с длинным носом, как-то заговорщически сказал:

— Генерал, я вас узнал, я писал о вас диплом. Вы — Корректор Совета Ан, Чрезвычайный политический отступник, при аресте убили восьмерых. Тема моего диплома называлась: «Опаснейшие супостаты Империи». Меня зовут Зу, одноперый субподорлик Зу, выпускник факультета Летной безопасности.

В отличие от угрюмого, немногословного Нинурты этот Зу так и шел на контакт — преданно смотрел в глаза, заискивающе улыбался, изображал радость, ликование и оптимизм. Чувствовалось, что идти на органы во славу Империи ему ну очень не хотелось.

— Шестерых, сынок, шестерых. Вот этими руками и ногами. Шестерых наглых, бешеных легавых псов, которых, я знаю, настоящие орлы также ненавидят всеми фибрами своей души, — мастерски швырнул пробный камень Ан, заметил ответную реакцию и сразу сделал знак Шамашу: — Эй, там, развяжите орлов. — Он подождал, пока с пернатых снимут путы, с важностью застегнул мундир и сразу взял быка за рога: — Ладно, хрен с ним, с прошлым, ребята. Что было, то было. Давайте лучше заглянем в будущее, которое, к счастью, не состоялось. Закончился бы этот круиз, распределили бы вас по гарнизонам, и начались бы трудовые будни — кто третьим, а кто и пятым подорлом на малых боевых «фотонах». На тех самых, ископаемых, что гибнут во славу Империи с рекордной постоянностью. Понятно, что на модерновых «гиперах» вакантных мест не бывает, желающих послужить на них во славу отечества хоть отбавляй. И вот, каковы же перспективы? — Ан сделал скорбное лицо, убито замолчал и изобразил боль, грусть, тоску, кручину и непротивление злу. — Теснота общаг, убогость гарнизонов, дешевые кибер-шлюхи, поганый ханумак. Лет где-то через пять — и это в случае удачи — вам разрешили бы жениться, но после службы на «фотонах» с их реакторами типа «бэ» вы едва ли смогли бы зачать сертифицированных детей — половина из них, согласно вердикту Совета, наверняка попала бы в Госконвертер. Наконец через Четыре Оборота безупречного служения вас послали бы на пенсию, дезактивировали бы ген и отправили на периферию наслаждаться вечностью — захолустная планетка, убийственная тоска и экстракт ханумака как единственная радость в жизни. И все это, конечно, лишь в том случае, если вы баловень судьбы и вас бы миновали радиация, пси-модуляция, спонтанно барражирующий ген, бластеры врагов, жало крысоядов, ментальный антивирус, все эти доносы, чистки, терки, профилактические психомясорубки… Ну как вам такая перспективка? — усмехнулся Ан, кивнул и, не рассчитывая на ответ, пошел вещать дальше: — А теперь послушайте, что предлагаю я. Послать любимое отечество на хрен и дружно податься ко мне. Взамен — каждому отдельное жилье, нерожавшая скважина на выбор, правильная доля в общаке и звание полного подорла. Но это для начала. А через год — тотальная дезактивация гена старости, со всеми вытекающими перспективами. Поймите меня, братцы, правильно — нам нужны пилоты, орлы, протоплазмы хватает и так. Ну, что скажете?

— Каждому жилье и бабу? А через год дезактивацию? — встрепенулись орлы, жутко заблестели очами и крайне единодушно, не выказывая сомнений, строем подались в предатели. — Достопочтенный Мастер-Наставник! Мы согласны! И черта ли нам в этой присяге… А что значит правильная доля?

Ну да, все верно, отечество далеко, а перспектива пойти на органы — вот она. Рядом.

— Очень хорошо, — одобрил Ан, понимающе оскалился и разом изменил манеру общения. — Равняйсь! Смирно! Слушай приказ. Старшим назначаю… — Он на мгновение замолк, глянул на вытянувшегося в струнку Зу, с отвращением вздохнул. — Старшим назначаю трехперого Нинурту. Сейчас вы все поступите в распоряжение Старшего Наставника, он охватит вас инструктажем, расселит по квартирам и поставит на довольствие. Уважаемый Старший Наставник, будьте так любезны. — Он строго посмотрел на радующегося Красноглаза, сделал всем салют и подался прочь — настроение у него было превосходным: похоже, проблемы с пилотами больше не существовало. Но когда он поднялся к себе, на президентский уровень, настроение у него мгновенно испортилось: в просторной рекреации у душистого фонтана дрались смертным боем его родные сыновья Энлиль и Энки. Тут же, прижимая руки к высокой груди, имела место быть его родная дщерь Нинти — практически голая, в одних только чулках. Она громко всхлипывала и убито повторяла:

— Ребята, ребята, ну зачем же вы так, ребята. Ребята, ребята, ведь я вас так всех люблю, ребята…

Пустое, ребята не унимались, рычали, свирепели и охаживали друг друга руками и ногами — У Энки наливался внушительный синяк, Энлиль плевался кровью и ощутимо хромал. Кстати, он был тоже в чем мама родила, и ситуация для Ана явила образец прозрачности: Энки, придя к Нинти, застал ее с Энлилем, естественно, обиделся и затеял драку. Наверняка еще припомнил и все хорошее. И когда же только это все кончится?

— А ну-ка брейк! — негромко рявкнул Ан, но был услышал сразу и всеми — Нинти, дико вскрикнув, заплакала по-настоящему, прикрылась по возможности дрожащими руками, Энки и Энлиль застыли, выдохнули, испепелили друг друга взглядами, выматерились трехэтажно и с ненавистью расцепились. Да, что-то в их объятьях не чувствовалось братской любви.

— Иди к себе, — глянул Ан на дочь, глотнул, подивился завершенности форм, бархатистости кожи и округлости линий, грозно засопел, нахмурился и неожиданно внутренне облизнулся — а ведь у сынков-то губа не дура. Что у одного, что у другого. Только вот с серым веществом гипоталамуса нехорошо[139] . Ну да ладно, это дело поправимое.

— Что, дети мои, плоть от плоти моей, бабу не поделили? — спросил Ан на удивление ласково, когда Нинти, подрагивая прелестями, ушла. — И ведь не просто бабу — сестру. Опять-таки плоть мою и кровь мою. А?

— Да, отец, это так, — шмыгнул расквашенным носом Энки. — Вы, как всегда, правы.

— Вы верно заметили, отец. Все никак не можем поделить, — тронул ноющие ребра Энлиль. — У нас, отец, любовный треугольник…

Что Энлиль, что Энки внешне получились в Ана — могучие, широкоплечие, макушками под потолок. Да и соображали весьма неплохо, весьма. Один отлично разбирался в технологиях, другой в естественных науках, в медицине. А вот по части баб — оба полные мудаки. Поставь в поле кол, повесь на него юбку — рысью побегут, наперегонки. У каждого по три жены, шкур, давалок, лакшовок немерено, так ведь все одно, такую мать, жить не могут без Нинти. Без своей младшенькой сестренки Нинти, безотказной, как лазерная трехлинейка. У которой с серым веществом гипоталамуса тоже очень и очень нехорошо. Вернее, слишком уж хорошо. И ведь жили бы себе тихо, мирно, без эксцессов и сцен у фонтанов… А так — шум, гам, блуд, лай, подрыв твердыни авторитета. Ох, верно говорят — чтобы ануннаком нормальным выросло чадо, как рукожопа распоследнего драть его надо. Да, видимо, мало драл он в детстве Энлиля и Энки, так что теперь, наверное, придется наверстывать. Усиленно. В ударном порядке.

— Ах, так у вас, значит, любовный треугольник? — поинтересовался Ан, коварно притушил блеск глаз и крайне равнодушно, вроде бы даже с ленцой пообещал: — Так я его, такую мать, быстренько разобью. А заодно ваши наглые, жирные рожи.

И мигом перешел от слов к делу — пронзительно закричал, резко взвился в воздух и мастерски изобразил свою «коронку», стремительный боевой переворот с ударами руками и ногами. Энки с Энлилем даже ничего не поняли — рухнули, как подкошенные стебли жухлой трын-травы, а Ан, выйдя в вертикаль, мягко приземлился и, глянув на свою работу, резко повеселел. Морды сыновьям он разбил основательно. Теперь оставалось разбить любовный треугольник. Так, чтоб уже не склеить. Раз и навсегда.

Глава 5

Разбудил Бродова сотовый — подло, нагло, ни свет ни заря. За окнами еще висела ночь, на тумбочке у изголовья тикали часы, мерно порыкивал настенный, поставленный «на плюс» кондиционер — не май месяц, зима.

«Кому не спится в ночь глухую». Бродов нащупал трубку, с писком изладил связь, коротко, но с экспрессией спросил:

— Але?

Звонила девушка Дорна, голос ее звучал как продолжение сна.

— Привет. Как спалось?

— Привет. Давненько не слышались, — хмуро отреагировал Бродов, а сам подумал, что супостаты наверняка уже расстарались со сканером.

Как бы читая его мысли, Дорна игриво усмехнулась:

— Кнопочку нажми. Седьмой канал. Нравится мне эта цифра с детства, есть в ней что-то этакое волшебное, магическое, притягательное.

— Откуда ты зна… — удивился Бродов, фразу зажевал и клавишу нажал. — Сделано, миледи, говорите.

Телефон у него был не простой, с секретом, вернее, со скремблером[140] . Интересно, откуда же Дорна знает об этом? И интересно в кубе, откуда ей известны частота, нюансы шифрования и алгоритмы кода? Похоже, она и вправду читает мысли.

— Слушай сюда, как говорят у вас в Одессе. — Дорна опять усмехнулась, впрочем, уже не весело. — Пока будь хорошим мальчиком и даром не зли гусей. А когда въедешь в Луксор, сразу избавься от радиоконтакта. И будь осторожен. От Свалидора ни на шаг. Все, я еще позвоню.

«Господи, она еще и про Свалидора знает. — Бродов проглотил слюну, горестно вздохнул, вырубил машинально линию. — М-да, ох и весело же здесь у них в Египте. А ведь все, блин, еще только начинается. Как бы не умереть от смеха-то». Он выругался про себя, охнул удрученно, встал, включил телевизор. И напоролся, естественно, на музыкальный канал.

— Хабиби, хабиби, — сказал ему нараспев усатый здоровяк. — Хабиби-и-и-и[141] .

«Это, генацвале, точно, все зло от баб», — согласился с ним Бродов, выругался матерно, чтобы тех, на том конце, проняло, сделал погромче музычку и отправился по нужде. Потом он мылся, брился, делал куцый — так, два притопа, три прихлопа — вариант зарядки и выковыривал из своего кровного добра всю эту электронную заразу. Собственно, как выковыривал-то — бережно изымал и осторожно, можно сказать, с любовью складывал в особый пакет. Чтобы все пока что стучало и сигналило в наилучшем виде. Едва борьба с вредителями была закончена, как позвонили с ресепшен — вставайте, граф, пора, вас ждут великие дела. Вперед, труба зовет. Так что оделся Бродов, вдумчиво собрался, немного подождал и, с легким сердцем вырубив хабибу, подался в гостиничный холл. Там его ждал сухой паек и сюрприз в лице, вернее, в опухшей роже угрюмого, невыспавшегося экстрасенса. Маг был не один, в тесной компании, рядом с ним отчаянно зевали красавицы Люба и Паташа. Чувствовалось по всему, что коньячок от Бродова долго не застоялся и даром не пропал.

— О, какая встреча, — обрадовался Данила, приблизился к соотечественникам и уселся на диван. — И куда?

— Туда, — подняла голову Наташа. — В Луксор… Уплочено.

— Да уж… Уплочено, — горестно вздохнула Люба. — А то черт ли нам эти пирамиды…

— За всех, милая моя, попрошу не говорить, — желчно поправил ее маг, и Даниле сразу стало ясно, что ночью, кроме пряников, ему ничего не отломилось.

— Салям, салям. — В холл с улыбкой добродетели бодро вошел гид, стрельнул глазами по сторонам, сделал приглашающее движение: — Прошу, прошу. — Он добро посмотрел на экстрасенса, ласково прищурился на дам и уже в автобусе, когда народ уселся, принялся шуршать купюрами. — Ваша тысяча… Ваших две… Ваших три…

Культурная программа началась. Натурально началась — ас-водитель тронул с места, «мерс» рванул вперед и с напором покатил по направлению к Хургаде. Снова потянулась за окнами пустыня, бесчисленные пакеты, мертвые пески, вращающиеся мерно, с исламским фанатизмом огромные пропеллеры, вырабатывающие ток. Моментом долетели до Хургады, проехали все это скопище лабазов и взяли направление в глубь страны — на юго-запад, к Нилу, через горы. Однако же не просто так, а с предосторожностями. Они возникли после плановой остановки, формирования конвоя и подсаживания в «мерс» человека в штатском — плечистого улыбающегося мусульманина из Управления туристической полиции. Ладно, построились в колонну, дали по газам, поехали. Не то чтобы с песнями и плясками, но весело, причем весьма. Впереди туземные менты с горящими огнями, за ними тяжеловесные, обгоняющие друг друга автобусы. Скрип сидений, взвизги шин, яростный рев моторов, тянущиеся за окнами по сторонам дороги горы Красного моря. Легендарные, судьбоносные, запечатленные в анналах, упоминаемые в Библии. Плохонькие, неказистые и на горы-то не похожие. Собрать над ними тучи, устроить снегопад — так на лыжах и не покатаешься, разве что на санках. Не Гималаи, не Кордильеры, да и не Альпы. Наш Суворов бы прошел, даже и не заметил…

— Уважаемые господа, прошу внимания, — несколько запоздало начал гид. — Вы видите хребет, на котором покоится вся история Египта. Он помнит фараонов и императора Наполеона, халифа Омара[142] и халифа Аль-Маамуна[143], президента Гамаль Абдель Насера и президента Анвара Садата. Их давно уже нет в живых, а горы все стоят и держат на своем хребте нашу славную историю. Еще как держат…

Почтеннейшая публика реагировала по-разному. Бродов добросовестно внимал, пил горько-терпкий швепс, посматривал в окно. Маг, ясновидец и друид, видимо, пребывал в нирване, мерно, с достоинством дышал и казался спящим. Барышни конкретно дрыхли, колыхали прелестями, явно не гарлемский негр посматривал на них, супружеская пара улыбчивых японцев все стрекотала камерами, обмениваясь восторгами.

Ну да, пустыни они в Японии никогда не видали.

Затем последовал привал, на коем можно было съесть сухой паек, вдохнуть сухой же воздух песков и за один фунт оправиться. Ладно, съели, вдохнули, оправились, поехали дальше. И уже к полудню достигли Луксора, центра всеегипетского туристического бизнеса. Когда-то здесь стояла древняя столица — греки называли ее Фивы, египтяне — Уасет. Это был город-сад, мираж в пустыне, волшебная сказка, куда там «Тысяче и одной ночи». Величественные храмы здесь соседствовали с домами знати, роскошные дворцы смотрели в зеркала озер, в лазуритовое небо вонзались иглы обелисков, вершины пилонов и колоссальные статуи богов и царей. И все это великолепие утопало в море зелени, сквозь пышную листву сикомор, тамарисков и пальм проглядывали позолота, слоновая кость, сандаловое дерево и так любимый египтянами полудрагоценный лазурит. Однако, увы, все проходит, ничто не вечно под луною. И от былого великолепия остались лишь одни развалины, до сих пор впечатляющие, потрясающие воображение.

«М-да, — крякнул Бродов, когда вышел на парковке из „мерседеса“, — это вам не аллея коммунаров».

Перед ним расстилалась грандиозная, ведущая к Карнакскому комплексу аллея бараноголовых сфинксов. В конце ее возвышались исполинские, размерами с хороший дом, пилоны Храма Амона. Время не пощадило ни рельефов на них, ни высоких мачт с разноцветными стягами, ни статуй богов и людей. Тем не менее преддверие Храма Вечности выглядело впечатляюще.

«Интересно, а что останется от нас? — Бродов резко отшвырнул пакетик с „насекомыми“, повесил сумку на необъятное плечо и принялся смотреть, как наши девушки выбираются из автобуса на белый свет. — Хрущобы? Зоны? Четвертый блок? Иркутская долбаная ГЭС?»

На лицах Любы и Наташи были написаны страдание, горе, непротивление злу и донельзя мучительный вопрос — зачем разбудили, суки? Они были похожи даже не на кукол — на полуоживших мертвечих из среднего фильма ужасов. Маг, хиллер и экстрасенс также реагировал вяло и видом был крайне нехорош — какие, хрен вам в жопу, камни и древности, когда башка трещит по швам? Разрухи мы, блин, что ли, не видали?..

А гид тем временем уже достал билеты, с полупоклонами раздал и первым двинулся к довольно узкому — чтобы толпа редела и порядок устанавливался сам собой — проходу меж пилонами. Вот так, всего какие-то там двадцать фунтов[144] , и общение с наследством древних обеспечено.

За пилонами располагался Колонный двор, размеры его поражали, давили на психику и вызывали вопрос — и чего ради? Может, ради того, о чем мы даже не подозреваем? Жарко припекало солнце, не было ни ветерка, в воздухе пахло пылью, камнем, вечностью, застывшей тысячелетней историей. Остро чувствовались гибельность, быстротечность, вся эта эфемерность бытия. Человеческого в особенности.

— Итак, уважаемые господа, прошу внимания. — Гид терпеливо подождал, пока туристы собьются в кучу, сделал энергичный жест и начал издалека: — Мы стоит на том самом месте, где все еще витает дух некогда величественнейшей и прекраснейшей столицы Древнего Египта. Замрите, задержите дыхание, умерьте биение сердец — и быть может, он снизойдет на вас…

И тут у наших девушек-красавиц случился сложный психологический излом — им вдруг до боли, до омерзения, до дрожи в гениталиях обрыдли эти древние руины. Мало того что марево, пыль, камень, несусветная тоска, так и еще и мудила гид, толкующий про клиническую смерть. Какое, на хрен, сердце, какая там менопауза, какая остановка дыхания. Башка болит, горит, как в огне, конкретно раскалывается на куски. Зачем разбудили, сволочи? Словом, развернулись девушки, плюнули на все прекрасное и отправились в автобус досыпать. Оккультист и маг, как кавалер и джентльмен, естественно, составил им компанию. Вместе с гидом остался авангард, даром что немногочисленный, но сплоченный — невозмутимый Бродов, улыбающиеся японцы и потный негарлемский негр. Белое, желтое и черное на каменном и пыльном.

— Хорошо, — гид, нисколько не расстроившись, глянул на часы и вытащил пачку сигарет, — давайте, господа, встретимся через полчаса на этом же месте. Чтобы не опоздать к обеду. Осматривайтесь сами.

Он дружески кивнул, щелкнул зажигалкой и, с чувством закурив, нырнул в тень. Развалины, видимо по тысячному разу, его уже не впечатляли. То ли дело ментоловое «Мальборо»…

И пошел себе Бродов Карнакским храмом, да не за мудростью или истиной — искать обитель общепита. Однако же, как ни спешил, не мог не восхититься искусством древних. Колонны были массивны, поставлены на века и в целом символизировали заросли папируса. Резные капители напоминали связки лотоса, из цветков которого, как известно, рождаются боги[145] , местами кое-где еще проглядывало чудо росписи, восковые краски, несмотря на время, пленяли, удивляли и радовали взор. А освещалось, по идее, каменное великолепие нежаркими лучами солнца сквозь окна в потолке — решетчатые, хитрые, прорубленные наискось. С филигранной, поразительной, инженерно выверенной точностью. И все это — аж за полторы тысячи лет до Рождества Христова.

«М-да, лепота», — вспомнил Бродов в который уже раз известнейший киношлягер, очарованно вздохнул и, с сожалением покинув гипостильный зал, быстро и уверенно сориентировался на местности — ага, вот он обелиск, вот он скарабей, вот он водоем. Скоро перед ним предстала та самая кафешка, и впрямь ничем не выделяющаяся, никакая — прилавок, тент, пластмассовые стаканчики, невзрачные пластмассовые же столы. Неподалеку, под сенью сикомор, сидел араб, торговец сувенирами и шляпами. Судя по светлой расцветке его рубахи-галабеи, бизнес на развалинах шел весьма неплохо[146] . Однако нынче бог папирусов и властелин кальянов скучал — неверных ротозеев было мало. Ну, во-первых, не сезон, а во-вторых, наверное, еще ходят всей толпой, бродят, выкатив глаза, по луксорскому храму, покупают небось у рыжего Али его низкосортное дерьмо. У-у, покарай его Аллах! У, никуммака[147]! У, зубб-эль хамир[148]… «Да, дядя, дело твое в шляпе», — глянул на торговца Бродов, выписал вираж и принялся забирать левее, в импровизированный дворик, за каменную ограду высотой в человеческий рост. Здесь торжествовали хаос, живописный беспорядок, реставрационно-археологическая разруха — валялись камни, громоздились плиты, стояли статуи и фрагменты колонн. Антураж дополняли автомобильный прицеп, скудная растительность и софиты освещения, призванные и ночью являть развалины в их тысячелетней красе. Где-то впереди вонзалась в небо мечеть Абу-эль-Хаггава, стройная, как свеча[149], несколько правей и ближе к Бродову стоял строительный подъемный кран, а уже совсем неподалеку, вписываясь в ландшафт, лежал в развалинах тот самый храм — невзрачный и неказистый, но тем не менее так горячо любимый девушкой Дорной.

«Ну, значит, верной дорогой идем, товарищи». Бродов вытер пот, поправил сумочку, ступил на камни, еще помнящие Рамзеса Второго, и вдруг почувствовал, что пришел Свалидор. Мир вокруг сразу сделался другим — до предела ясным, предсказуемым, не замутненным пологом незнания и неопределенности. Словно незамысловатая пьеса, на которую смотришь из будки суфлера. Изменилось и время, сделалось пластичным, превратилось в патоку на стенке бидона. И стал виден нож, точнее, обоюдоострый здоровенный кинжал. Вида мерзкого, недоброго и зловещего, положительных эмоций не вызывающий. С в меру длинным, заточенным с обеих сторон клинком, с отполированной деревянной рукоятью, а главное, со множеством щербин и язв на лезвии, как видно, чтобы лучше удерживался яд. Да, тот еще ножик-режик, сразу чувствуется, не для хлеба — по мясу. К тому же еще и летучий, с ускорением, рассекающий воздух на бреющем в направлении горла Бродова. Собственно, не таком уж и бреющем, с этакой вялостью, ленцой, степенно и вальяжно. Словно при просмотре замедленного, снятого особой камерой кино. Того самого, волнительного, которое не для женщин и детей.

«Эх, хорошо, коровы не летают. — Бродов скинул сумочку, неспешно увернулся, посмотрел, как ножик высек искру из стены. — Ну, сейчас начнется». А откуда-то из-за камней уже вынырнули двое и молча на пределе скорости бросились к нему. Ну, это им казалось только, что на пределе скорости, — двигались они медленно и печально, словно в жидкой, очень плотной среде. Оба плотные, усатые, в пропотевших одинаковых футболках. И с одинаковыми, не по хлебу — по мясу, отравленными обоюдоострыми клинками. Все, шуточки закончились — Бродов превратился в Свалидора, бесстрашного, справедливого и неукротимого могущественного Стража Вечности. Мгновение — и череп одного из супостатов треснул, деформировался, вскрылся, как арбуз, и из ужасной раны вылез серо-розовый, похожий на рахат-лукум мозг. Второй нападающий от удара в живот выронил кинжал, согнулся в три погибели, изрыгнул кровь и бездыханным трупом встретился с землей, все внутри него превратилось в кашу. Аллес, финита, занавес, шопеновский марш. И сразу же мир для Бродова сделался привычным — ласково светило солнце, пыльно зеленела листва, в небе барражировал египетский ас на дареном, еще советском, МИГе. А на древних камнях, помнящих еще и Тутмоса Третьего, великого мудреца и воина, лежали два окровавленных, остывающих тела. Вот так всегда, наворочает Свалидор делов, и в кусты, а разбираться ему, Даниле Бродову. Впрочем, пока что ничего особо страшного не наблюдалось — все было тихо, мирно, безлюдно и пристойно. Однако же в любой момент гармония могла нарушиться, и, по идее, нужно было уходить, но Бродов, нагло искушая судьбу, решил не торопиться. Он вытащил цифровик, сделал пару снимков и, присев на корточки, прошелся по карманам убиенных. И сразу вспомнил, каким бывает страх — липкий, удушливый, парализующий рассудок. У одного из потерпевших он нашел фотографию. Узрел себя любимого во всей боевой красе, при форме, регалиях, погонах, орденах. Крупная такая фотография, впечатляющая, девять на двенадцать, словно только что вынутая из особого кармашка в папке с милым грифом «Совершенно секретно». И была она мало что качественной, матовой и сугубо героической, так еще и с надписью — хвала аллаху, что не дарственной, — на обороте, арабской вязью, хрен прочтешь. А Бродов даже и пытаться не стал, подхватил вещички, воровато оглянулся и в темпе вальса «С концами» резво подался прочь. На место встречи, которое изменить нельзя. Его переполняла сложная гамма чувств — от банальнейшего непонимания и искреннего любопытства до пламенного желания взять крепко за грудки загадочную девушку Дорну. Не в плане сексуальном — в плане познавательном. Какие книги, какие голоса, какая там к черту «Волга», какой Египет, какой Шумер, какие вооруженные арабы. И каким концом тут Свалидор. А? Однако же увы, увы, на месте Дорны не оказалось. Зато лежали в крови, в невзрачном виде и в уже знакомых футболках три тела, а также стояли в тихом ужасе с полдюжины любителей экзотики. Собственно, не в таком уж и тихом. Улыбчивые японцы, например, уже не улыбались, непутевого потомка грозных самураев оглушительно тошнило. Да, зрелище у колонны не радовало. У кого вырвана трахея, у кого разворочен живот, у кого от сильнейшего удара в лоб выскочили глаза. Да, что-то галантного рандеву не получилось. «А ведь не складывается у меня отдых-то, второй день, а уже пять трупов. Что же будет дальше, ведь вояж-то двухнедельный? — Бродов тяжело вздохнул, резко отвернулся, посмотрел на дочь Японии, суетящуюся вокруг супруга. — Вот это я понимаю, да, настоящая подруга, с такой можно и в разведку. И почему это меня девушки хорошие не любят?»

В это время завибрировал телефон, звонила, как всегда в прекрасном настроении, веселая и отзывчивая девушка Дорна.

— Привет, как дела? Меня не жди, рандеву отменяется, небольшие издержки общения. Тут такие прилипчивые парни. Да ты, я думаю, уже с ними познакомился. Если хочешь жить — двигай в Каир. Боже упаси, не поездом и не прямо сейчас, сделай паузу. Скушай «Твикс». Ну все, я еще позвоню. Чао.

«Значит, небольшие издержки общения? — Бродов отключился, посмотрел на трупы, угрюмо покачал головой. — Да, а ведь не случайно две трети террористов — женщины». Он спрятал телефон, поправил сумку и, не теряя времени, пошел на выход. Прознают менты, закроют коробочку, начнут копаться в дерьме. А оно ему надо?

Гид, как и обещался, был на месте, у статуи Потрясателя Вселенной[150] .

— Ноги моей больше здесь не будет, — с ходу сообщил ему Бродов, изобразил гнев, отвращение, ярость и тихую мужскую истерику. — У вас здесь в Египте такое, такое… И я говорю не про пирамиду. Все, к черту, к дьяволу, уезжаю в Европу. Пока, приятно было.

Данила сунул гиду, чтобы тот еще больше охренел, стодолларовую бумажку, похлопал по плечу и — ходу, ходу, ходу. Через необъятный двор, к громадинам пилонов, мимо бараноголовых сфинксов, на набережную, к Нилу. По пути он кинул взгляд на парковочную площадку, отыскал глазами красный минивен. «Счастливо оставаться, земляки, дай-то бог больше не увидеться». Ему не суждено было узнать, что сегодняшним вечером, переезжая через Нил, «мерс» вылетит на всем ходу на встречную, столкнется с фурой, взорвется, вспыхнет и изуродованным болидом спикирует с моста. А потом, уже спустя время, выяснится, что у него были надрезаны тормозные шланги[151] .

Нет, ничего этого Бродов не знал — шел себе по набережной в направлении Луксора[152] , бдел, крепил готовность, смотрел по сторонам и с практицизмом профи оценивал реалии. Да, Дорна совершенно права, сейчас необходимо взять тайм-аут. Те, кто так алчут его крови, наверняка уже взяли под контроль и железную дорогу, и автобусы, и все более или менее нормальные отели. Значит, надо не высовываться, изменить свой статус и плотно слиться с трудовыми, не избалованными роскошью массами. Пойти в египетский народ.

А пока что Бродов шел по набережной, шевелил извилинами, смотрел на воду, вдумчиво советовался с инстинктом самосохранения. Текли по кругу его мысли, текла священная древняя река. Вода в ней была такая грязная, будто рядом лопнула канализация. Впрочем, нет — рядом все было в целости и сохранности. Потому что терять герметичность было решительно нечему[153] .

«М-да, почище Ангары будет», — с горечью подумал Бродов, сплюнул, выругался и принялся воплощать мысли в жизнь. Милостиво снизошел до домогающегося извозчика, сбил, чтобы уважали, дену и залез в нелепый, аляповатый экипаж. Однако не поехал никуда, велел парковаться и позвонил за тридевять земель в Иркутск.

— Привет. Это я. Коробочку включи, второй канал. Сейчас пришлю привет, с ответом не тяни. Как понял?

— Как всегда, с полуслова, — заверил его Рыжий, отрывисто цыкнул зубом и отключился, а Бродов вытащил цифровик, открыл ноутбук и занялся делами. Привет отправил в лучшем виде, да не простой, а фотографический. Лучше один раз увидеть… Потом расплатился, вылез и бодро заработал ножками. Минут через пять он уже сидел в маршрутке. Старая, видевшая и лучшие времена «тойота» повезла его в Луксор — тусклый арабский отсвет египетского былого великолепия. Хождение в простой трудовой народ началось.

Глава 6

Чтобы тебе жить во время великих перемен.

Китайское проклятье

— И вот, дорогие коллеги, что мы имеем. — Кашлянув, Тот взмахнул дистанционной указкой и выпустил белый лучик в направлении экрана. — Наиболее адекватный район приводнения вот здесь, на расстоянии примерно в тридцать беру[154] от намеченной точки базы. Ну, естественно, с определенной долей апроксимации…

На какое-то время он изменил свой имидж и превратился из набушмаченного фраера[155] в донельзя благообразного академического мужа. Почему — не ясно. В рубке размещались в основном свои, все ануннаки нормальные — Ан с сыновьями, Мочегон, Красноглаз, Парсукал, Вырвиглаз и Зануда. Были еще, правда, и пернатые, орлы — глав-летун чубатый Нинурта и помощничек его пейсатый Зу. Самый главный же орел — Шамаш — отсутствовал — лично, никому не доверяя, инспектировал матчасть. Благо на звездолете этой самой матчасти было завались. Сидели перед экраном не просто так, шевелили мозговыми извилинами — судили, рядили, прикидывали так и этак, с какого конца подбираться к планете. Дело это было не простое, хлопотливое, весьма и весьма мудреное. Требовалось найти место с умеренным климатом, плоским ландшафтом и водными ресурсами. И кроме всего прочего, богатое источниками дешевой энергии. Это вам не Дуньку Кулакову стоя, не Клавку раком и не Машку через ляжку. Наконец в первом приближении был выбран район двух рек — могучих, полноводных и неторопливых, с широкими плодородными долинами[156]. Район, где находились нефтяные поля, поражающие воображение. Здесь не нужно было заниматься разведкой, бурением, обустройством скважин. Нет, нефть, асфальт, мастика, битум выходили здесь на поверхность естественным путем. Только бери. А кроме того, совсем неподалеку находился океан, на поверхность которого без особого риска могли опускаться челноки — понятное дело, что на незнакомую планету гораздо безопаснее приводняться. А десантным модулям — им что. Люминевые, доплывут…

— Итак, мы приводняемся вот сюда, на западную оконечность океана, быстренько достигаем суши и, форсируя полосу проливов и болот, движемся в глубь материка к намеченной точке. — Тот с академическим размахом оставил на экране красный след, как будто бы нанес планете резаную рану. — Думаю, что нашей первоочередной задачей на месте будет ирригация.

А на экране, освещаемая желтым солнцем, плыла чужая голубая планета. Она переживала не лучшие времена — время великих перемен. Льды, покрывавшие ее поверхность, потихоньку таяли, наполняли реки и океаны влагой и образовывали бесчисленные озера, обширные дельты и болотные топи. Так что мудрый Тот был совершенно прав — программа-минимум — это приводнение, а программа-максимум — осушение. Нечего по второму разу жопу мочить. Лучше рога[157] .

— Тэк-с, — вслух подумал Ан, медленно поднялся с кресла и при всеобщем одобрении изрек: — Мыслю — все путем. Действуем согласно плану — разворачиваем базовый лагерь, затем строим космодром, лабораторию, ферму, склад. Это так, для начала, чтобы прикинуть хрен к носу. А там видно будет. Все. Я сказал.

Несмотря на предстоящую адову работу, на душе у него было славно. Будущее, по крайней мере близкое, обрело четкие перспективы. Вчера через Гипернет с подачи Парсукала удалось связаться с барыгой Исимудом. Тот, с ходу въехав в тему, выразил согласие, однако был немногословен, словно древний затранец. Сказал, что актуальны раданий, тринопля, мороженые органы и протоплазма. А также ханумак, куги, очищенная кубаббара и икра карпа Ре в малой расфасовке. Еще сказал, что стоит великий шум, что шукают с собаками какой-то звездолет, торжественно заверил, что как только, так сразу, обозвался напоследок «вашим Изей» и с концами пропал. Настолько быстро, что наверняка сеанс не засекли. М-да, сразу чувствуется — не дурак. Словом, теперь все было ясно и понятно — кубаббара, куги, ханумак и тринопля. Ну а если получится — то и икра карпа Ре. А впрочем, почему не должно получиться-то? Вон, что Нинти, что Энки качественно подкованы, отлично натасканы, обучены всем секретам премудрых наук. Так что пусть вкалывают, стараются, выращивают ханумак, разводят карпа Ре. Уж всяко будет лучше, чем блуд и беспредел. А Энлиль пусть останется здесь, на звездолете, в семейном лоне, на глазах у отца. И все, не будет ни шума, ни гама, ни вражды. Любовного, блин, треугольника не будет.

После совещания в ЦП Ан с Тотом, Нинуртой и Зу двинулись вниз, на четвертый уровень, где размещались ангары, трансбоксы и кибермастерские. Белый, стилизованный под бобика серворобот что-то дружелюбно тявкнул, оскалился, бодро помахал антенной-хвостом и, задрав для полной достоверности заднюю лапу, вывел их точнехонько пред очи Шамаша — тот стоял на пандусе у грузового «Апина» и что есть силы материл двух одноперых орлов:

— А мне насрать, сука, бля, такую мать, что так летать вас не учили. Привыкайте, так вашу растак, дрочите жопу, и не так, и не в мать, фикусом. Тьфу, сука, бля, кактусом. — Заметив Ана, он сбавил тон, крайне уважительно кивнул, добро, по-товарищески взглянул на Тота и грозно, хищным зверем на Нинурту. — А ну, давай забирай своих щеглов и учи их летать в трансгипрежиме. Мудаки, бля. Хрен вам в жопу, а не дезактивацию гена, падлы, не вошкаетесь ни хера. Канай!

— С почтением внимаю, уважаемый Старший Инструктор. — Нинурта вытянулся, сделал респект-салют и в свою очередь хищником оскалился на подчиненных: — А ну равняйсь! Смирно! Вольно! Бегом на тренажер! Двуперый Зу! За ними! Выше колени! Взять на контроль! И покрепче! Лично проверю! Даю пять минут! Время пошло!

Мгновение — и орлы, резко взяв низкий старт, разлетелись, в ангаре остались только Ан, Тот, Шамаш и кабысдох-серворобот. Это не считая реактивного грузовика «Апина».

— И чему только их в академиях учат? А если завтра, бля, война? А если завтра, бля, в поход? — без намека на патриотизм заметил Шамаш, с наслаждением, как это и положено зэку, которые, знамо дело, сторожевых собак любят нежно, пнул серворобота и повел дорогих гостей в лице Ана и Тота осматриваться. Полюбоваться на что было, было. Хозяйство Шамашу досталось великое — трудяги-грузовики «Апины», транспортные «Гиры», прогулочные яхты «My», туристические планетоиды класса «Шем». А огромные запасы топлива, зипов, ремов, расходной роботехники, средств малой кибернетизации. Да, вопросов нет, звездолет был действительно суперкласса — хочешь, любуйся на астероиды, хочешь, высаживайся на планеты, хочешь, сиди не высовываясь. Что хочешь. Так что было на чем вывозить кубаббару, куги, ханумак, триноплю и икру карпа Ре, ох было. Вопрос только в том, как все это богатство взять. Да так, чтобы тихо, мирно, без шума, зноя и пыли. А главное, без головной боли. Без всяких там разбродов, шатаний, волнений рабочих масс. Без активной жизненной позиции кадров, которые, как известно, решают все. Так что походили Ан и Тот в обществе Шамаша, полюбовались на триумф технической вседорбийской мысли да и подались вниз, на нулевую палубу, в погрузочную дельта-зону. Там, в секторе X, за силовым барьером стараниями Красноглаза и поддужных была устроена зона настоящая, правильная, строгого режима. Со всеми присущими зловещими аксессуарами — лазерным периметром, протоновыми локалками, антигравитационными платформами в роли бочек[158] . Все было сделано грамотно, по уму, толково и с душой, благо знаний, энтузиазма и личного опыта хватало. И вот уже третий день цвет, элита вседорбийского общества — успешные функционеры, вальяжные генералы, процветающие политики — хавали пайку. Дрались за нее, ходили на парашу и доблестно превращались кто в педерастов, кто в чертей. Мужиками становились деляги-бизнесмены, ворами — и в самом деле воры из органов правопорядка. Процесс шел активно, режим прессовал, уют был еще тот, а жирность ниже плинтуса. Похоже, скоро уже можно было бы вести речь о нормах, выработке и трудовом десанте.

— Да, брат, а ведь у тебя здесь порядок. Образцовый, — искренне восхитился Ан и крайне одобрительно кивнул. Красноглаз же очень нехорошо оскалился и голосом, полным ненависти, изрек:

— А для этой сволоты, утес, мне ничего не в лом. Готов стараться рогом с восхода до заката. БУР вот качественный замастрячили вчера, трюм, если бог даст, задвинем сегодня. Путевый трюм, глухой, с невыгребной парашей. До упора прессовать надо всю эту гниль, это разве ануннаки? Падло. Да любой пидор у нас на Нибиру даст сто очков фору здешним паханам. Всех, так вот растак, на гной, всех, и не так, и не сяк, и не эдак, в пахоту.

Затем Красноглаз цинично выругался, быстро совладал с эмоциями и принялся вдаваться в детали — не спеша, вдумчиво, со знанием дела, с чувством, с толком, с расстановкой. И чем больше Ан вникал, тем сильнее проникался мыслью, что да, все идет как надо, все идет путем — в лагере активно доходили до кондиции восемьсот здоровых, упитанных мужиков. Свинели, зверели, теряли все ануннакское, стремительно, на глазах превращались в рабов. В послушных, с правильной резьбой винтиков машины его, Ана, воли. Причем практически вечных, не ржавеющих, не поддающихся износу — почти у всех местных ззков был дезактивирован ген старости. И ежели учесть, что в прогулочный планетоид влезает полста голов, а самих этих планетоидов на борту не меньше дюжины, то от масштабности всего задуманного просто захватывает дух. Как говорится, копать вам не перекопать, возить не перевозить. Эх, срубить бы денег немерено, разобраться бы с документами, извернуться бы с гражданством. А потом купить бы искусственную, а если повезет, и натуральную планетку, да и зажить на ней в свое удовольствие. Так, чтобы — дом, друзья, бабы, хороший ханумак, добрая тринопля. Дети, черт бы их побрал, внуки, правнуки. Вот такую бы как эту планетку заиметь — с недрами, водой, атмосферой, флорой, фауной. Вот такую бы конфетку. М-да. Ну да ничего, какие наши годы. Еще не вечер. Главное — начать.

Словом, пообщался Ан с умельцем Красноглазом, с одобрением покивал и отправился с мудрецом Тотом ужинать. Чинно, мирно, не спеша, по высшему разряду. С повышенной жирностью. Ну да, как поешь, так и поработаешь. А работы впереди предстоял непочатый край.

Через две недели

— Утес, они входят в атмосферу! — сугубо персонально, словно они были в рубке одни, поведал Парсукал и, до предела увеличив картинку на экране, осведомился по связи: — Эй, третий, третий, я второй! Как там дела? Есть ли турбулентность?

На экране, поблескивая на солнце, тремя стремительными серебряными каплями планетоиды сближались с планетой. С той самой голубой, еще ни о чем таком даже не подозревающей.

— Хорош понтоваться, ты, сучий потрох, твой номер шестнадцатый, — буркнули по связи голосом Шамаша, смачно цыкнули зубом и незлобиво выругались. — Дела, сука, бля, у прокламатора. У нас — заход в плотные слои. И хер с ней, с турбулентностью, прорвемся. А, есть контакт, вздрогнули. Эх, хорошо пошло.

— Да, грамотно идут. — Ан вперился в экран, где планетоиды выписывали кривую, очень глубокомысленно вздохнул и ласково воззрился на Энлиля, тихо ликующего по соседству. — А как тебе, сынок?

Индифферентным голосом спросил, даже как-то вяло, не давая ни малейшей пищи для размышлений.

— Да, отец, хорошо идут, — с редкостной почтительностью ответил тот, разом подобрался, изобразил восторг, но все же прокололся, не совладал с собой, радостно улыбнулся: — Скоро сядут.

На душе, в сердце и особенно в малом тазе у него было необыкновенно благостно. Господи, какое же это счастье, что братца Энки отправили на гной, в пахоту на эту чертову планету. Пусть, пусть встает там грудью на трудовом посту, а он, Энлиль, здесь, с Нинти… тоже уж что-нибудь да поставит. Нет, право же, умом папахена не понять — то рожу бьет ножищами на бреющем, то сам устраивает такую лафу. Никакой логики, последовательности и здравого смысла, как видно, конкретно уже съезжает в маразм. Ну и ладно. Молодым везде у нас дорога, а старикам везде у нас покой. Вечный. Поцарствовал и хватит, пора, пора передавать эстафету.

В то же время Энки, злющий как черт, сидел в салоне головного планетоида и был не то чтобы в миноре или не в духе — в жестоком, беспросветном, крайнем пессимизме. Дьявол побери этого чертового родителя, играющего постоянно на стороне Энлиля. Ну это же надо, блин, постараться, пошевелить извилинами, придумать херню — отправить его, первенца Энки, космической скоростью конкретно в болото. За тридевять земель к едрене фене, туда, куда и Макар своих телок не гонял. На какую-то там третью голубую планету. Кайлить куги, рыть кубаб и разводить, такую мать, карпа Ре. А Энлиль тем временем будет крыть Нинти. Отковывать достойнейшего продолжателя правящей династии, ублюдка, который в конце концов и примет эстафету власти. Ну, сука, гнида, падла, бля, такую мать! Настроение Энки усугублялось еще и тем, что соседи-попутчики ему совсем не нравились: жуть какой начитанный очкастый Тот, данный ему, Энки, Аном в заместители, зверюга и садист мокрушник Красноглаз, да не один, а со своим подхватом, и главное, вся эта сволочь потерпевшая, откомандированная с понтом на свежий воздух. Почти весь планетоид забит бывшими политиками, промышленниками, штабными офицерами. Именно забит. Один только ануннак и есть на ануннака похожий — рулило Шамаш, да ведь и тот сидит за стенкой в пилотском кресле и напоминает о себе лишь громким матом. Да, хорошо, такую мать, начинается вояж, здорово, отрадно, пользительно для души. А Энлиль там на звездолете уже небось жарит Нинти. И так, и сяк, и этак. А тут сношайся с безопасностью, посадкой, погрузкой, дренажом. Эх, такую мать, нет в жизни счастья. Особенно в половой. Так, предаваясь мрачным мыслям, он даже не заметил, как челнок снизился, сбросил скорость и пошел на посадку. За бортом, в прорезях иллюминаторов, закурчавились облака, показались суша, льды, растительность, клякса океана. Вот она превратилась в лужу, в пруд, в маленькое озерцо и, наконец, в безбрежное, не охватываемое взглядом водяное пространство.

— Эй там, на борту! Зекс[159] ! — рявкнул Шамаш.

Тут же рыкнули посадочные двигатели, планетоид содрогнулся, невесомо завис и послушно опустился на пси-подушку. Внизу, на расстоянии ануннакского роста, лениво перекатывались волны.

— Третий, третий, я пятый, — прорезался в эфире Зу. — Приводнился без происшествий. А вы?

— Третий, я четвертый, — следом объявился Нинурта. — Аналогично.

— А ну, закройте пасти. Я что, такую мать, слепой? — отозвался Шамаш, глянув на экраны обзора, быстро перевел глаза на сполохи анализаторов, выругался, прищурился, с удовлетворением кивнул и принялся докладывать в Центр: — Утес, все пихточкой. Есть контакт. Атмосферия путевая, пищак[160] не дерет, кислородий присутствует, аномалиев нет. Вода соленая, фон правильный, зараза отсутствует, дна не видно. Жить вроде можно. Ну, все, утес, мы тронулись.

— Давай, — коротко, но с чувством напутствовал его Ан, значимо прищелкнул языком, и планетоиды, построившись вытянутой «свиньей», быстро заскользили над волнами — путь их лежал на север, к берегу материка, к месту, позднее названному Двуречьем.

— Да, вот оно, море-океан, водная стихия. — Тот с видом завоевателя глянул в иллюминатор, с уханьем зевнул и, вытащив свой любимый портативный вычислитель, дружески ухмыльнулся Энки: — А что, коллега, неплохо было бы узнать составчик здешней воды? Каков процент куги, какое содержание кубаббары. Да и в верхних донных слоях было бы неплохо покопаться, ох, совсем неплохо, а?[161]

— Да, неплохо это было бы, неплохо, — с сухостью, дабы обозначить дистанцию и сразу поставить заместителя на место, отозвался Энки. — Вот этим-то, коллега, и займитесь первым делом. По готовности я проверю.

Что, получил гранату, очкастый умник? То-то. Впредь не высовывайся и не гони волну. Инициатива, она наказуема.

— Браво, коллега, брависсимо, вы просто читаете мысли, — нисколько не обиделся Тот. — Я как раз и собирался сейчас заняться теоретическим обоснованием. Предположим, что процент куги среднестатистичен, а содержание кубаббары… — И, кривя лицо, ужасно улыбаясь, он углубился в вычисления с на редкость отрешенным, фанатично-исступленным, но донельзя счастливым лицом. Чувствовалось, что он занят сейчас главным делом всей своей непростой жизни.

«Надо же, дела-то какие, ведь одни маньяки вокруг», — косо посмотрел на него Энки, горестно, с отвращением вздохнул и, представив, что сейчас творится на звездолете, окончательно расстроился, кинулся в тоску, утвердился в мысли, что жизнь сплошное дерьмо. Воспаленное воображение нарисовало ему Нинти — длинноногую, рыжеволосую, крутобедро-высокогрудую, с тесным, уютнейшим, укромным лоном и белоснежно-шелковистой кожей. Стоящую на четвереньках на ковре. А этот гад, этот выродок, это исчадие ада Энлиль, наполовину голый, со вздыбленным фаллосом, гнусно и сладострастно ухмыляясь…

В общем, Энки даже и не заметил, как миновали шельф, выбрались на сушу и с напором двинулись в глубь материка. Внизу, под брюхом планетоидов, потянулись озера, болота, трясина, рукава — осока, кустарники, зелень, камыши, бурлящая мутная вода. А вокруг — туча, скопище, тьма, мириады кричащих птиц, обретающихся в этом царстве шума, гама, суеты и жирной грязи. Интересно, и что же служит им пищей? Гм. Наверняка в болотах этих кто-то есть.

Чем богаты здешние окрестности, стало до предела ясно, когда наконец прибыли на место и с оглядкой вышли из планетоидов. Все вокруг — и растительность, и топи — прямо-таки кишело гадами. Казалось, что на этой планете обитают лишь рептилии и птицы и бедному карпу Ре на ней места не найдется. Такое положение дел нисколько не устраивало Энки, а потому он, поддавшись настроению, схватился за протонный ствол.

— Ну, суки, падлы ползучие, сейчас я вас. В импульсном режиме…

М-да, протонный бластер, да еще под настроение — штука серьезная. Таких мокрых дел наворотить можно, потом и не расхлебаешь.

— А может, и не стоит так-то вот, напрямик, дорогой коллега, — с мягкостью заметил Тот, с доброй улыбкой подошел, твердо заглянул в глазаa. — Сейчас наладим звукогенератор, определимся с частотой, выкопаем ямку повместительнее. И ладушки — все змейки будут в гости к нам. Сами приползут, на протоплазму. Ну а если, дорогой коллега, есть что-то личное, то тоже никаких проблем — берите лазерную мелкашку и вперед. Нынче, говорят, в моде женские подвязки из змеиной кожи. Только учтите, они кусаются. Что змеи, дорогой коллега, что бабы.

— Прищемим хвост и тем, и этим, — резко воодушевился Энки, бросился за стволом и принялся покушаться на близползущих ни в чем не повинных гадов, причем стараясь уязвить их, дабы не портить шкуры, всенепременнейше в глаз. Однако же, увы и ах, рука его дрожала — буйное, отлично развитое воображение все рисовало и рисовало ему Нинти. Длинноногую, рыжеволосую, крутобедро-высокогрудую, с тесным, уютнейшим, укромным лоном и белоснежно-шелковистой кожей. В одних только просвечивающих чулочках на тех самых змеиных подвязках…

— Ну вот и хорошо, вот и ладно, никто не будет крутиться под ногами. — Тот, глянув на змеиный геноцид, кивнул, мигом сориентировался на месте и, выработав без труда глобальную концепцию, довел ее в деталях до Красноглаза: — Вот так, так, так, так. Ну как?

— Мазево, ништяк, ну ты и мозга, — восхитился тот, с чувством проникся одобрением и принялся активнейше воплощать планы в жизнь. Для чего перво-наперво задействовал подневольные трудовые массы. — Зэки! — сказал массам он. — Пора бы уже, сука, бля, упереться рогом. Выдадите объем — будут вам «ноги»[162] , расконвой и повышенная жирность. Нет — я вас всех педерастами сделаю. Всосали? Или разжевать?

А Мочегон со товарищи уже вытаскивали виброломы, инициировали субнасосы, дистанционно активировали пси-выгребалки, лазерные заступы и резонансные носилки повышенной вместимости. И началась работа адова, ужасная пахота, великий гной — не за страх и не за совесть, а за жирность и за «ноги».

Сперва, дабы застолбить владения, расстарались с оградой — могучей, силовой, которую и бронелазом не возьмешь. Затем внутри периметра ре без посредства Энки свели счеты с фауной, разобрались с флорой, устроили дренаж и, поставив модули для жилья, вырыли землянки для существования. Каждому, как говорится, свое. Потом оправились, перекурили и, без излишеств перекусив, взялись за яму — огромную, снаружи изгороди, более похожую на жерло вулкана. Вот уж намахались-то лопатами, навыгребали-то земли, повычерпывали-то воды. Да и умелец Тот тоже не зевал, даром не расслаблялся, попусту не тратил время — все чего-то считал, возился с аппаратурой, прикидывал, регулировал, ударял по мат-части. И вот наконец свершилось, настала кульминация — окрестные болота вдруг словно заштормило. Чутко зашумел камыш, с плеском забурлила вода, зачмокала, пошла рябью грязь, и на свет божий, оглушительно шипя, показалось сонмище змей. Образуя речки, ручейки, широкие потоки, они с поразительным единством и с завидной целеустремленностью дружно потекли в одну сторону. В сторону котлована, вырытого с подачи Тота. Мгновение — и он стал наполняться разноцветной, отвратительно пульсирующей массой.

— Ну, сука, бля, и гадюшник! — громко восхитился Шамаш, Энки завистливо вздохнул, Мочегон и Красноглаз переглянулись, хмыкнули и не сказали ничего. А что попусту-то звонить, и так голимо ясно — глыба, дока, мозга, светило и светильник разума. Тологой сапсаган[163] , одним словом.

А гады между тем все шли и шли могучей разноцветной рекой, в яме вскоре их уже набралось более чем достаточно.

— Ну-с, на сегодня хватит, — с рачительностью изрек Тот, — а то ведь технология изъятия яда у нас не отработана.

Он сплюнул с сожалением, коротко вздохнул и с видом доброго хозяина выключил аппаратуру.

И все рептилии словно вынырнули из какого-то своего сна — моментом замедлились, нарушили строй и в недоуменном молчании отправились восвояси. Сегодня им всем крупно повезло, а вот что же будет завтра?

— Спать не лягу, пока не научусь изымать яд, — клятвенно пообещал себе Тот, сразу же повеселел и обратил свое внимание на гадов, которым податься было некуда. Собственно, как обратил-то — выстрелил по яме из лучевого деструктора. Подошел поближе, посмотрел, пожевал с удовлетворением тонкими губами. — Да, фрагментировано качественно.

Он лично опустил на дно малый биосервоконтейнер, под завязку наполнил его свежей протоплазмой, дистанционно поднял, посмотрел на индикаторы и сделался доволен — кондиции соответствовали усредненным нормам. Это было как нельзя более кстати — близилось время ужина. Походный, запрограммированный под потерпевших конвертер выдал на гора хряпу и бронебойку, командное звено с чувством вгрызлось в деликатесы со звездолета, и в лагере на время настала тишина — лишь дружно брякали теллуровые ложки, жевали алчно наполненные рты да похрустывали панцири мазандарбийских крабов — их ануннаки нормальные пользовали с луком, с чесноком, с белинским и с молоками карпа Ре.

А между тем уже опустился вечер, первый день на голубой планете подходил к концу. Желтое чужое солнце медленно уходило за горизонт, по травам потянулись длинные тени. Где-то неподалеку в непролазных зарослях подали голос незнакомые ночные птицы. Темнело на глазах.

— Короче, дело к ночи, — сделал верный вывод Красноглаз, загнал с поддужными рабочий люд в землянки и принялся бодяжить ханумак — вдумчиво, старательно, не торопясь, так чтобы хватило на всех. Впрочем, Тот с Шамашем вмазываться не стали — первому еще предстояла связь с центром, второму завтра поутру — выход на орбиту, а Энки, как это и положено руководителю, в коллективе не ширялся, Зу с Нинуртой, дятлам и щеглам было не положено. Так что ширева братве должно было хватить надолго. На всю ночь, которая впереди. И вот она настала, мрачная, беззвездная, полная шорохов, движения и неясных звуков. Весьма и весьма настораживающих. Однако в лагере за силовым забором все было тихо и спокойно — массы, истомленные на пахоте, мирно спали, урки чинно «играли на баянах», Тот докладывал по грависвязи в центр, Зу с Нинуртой бдели, все вглядывались в темноту, а довольный Энки подводил итоги дня. Да, день сегодняшний прошел не даром, отнюдь, — на пластиковом полу в командном модуле было по щиколотку змей. Длиннющих, ядовитых, упитанных, худых, зеленовато-желтых, черных, оливковых, короткозубых, со сплющенными головами, в пикантнейшую полоску, в немыслимых разводах, в узорах камуфляжа. Таких вроде бы разных и в то же время похожих — с жутким зияющим отверстием на месте левого глаза. Да, да, именно так, не просто глаза, а левого. Словом, здесь было на что посмотреть, куда положить глаз, чем полюбоваться. Однако Энки не предавался просто созерцанию — вдумчиво, старательно, с огоньком он драл с рептилий кожу. Щурясь, выворачивал чулком, придирчиво, оценивающе мял, с тщанием раскладывал по колеру — эти к розовому комбидрессу Нинти, эти к ее бежевым чулочкам, эти к сногсшибательным, с воланами и рюшами, секусуальнейше просвечивающим бикини…

— Да, коллега, посмотрю я, вы уже набили руку. — Тот, сидевший рядом за пультом грависвязи, кивнул, дружески оскалился, а закончив сеанс, дабы добро не пропадало, тоже мертвой хваткой взялся за змей — принялся знакомиться с их внутренним строением, особенностями анатомии, скелета и органами ядотворения. Причем старался не только конечностями, но и языком — рассказывал о явной нерентабельности метода добычи драгметаллов из океанской воды. Что куги, что кубаббары, что…

— Дай хрен с ними, — отреагировал Энки, крайне индифферентно вздохнул и с тихим вожделением, мечтательно окинул взглядом снятое. — Вот вы говорите, коллега, женские подвязки из змеиной кожи… А что, если посмотреть на проблему шире, глобальнее, так сказать. Представьте только себе — почти что несуществующие трусики, миниатюрнейшие танга, узкие, практически ничего не закрывающие слипы, мини-бикини на пределе возможного. А лифчики, бюстгальтеры, топы, комбидрессы. И все это из змеиной кожи. Пикантейшее, облегающее, плотно врезающееся в плоть, не скрывающее всех этих нюансов, всех волшебных выпуклостей, всех этих невероятных подробностей волнующего женского тела.

Глаза его загорелись углями, скуластое лицо раскраснелось, на лбу выступил пот и, что самое удивительное и непонятное, прорезалось удивительное красноречие. М-да. А ведь закончился только первый день воздержания. Что же будет дальше?

Три недели спустя

Когда с небес спустилось Царство,
На Землю вниз сошли цари, а вслед за тем
С небес был спущен царский трон:
Он, Энки, установил божественный порядок
И совершенные законы на Земле…
Пять городов воздвиг на чистом месте
И дал им имена Он…
Приблизившись к Земле, увидел Он
Большое наводнение.
Когда пришел в Зеленые долины,
Холмы и горы к небу вознеслись
По слову Энки.
Построил дом свой Он на чистом месте,
Свой дом.
Над Змеиной Топью тень его легла…
Там плещется в воде рыба карп
Среди молодых побегов тростника гизи,
Энбилулу, смотритель водоемов,
Поставлен был Им главным средь болот.
Энкинду назначил Энки
Смотрителем оврагов и канав.

Шумерский эпос

— Так-с, вошли в посадочный коридор, движутся на наши маяки. — Тот отвернулся от экрана, весело поправил очки и несколько двусмысленно, с ухмылочкой взглянул на неподвижного Энки. — Значит, скоро будут.

— Да? — Энки порывисто вздохнул, судорожно дернул горлом и трудно потрогал языком обветрившиеся сухие губы. — Господи, неужели, господи…

Он все еще не мог поверить своему счастью и пребывал в каком-то состоянии ступора. От радостных известий-то, оказывается, можно попасть и не только на седьмое небо. Просто на небеса.

Дело происходило в командном модуле утром, ни свет ни заря — ждали запланированный планетоид с борта кормильца-звездолета. Он должен был доставить оборудование, припасы и обслуживающий персонал для построенной на скорую руку биолаборатории. Вроде бы ничего такого необыкновенного, экстраординарного, выбивающего из колеи. Вроде бы… Но это смотря для кого. Начальником-то биокомплекса Ан назначил свою дочку Нинти, и она вот-вот должна была предстать пред запавшие очи Энки. Длинноногая, рыжеволосая, крутобедро-высокогрудая, со своим укромнейшим, уютным лоном… Словом, во всем своем расцвете красоты, шарма, прелестей и обаяния. Прекрасная, похожая на богиню. Сам-то Энки выглядел не очень, уже не прежним молодцом, эти три недели воздержания дались ему с трудом — он исхудал телом, спал с лица, обрюзг душой и, чтобы хоть как-то выжить и не залезть в петлю, завел себе двух любовниц. Бывшего генерала от бронелазии Энбилулу и бывшего же сказителя от дипломатии Энкинду. Ануннаков ласковых, покладистых, проверенных и безотказных. Эх, если бы не они…

— Ну что, коллега, пора. — Тот снова глянул на экран, значимо кивнул и потянул Энки за собой к выходу из модуля. — Пошли, коллега, пошли.

Пошли. В стылую, пасмурную неприветливость раннего промозглого утра. Новый день на чужой планете только начинался — стлался волокнистый туман, пробовали многоголосие птицы, урки, мрачные и злые после ханумака, выгоняли на работу массы. Хмурый Мочегон, оставленный Красноглазом за старшего, следил за процессом, держался за башку и голосом нехорошим повторял:

— Всех, всех затрюмую, раздербаню, на ноль помножу, педерастами сделаю. Всем рога обломаю.

В общем, все было как всегда — серо, обрыдло, монотонно и совсем не весело. И вот, нарушая рутину, монотонность и избитость бытия, в небе грохнуло, раскатилось, завибрировал воздух, и сверху, из-за туч, показался планетоид. Он плавно описал дугу, слепя малиновым огнем форсажа, затем завис, инициировал пси-поле и мягко опустился на упоры. Выдвинулась аппарель, отошла дверь шлюза, и на свет божий появилась Нинти — стройная, улыбающаяся, рыжеволосая, действительно прекрасная, как богиня. Легкий субаэровысотный костюм плотно облегал ее лакомое тело, подчеркивая стройность длинных ног, волнующую высоту груди и бесподобность линий дивных бедер. Куда какому-то там исподнему из змеиной кожи.

— Салют! — Нинти ручкой сделала всем привет, мило улыбаясь, отошла в сторонку, и Мочегон с братвой сразу воодушевились, хмыкнули, радостно заржали:

— Ы-ы-ы, такую мать! Лафа…

Да, похоже, тотальному воздержанию наступал конец — обслуживающий персонал лаборатории состоял на сто процентов из женщин. И даже на самый первый взгляд, к гадалке не ходи, из стопроцентных женщин. Бывалых анунначек, у которых небось не срывалось. И не сорвется.

— Ну, здравствуй, братик, — чинно, как и полагается сестре, зарулила Нинти в объятья Энки, крайне целомудренно, по-родственному сдержанно поцеловалась с ним, однако все же исхитрилась, улучила момент — потерлась незаметно так о его бедро лобком, изобразила страсть, восторг, экстаз и ликование — мол, помню, сохну, уважаю и хочу. В общем, дорогой ты мой, готовься…

Изображать-то она радость и восторг изображала, а у самой-то на душе было не очень. Ну, во-первых, что Энки, что Энлиль — все одно, хрен редьки не слаще, то бишь те же яйца, только в профиль. Ну а во-вторых, и это самое главное, Нинти влюбилась. В могучего, неутомимого, как тавр, суперануннака по имени Кумарби. Один господь бог, ангелы и приснодева знают, как ей было хорошо с ним там, на звездолете, в уютнейшей каютке на четвертой палубе. Хотя, увы, не только господь бог, ангелы и заступница приснодева. Об ее романе стало известно Энлилю, со всеми вытекающими тяжелыми последствиями. Была драка, мордобой, ужаснейший скандал и, естественно, вмешательство грозного папахена. И вот он, нерадостный итог — бедный, до смерти избитый Кумарби там, а она здесь, на этой мерзкой планете, в объятиях своего братца Энки. Этого похотливого, эгоистичного самца, так и порывающегося обрюхатить ее во славу своих личных амбиций. Вот козел. Да, впрочем, не он один. Все мужики сволочи и гады, грубые примитивные создания. Нет, право же, понять женщину может, наверное, лишь женщина, только она может подарить ей по-настоящему чудное мгновение. Гм. Интересно, интересно, над этим стоит подумать. Хотя какие теперь мысли, какое что — надо сеять ханумак, выращивать триноплю, разводить, черт бы его побрал, этого карпа Ре. С папахеном шутки плохи — крут, может запросто оставить без клитора[164] . Что с него возьмешь — сатрап. Грубый, примитивный самец.

— Привет, сестренка, — воодушевился Энки, с крайним напряжением вздохнул и, трудно разорвав отнюдь не братские объятья, с полнейшим равнодушием спросил: — Ну как там наши? Уважаемый отец? Разлюбезнейший брат?

Ему хотелось немедленно броситься на Нинти, бешено сорвать с нее этот субкостюм, а потом напористо, в рваном темпе, но не форсируя событий, не спеша, на всю глубину укромнейшего, уютнейшего лона…

— Отлично, — отозвалась Нинти, с брезгливостью зевнула и заговорила сразу же на предмет карпа Ре — готов ли селекционный пруд, чиста ли в нем вода, широк ли он, глубок ли, правильной ли формы, прижился ли камыш гизи? И вообще, как обстоят дела с дренированием и ирригацией? А то ведь этот карп Ре рыба нежная, капризная, знающая себе цену, размножающаяся лишь в чистой воде и непременно среди молодых побегов того самого гизи. Не дай бог, если привезенные со звездолета особи загнутся. Папахен не простит.

— С ирригацией у нас, сестренка, все в порядке, — веско успокоил ее Энки, радостно заржал и похотливо оскалилися. — Сейчас удостоверишься сама. Поехали, пока в твоей больничке полным-полно свободных коек.

Однако сразу тронуться в медбиоагроцентр, окрещенный Шуруппаком, не удалось, вернее, сразу не удалось собрать прелестниц из обслуживающего персонала — Мочегон с братвой, измученные воздержанием, принялись решать свой половой вопрос на корню. И весьма успешно. Позже Энки случайно узнал, что в медцентр были направлены самые слабые на звездолете анунначки. Самые слабые на передок.

Наконец с грехом пополам собрались, с неохотой сели в турбогравикар, и Энки, взявшись за водительский штурвал, порулил над топями, болотами, озерами, полосами грязи, льда, растительности и вспененной воды. Путь лежал на север, в глубь материка. До центра Междуречья, где находился Шуруппак, было десять беру[165] — сущие пустяки для турбогравикара. Долетели, как на крыльях.

— А что, здесь ничего. Очень даже, — быстро осмотрелась Нинти. — Думаю, карпу Ре здесь понравится. Сегодня же в положительном ключе доложу папахену.

Еще бы ничего — главный корпус стоит, силовая ограда функционирует, все, что надо, осушено, расчищено и ирригировано. А немереные теплицы под ханумак и триноплю, а система дамб, а кубоберы ила, грязи и земли, вырытые для углубления рек! Да один этот селекционный пруд чего стоит. Хотя если глянуть широко, в корень, глобально, то Шуруппак — это лишь часть, крупица, толика адовой работы, сделанной в сжатые сроки. Ведь сколько всего понаворочено-то за эти три недели. Помимо Шуруппака и базового лагеря Эриду вчерне построены космопорт Сиппар, промышленная зона Бад-Тибира и Центр управления и безопасности Ларак. Но и это еще не все. На юге континента в районе Арали уже дала куги и кубаббару первая, заложенная под личным руководством Тота, шахта. Да, что-что, а шевелить извилинами он умел. Мочегон тоже даром хлеб не хавал — гонял рабочие массы и в хвост, и в зад, и в гриву. Ну а те… В общем, трудовая гармония на третьей планете была полной, процесс созидания с целью разрушения шел полным ходом.

— Спасибо, сестренка, на добром слове. Передавай родителю привет от меня. — Энки, непроизвольно сплюнув, попал прямехонько в селекционный пруд, угрюмо кашлянул, поперхал горлом и начал придвигаться ближе. — Ну что, пойдем в палату? А может, лучше в операционную? Слушай, а ведь мы не пробовали никогда в гинекологическом кресле. Представляешь, я сниму все, надену белый медицинский халат… а ты в этом своем высотном костюме…

— О нет, нет, дорогой, не сейчас. Я так устала. К тому же у меня критические дни. Так что давай вечером. — Нинти сразу вспомнила губы Кумарби, его могучие, но такие ласковые руки, его изогнутый, не знающий устали член, горестно вздохнула и сменила тему: — М-да, глубоко копаешь, братец, ишь, нарыли-то земли, постарались. Как же я со всем этим-то управляться буду? Бабы, которых мне дали в нагрузку, не в счет — дуры, пробки, суки и дешевки. Дальше буферов своих и видеть не хотят. Надо бы мне, братец, двух ануннаков потолковей — один бы за каналами смотрел, другой бы за прудами. Честных ануннаков, проверенных, сильных да смышленых. Желательно высоких блондинов. Дело-то это не простое, хлопотливое.

Ну да, как же, хлопотливое. Это тебе не дамбы возводить, не протоку углублять и не вибромотыгой в шахте наяривать. Очень даже блатное дело, отсосное, не так чтобы мудреное — мокрое. Голимая синекура, в натуре.

— Ладно, сестренка, уговорила, будут тебе ануннаки. — Энки тоже вспомнил опытные губы, ласковые руки и дивные мгновенья, Энбилулу с Энкинду вспомнил. — Кадры проверенные, опытные и безотказные. Карп Ре будет доволен.

Конечно безотказные. Уж не стали бы откладывать на вечер то, что можно сделать сейчас. Да еще в гинекологическом кресле.

Спустя время

— Ну-с, попробуем-таки, что мы здесь имеем. — Исимуд с важным видом покрутил сервобанку, понюхал, постучал, погладил, поскреб, старательно потряс, взвесил на руке и, вдумчиво открыв самозакатывающуюся крышку, засунул толстый палец в икру карпа Ре. — Гм, что-то жидковата консистенция, ей-богу жидковата. — Он осторожно вытащил ставший желтым палец, с тщанием понюхал, быстро сунул в рот. — М-м-м, и заквас не очень, средний, очень средний заквас. — Снова взял икры, уже на пару пальцев, ненадолго задумался, с чувством прожевал. — В общем так, дорогой генералиссимус. Только из уважения к вам возьму все. С десятипроцентной скидкой. И тара за ваш счет. Это, сами понимаете, если деньги сразу. Иначе — на реализацию. Бессрочную. Ну как?

Дело происходило на орбите, на высшем уровне, в просторном, обставленном с хорошим вкусом рабочем кабинете Ана. За иксобразным флюоресцирующим столом в баюкающих члены массажных виброкреслах сидели четверо — сам предводитель в генеральском мундире, Тот, Парсукал и барыга Исимуд, лично прибывший на борт звездолета с целью закупки пробной партии товара. Только что не слабо пообедали, вдарили, но в меру, по дыму тринопли и сейчас неторопливо, в обстановке понимания постепенно приходили к долгожданному консенсусу. И вот, слава богу, кажется, пришли.

— Гм, значит, тара-то за наш счет. — Ан пожевал губу, выругался про себя, посмотрел на Тота, затем на Парсукала и наконец изрек: — Ладно, уважаемый, быть по сему. И деньги вот на этот криптосчет, в Мегаотделении Субкосмобанка. Я проверю.

— Экий же вы недоверчивый, генерал, — криво улыбнулся Исимуд, отчего стали видны его белые, сразу чувствуется имплантированные, зубы. — Можете не стараться, у нас все как в аптеке — на довери и на мази. — Он дружелюбно подмигнул, почесал за ухом и вытащил портативный, стоящий немерено гиперфон. — Эй, Сяма, это я. Готовься к погрузке. Мы договорились. — Встал, широко оскалился, строго посмотрел на Парсукала: — Ну что, друг мой, может, приступим? Время деньги, и оно не ждет.

— Да, да, начинайте, я подойду попозже, — согласился Ан, и Исимуд в компании Парсукала и Тота отчалил. Первому полагалось детальнейше следить за погрузкой, второму — внимательнейше за поведением первого. А как иначе-то — рукожоп, пусть даже десять раз проверенный, и есть рукожоп, полагаться на него полностью могут только дегенераты.

«Ну, слава богу, начало есть. — Ан скинул на плечи капюшон мундира, бросил в курительницу лучшей тринопли и, откинувшись на спинку чуть пульсирующего кресла, полностью отдался во власть фиолетового дыма. — Да, дела идут — шахта функционирует, ханумак растет, карп Ре дает икру, планетоиды летают. И все благодаря Тоту, Шамашу, Нинурте и Мочегону — верные кореша, фартовые, дело свое знают. А вот чада родные, наследнички, плоть от плоти моей… Ни хера не вошкаются, рогом не шевелят. Зато уж передком-то, передком — Нинти вот уж с месяц как родила от Энки. Так и даже здесь он оказался полный мудак, вернее, ребенок этот его оказался девочкой. Ну это еще ладно, ничего, как говорится, где-то там, не на глазах. А вот еще одна плоть от плоти, сукин сын Энлиль. Этот-то уж весь на виду и на слуху, во всем своем природном естестве. Только и знает — драки, бабы, ханумак. Точнее сказать, вначале ханумак, потом бабы и затем уже драки. Мало что своего родного дядю Кумарби избил, так еще вчера схлестнулся с сыном Энки Гибилом — ты, мол, шкет, мне жопой сейчас ответишь за своего блядского родителя. Хорош шкет, ростом под потолок и габаритами с дверь. В общем, снова была драка с последствиями, причем на равных, и теперь уже Гибил истошным матом грозит, что сделает Энлиля педерастом. Племянничек и дядя, так их растак. У, родственнички хреновы, такую твою мать… Эх, хорошо бы отправить их куда-нибудь подальше, с глаз долой, к чертовой матери, чтобы не видеть весь этот бардак. Гм… А ведь это мысль. Только отправить их не к дьяволу на рога, а на голубую планету, к обожаемым родственничкам, в тесный семейный круг. Пусть, пусть вкалывают, стараются, способствуют процессу. А чтобы возникла здоровая конкуренция, нужно будет назначить Энлиля старшим. И все — никакого шума, гама, только рост производственных показателей. Гм, вот оно, решение проблемы, гениальное, как все простое, бултыхающееся на самой поверхности всего этого дерьма. В общем, ладно, пожалуй, так и сделаем, а сейчас надо будет посмотреть, как идет погрузочный процесс. Ибо там, где прошел харбей, рукожопу уже делать нечего».

Ан, колыхая фиолетовое облако, поднялся, надел рогатый капюшон с генеральской эмблемой и, подался вниз, на парковочную палубу, где стояла под погрузкой посудина барыги. Легко сказать посудина — новенький гиперпространственный хроно-бот, за которым не угонятся и дредноуты Космопола. Атас, чудо техники, стремительный красавец с изящными обводами. К тому же комфортабельный, вместительный и умеющий за себя постоять — по обеим сторонам командирской рубки грозили супержерлами мезоновые излучатели. В общем, хрен догонишь, а если и догонишь, то хрен возьмешь. А вот драгметаллы, наркоту и икру карпа Ре этот самый хронобот брал играючи и до хрена — сквозь овальные провалы люков сервороботы знай грузили себе куги, кубаббару, гермоемкости с раданием, спецсосуды с протоплазмой, спецбаулы с ханумаком, спецконтейнеры с экстрактом тринопли. В особых запломбированных термобоксах носили кровь, лимфу, семя и внутренние органы. Атмосфера была самая рабочая — роботы вкалывали, Исимуд вел учет, Парсукал держал контроль, Тот — ушки на макушке. Что рукожопу, что хербею фаллос в рот не клади — откусят. Такая вот любовь — доверяй, но проверяй. Дважды, а лучше трижды.

— Достопочтенный Мастер-Наставник, разрешите сделать отчет, — качественно, как всегда, прогнулся Парсукал при виде Ана. — Дело успешно движется к концу, текущая готовность девяносто девять процентов. Усушки, утряски, потравы и недоклада не обнаружено.

— Уже девяносто девять и семь десятых, — поправил его Тот и с юмором оскалился, Исимуд кивнул, оценивающе хмыкнул, глянул, как серворобот управляется с контейнером.

— Тэк-с, последний. Ну все, финита, аллес, можно разбегаться. Вопросы, пожелания? Какие-нибудь фи?

С улыбочкой спросил, с любезным видом, но мыслями уже там, далеко, в пространстве расширяющихся гешефтов. Ох и многомерном же.

— А привезите-ка вы, голубчик, в следующий раз гиперприложение зэт, — тоже так задумчиво отозвался Тот. — Непременно, знаете ли, полную мегаверсию, обязательно на двойном кристалле, с возможностью трансфокации и гиперонного абгрейда. И никаких, я вас умоляю, корсарских копий.

— Вы это что же, собрались двигать куда? — не то чтобы удивился — обеспокоился Исимуд. — Крайне не советую. Дальше первого же имперского крейсера не уйдете. Посудина-то эта ваша все еще в розыске. Всегалактическом.

Беспокойство в его выкаченных буркалах на глазах сменялось жутким разочарованием — вот, блин, непруха, связался, блин, с вольтанутыми.

— Мы что же, голубчик, так похожи на самоубийц? Нет, никто никуда не едет, — тонко усмехнулся Тот. — В гиперприложении зэт нас интересует только файл «дубль ОУ», тензорно коррелирующий сигма-матрицу пространственно-информационной базы. Интересно все-таки, черт возьми, узнать, куда нас занесла нелегкая.

— А, вот в чем вопрос, — коротко вздохнул Исимуд. — Ну так это фигня. Слышь, Сяма, — крикнул он на весь звездолет, — насчет чего там ругался-то Кайм, когда летели сюда?

— Ай вей, лучше бы мы летели отсюда, — ответили картаво, забухали шаги, и из люка хронобота показался Сяма, плотный, кучерявый, упитанный хербей. — Да информации по здешнему району в банке данных ноль. Потому как — я, конечно, дико извиняюсь — глухомань, окраина, жуткая периферия. Вот Кайм-то поначалу и окрысился, он ведь у нас центровой. Обалденный пилот, и недорого берет. О, азохенвей, получилось в рифму. И почему я только не поэт?

Судя по его бегающим глазкам и блокноту-вычислителю в руке, он был жулик, дока и барыга милостью божьей.

— Слышали? — усмехнулся Исимуд. — Глухомань, окраина и необитаемые задворки. На фиг никому не нужная конкретная периферия. И это хорошо — уж здесь-то есть где развернуться. Не ждать, так сказать, милостей от природы. Ну-с, все, давайте прощаться. Приляжем по нашему хербейскому обычаю на дорожку.

Ладно, прилегли, попрощались, разбились на группы — Сяма с Исимудом забрались в хронобот, Ан же с Тотом следом за Парсукалом дружно пошагали из парковочного бокса. Рявкнули сирены, замаячили огни, герметическая переборка запечатала проход. Гаммаструктурированное силовое поле плавно подхватило гравибот, осторожно вынесло его за борт звездолета и крайне аккуратно, в дружеской манере обеспечило начальным, чисто символическим ускорением. Гравибот, выдержав дистанцию, активировал двигатели, лихо развернулся, выполнил маневр и, играючи взяв курс в направлении Туннеля, двинулся с напором на фотонной тяге. Да, Кайм был, видимо, и впрямь обалденным пилотом. «По сравнению с нашим Шамашем — говно», — сделал вывод Ан, отвернулся от иллюминатора, однако снова придвинулся, вздохнул, нашел глазами голубую планету. Все его мысли сейчас были о ней. Пора, пора было воплощать их в жизнь…

Глава 7

— Стоп хия, плиз[166] . — Бродов, вышел, не доезжая вокзала, на в меру оживленной, видимо центральной, улице. И сразу же почувствовал контраст между фальшью туристической Эль Гуны и колоритом настоящего Луксора, где живут, выживают и варятся в своем соку стопроцентные арабские аборигены. Было очень шумно, грязно и неуютно. Роились мухи над головой быка, лежащей на дороге у мясной лавки[167], мальчишка-чистильщик надраивал штиблеты надувшемуся дядьке в чалме, старались зазывалы, порыкивали моторы, сновали по своим делам арабы. Да и сами-то арабы были здесь совсем другие, не те сытые, добродушные арабы, премило улыбающиеся в Эль Гуне, — мелкие, жилистые, настороженные, с взглядом оценивающим и недобрым: а что это еще за неверный пес на нашей исконной земле? А может, он враг ислама? Шпион? Террорист? Американский империалист? Замаскированный еврей из Моссада? Словом, долго здесь маячить Бродов не стал, подался из центра на периферию. Там было гораздо тише, но не в пример грязней — на улице валялся мусор: пластиковые пакеты, засохшее дерьмо, очистки овощей. Древним египтянам бы показать, у них-то Фивы были идеально чистым городом[168]. Однако, как бы там ни было, выбрал Данила курс правильный — вскоре увидел вывеску, выцветшую, но на английском: «Гостиница „Новый Эверест“». Слово «Эверест» было написано с ошибкой в сторону фаллического уклона — «Эверект». Кривилась же вывеска на фасаде дома, почему-то мигом напомнившего о «малинах» Гиляровского. Сразу чувствовалось, что слияние с простыми массами здесь возможно без труда, с минимальными затратами и в полнейшей мере. Такое тесное, что потом, может, и не найдут.

«Эверект так Эверект». Бродов открыл резную дверь с претензией на оригинальность, хмыкнул от звука колокольчика и вошел в не ахти какой холл. Стойка с арабом у стены, стол и пара кресел посередине, кадка с тщедушным фикусом в пыльном загаженном углу. Справа от дверей висел портрет какого-то доброго мусульманина, под ним, поглядывая из-под надвинутой чалмы, сидел мусульманин, недобрый, хмурый, небритый, помятый, похрустывающий огромными кулаками. Весь его вид как бы говорил: а что, зубы вам не жмут? В общем, поселяться в этой гостинице, а уж тем паче оставаться здесь на ночь как-то не хотелось. Однако Бродов видывал места и попоганей, офицерские общаги например, а потому и без намека на мандраж подался к стойке с арабом:

— Ай вонт э рум. Бикам?[169]

— Тен паундс[170] , — поднял голову араб, оценивающе прищурился и хищно заулыбался: — Сорри, миста, фифтин. Е паспорт, плиз[171].

— Ай лост ит[172] , — тоже улыбнулся Бродов. — Онли зис ремейнд[173], — и, вытащив двадцатидолларовую банкноту, он зашуршал ею. — О'кей? О ай шел гоу ту эназер плейс?[174]

— Ноу эни азер плейс[175] , — сразу отрубил араб, цепко ухватил купюру и стремительно, словно атакующая кобра, протянул ключи от номера: — Плиз, намбер фоти фо[176]. — Он стер улыбку с лица, грозно раздул ноздри и по-командирски приказал: — Хей, бой, шоу квик миста хиз рум. Гоу, гоу, гоу![177]

Недобрый мусульманин, работавший «мальчиком», вскочил, зверски заблестел глазами и начал придвигаться к Бродову, дабы завладеть его кровным вещичками. Пришлось, чтобы отвязался, дать денег и ему, а потом самостоятельно бродить по истоптанным ступеням, извивам коридоров, по всей этой неразберихе гостиничного муравейника. Наконец намбер фоти фо нашелся — на третьем этаже у лестницы вплотную к туалету. Из-за его обшарпанной, не крашенной вечность двери струилась музыка — играли на чем-то духовом, похоже, на свирели. Несколько занудно, монотонно, но с душой. Бродову непроизвольно вспомнились молодые годы, старенький магнитофон-катушечник «Астра-2» и ехидный глас Аркадия Северного, тянущего в ля-миноре на мотив «Семь-сорок»:

Свой таскаешь чемодан,
Чтоб обманывать славян,
Будем брать тя, подлеца,
Лаца-дрица-а-ца-ца…

Однако было не до песен — сказывалась усталость, хотелось есть, а потому Бродов постучал и, не миндальничая, на правах хозяина тут же открыл дверь. И сразу потерял темп, замедлился, затормозился на пороге. Было с чего. На полу перед корзиной, с сумарой[178] в руках сидел по-турецки полуголый мужик. В голубой чалме, не первой свежести носках и семейного фасона, по колено, трусах. Мужик был не один, в приятном обществе — вместе с ним раскачивалась под звуки музыки и, казалось, вот-вот выберется из своей корзины жутко компанейская танцующая кобра. Гадина была узорчата, египетской породы и напоминала ту, цапнувшую Клеопатру. Подходить к ней близко, знакомиться, а уж тем паче набиваться в соседи как-то совершенно не хотелось. Однако что тут будешь делать — Бродов кашлянул, вошел, с бодростью сказал по-местному:

— Салям.

— Салям. — Мужик, резко оборвав игру, кивнул, с ловкостью накрыл змеюгу крышкой и, одним движением вскочив, показал прокуренные редкие зубы. — Дач? Джерман? Американ? Рашен? — и, заметив ответную улыбку, вдруг с экспрессией перешел на русский: — Ну. Бля, сука, такую мать! Клево. Тебя как зовут?

Чувствовалось, что он когда-то сносно владел языком, но постепенно забыл, оставив в лексиконе только самое необходимое.

— Зовут Василий, — поручкался с ним Бродов, узнал, что его нового знакомого зовут Ахмад, прищурился оценивающе, взглянул так и этак, прикинул хрен к носу и не поверил глазам — уж что-то больно здорово этот самый Ахмад напомнил ему Льва Абрамовича, директора «Бон Вояжа». Ну и ну, вот это да, каков сюрприз. А, впрочем, ладно, наплевать, евреи ли, арабы — из одного гнезда. Поди-ка разбери их, семитов-антисемитов. Да и вообще, придумали фигню — желтые, белые, черные. Кровушка-то на разрезе у всех, как ни крути, одного цвета — красного.

Между тем Ахмад а-ля Лев Абрамович снял чалму, подтянул трусы и принялся надевать потертые джинсы со скорбной бахромой по низу.

— Пойдем, на хрен, выпьем водки, Вася. За встречу. Ну, помандюхали.

Сказал он это с улыбкой и само собой разумеющимся видом — какой же русский не пьет. Им небось Аллах с Мохаммедом не заглядывают в стакан.

— А закусить-то хоть найдем что-нибудь? — Бродов сглотнул, Ахмад кивнул, и они пошли вниз, на первый этаж, в мрачное общепитовское заведение типа ресторана. Нифы из молодого козленка и эстакузы из свежепойманных лобстеров здесь не подавали — так, гебна[179] , фуль[180], рис во всех видах, эйш[181], питательная баранья похлебка, как у папы Карло. Зато проклятой Кораном водяры — хоть залейся. По два американских доллара за сто граммов. Чем запретнее плод, тем он слаще, следовательно, и дороже.

Ладно, сели, скомандовали, приняли, дружно взялись за арабские пельмени. Налили еще, усугубили, и, когда объемистый графинчик, в каких обычно подают рисовый подслащенный взвар, опустел, Ахмад вздохнул, впал в пессимизм и начал разговоры за жизнь. На чудовищной смеси английского, русского и монголо-татарского, то есть мата[182] . Он был, оказывается, известным хауи[183], с красивым прозвищем Ахмад Кабир[184]. Кобра кусала его девять раз, ошейниковый аспид восемь, рогатая гадюка семь, однако иль хамдуль илла, слава господу, все всегда обходилось, вернее, неверная удача не обходила его стороной. Но только не сейчас — начиная с прошлой недели все идет конкретно наперекосяк. Еще четыре дня назад его ждали выгодный контракт, почтеннейшая публика, большие деньги. И вот в один прекрасный миг все изменилось благодаря каким-то там проклятым террористам. Турист не едет, развлекуха никому не нужна, и вдобавок ко всему еще сломалась машина. Всего-то на двести долларов, но где их взять? А на общественном транспорте с кобрами не поедешь, тем более что ехать надо прилично, в Каир[185]. Так что остается одно — пропадать. С музыкой.

— Пропадать не надо, — заметил Бродов, когда допили кто чай, кто кофе, достал бумажки с портретом Франклина и добро, по-отечески кивнул: — Чини свое авто, поедем вместе. А я пока пойду вздремну. У тебя, кстати, крышки на корзинах крепкие?

— О-о-о, — возликовал Ахмад, в восторге выругался и цепко ухватил купюры. — Э-э-э… — определил валюту куда-то в глубь карманов, икнул и преданно взглянул на Бродова. — Крышки, Вася хрен откроешь. А потом, бля, зима, змеи вялые, ленивые, похожие на шланги. И уж змеи-то, змеи. Капская кобра без зубов, у египетской надрезаны складки, чтобы новые зубы не росли взамен выдранных, у ошейникового аспида выдоены железы, у черного рингхальса зашита пасть[186] . Не ссы, Вася, спи спокойно.

Чем он больше пил, тем лучше владел русским, как видно оттого, что хуже владел собой. И вообще в его повадке было что-то фальшивое, неискреннее, похожее на игру. Какую и по чьим правилам, Бродов пока не понял.

— Лады, Ахмад, готовь машину, — по-дружески ухмыльнулся он, щедро расплатился с халдеем и с нарочитой размашистостью по большой дуге нетвердо отправился к себе. Вернее, к лютым и смертоносным, под настроение убивающим слона ползучим гадам. Впрочем, по словам Ахмада, совершенно не опасным, добрым и покладистым, аки агнцы. Однако Бродов не привык чужим верить на слово, а кроме того, общению со змеями был обучен. Да и скучно на чужбине, в грязном городе, в убогом номере. А тут хоть какая-то развлекуха.

— Ну, иди-ка к папочке, — вытащил он капскую, взял за глотку, заставил раскрыть пасть. — Ты моя девочка, маленькая. Гм. Свободна. — Плотно захлопнул крышку, открыл другую, обратил внимание на рингхальса. — Тэк-с, тэк-с, тэк-с. Ну ты и урод. Пшел.

Так он свел знакомство с гадами, познавательно убил целый час и пришел к категорическому выводу, что Ахмад неискренен и врет. Все змеи были с зубами и в порядке, кроме и в самом деле заштопанного, непредсказуемого харкуна рингхальса. Яду хватало. И спрашивается, зачем Ахмаду понадобилось врать? И уж явно не из человеколюбия. А ведь ложь, пусть даже маленькая, порождает большое недоверие. Впрочем, ладно, особо предаваться мыслям Бродов не стал, выстирал носки, а тут еще вернулся сияющий Ахмад и, клятвенно заверив, что авто уже в починке, принялся рассказывать про своего дядю Муссу. Тот был гением дрессуры, великим хауи, непревзойденным мастером по приручению змей. Его дед, отец и старшие братья были также заклинателями и все погибли от ядовитых зубов. Печальную их судьбу разделил и единственный сын Муссы, бесшабашный Али. Так что в жизни у того не осталось ничего, кроме чести, шипящих ядовитых тварей и опасной, филигранно выверенной игры с ними. Смерть он презирал, и, может быть, поэтому мастерство его было непревзойденным. Не прибегая к сумаре, одними заклинаниями он выманивал диких змей из нор и особым пением подзывал к себе. Если кобра пыталась напасть, он своей раздвоенной на конце палкой аккуратно отбрасывал ее и, когда она, раздувая капюшон, поднималась, медленно, не прекращая пения, бесстрашно приближался к ней. Шаг, еще один, еще, еще. К стремительно грациозной, затейливо раскрашенной смерти. Наконец, приговаривая что-то, он клал на землю руку, и змея, будто кланяясь, опускала голову человеку на ладонь. Иногда Мусса заключал дикую, только что пойманную кобру в круг, очерченный с заклинаниями на песке палкой, злобная, смертельно оскорбленная тварь делала боевую стойку, страшно шипела, разевая пасть, но была не в силах пересечь тонкую едва различимую границу. Чтобы ей было не скучно, Мусса подсаживал в круг еще одну кобру, еще, еще. И так до полудюжины. Слов нет, он был великим, выдающимся хауи.

— Да, занятная история, — одобрил Бродов, с уханьем зевнул, снял со своей кровати корзинку с капской и вытянулся на спине. — Слушай, Ахмад, а где ты так по-русски-то навострился? Учился, что ли, в Союзе?

— Э, Вася, это целая история. Расскажу — не поверишь, — усмехнулся Ахмад и действительно поведал историю преудивительную, если верить ему — сугубо автобиографическую.

В начале шестидесятых, когда советско-египетская дружба разгорелась не на шутку и вовсю шло строительство Асуанской ГЭС, ревнители социализма решили сделать финт ушами: показать всем этим империалистам, оппортунистам и реваншистам, что пролетарский интернационализм куда сильнее национальных пережитков. Для чего из СССР в Асуан был выписан инженер Кац, определен мастером на стройку и скреплен узами брака с некой Фатимой, очаровательной вдовой офицера безопасности, прострелившего себе голову в ожидании суда. В результате этого союза и родился Венечка-Ахмад, милое кучерявое созданье, уникум, чудо природы. Наполовину еврей, наполовину араб, истинное дитя социализма. Его показывали по телевизору, о нем писали в газетах, его баюкал на руках сам гениальный Насер, а когда он подрос — не гениальный Насер, а Венечка-Ахмад, — его дважды даже посылали в «Артек». Словом, спасибо тебе, родина, а также партия, за счастливое детство. А потом гениальный Насер умер, советско-египетская дружба кончилась, и пошли неприятности. Инженер Кац, оказавшись агентом Моссада, сбежал, мама Фатима разбилась в авто-катострофе, и совсем еще несмышленый полуараб-полуеврей оказался в печальном одиночестве. Кому какое дело до выродка; что ему дитя греха, вовремя не забитый камнями еврейский недоносок. Все отвернулись от Ахмада, все — и отец-иуда, и отечество, и церковь, и люди, и родня… Все, кроме брата деда маминой сестры, великодушного и доброго Муссы. Сжалившись, он взял Ахмада к себе и, видит бог, вывел в люди, посвятил во все премудрости своей профессии. Научил, как ловить змей, как приручать, как дрессировать, как делать «мертвую петлю», «поцелуй Клеопатры», «жезл Соломона». А сам в конце концов не уберегся, сделал роковую ошибку и пал, как это случается с хауи, от точного укуса прямо в кровяное русло. Да примут по-братски его в свои объятья великий Аллах и премудрый Саваоф…

— Да, бедный, бедный дядя Мусса. — Ахмад запечалился, вытер глаза, пошмыгал массивным изогнутым носом. — Надо выпить водки, почтить его память. Пойдем, Вася, я угощаю.

Вот ведь, хоть и хауи, и наполовину араб, а все одно — в Льва Абрамовича. То у него денег нет, то он угощает. Не иначе как приподнялся за счет ремонта своей тачки. Точнее говоря, за счет русского Бродова.

Ладно, встали, собрались, пошли знакомой дорогой в кабак. Пельмени по-арабски по второму разу брать не стали — заказали, несмотря на вечер, шорбу[187] с курицей, рис с креветками, салат мешуйя[188] и графинчик водки. Вроде бы и харч был калорийным, и проклятая холодной, и обстановка располагающей, да только к концу трапезы Ахмад сломался. Снова выпал в пессимизм, сделался угрюм и принялся громко выражаться на языке своего папы из Моссада. Так что пришлось срочно затыкать его, эвакуировать в номер и кантовать на койку в горизонтальную позицию.

— Кишен мирен тухес[189] , — буркнул он неизвестно кому, хмыкнул вывороченными губами, трудно перевернулся на бок и громко захрапел.

Носки его были мало что грязны — протерты на пятках, на спине линялой, словно жеванной, футболки издевательски желтела надпись «Чемпион».

«Здорово играет», — восхитился Бродов, сел, принялся работать извилинами. Только вот, похоже, правила игры изменились. Если там, в храме, его хотели тупо убить, то теперь, видимо, он нужен живым. Вернее, не он сам, его связи, скорее всего, Дорна. Хотя и не факт, может, этот Веня-Ахмад играет просто за другую команду. Ладно, дай-то бог приехать в Каир, а там поговорим. Расскажет все, что знает и не знает. Кстати, к вопросу об информации.

Он взялся за мобильник, потом за ноутбук, забрался в Интернет, затем в почтовый ящик. В ящике его ждало послание, увы, не от Рыжего, но и то хлеб. Оно было с вложением, безлико анонимным и озаглавлено по-простому, но с уклоном в кинематограф: «Информация к размышлению». И лаконичным до предела: «Не думай о мгновеньях свысока. Твоя Д».

«Уговорила, не буду. — Бродов усмехнулся, покачал головой, но, открыв файл вложения, сделался серьезен. — М-да».

Длинноногая девушка Дорна — а это, к гадалке не ходи, была она — прислала ему фотографию. На ней в приличном качестве и ярком цвете была увековечена афиша, восхвалявшая гения дрессуры, колосса заклинаний, друга и повелителя всех кобр Ахмада ибн Кабира. Хауи божьей милостью. Тут же был изображен и сам мэтр — мусульманин и исламист, крепко обнимающийся с королевской коброй. Та, зубастая и четырехметровая, была не в духе, араб — улыбчив, полон оптимизма и нисколько не похож на барыгу Льва Абрамовича. И уж тем паче на дитя греха, сына завербованного инженера Каца.

«Так, что и требовалось доказать», — мало чему удивился Бродов, стер послание, закурил и принялся резаться в стрип-покер. Только как-то вяло, без интереса, думая все время о своем. Собственно, чего тут особо думать-то? Он влез в дерьмо. В парное, дымящееся, по самое некуда. В пассиве — неопределенность, два жмура и араб с еврейской внешностью и кобрами, в активе — сам он, Свалидор и девушка-затейница с ногами и фигурой. Ох и девушка же. Красавица. Слабый, блин, пол. Похоже, читающая мысли, игнорирующая время и уже знающая наперед весь карточный расклад игры жизни. А может, и тасующая колоду. Нет, нет, с такой лучше играть в паре.

Впрочем, неизвестно, как относилась к картам Дорна, а вот компьютерная красавица раздела Бродова до трусов, с двусмысленными улыбочками добралась и до них и ласковенько так спросила:

— Еще?

Выглядела она потрясающе, словно в эротическом сне. Ноги от зубов, дивная фигурка, бюст такой, что на него можно положить пару-другую яблок. Смотрелась почти так же здорово, как девушка во плоти Дорна.

«Нет уж, на фиг», — вырубил красотку Бродов, глянул на часы и вдруг почувствовал, как завибрировал мобильник. Ну что, никак девушка Дорна, легка на помине?

Нет, это звонил Рыжий, злой, не в настроении, куда там королевской кобре.

— Это я, — буркнул он. — Второй вруби. — Подождал, пока Бродов включит скремблер, мрачно засопел и начал издалека: — Да, экзотично ты там отдыхаешь, командир. Ничего не скажешь. Может, хватит, а? Ехал бы ты домой.

— Да нет, здесь все здорово — море, воздух, онанизм укрепляют организм, — в тон ему хмыкнул Бродов, помолчал и взглянул в сторону Ахмада, общающегося с Морфеем. — Люди опять-таки, человеки. Дружественные и простые. До невозможности. Разговор у меня к ним есть. Приватный. По душам.

— Обожаю разговоры по душам, — сразу воодушевился Рыжий. — Может, мне приехать, а? Наших взять с собой с пол-отделения? Самых разговорчивых? Ух и побалакали бы.

— Да нет, пока не надо, — с ходу обломал ему весь кайф Бродов. — Думаю, управлюсь один, если что — снова позвоню. Кстати, как там мой привет? Пламенный и революционный?

— Ответ, наверное, уже пришел, — снова сделался мрачен Рыжий. — Прочтешь — будет не до смеха и не до разговоров по душам. В одиночку. Ну все, пока, жду звонка.

Он угрюмо выругался, вырубил связь, и Бродову его стало жаль — да, хуже всего для воина это неизвестность и пассивность. А с другой стороны, запускать Рыжего, да еще с пол-отделением наших в Египет никак нельзя. Не останется не то что туристов — пирамид со сфинксами не останется. А арабы на своей шкуре узнают, что представляет из себя свирепое монголо-татарское иго. Что там евреи. Евреи — это тьфу…

Впрочем, недолго Бродов жалел заместителя — соединился с Интернетом, открыл почту, принялся вникать в послание. Оно было составлено на славу, кратко, информативно, детально и убористо. Чувствовалось, что поработали профессионалы, и весьма неплохо поработали. Так вот, клинки на фотографиях, присланных Бредовым, были ритуальными, вне сомнения отравленными и принадлежали людям из Рифаи, тайного, глубоко законспирированного общества, возникшего примерно в одно время с легендарными ассасинами[190] . Зарождение его связывают с именем Абдула Абд ал-Расуда, знатока рептилий и змеиных ядов, долгое время учившегося у северо-африканских негров псиллов, больших спецов по части всяческой отравы[191]. Он сумел превратить свою организацию в настоящий орден наемных убийц. Настолько грамотно и хорошо законспирированный, что тех же ассасинов уже давно и след простыл, а вот Рифаи жива-живехонька и по сию пору. Немногочисленные свидетели рассказывают, что главное занятие в ней — это превращение змей и смесей ядов в невидимое орудие убийства. Все окружено страшной тайной, но тем не менее удалось узнать, что, услышав шум падающего метеорита, посвященные члены секты не мешкая подбирают его. Этот самый аэролит кладут рядом с каким-то другим неизвестным науке камнем, который, по-видимому, испытывает губительную силу первого. Затем они оба измельчаются в порошок, приобретающий запах, неощутимый для человека, но привлекающий змей, которые приползают со всех сторон и лежат словно очарованные вокруг приманки. Люди из Рифаи хватают их при помощи маленьких деревянных вил, сажают в горшки из обожженной глины и держат там для своих гибельных надобностей…

Собственно, ничего удивительного — еще древние римляне утверждали, что plus est hominem extinguere veveno guam occidere gladio[192] . Удивительное было в другом — зачем это деятелям из Рифаи понадобилось кидаться на Бродова со своими ритуальными кинжалами, по существу являющимися отравленными визитными карточками? Неужели ничего получше придумать не могли? Похоже, им было совершенно наплевать на инкогнито своего тайного общества, к слову сказать, как все тайные организации, пронизанного жесточайшей иерархией. Причем на самой вершине его находятся «даис» — просветленные, являющиеся большей частью так называемыми крипто-иудеями, то есть наружно принявшими ислам, но все же следующими вере Моисея. Это наследники той самой «пятой колонны», которая осталась после Великого Исхода, внесла значительнейший вклад в дело развала Египта и позже доблестно законспирировалась под добрых правоверных мусульман. Их отличает «метка истины» — правильный шестиугольник на левом запястье, а также «обруч посвященного» — черная татуированная кобра, трижды обвившаяся вокруг бедер. «Даис» — это элита Рифаи, ее основа, люди, посвященные во все секреты общества.

«Теперь понятно, почему у него трусы до колена», — усмехнулся Бродов, кинул добрый взгляд на Ахмада и в заключение прочел: «Надпись на оборотной стороне фотографии сделана на арабском и означает: „Первый брат“».

Вот это новости. Стало быть, есть еще и второй брат, а может, и третий. Интересно…

«Да, товарищи, жить становится все лучше, жить становится все веселей». Бродов уничтожил письмо, поставил ноутбук на зарядку и в задумчивости подошел к окну — щелястому, с металлической рамой, на нормальное окно-то и не похожее. Выходящее в загаженный двор колодцем, освещенный чисто символически. Если отвлечься от реалий, то совершенно петербургский. Где-нибудь на Староневском, на Васильевском, на Охте, на Петроградской стороне. Какая Африка, какой Египет какой, к чертям собачьим, Луксор.

«Ну вот, никак ностальгия обуяла». Бродов отвернулся, сел и, усмехнувшись, поймал себя на мысли, что хочет снять штаны с Ахмада — не в плане основного инстинкта — сугубо из чувства самосохранения. Да нет, пока что не резон — не место и не время. А потом, на самом деле это и не так важно, есть у него татуировка или нет. Важно то, что он враг и представляет мощную, отлично информированную структуру, похоже, разбирающуюся в вопросах телепатии ничуть не хуже полковницы Дорны. Это надо же, просчитали все — и гостиницу, и номер, и поездку в Каир. Наверняка ведь могли убить, но не стали, взяли паузу, чего-то ждут. Чего? Когда Дорна прорежется? Или еще кто-то? Ну да, чтобы всех сразу, одним ударом. Тогда ведь, в Карнакском храме, не получилось.

Мутно светила луна, зверели в корзинах змеи, думал, кумекал, раскидывал мозгами, прикидывал так и этак Бродов. Спать в тесном обществе кобр и лжеараба что-то ему не хотелось. А потом настало утро, раннее, солнечное и безрадостное. Веня-мусульманин перестал храпеть, трудно разлепил глаза и, опустив с кровати конечности в носках, негромко и убито сообщил:

— Ну, бля, башка трещит, — потом раскатисто икнул, поднялся, смачно почесал башку и улыбнулся через силу, но добро. — Ну что, Василий, помандюхали?

Все правильно — с добрым попутчиком дорога короче.

Глава 8

Ану, родитель Ануннаков, был Царем Небес,

Их главным канцлером воинственный Энлиль стал,

А главным стражем — Эннуги.

Садясь все вместе, боги

Бросили жребий и разошлись.

Ану поднялся в небо, оставив землю другим.

Моря, окружающие сушу, он поручил Энки, принцу.

Шумерский эпос

«Ну, сука, бля, жизнь. — Энки отвернулся от злющего, наполовину с моросью ветра, в сотый уже, наверное, раз сплюнул и горестно вздохнул. Отлично начинается неделька. Он снова сплюнул, вытер рукавом лицо и незаметно посмотрел на Нинти, истово мокнущую по-соседству. — Давай, давай, бодрись, веселись. Папахен-то тебя живо обломает, сука.

Конечно, сука. Пока была с глистом[193] , не давала, изображала токсикоз, блевала на любовь. И родила в конце концов пацанку, за все хорошее-то, бля. Теперь же вообще ни-ни, отлезь, охальник, я воспитываю дочь. Ага, с помощью своих подручных, вернее, подножных, этих двух прохвостов Энкинду и Энбилулу. Забурели, сволочи, оборзели в корягу, нажрали хари на икре карпа Ре. Где теперь их хваленая безотказность, ласковые губы и умелые руки, где? Где, где — у Нинти в…»

Энки шмыгнул носом, поежился, прерывисто вздохнул и воровато кинул взгляд на Шамаша, всем довольного и мило улыбающегося.

«Ишь ты, лыбится-то как, сияет, словно медный таз. А, собственно, чего ему не радоваться-то — Сиппар стоит, орлы летают, повсюду почет и уважение. Без Шамаша никуда. Без него и без Тота — а ведь и вправду умен, соображает будьте-нате, будто не плешивая башка у него, а настоящая ГЭВН. Разбирается с легкостью во всем — будь то строительство дамб, будь то рытье каналов, будь то проходка шахты, и где это папахен только откопал его? Да, папахен, папахен, отец, надежа и опора, да не только своих собственных детей — всего ануннакского отребья. А вот и он, кормилец, легок на помине, вошел уже вроде в плотные слои».

Действительно, в небе грохнуло, бабахнуло, казалось, содрогнулась земля, и сверху, из-за полога дождя, величаво опустился планетоид. Мягко он встретился с землей, плавно раздвинул двери шлюза, и Энки увидал родителя, все такого же могучего, широкоплечего, уверенного в себе, в скромном полевом наряде обергенерала Гвардии. Черный, как это и положено для зимней формы, капюшон украшали красные рога.

«Ну, хорош. У папахена просто страсть к дешевым эффектам». Энки хмыкнул, рассмеялся про себя, но тут же веселиться перестал, увидел брата своего Энлиля. В щегольском, сразу чувствуется сделанном на заказ, высотном костюме. Его рыжую, бритую по последней моде башку украшал вызывающий ярко-желтый платок. Естественно, повязанный с шиком, по-уркагански, с двумя неслабыми продолговатыми узлами, имитирующими рога. Естественно, не такие эффектные, как у родителя на генеральской форме, но тем не менее тоже весьма внушительные, весьма, весьма, весьма.»

«Ну, сучий выкидыш, ему-то здесь чего надо?» Энки засопел, набычился, с хрустом сжал пальцы в кулаки и вдруг расстроился окончательно, ужасно загрустил и конкретно впал в жестокий пессимизм — сына своего родного узрел, Гибила. Мрачного, как туча, с бланшем под глазом, длиннее своих родичей на целую голову. Патлатую, ушастую, отчаянную и непутевую. Ну и ну, здорово же начинается неделя!

— Папа, папа, дорогой! — оценила обстановку Нинти и, бросившись вперед, попыталась взять родителя за рога, однако тщетно.

— Здравствуй, дочь, — сдержанно кивнул Ан, зверем посмотрел на Энки и, чудесным образом повеселев, обратил внимание на подчиненных: — Мочегон, Шамаш, Тот, кореша!

Так что Нинти попала прямо в руки своего братца, а затем ее обнял и облобызал с энтузиазмом племянник.

— Привет, тетя. А я бы вам впендюрил.

— Слюни подбери, — отстранилась Нинти, сплюнула, вытерла ладонью рот и резко повернулась к Энки и Энлилю, собиравшимися с ходу выяснять отношения. — Вы что, сдурели, мудаки? Папахен смотрит.

— Не гони волну, батор[194] , мы его чуть позже сделаем, — это подошел Гибил, дьявольски ощерился, деловито харкнул Энлилю на костюм. — Понял ты, пидор гнойный? Сегодня же мы тебя парной тягой, на четырех костях, в два смычка…

— Рот закрой, щегол. Ушатаю, раздербаню, на ноль помножу, с говном смешаю. Яйца откручу, в жопу засуну. Рога обломаю, — веско обещал Энлиль, яростно сопел и жуть как блестел страшными глазами. — И тебе, и папаше твоему. Оба пидорасы.

Энки отвечал, Гибил кивал, Нинти следила чтобы не дошло до драки. В общем, все семейство было в сборе.

— Эй, хорош там вошкаться, давайте-ка за мной, — быстро свел на нет родственную гармонию Ан и вместе с Тотом, Мочегоном и Шамашем направил свои стопы в гравикар. — Давайте, давайте, время не ждет.

Ладно, заняли транссредство, погрузились в виброкресла, поехали с пристрастием осматривать владения. Вначале космопорт Сиппар, вотчину Шамаша, затем промзону Бад-Табира, центр металлургии, и, наконец, комплекс Шуруппак, альма-матер тринопли, ханумака и икры карпа Ре. До шахты в Арали, расположенной черт знает где, на юго-востоке, снисходить не стали, пожалели время — дает она руду на гора, снабжает драгметаллами и кобальтом, да и ладно. Как-нибудь потом, в другой раз, тем паче посмотреть и так было на что — планетоиды летали, руда обогащалась, тринопля давала почки, ханумак — сок, а карп Ре — икру. Все было в порядке, в ажуре, в наиполнейшей гармонии.

— Ну все, хорош, давайте-ка на базу, — скомандовал в конце концов Ан. Ему хотелось есть, пить, двигаться и делать организационные выводы.

— Как скажете, отец, — отозвался Энки, с почтением кивнул, и гравикар стремительно направился на базу в Эриду — там в конференц-зале командного блока с утра еще готовился праздничный обед. Недаром же сказано в старинной поговорке — кто вкусно поел, тот сердцем подобрел.

Ладно, долетели, как на крыльях, вошли в командный блок, неспешно, без суеты расселись за столом. А молодые вышколенные ануннаки уже старались вовсю — тащили жареное, пареное, печеное, вареное, хмельное и дурманящее. Энки выжидающе отмалчивался, Нинти милейше улыбалась, Тот, на правах хозяина, потчевал.

— Вот, дорогой учитель, не побрезгуйте, местная океаническая рыба, заливная, масса фосфора. А вот суфле из водоплавающих пернатых, средне-калорийное, жутко пикантное, очень хорошо для головного мозга. А вот молодой карп Ре, фаршированный по-хербейски — с тмином, шафраном, иссопом и латуком, крайне полезен для эрекции и потенции. А вот, дорогой учитель, пиво, сваренное мною в вашу честь из здешнего ячменя, — светлое, лагерное, умеренной густоты. Конечно, не старый добрый «Гнойникен», но очень и очень ничего. Весьма способствует желчеотделению. Ну, ваше, цорогой учитель, здоровье. Пей до дна, пей до дна, пей до дна… А к нам приехал, к нам приехал…

Наконец попили, поели, бросили в курительницу тринопли, да не просто тринопли, а смешанной для усугубления ее свойств, как это выяснил экспериментально Тот, с пестиками тростника гизи, и сурово глянул на Гибила:

— Иди, мальчик, погуляй.

— Ты, дед, чего? — возмутился тот. — Я тебе что, троюродный? А компот?

— Иди, мальчик, иди, пока молодой и красивый, — добро улыбнулся Ан, молча проводил внука взглядом и, выдержав короткую паузу, жестко досмотрел на Энки. — Значит, так. Мы тут посовещались и решили, что ты, блин, обосрался жидко и обильно. А потому сдашь все дела Энлилю и отправишься заниматься шахтой. Лично искупать кровью, в поте лица. Не поднимешь выработку в два раза — сам пойдешь в забой киркой махать. И сынка своего забирай, приучай к полезной трудовой деятельности, а то растет весь в тебя, хулиган и обалдуй. Теперь с тобой, — глянул Ан на тихо радующегося Энлиля. — Запомни, парень, хоть ты и старший, но ни к Шамашу, ни к Мочегону в душу не лезь, они и без твоих ценных указаний дело свое знают. О глубокоуважаемом Тоте я и не говорю, он остается здесь моим личным представителем и подчиняется — зарубите все себе это на членах! — исключительно мне. Ну, вроде так, в таком разрезе. Гм. Кстати, о разрезах… — Он гневно зарычал, насупился, мрачно посмотрел на Нинти, но тут же справился с собой, остыл, с презрением махнул рукой: — Ладно, после поговорим. — Ан выругался матом, резко отвернулся и, чтоб нарушить тишину, дружески мигнул Мочегону: — Тебя как звать-то в натуре, кент? К унтер-генеральскому званию твоя кликуха совсем не катит. Как тебя писать-то в приказе?

— Как звать-то? В натуре? — Мочегон внезапно поперхнулся дымом, закашлялся, ругнулся, почесал башку, и на его глазах железного законника блеснула скупо мутная слеза. — Маманя вроде Эннуги звала. Ну да, точно, Эннуги. Пока ее сволочь сутик пикой под ребро…

— Ну вот и ладно, так и запишем, Эннуги, — с бодрой улыбочкой похвалил его Ан, а Энки тем временем вышел из ступора и голосом, полным страдания, возвестил:

— Отец! Отец! Зачем же вы меня в рудник? На периферию? К черту на рога? А как же Эриду? Болота? Реки? Каналы? Дом Побережных Вод как? Куда мне от зарослей гизи, где плещется в глубинах карп Ре?

В его тираде было столько экспрессии, что Ан задумался, великодушно кивнул:

— Ну ладно, хрен с тобой. Хочешь жопу мочить — мочи. Будешь ею же отвечать за водные ресурсы. Ну, что там еще?

— Отец! Отец! Добродетельнейший родитель! — все никак не унимался Энки, видимо, был нужен мощный стресс, чтобы открылся его дар красноречия. — Взываю к вашей мудрости и рассудительности, к долготерпению и объективности взываю. Не посылайте внука вашего на гной, в шахту, в недра, в землю Арали. Там болезнь наводят Голубые камни, там жизнь всецело напоминает смерть, там мольбы и стоны, и удары палок доносятся из темных подземелий. Пусть сидит себе на бережку, на травке, слушает, что шепчет птичкам молодой гизи, как играет, плещется среди его стеблей, как уходит в глубину карп Ре. Ведь он, отец мой, такой хороший мальчик. У него…

В это время послышались шум, гам, крик, ругань, возмущенный глас, затем взревели двигатели гравикара, мгновение спустя раздался звук удара, командный модуль ощутимо вздрогнул — и наступила гробовая тишина. Все сделалось спокойным и на диво умиротворенным, только журчало пиво, сваренное в честь Ана. Изливаясь Ану на колени…

— Схожу проверю. — Мочегон поднялся, однако не пошел — метнулся молнией, словно бы наскипидаренный. С тем чтобы скоро вернуться, да не в одиночку, а квартетом — в обществе пары помятых охранников, под руки тащивших скучного Гибила. Мальчик, оказывается, хотел мирно прокатиться на гравикаре, но вначале не поладил с водителем, а затем уже и с водительским штурвалом. Не сумел разъехаться с мачтой субрадара. Теллуриевой, массивной, из двутавра и уголка. Вследствие чего Нинти лишилась своего транспортного средства, шеф трясины Энбилулу — всех передних зубов, а командный модуль базы — орбитальной связи, потому как мачта, припечатав крышу оного, разнесла к едрене фене все приемные антенны. Пострадал и сам Гибил — качественно расквасил нос, мощно подбил второй глаз и крепко приложился головой. Впрочем, в плане головки можно было уже, видимо, не беспокоиться.

— Значит, говоришь, хороший мальчик? — едко усмехнулся Ан, встал, горестно взглянул на штаны, ярко-фиолетовые, расклешенные, с малиновым супергенеральским лампасом. — Весь в своего папу-шахтера? — Ан поднял взгляд на Энки, угрюмо засопел, однако же сказал спокойно и поэтому очень страшно: — В общем, так, засранец. Не будешь упираться рогом — не пройдешь повторную вакцинацию. Это касается и вас. — Ан зыркнул свирепо на Энлиля и с убийственной брезгливостью на Нинти. — Не потянете показатели — ген старения вас самих натянет. Узнаете в лучшем виде, что такое импотенция и климакс, небось не до горячего траха с приплясом будет. Все, я сказал. — Он цыкнул командно зубом, властно махнул рукой и посмотрел на Тота, Мочегона и Шамаша. — Двинули, кореша. Что-то душно мне здесь, тесно, погано и мокро. Нет гармонии.

В тот же день, даже не успев переварить фаршированного карпа Ре, Ан отчалил на звездолет. Смотреть на голубую планету с высоты орбиты ему было куда как приятней.

Изрядно лет спустя

Поставленный вход охранять
В Святыню Энлиля,
Зу ожидает пришествия дня.
Энлиль же в купальню заходит,
Тиару свою отложив, оставив на троне ее.
Хватает завистливый Зу
Таблицу Судеб в свои руки,
Уносит святыню с собой.
И вот приказы прекратились;
Повсюду воцарилась тишина, молчание настало;
Все онемело; свой блеск утратила
Небесная Обитель.
Поймай обидчика, схвати ты вора Зу,
Пусть гнев твой станет оружием твоим.
В прах обрати его! Зу победи…

Шумерский эпос

— Тэк-с, и что же мы здесь таки имеем? — Хмыкнув, Исимуд отпил рубиновой прозрачной влаги, чмокнул языком, пошевелил губами и изобразил восторг, экстаз и ликование. — М-м-м, ну и букет. Цимус. Возьму все. И тара за мой счет.

Еще бы не цимус, еще бы не букет — стараниями Тота винная ягода, доставленная с Альдебарана, на голубой планете прижилась, дала обильные всходы и, как следствие, урожай. Из которого, опять-таки стараниями Тота, приготовлялся ароматный, недурной на вкус, а главное, приятно дающий по мозгам напиток. Конечно, не экстракт ханумака и не пыльца тринопли, но и то хлеб. Вернее, цимус.

— Не будем мелочиться, друг мой, давайте поделим пополам расходы на тару, — с улыбкой не ударил в грязь лицом Ан, дружески кивнул и крайне гостеприимно указал на стол, прямо-таки заставленный едой. — Прошу вас, угощайтесь. Вот, извольте, икра карпа Ре, быстро заквашенная, с молоками и ястыками, как вы любите. А вот бланшированный пенис саблезубого тигра Уу, томленный в желудевом соусе с шафраном, капустой и фасолью. А вот…

Дело происходило в Изумрудной гостиной, стилизованной под искусственный сад. Дружно цвела тринопля, весело пульсировал фонтан, молодые стебельки гизи трепетно подрагивали над водой. В треугольном зеркале пруда отражались небо, клумбы, скалы, вычурно подстриженные кусты, а также просторный павильон, в котором разместились за столом пирующие. Собственно, пирующих было трое — Ан, скромняга Тот и барыга Исипсуд, Гиззида же и Таммуз все больше бдели, смотрели по сторонам, следили, чтобы не случилось какого форшмака, — Занудой Соплежуем и Рваным Ртом ануннаки уже забыли, когда их и звали. Атмосфера была самой дружеской, угощение — отменным, настроение — великолепным. Особенно у Ана — финансовые дела его шли отлично. Шахта вытягивала план, производственные мощности росли, успешно завершилось строительство Ниппура, второго коспоморта. Уже хитрюга Исимуд начал вписываться в тему, заговорил о долевом участии, о финансовой поддержке. Как же, хрен ему большой и толстый, сами обойдемся — теперь-то уж чего, все заряжено и отлажено, как говорится, таскать вам не перетаскать, возить вам не перевозить. На голубой планете небось добра хватит.

— О, пенис тигра Уу, бланшированный, мой любимый! — воодушевился Исимуд, не обидел сам себя и, прожевав деликатеснейшее, исходящее соком мясо, сдержанно икнул. — Кстати, шкура этого тигра Уу также пользуется успехом. На Гамме Центавра из них шьют котиковые комбинезоны. Я бы, дорогой коллега, взял пробную партию.

— Отлично, дружище, немедленно распоряжусь. Сдерем шкуру, с кого только скажете. — Ан улыбнулся, весело кивнул, с бульканьем налил всем вина, как вдруг почувствовал биение гиперфона. — Дьявол, ну кто там еще? — Он вытащил аппарат, щуря глаз, послушал, выкатил на скулах камни желваков. — Значит, так. Всем не вошкаться, сидеть на жопе ровно. Тихо ждать меня. Скоро буду. Ясно? — Ан сделал непроницаемое лицо, выдавил улыбочку для Исимуда: — Текучка, знаете ли, дорогой дружище, дела, банальнейшая проза жизни. Так что прошу не обижаться, откланиваюсь. Коллега Тот вас проводит.

Ан еще раз улыбнулся, сделал всем рукой и в компании Гиззида и Таммуза вышел. И тут же побледнел, переменился, превратился в яростного сатрапа.

— А ну, бля, Нинурту сюда. И Красноглаза с братвой. Вооружение, снаряжение полностью. Готовность десять минут. Время пошло. Я сказал.

Рвал и метал Ан не напрасно, ситуация, если верить Энки, а звонил по гиперфону именно он, была угрожающей. А началось все с неделю назад, банальнейше, с пустячка — сын Энлиля проказник Наннар оттрахал красотку блондиночку Эрешкигаль. И все было бы хорошо, и все было бы славно, если бы не приходилась она невестой Зу, оперившемуся Клюв-орлу из Центра управления полетами. Ну, тот, естественно, к отцу Наннара, в миноре, с явными претензиями, ну а Энлиль его — с порога, мощно, грамотно, вот к такой-то матери. Мол, шляются тут всякие пернатые ко мне, верховному главнокомандующему, без доклада. В общем, обидел ануннака, оскорбил, глубоко нагадил ему в душу. Не то чтобы сгладил ситуацию, а, наоборот, ее усугубил. И Зу, естественно, не стерпел, встал на тропу войны — спер из пульта управления сигма-матрицу с кодом шифродспусков субрежимов. А потом угнал исследовательскую «Ротацию», единственный планетоид с излучателем, и сейчас выделывался в небе над Ниппуром — лихо, мастерски, с заметным огоньком. Нарезал круги, фигуры пилотажа, с энтузиазмом пикировал на дворец Энлиля — пока что, слава богу, без стрельбы. А уж говорил-то, говорил, вещал в подробностях по эфиру — и про самого главнокомандующего, и про сынка его, и вообще за жизнь. Грозился разнести к едрене матери Ниппур, затем сравнять с землей Сиппар, ну а уж затем крепко взяться за шахту. Причем грозился он не просто так, не зря, не с пустого места, всего — зарядов и топлива — у него хватало с лихвой, челнок-то ведь разведывательный, непростой, повышенной автономности. Ситуация сейчас в Ниппуре была не очень — комсостав эвакуирован, планетоиды не летали, у направляющих томились под завязку загруженные «апины». А куда ты денешься-то без кодов доступа полетных субрежимов? В общем — облом, беда, трагедия, попадалово на деньги. А всему виной — аморальность, безответственность и отсутствие командных навыков. Плюс полное неумение устанавливать контакт с живыми ануннакскими массами. Удручающая некомпетентность и поразительный непрофессионализм, дающие пищу для организационных выводов…

Несмотря на критическую ситуацию, голос Энки в гиперфоне вибрировал от радости.

Зато голос Ана был резок и доходчив, как удар кнута.

— Всеобщий шухер, братва, — глянул он на Нинурту, Красноглаза и братву. — Духарной[195] один забился в планетоид и грозится для начала ушатать Ниппур. Еще он заныкал хреновину одну из пульта управления, так что центр навигации космопорта не фурычит. Ну, если по-рыхлому[196], то все.

— Что за чувак? Какой челнок? — с ходу осведомился Нинурта, узнал, что это Зу угнал «Ротацию», выругался матом и сделался задумчив. — Хорошенькое сочетание, блин. Опытный пилот, мощный планетоид и мезониевая пушка. — На мгновение он замолк, посмотрел на Ана: — Посадочные маяки, естественно, не работают? М-да… Можно, конечно, двинуть к Шамашу в Сиппар по запасному варианту, но пока там суть да дело… Генерал, — голос Нинурты окреп, — надо дать знать в Ниппур, чтобы выбрали площадку поровнее и зажгли на ней сигнальные огни. Нефти с битумом и прочей лабудой у них небось найдется. Так будет и быстрей, и безопасней. Средство проверенное, безотказное, многократно апробированное на фронте. А лететь нам, генерал, думаю, лучше на «Тангенсе». Конечно, не «Ротация» с ее активным излучателем, но хоть что-то. Как говорится, на бескарпье и сам раком встанешь.

— Ладно, на «Тангенсе» так на «Тангенсе». — Ан кивнул, Нинурта скомандовал, бандиты расслабились, а проворные сервороботы принялись готовить к вылету «Тангенс» — экскурсионно-туристический челнок для морских сафари. Огромную фаллообразную махину, снаряженную гарпунами, дистанционными баграми и выкидными сетями. Смотреть на него даже издалека было как-то жутковато. Вот Ан и не стал, позвонил Энлилю.

— Слушай меня внимательно, засранец. Найди ровную площадку в прямой видимости Ниппура и обозначь ее контуры огнями — нефть зажги. Мы сядем на нее, будем через час. Ты меня понял, долбоеб?

— Понял, отец, еще как понял, — убито прошептал Энлиль, горестно вздохнул, и в голосе его послышалось отчаяние: — А этот, отец, все летает, такие гадости в эфире говорит…

— Не ссы, мы ему подрежем крылья, — успокоил его Ан. — Выстирай штаны, надень их ширинкой назад и жди меня. Хотя ты уже и сейчас ведешь себя как последний педераст. — Не сдержавшись, он выругался в трубку, резко вырубил связь и повернулся к Нинурте: — Ну?

— Генерал, есть готовность, — молодцевато вытянулся тот, коротко кивнул и посмотрел на Красноглаза, посасывающего маковую пастилку. — Брателло, кантуй своих. Скоро тронемся.

Действительно, не прошло и десяти минут, как планетоид уже был в открытом космосе — резво, на пределе двигателей рванулся в сторону голубой планеты. Да, что-что, а пилотировать Нинурта умел — лихо долетел, плавно снизил скорость и начал виртуознейше входить в плотные слои. За бортом засвистело, загудело, зашуршало, температура броневой обшивки начала расти, внизу, в напоминающих колеса смотровых оконцах, появились облака, затем суша, море, горы, капилkяры рек и зелень лесов. А вот наконец и она, знакомая клякса болот. На западной ее оконечности — Эриду, чуть дальше на север — Бад-Тибира и, наконец, левее, в самом центре Междуречья, — Ниппур. Координационный центр, альма-матер связи, средоточие мудрости, стольный град Энлилев. Пролететь мимо, не почтить вниманием, проигнорировать его было невозможно — он зловеще напоминал о своем существовании черным дымом, поднимающимся к самым облакам. Это весело горела огромная, размером с небольшое озеро, нефтяная лужа. В самом ее центре имелся островок, этакий оазис тверди в огненной пустыне, на нем стояли пара гравикаров и два десятка мрачных, пялящихся в небо ануннаков. Да, хорошенькое место для посадки приготовил этот мудель Энлиль!

— Бр-р-р, как в аду, — поежился Нинурта, — такого страха я не видел и на Южном фронте. Все в дыму и в огне, ни хрена не видно. Ну да ничего, rак-нибудь сядем. Потом, уже не высоко.

Он недаром был фронтовиком, асом и теллуриевым медалистом — сел. Мягко, плавно, по всей науке, без сучка и задоринки. А к планетоиду уже на всех парах неслись встречающие — неутешный Энлиль, торжествующий Энки, озабоченный Шамаш и разъяренный Мочегон. Замыкала колонну Ниynи — прекрасная и запыхавшаяся, явившаяся также по первому же зову разделить все тяготы и треволнения. Беременность, роды и лактация поiли ей здорово на пользу.

— Братва, зеке[197] . — Ан, выглянув в иллюминаnjр, встал, тронул фиксатор сурдобластера и перdым, сделав каменное лицо, направился в шлюзо-камеру — вскрыл внутреннюю дверь, распечатал внешнюю и вышел на выдвижную аппарель, являющую собой подобие трапа. И сразу же закашлялся — атмосфера здесь и впрямь была зловонной, тяжкой, как в аду. А может, и похуже.

— Отец! Отец! О отец! — Молнией, на цырлах, подскочил к нему несчастный Энлиль, чем-то напоминавший нашкодившего кота, понимающего, что сейчас его кастрируют. — Простите, отец, извините. Готов все отдать, чтобы только искупить. Вернуть все на круги своя, восстановить статус-кво.

— Дрочи жопу кактусом, сукин сын, — только-то и сказал ему Ан, сухо облобызался с Нинти и, крепко поручкавшись с Шамашем и Красноглазом, излил свое внимание на Энки: — Ну, рассказывай, что тут у вас.

— Да это, папа, все у него, — сразу же расцвел тот, сплюнул в направлении Энлиля и пальцем указал на небо: — Летают. Скоро стрелять будут.

Собственно, ни неба, ни облаков, ни летающего негодяя видно не было. Только дым, дым, дым, дымище. Куда гуще и чернее, чем на Южном фронте.

— Прошу вас, генерал, прямой эфир, — быстро подошел Нинурта, протянул горошину передатчика. — Мне стыдно, генерал, что когда-то эта сволочь была моим заместителем. В небесах мы летали седых, мы теряли друзей боевых…

— Ладно, ладно, потом, — по-товарищески кивнул ему Ан, избавился от генеральского капюшона и, сунув горошину в ухо, услышал нехороший голос Зу:

— О моя бедная маленькая Эрешкигаль. Такая тихая, кроткая, доверчивая и безответная. Напоминающая розу в полуроспуске, дивный, благоуханный бутон, нежную, еще не распустившуюся почку. О ее взяли силой, обманом, подлостью, грубо, со спины. Мою маленькую бедную Эрешкигаль. Не ласкали, насильничали, уподобляли животному. Распоследней шкуре, потаскухе, наибанальнейшей дешевке. Мою маленькую, бедную, несчастную Эрешкигаль. Ну да ничего, я отомщу, поквитаюсь, дам сдачи, сведу счеты. И месть моя будет ужасна. Для начала я смету до основания хоромы этого дегенерата, ничтожества, тирана и недоумка, породившего чудовище, осквернившее мою бедную маленькую несчастную Эрешкигаль, эту розу, эту почку…

— Так. — Ан вытащил горошину, накинул капюшон и пальцем поманил Шамаша с Красноглазом. — Ну, какие мысли?

— Мысль одна, о мезониевой пушке, — со злобой шмыгнул носом Шамаш. — Когда-нибудь он все-таки сядет, вечный двигатель еще никто не изобрел.

— И бластером его, суку, никак не взять, — свирепо хмыкнул мрачный Красноглаз. — У него ведь эта, как его, матрица с кодами. Как бы приземлить его помягче?

— Разрешите мне попробовать, генерал, — плавно вклинился в общение Нинурта. — У «Ротации» неважная верхняя обзорность. Если набрать потолок и спикировать на нее, то есть шанс, что пилот не заметит атаки. Ну а уж дальше дело техники — блокировать излучатель, нарушить герметичность, фатально и принудительно увеличить полетный вес. Так, чтобы сел сам. И возьмем мы его тепленьким, живьем, вместе с этой самой матрицей.

— Ты что, брателло, сдурел? — посмотрел с неудовольствием Шамаш. — Там же мезониевая дура. А ты нам нужен здоровым и молодым. В гробу и в белых тапках не очень…

— У меня восемь сбитых бортов, два ранения и четыре тарана, из которых половина ночные, — простецки ухмыльнулся Нинурта. — Ты вот, брат, в лобовую когда-нибудь ходил? Под кинжальным плазменным огнем? В астероидной каше? Под чужим протонно-тритиевым светилом? На честном слове и на одном крыле? По выражению глаз вижу — не ходил. И уже навряд ли пойдешь. А пикирование на бреющем в турбулентном субрежиме? Под сплошным, пробирающим до самых…

— Ладно, дружок, лети, — перебил его Ан и отечески кивнул своим рогатым капюшоном. — И возвращайся с победой. Главное, запчасть эту чертову привези. Ну а если что не так, сам знаешь…

— Да, жизнь копейка, судьба индейка. Все мы, генерал, обязательно когда-нибудь да сдохнем, — в тон ему ответствовал Нинурта, быстро сделал респект-салют и моментом скрылся в недрах планетоида. Миг — и «Тангенс» огромным фаллосом взмыл в измаранное дымом небо. Сделал стремительный вираж, лег на крыло, превратился в точку и наконец исчез. А нефть, деготь, смолы и асфальт все горели и горели вокруг своим чадным пламенем. Что там происходило наверху, за дымной пеленой, было не видно. Но что-то происходило точно — голос Зу, вещавший гадости, неожиданно замолк, сменился хрипом, затем наступила тишина, однако длилась она недолго. Вскоре пауза была нарушена, и все вздохнули с облегчением — это объявился Нинурта.

— Есть, — сказал он в эфир. — Гвардейский порядок. Жду в квадрате восемь бис на северо-запад от Ниппура. Жду с победой.

— А ну по машинам! — рявкнул Ан, массы задрались в гравикары, и те стремительно, на предельной скорости, понеслись над огненной стихией. Словно на крыльях радости, в нетерпении и ликовании. Все изнывали от любопытства и желания узнать детали — ну как же все случилось-то, ну как, ну как?

Да если на словах, то очень просто. Стремительно взлетев и сделав боевой вираж, Нинурта сразу же увидел супостата — тот висел над центром связи Ниппура и являл собою идеальную мишень. Неподвижную, легко бронированную, четко различимую в лучах светила. И Нинурта, как это и полагается асу, не упустил свой шанс — стремительно спикировал, вышел на дистанцию и ударил реактивным гарпуном, предназначенным для охоты на китов. Попал хорошо, прямо в жерло пушки. Затем с лихостью метнул выбрасываемый невод, добавил с силой механическим багром и наконец неотвратимо мощно, всей массой планетоида, стал припечатывать противника к поверхности земли. Со стороны посмотреть — «Тангенс» мастерски брал «Ротацию» на конус. Она было закочевряжилась, заарканилась, попыталась сопротивляться, да только какое там — жалкой, опутанной сетью, с пробитой рубкой и нефункционирующей пушкой куда ей было до летающего фаллоса. Через минуту все было кончено — «Тангенс» алчно завалил «Ротацию» и подмял ее, сердечную, под себя. Недолго мучилась старушка в бандита опытных руках. Ромашки спрятались, поникли лютики…

Когда Ан со своими прибыл на место, там уже действительно был полный порядок: Зу лежал окровавленный, без сознания и штанов, кверху голым задом и физиономией в землю. Рядом стоял Нинурта, бдел, пестовал штатный бластер, на его лице читались гнев, гордость, мужество, праведная ярость и чувство долга. Что-то в нем было от памятника, от теллуриевого монумента.

— Вот, генерал, — протянул он матрицу, маленький, невзрачный кристалл. — Ваше задание выполнено. — Вытянулся, замер, сделал респект-салют. — Докладываю. С нашей стороны потерь нет, вооружение, снаряжение полностью, оба планетоида в порядке. То есть подлежат ремонту. Капитальному.

Как есть орел лихой, газак степной. Смелый, отчаянный и удалой. Щелочь земли дорбийской. Жаль вот только, что мало уцелело их во время Третьей Великой Чистки.

— Ладно, молодец, дружок. — Ан принял кристалл, взвесил на руке и трижды по-отечески облобызал Нинурту. — Благодарствую. За нами не пропадет. — Он с чувством отстранился, тяжело вздохнул и пальцем поманил Энлиля, не решающегося подойти. — Катись сюда, придурок. На вот тебе, матрицу, засунь куда поглубже. И насчет обеда распорядись. Десерт я тебе лично обеспечу. Давай..

А Зу тем временем попал в лапы профи. Красноглаз и Мочегон принялись вязать ему конечности, качественно шмонать и радикальнейше приводить в чувство, дабы он был всецело готов для предстоящей беседы. Процесс шел активно, споро, любо-дорого было посмотреть.

— Ну что, попался, гад? — подрулил а с улыбочкой Нинти, фыркнула, прищурилась и положила откровенный взгляд, оценивающий и очень женский. — Фи, а ведь и впрямь бедная Эрешкигаль. М-да. Надо будет как-нибудь утешить ее, бедняжку.

Чувствовалось, однако, что ей было как-то невесело.

— Ладно, как управитесь, подтягивайтесь в Ниппур. Я буду в штабе.

Ждать, пока закончат профи, Ан не стал, приказал везти себя в Киур[198] , где располагался главный коммуникационный центр, для дальнейших разбирательств. А кроме всего прочего, ему зверски хотелось есть, все эти перипетии и катаклизмы ничуть не трогали его пищеварения.

— Да, отец, конечно, отец, — с радостью кивнул Энлиль. — У нас сегодня колбаски из рептилий.

Он прекрасно знал, что после сытного обеда Ан обычно добрел. Правда, не всегда…

Словом, взял Ан Шамаша, охрану и родню и на одном из гравикаров направился в Ниппур. До того, если по прямой через болота, было всего-то ничего — около двух беров. Так что пронеслись над зарослями хлипкого кустарника, миновали кляксы нефтяных полей, прошуршали ветром над тростником гизи и оказались наконец у столицы края — Ниппур окружала мощная сплошная силовая ограда. Ни проходов, ни калиток, ни ворот — мышь не пробежит, муха не пролетит, враг не пройдет. А вот гравикар играючи набрал высоту, с легкостью перемахнул непреодолимую преграду и опустился на центральной площади, в тени огромной трансгиперкоммутационной мачты. Отсюда до Киура можно было рукой подать — в свои хоромы из соображений скромности Энлиль родню не допускал. Ладно, прошли, как это водится, в актовый зал, уселись за накрытый стол, в молчании пообедали. Плотно, основательно, вдумчиво, не спеша, однако надеждам родственничков на то, что Ан подобреет, увы, было не суждено воплотиться в жизнь. Все эти колбаски из земноводных, гуляши из парнокопытных и похлебки из членистоногих только придали ему сил.

— Ну что, братва, попили, поели? — посмотрел он по-отечески на нажравшихся бандитов. — Ну так идите погуляйте. Разговор тут у нас намечается в узком кругу. Родственный, блин, семейный, сердечный, по душам. Шамаш, я тебя умоляю, останься, ты мне что, троюродный? Нинурта, милый, ты тоже погуляй. Нечего тебе на это смотреть.

Ан подождал, пока народ отчалит, снял свой генеральский капюшон, засучил по локоть рукава и начал воспитательную работу. Как всегда, при помощи своей коронной «вертушки». Вдрызг расквасил шнобель Энлилю — за тупость, славно въехал в оба глаза Энки — чтобы загрустил, хотел было еще добраться до Наннара, но не успел — пришли с докладом Мочегон и Красноглаз.

— Братва, капайте в рекреацию, я сейчас, — улыбнулся им Ан, опустил рукава, нахлобучил капюшон и сурово посмотрел на притихших наследничков. — Сопли подобрать, никуда не уходить, ждать меня здесь. — Страшно засопел, грозно цыкнул зубом, стукнул кулачищем о широкую ладонь и, убедившись наконец, что его отлично поняли, деликатно тронул Шамаша за плечо: — Пошли, корешок, узнаем, что к чему.

Результаты расследования не радовали, отнюдь. Зу был всего лишь пешкой, вершиной айсберга, козлом рогатым, отданным на растерзание. Просто тупым ревнивым мудаком с не в меру развитым чувством личного достоинства. По сути дела, лохом, терпилой, фраером ушастым, используемым втемную. А вот невестушка его, красотка Эрешкигаль, оказалась штучкой еще той, сучарой наивысшей пробы. Блядью, сводней, хипесницей, пройдохой и барыгой от ханумака. Наперсницей, товаркой и подругой, а также половой партнершей Нинти. М-да… Мочегон и Красноглаз уже поговорили с ней, приватно, само собой, по душам, и выяснили безо особого труда, что это Нинти попросила ее тогда потрахаться с Наннаром. Да так, чтобы Зу узнал. Со всеми вытекающими печальными последствиями. Зачем понадобилось Нинти насолить Энлилю, догадаться не сложно, как видно, дело связано с незаприходованным ханумаком и меркантильным интересом. Вдаваться же в подробности и выяснять детали ни Мочегон, ни Красноглаз не стали — уважаемый утес и сам наведет порядок в своем кругу. Дай бог ему здоровья, фарта и долгой половой жизни.

— Ну, зуррахмат, кенты. Будем делать оргвыводы. — Ан бодро усмехнулся, дружески моргнул и сразу отошел от темы: — Как насчет пожрать? Зилана[199] фаршированного? Что? Положительно? Очень даже? И мы, может, повторим? А? — посмотрел он на Шамаша, тот коротко кивнул, и они квартетом направились из рекреации в зал.

Там царило уныние — сумрачный Энлиль, хмурящийся Энки и настороженная Нинти ждали всего самого худшего. Своего последнего часа ждали. Однако же Ан попервости обманул их ожидания.

— Ну что притихли, дети мои? — ласково осведомился он. — Наверное, кушать хотите? Так давайте-ка за стол. Вот так, вот так, хорошо. Нет, нет, Нинти, надо есть, питаться, жрать, усваивать пищу, вот так, вот так, молодец. Ну-ка еще ложечку за папу…

Сам он предаваться трапезе не стал, принялся наводить порядок в своем кругу. Сначала действуя исключительно словом.

— А знаешь, дочка, как поступали раньше с женщинами, которые себя нехорошо вели? — ласково спросил он у Нинти, которая давилась карпом Ре. — Что, не знаешь? Так я тебе расскажу. Вначале, чтобы от ее криков не останавливались тучи, ей глубоко в язык, до самого корня, вводили шип с хвоста змеерептила Ху. Отравленный, зазубренный, размером со средний палец. Затем с нее срывали одежду, привязывали к специальному станку и медленно, пока горела свеча, мучительно лишали клитора. И не думай, дочка, что палач отрезал его, — нет, для этого существовали, и, кстати, существуют и сейчас, особые щипцы. Массивные, непременно ржавые и… Что же ты, дочка, побледнела, не ешь, или тебе не нравится карп Ре? А может, тебе не нравится мой рассказ? Или, может, ты вообще меня считаешь плохим рассказчиком? Что, не считаешь? Ничего личного? Ну ладно, тогда жуй дальше. Теперь послушай меня ты, сукин сын. — Ан кинул взгляд на скучного Энлиля, встал, грозно хмыкнул и подошел вплотную. — Есть еще щипцы и для мужиков. Отгадай с трех раз, за что я ими тебя возьму?

— Нет, нет, только не за это, папа, — с первого же раза отгадал Энлиль. — Не надо, отец, не надо.

— А крысятничать за моей спиной надо? — Ан сделался страшен, свирепо задышал, однако, не пустив более крови, угомонился, вернулся на место. — В общем, так, дети мои. Вы, надеюсь, все отчетливо поняли?

— Да, отец, да! — хором ответили Энки, Нинти и Энлиль. — Очень даже отчетливо. Никакого крысятничанья. Никаких щипцов.

— Ну вот и хорошо, вот и отлично, — сменил ярость на милость Ан, — тогда послушайте сюда. План по ханумаку увеличивается на треть, по тринопле — на четверть, по карпу Ре — наполовину. Планетоиды должны взлететь через неделю, нормы выработки драгметаллов будут откорректированы чуть позже. Само собой, в сторону увеличения. Все, я сказал.

— Отец, о отец! — запечалился Энки. — Но вы же даете нереальные планы!

— Да ладно тебе, — подбодрил его Ан. — Скоро у тебя будет свежий контингент. Очень, очень скоро. — Он с юмором кивнул, ухмыльнулся Энки и строго посмотрел на Мочегона и Красноглаза. — Значит, так. Летуна этого Зу в шахту, но не в пахоту — или в бригадиры, или в машинисты, или в десятники. А вот зазнобу его, забаву с буферами, — на гной, на самый нижний уровень, уборщицей бараков. Вот уж будет избалована-то мужским вниманием, теплом и лаской, на сотню хватит. Что это ты, дочь моя, так поскучнела, нахмурилась, сбледнула с лица? Может, не нравится чего, так скажи. Что? Все нравится? Все славно? Все отлично? Ну так я очень рад, что у тебя в душе гармония. Крепи ее, лелей и будь хорошей девочкой. — Ан улыбнулся, но как-то жутко, мгновение помолчал и сделал быстрый знак Энлилю, пренебрежительный и резкий: — Давай-ка сбегай, покличь братву. — А когда народ собрался, указал на Нинурту: — Запомите все, его кликуха теперь Пабилсаг[200] , по званию он Полный орел и приходится мне приемным внуком, а тебе, — он строго посмотрел на Энлиля, — соответственно, приемным сыном. Понял?

— Да, отец, — пришел в ужас Энлиль, скис и выдавил подобие улыбки, Нинурта же стоял по стойке смирно и молча жрал глазами Ана — он, видимо, еще не осознал до конца, что же все-таки случилось.

— Вольно, дружок, вольно, — по-доброму скомандовал ему Ан. — Отдаю тебе Ларак, владей. Выбери бабу по концу, становись на хозяйство, матерей. В добрый час и путь. — Он хлопнул Нинурту по плечу, крепко заключил в объятия, трудно оторвался, смахнул слезу и быстро повернулся к Шамашу: — Челнок с пилотом давай. Что-то я сегодня устал.

Какие проблемы — еще и полдник не наступил, как Ан со свитой уже летел в планетоиде. Вмазавшийся Красноглаз дрых, Гиззида и Таммуз бдели, какой-то незнакомый, из молодых, орел сноровисто держал верный курс. Ан щурился в иллюминатор, думал, с уханьем зевал, добро, прочувствованно вспоминал Нинурту и с огорчением — свою родню. Да, похоже, не доработал он с детьми-то, не доглядел, дал промашку, роковую осечку, фатальную ошибку, обмишурился, прокололся, попал впросак, пустил дело на самотек, изрядно вляпался. Вырастил не пойми кого. Впрочем, что тут понимать — ни усердия, ни трудолюбия, ни привязанности, ни любви, ни сердечности, ни отзывчивости, ни уважения к старшим. М-да. А ведь сам-то он всегда вроде бы был хорошим сыном — нежно любил мать, слушался отца. Пока не началась война с этими гнидами из Плеяд и выстрел плазменного орудия не сделал его сиротой.

«Господи, сколько же лет прошло с той поры». Ан тяжело вздохнул, напрягся в кресле, с хрустом, до боли сжал пудовые кулаки, а память-сука словно ждала момент — живо перенесла его в далекое прошлое. Он услышал голос матушки, напоминающий колокольчик, увидел отца, белокурого великана, почувствовал запах его плаща, шлема, краг, полковничьего бронепанциря, ощутил тяжесть боевого эманатора[201] с отполированными до блеска рукоятями. Неужели это было когда-то?

В общем, когда Ан прибыл на звездолет, настроение у него, мягко говоря, было не очень. Хотелось мирно, в одиночку вмазаться, а потом по-тихому залечь, так чтобы никаких, к чертям собачьим, сновидений. Однако сразу не получилось, тем паче тихо, мирно и в одиночку.

— Учитель, я понимаю, вы устали, — с видом, не обещающим ничего хорошего, мрачно подошел к нему Тот. — Однако дело спешное, важное и не терпит отлагательств. Меня терзают смутные сомнения. В общем, нас держат за фраеров. Вот, прошу вас, взгляните. — И он протянул Ану вычислитель, на экране коего во всей своей гнусной неприглядности находился математический расклад, не внушающий оптимизма. Дебет не сходился с кредитом — часть товара уходила налево.

— Так. — Ан нахмурился, пожевал губу, мощно почесал затылок под капюшоном. — Да, держат за лохов. И кто же? Гм… Уж не тот ли, кто у нас ведет учет? — и, не дождавшись очевидного ответа, отдал приказ Таммузу и Гиззиде: — А ну-ка Парсукала сюда, такую мать, живо! Живьем.

Ладно, в темпе вальса притащили Парсукала в целости вроде бы, в сохранности, однако полумертвого от страха. Не желающего ни за какие коврижки расставаться со своей драгоценной жизнью. Ага, значит, теперь-то у него точно есть чего терять.

— Ну что, сам все расскажешь или со скандалом? — ласково спросил его Ан и дал полюбоваться на экран вычислителя. — Кто с тобой работает? Сяма? Исимуд? Кайм? Кто?

— Сяма, — сразу все понял Парсукал. — Кайм в половинной доле. Исимуд не при делах. Утес, будьте же так милосердны, простите гада, извините, возьмите на поруки. Черт, вернее, хербей попутал. Не надо меня в конвертер, утес, не надо, я все отдам. Отдам и искуплю.

Судя по интонации и по экспрессии, все отдавать он не собирался.

— Свинья ты поганая, гнида. Как есть рукожоп поганый. — Ан, чтобы не пачкать рук, двинул Парсукала ногой, сплюнул, подождал, пока тот с хрипом восстановит дыхание, снова приложился, опять взял паузу и демонстративно позвонил Энки: — Это я, слушай сюда. Завтра первым же челноком к тебе закинут рукожопа одного. Так вот, на гной его, в шахту, в шоры, на самый нижний уровень. Я проверю. Понял? Ну вот и хорошо. — Хмыкнув, Ан отключился, мстительно кивнул и снова позвонил, на этот раз Шамашу: — Привет, кореш, давненько не виделись. Специально для тебя — дружок твой лепший прокололся. Ну да, Парсукал. Завтра будет откантован в шахту. Что, заглянешь? Непременно? Поможешь ему перевоспитываться? Встать на путь истинный? Всеми четырьмя костями? Давай, давай, педерастов лагерных лишних не бывает, ануннаки в шахте тебе спасибо скажут. Ну все, корешок, покеда, не кашляй. — Он мрачно убрал гиперфон, сплюнул по-уркагански сквозь зубы и добро посмотрел на Парсукала. — Любят тебя, маленький, помнят и ждут. Не откроешь сей же час номер своего счета, девиз и пароль — не дождутся. Пойдешь на протоплазму. Вернее, побежишь. Ну?

— Не надо, утес, на протоплазму, не надо, — пустил немедленно слезу Парсукал. — Все скажу, ничего не утаю. И номер счета, и девиз, и пароль, пропади оно все трижды пропадом.

Вот ведь тварь позорная, знает отлично, что его ждет, а все одно — жить. Пусть пидором, ничтожеством, навозным червяком — но жрать, дышать, ползать, смердеть и испражняться. Упиваться самим фактом своего существования. Ну и мразь…

— Займитесь-ка, коллега. — Ан требовательно взглянул на Тота, коротко зевнул и сделал знак рукой Гиззиду и Таммазу: — Останетесь здесь, дождетесь финиша. А потом запрете гада в «темную». Пусть постоит там до утра, подумает о смысле жизни. В особенности половой.

«Темная» это и есть «темная», непроницаемая для света камера, напоминающая размерами гроб. Массивный, бетониевый, поставленный на попа. Парализующий волю и заглушающий крики. Один в один как тот, на проклятой Нибиру.

— Все будет сделано, учитель, — отозвался Тот, Гиззида и Таммуз кивнули, и Ан, испытывая потерянность в душе, двинулся к себе наверх, в негу и комфорт апартаментов. Однако не к наследникам, не к бабам, не в семейное тепло — нет, что-то не хотелось ему нынче ануннакского общения, — отправился в свой личный холостяцкий кабинет, где его дожидался дружок — огромный, по пояс, альдебаранский муркот, привезенный в подарок Исимудом. Да, да, не друг, всего-то приятель — гордый, сильный, независимый зверь, гуляющий сам по себе. У Ана он гулял без ошейника и цепи — признавал авторитет хозяина. Такого же, по сути, как и он сам, свирепого и кровожадного хищника.

— Ну, зверюга, привет, — потрепал его по загривку Ан, увернулся от шершавого языка, почесал под саблезубой мордой. — Что, тошно тебе небось? Звереешь? Ничего, крепись, мы тебе скоро бабу привезем. Дядька Исимуд обещался. Красавицу, с усами и хвостом. Будешь улучшать породу.

Он разделся, помылся, хотел чего-то съесть, но не пошло, вернее, перепало муркоту. Пора было заканчивать этот тяжелый, муторный, оставивший зарубку на душе день. Так, чтобы хоть напоследок было хоть что-то приятное. Ан так и сделал — вдарил по тринопле, побаловался ханумаком и мирно залег спать. Приснилось ему стародавнее, щемящее, ушедшее в небытие — дом, детство, родители, погожий осенний денек. В воздухе кружилась синяя листва, в розовом небе тянулись куравли, отец, служа примером ему, Ану, мастерски сбивал их из самодельной пращи.

Глава 9

Машина у арабо-еврея Вени была американская, вместительная — отремонтированный за русские деньги желто-дезинтерийный «форд-транзит». Местами хорошо помятый, обшарпанный не без души, видавший и куда лучшие времена. Однако ничего, мотор работал ровно, глушитель не ревел, за поцарапанными стеклами тянулась и тянулась пустыня. Все такие же рыжие, нежащиеся на солнце пески, привычные египетские ландшафты. Из динамиков изливалась арабская попса, унылая, занудная и монотонная, заокеанский эйркондишен не изливал ничего, день, даром что февральский, был по-африкански жарок. Все это создавало внутри «форда» атмосферу праздности и ничегонеделанья, однако Бродов не расслаблялся, держал ушки на макушке, а хвост по ветру. Он уже как следует покрутил в руках зажигалку, на сто процентов определился, что в машине стоит радиомаяк, и сейчас, притворяясь спящим, наблюдал через ресницы за Ахмадом. Все в том действительно было каким-то нарочитым, неестественным, надуманно гротескным. Словно бы ставящим цель показать всему миру, что Веня — товарищ из Рифаи, жутко засекреченного, известного лишь единицам тайного клана убийц. Если «метка посвященного» — так уже метка, во все грязное левое запястье, если уж легенда — то легенда с кучей невообразимых подробностей, если уж изъяснения по-русски — то уж изъяснения, и по-черному, и по-матерному, и не так, и не растак. Виден был явный перегиб, потеря чувства меры, грубая, топорная работа по принципу: кашу маслом не испортишь. А Бродову Ахмад все сильнее казался куклой — с опилками в голове, ярчайше раскрашенной, на длинных невидимых нитях. Интересно, кто держит их в руках? Так они и ехали, поджариваемые солнышком, — Веня рулил, Бродов думу думал, попса доставала, змеюги шуршали. Было жарко, душно, скучно и не до разговоров. А главное — тревожно. Кто ловит шепот радиомаяка, а значит, едет за «транзитом», кто? Какая сволочь? Уж не та ли, что держит нити от игрушки по имени Ахмад? Честно говоря Бродова так и подмывало уговорить Веню отдать руль, а дальше показать свой сложный характер. Однако он крепился, активности не проявлял и здраво утешался мыслью, что тише едешь — дальше будешь. Вот дали бы только боги добраться до Каира. А там… Что он конкретно будет делать в Каире, Бродов так с ходу и не решил — помешал писк мобильника. Звонила чудо-девушка Дорна, похоже, она была в игривом настроении.

— Привет, у вас хамсин дует? У нас — зверски. Жуткая жара. Хочется пить, сменить бельишко, принять прохладную ванну. У тебя там, случаем, не завалялся комлектик дамского исподнего? Впрочем, ладно, я не претендую на комплект по причине полного неприятия бюстгальтеров. Вполне достаточно будет низа — естественно, хлопчатобумажного, желательно с кружавчиками и непременно чтоб были открыты ягодицы. А всяких там панталон с начесом, до колен, да еще, как это принято у вас, русских, ядовито фиолетового цвета, уж извини, не надо. Не мой стиль… Ну так что, мой друг, как насчет бельишка?

«У нас, русских, по колено, с начесом, ядовито фиолетового цвета?» — сразу вспомнил Бродов Жеpapa Филиппа[202] , угрюмо засопел и вдруг увидел Дорну, ослепительно красивую, напоминающую поп-звезду. В несуществующих шортиках и сексуальнейшем топе, она стояла впереди на дороге, разила наповал и делала при всем при том еще три вещи сразу — болтала по мобильнику, милейше улыбалась и лихо семафорила приближающемуся «форду». На неискушенный взгляд, особенно мужской, — чудо, фея, мираж, фата моргана. Хотелось сразу же остановиться, услышать запах ее духов, поговорить, взглянуть в глаза, коснуться нежной шелковистой кожи. Увы, но только не Ахмаду. Заметив Дорну, он сбавил ход, сально, с ухмылочкой вгляделся и вдруг, бешено что-то выкрикнув, с силой надавил на газ — на его лице застыл жуткий, не поддающийся описанию ужас.

— Стой, мусульманин! Стой! Ведь женщина просит, — мирно попросил его Бродов, однако какое там, Веня молчал, ни на что не реагировал и, глядя в перспективу, знай давил себе на газ. Со стороны уже не кукла, отнюдь, — воинствующий зомби-негодяй с инициативой. Пришлось при помощи удара в лоб просить у него руль, затем устраиваться за оным и в темпе, с ревом сдавать назад, к все той же мило скалящейся Дорне, которую, похоже, этот инцидент только позабавил.

— Привет, — забралась она в «форд», поправила рейбаны[203] и с напором чмокнула Бродова в скулу. — Очень кстати, что остановился, здесь такие мужики раскатывают. Самцы. Так глазами и жрут. Того и гляди изнасилуют. В этакую-то жару. Да, сильная половина человечества не может просто так проехать мимо девушки в шортах. Законы притяжения полов неумолимы.

— Глупости, — хмыкнул Бродов и показал на Веню, валявшегося на полу среди корзин со змеями. — Вот он может. Как увидел тебя, так моментом врубил третью скорость. Космическую. Шарахнулся, как черт от ладана. Насиловать и не подумал. А ведь вроде бы не голубой.

— Да, он не голубой. Впрочем, и не человек уже. — Дорна взглянула на часы, хмыкнула в раздумье, и на ее лбу античной статуи прорезалась морщинка. — Ладно, у нас еще есть время. Ну-ка тормозни. — А когда «форд» остановился, она склонилась над Веней. — Открой глаза, подними веки. Я приказываю тебе открыть глаза.

Голос ее был тих, однако Бродов поежился, а Ахмад вдруг вздрогнул, словно от удара током, сел, взглянул и сразу же завопил, громко, страшно, на высокой ноте:

— И-и-и-и-и!

Красотку Дорну увидел. Так бешено кричат охваченные жутью люди, когда у них отрезан напрочь путь к спасению. Впрочем, нет, Веня вдруг замолк, рванулся, попытался было вскочить, однако сразу же как подкошенный упал, скорчился в позе эмбриона и затих. Это Дорна изящно и с напором приголубила его ногой, наклонилась, взяла за горло и посоветовала с улыбкой:

— Лежи, мурзик, лежи, не дергайся, а то яйца оторву. Вот так, так, молодец. — Она не сразу отпустила бедолагу, неспешно отошла, с брезгливостью вытерла руки о шорты. — А теперь расскажи нам, что ты знаешь о «пришлых»? Кто они?

Она не договорила — Ахмад дернулся, выгнулся дугой, изо рта у него пошла кровавая пена, а глаза превратились в две вывалившиеся, тускло отсвечивающие ледышки — в них уже точно не было ничего человеческого. Мгновение — и рука его, нащупав крышку, судорожно нырнула в корзину с коброй. Хорошо прогревшейся, полутораметровой гадиной, которая, сколько ее ни дрессируй, сколько ни играй на сумаре, так и останется рожденной для убийства. Тело ее развернулось смертельной пружиной, вскрикнул ужасно ужаленный Ахмад, Дорна, не мешкая, запечатала корзину и вернулась в кресло рядом с Бродовым.

— Ну все, финита ля комедь, концерт на бис окончен. Поехали.

На человеческое тело, бьющееся в агонии, она даже не взглянула.

— Он что, умрет? — осведомился Бродов, порывисто вздохнул и почему-то так резко дал по газам, что шины завизжали. — Отвечай, гуманистка. Ты же у нас все знаешь наперед, радетельница единения прогрессивного человечества.

Такое презрение к человеческой жизни он видел у женщины впервые.

— Клеопатра умерла, а он что, особенный? — Дорна усмехнулась, повела плечом и почесала круглое точеное колено. — Сейчас после начальной краткой фазы возбуждения будет наблюдаться прогрессирующее угнетение функций ЦНС, развивающееся на фоне ослабления дыхания. Мурзик станет вялым, апатичным, с заторможенными рефлексами, затем у него наступит патологический сон, во время которого резко ослабеет тактильная и болевая чувствительность. А умрет он от вялого паралича дыхательной мускулатуры, ведь тело у него совершенно человеческое. — Она на миг замолкла, сняла свои очки, и в голосе ее послышался звон острой стали. — Пойми, Дан, идет война. Невидимая, тайная, но жестокая и бескомпромиссная. Если ты или я попадем в лапы к тем, на кого работала эта тварь, мы будем умирать иначе — долго и мучительно. Очень долго.

Смотри-ка ты, первый раз назвала по имени, Даном, что-то это, наверное, да значило.

— Н-да? — хмуро отозвался Бродов, сдержанно зевнул и непроизвольно глянул в зеркало заднего обзора. — Значит, говоришь, мурзик? А вообще-то что это с ним? На первый взгляд похоже на зомбирование. Слушай, а мы не слишком разговорчивы? Машинка-то, она того, стучит.

— Ну, если тебе так проще, то пусть будет зомбирование[204] . — Дорна обернулась, глянула на Веню, тронула мизинцем писаную бровь. — А в плане разговоров не волнуйся. Наши очки не хуже вашей зажигалки. Никто никуда уже не стучит. Эти гниды, которые делают мурзиков из людей, уже утратили с нами радиоконтакт. В Багдаде все спокойно. Кругом полнейшая тишина. И здесь, — она резко отвернулась, — и там. Самое время вроде бы поговорить, вволю пообщаться, поиграть в вопросы и ответы. Только здесь, Дан, не игра, а война. И поэтому тебе лучше знать ровно столько, сколько нужно. Чтобы выжить. Ясень пень?

И она поведала о неких негодяях, подло манипулирующих бедными людьми — мастерски, умело, с невероятным цинизмом — для достижения своих подлых, низких, прямо-таки чудовищных целей. По существу, лихо, на всепланетном уровне загребающих жар чужими руками. Почему чужими-то? Да потому что и на них самих имеется управа, и не дай бог обнаружится их зловещий след. Кто такие эти негодяи, в чем их интерес, кому под силу дать им по шапке — не важно. Важно то, что ты, Бродов, им словно кость в горле, и они непременно постараются убить тебя. В общем, негодяи, и все тут. Прослушал краткий инструктаж и хватит. Для выживания достаточно. Вполне…

— Ну ты и конспиратор, блин. Все знаешь и молчишь, — заметил Бродов, уважительно кивнул, от давешнего пакостного его настроя не осталось и следа. — Ладно, последний вопрос к тебе. Невинный. Почему мурзик-то? Другого названия, что ли, не нашлось?

На душе у него было не то чтобы радостно — ясно, спокойно и конкретно. Да, сомнений нет, он попал в дерьмо, изрядное, планетарного масштаба. Плевать. Рядом с ним женщина его мечты, загадочная, страстная и отважная. Не верящая, похоже, ни в бога, ни в черта и не боящаяся ни того ни другого. За ней он готов и в огонь, и в воду, и в это самое… планетарного масштаба. Эка невидаль, не привыкать, если выживем, то уж отмоемся.

— А чем плохо название-то? В самый раз. — Дорна улыбнулась, но совсем не весело. — Мурзик, мурзилка, родственник Чебурашки. Желтое, аморфное существо вот с такими ушами и вот с таким хвостом. Делай с ним что хочешь. Вот как раз под колер этого драндулета. — Она похлопала по выцветшей торпеде, и в тихом голосе ее послышалась печаль. — А потом, ведь у мурзика весь энергетический спектр смещен в сторону желтого. Ничего своего — ни мыслей, ни желаний, ни эмоций. Живой говорящий труп с жестко заданной программой реализации. Ладно, — она взглянула на часы, — хорош болтать. Прибавь-ка лучше ходу, километра через три должна быть заправка.

— Слушаюсь, мэм. — Буров оскалился, покладисто кивнул и воровато глянул соседке на колени. — Все-то ты знаешь, все-то ты понимаешь. Интересно, откуда?

— От верблюда, — призналась Дорна, прищурила глаза и сдвинула колени. — Ты опять, негодник, за свое? Забыл? Меньше знаешь — легче умираешь. И давай смотри за дорогой. Не на отвлекающий фактор.

Километра через три действительно показалась заправка — колонки, кафешка, стоянка, лабаз, на редкость неухоженный, очень средних кондиций сортир. Форпост комфорта, мух и торжества цивилизации в безбрежном море рыжего песка.

— Паркуйся, Дан, заправятся без нас, — с ходу взяв командование на себя, распорядилась Дорна. — Давай вот сюда, в самый уголок. Чтобы никто не уволок. Ну вот и отлично, глушись. И выходи. Так, последний штрих. — Она легко поднялась, поправила челку и принялась вытряхивать из корзинок змей. — Так, так, так, вперед, вперед, вперед, с вещами на выход, с чистой совестью на свободу. Ну все. — Дорна вышла из фургона, захлопнула дверь, сняла свои рейбаны и посмотрела на Бродова. — Маяк работает, пусть приходят. Змейки будут рады общению. А ты двери-то запри, чтобы всяким там любопытным Варварам нос не оторвали. Все? Пошли.

Идти было недалеко, на другой край парковки, к старенькому, вызывающе красному «мерседесу»-пикапу. Дверцы его были не заперты, из замка зажигания торчал ключ, двигатель, как это машинально заметил Бродов, еще не остыл — расслабиться как следует ветерану не дали.

— Ныряй давай, — кивнула Дорна, первая, подавая пример, залезла внутрь, Данила с оглядочкой забрался следом, пустил мотор, врубил передачу. И потянулись за окнами знакомые пейзажи: Нил, плодородные зеленые берега и рыжевато-желтая унылая пустыня. Вызывающая тоску, грусть и пессимизм и навевающая мысли о вечном и о бренном. Аравийская, черт бы ее побрал…

Так они отмахали с сотню верст, попили обнаруженную в машине «Бараку»[205] , и Дорна, глянув на часы, скомандовала:

— Привал. Мальчики налево, девочки направо.

Без церемоний, по-простому — к переднему и, соответственно, к заднему бамперу ветерана. Потом Бродов закурил, а Дорна, покопавшись в багажнике, принялась переодеваться, вернее, полностью менять свой имидж. Какие там легкомысленные шортики, какой там топ, какое что. Белые хлопчатобумажные штаны от кутюр, белая же блузка с вышивкой от Версаче, мокасины-босоножки от Кристиана Диора, через правое плечо — кейс с видеокамерой, через левое — сумочка от Люмиера. В общем, любо-дорого посмотреть — заезжая, охочая до экзотики, не убоявшаяся террористов-экстремистов интуристка. В модных солнцезащитных очках, предохраняющих не только от излучения светила.

— Ты никак замерзла? — бросил на нее восхищенный взгляд Бродов. — Хотя смотришься здорово. Впрочем, неодетой тебе еще лучше.

— Вот-вот, чтоб никаких отвлекающих факторов, — в тон ему усмехнулась Дорна. — Сконцентрируй внимание. Скоро пригодится.

Вроде бы пустыня, а она как в воду смотрела — в самом деле, в Асьюте их остановили менты. Местные, жутко деловитые, напоминающие рожами бандитов.

— Сорри, — сказал на ломаном английском старший, одетый по гражданке, — е паспорте. Плиз. Энд опен зи дорс плиз…[206]

Ну, тут все было ясно — коли террористы, значит, повышение бдительности. Так что посмотрели менты документы, мельком заглянули в салон и багажник и разом сменили гнев на милость — выделили вооруженную охрану. Старший, вытеснив Дорну назад, важно уселся рядом с Бродовым, грозные усатые молодцы с автоматами шустро забились в два пикапа, те подперли «мерседес» спереди и сзади, заверещали сиренами, засверкали огнями. Чувствовалось, что египетских блюстителей порядка здорово заела скука, и вспоминался русский стоялый кобель, которому нечего делать. Между тем тронулись. Колонной, с шумом, с гамом, обгоняя общий транспортный поток, идущий из Верхнего Египта в Нижний. До Эль-Минья долетели как на крыльях, со всеобщим почетом и уважением, вернее, нежеланием связываться с дерьмом. Здесь пикапы сопровождения отстали, а вот старший в штатском даже не подумал, так сиднем и сидел до самого Каира, видимо, экономил, гад, на бензине. Ни поговорить толком, ни пообщаться, третий, да еще египетский мент, — конкретно лишний.

Ладно, миновали некрополь Саккары, вскоре прибыли в Гизу и, быстро расставшись с громадами пирамид, проехали единственный в Каире мост[207] . Здесь наконец-то старший отчалил, Дорна сориентировалась на местности, и Бродов, не просто привыкая к движению, порулил себе дальше на восток. Собственно, в привычном европейском понимании движения как такового не было — каждый ехал как хотел. Лихачил, подрезал, опасно обгонял, резко тормозил, не соблюдал дистанцию, плевал на знаки, чихал на разметку, отчаянно и гадко гудел клаксоном. Светофоров, похоже, не было, страха перед блюстителями дорожной службы — тоже. В общем, атмосфера была теплой и дружественной, словно пески пустыни. Так что Бродов с облечением вздохнул, когда ему скомандовали парковаться — в шумном деловом районе Каира на подземную, скудно освещенную стоянку. Там красный ветеран и нашел покой, с незапертыми дверями, полным баком и ключом в замке зажигания. Надолго ли, кто его знает. А вот Бродов с Дорной задерживаться не стали, выбрались на свет божий, взяли местное черно-белое такси и направились в Гелиополь, без сомнения самый древний, интереснейший район современного Большого Каира.

В Библии город этот фигурирует как Он, а египтяне называли его Инну, или Инну-Мехрет, что соответственно переводится как «столп», или «северный столп». Район этот был очень почитаем, ассоциировался с группой из девяти богов и считался местом средоточия мудрости, магии, науки и высшей посвященности. Когда-то здесь стояли величественные здания, жрецы пленяли святостью, познаниями и силой, в Палатах Феникса, самом священном из храмов, хранилась драгоценная загадочная реликвия под названием Бенбен, упавшая с небес. Однако же, увы, все проходит, время не знает жалости. Сгинули жрецы, обветшали храмы, куда-то подевался раритетный, даром что неподъемный, Бенбен. Древний священный город солнца практически исчез, пошел на даровой стройматериал стараниями каирцев. Время Бенбена и Феникса вроде бы прошло, настало время Аллаха и пророка его Магомета.

А между тем уже наступил вечер. Быстро сгустилась темнота, машины включили подфарники, призывно загорелись витрины, рекламы, мерцающие всполохами неона. Весело играли в нильских водах огни «Семирамиса» и «Рамзеса», дружно и оглушительно ревели пронзительные автомобильные гудки, тихо струились звуки музыки в древней, помнящей еще Наполеона Бонапарта, кофейне «Фишави», что расположена на рынке Хан-аль-Халили, точный возраст которого неведом никому. Беспечные каирцы гуляли с наследниками, общались с друзьями, ходили по магазинам, угощались голубями, фаршированными кашей, покуривали шиши[208] , но в общем-то невинно, набивая его сушеным яблоневым листом с медовыми добавками, тонко беседовали, радовались жизни, пили чай каркаде, поминали Всевышнего — иль хамдуль илла, слава Господу! Дай-то нам, боже, что б и дальше все так было тоже. И никто не обратил внимания на черно-белое каирское такси, остановившееся у отеля «Виктория».

Из него вышли Бродов и Дорна, взглянули на внушительный фасад и направились по ступеням в холл, к высокой стойке местного ресепшена. С тем чтобы заказать номер, приличный, двухкомнатный, с кондиционером и баром. Один на двоих. Собственно, командовала парадом Дорна, Бродов стоял молча, нейтрально улыбался, словно всем видом говорил, что пусть все будет так, как дама скажет. Денег, правда, дал изрядно, а то уж совсем неудобняк. И пошли они с Дорной вначале в ресторацию, затем в апартаменты под ласковые струи душа, ну а уж потом их приняла в объятия кровать. Широкая, упругая, приземистая, познавшая в этой жизни, и особенно в половой, много всякого.

Однако такого она еще не видела — до самого рассвета сплетались тела, слышалось агонизирующее дыхание, бурно изливались пот, слезы, семя и стоны внеземного блаженства. Это был вулкан страсти, апофеоз восторга, буйство ликующей плоти, квинтэссенция нежности, понимания и гармонии. Бродов, даром что мало спал и долго ехал, был неутомим, Дорна вообще казалась прибывшей с необитаемого острова, на котором прожила сама с собой лет этак двадцать пять. Причем она не занималась сексом ради секса, судя по всему, ее интересовал именно конечный результат, логический, донельзя естественный, сугубо закономерный. Она была словно композитор, создающий единственное, неповторимое творение. То самое, которое заявит о себе во весь голос через девять месяцев.

Наконец ночь минула. Восторги поутихли, Везувий остыл, и появилась возможность нормально разговаривать. Естественно, по душам.

— Слушай, — Бродов встал, закурил, сделал круг по комнате, — почему мы с тобой?.. Зачем?

У него на языке вертелась еще тысяча вопросов, и главный, основной, будоражащий воображение, был прост: кто ты, чудо-девушка Дорна — с божественной фигурой, появляющаяся ниоткуда, знающая все наперед и, сомнений нет, читающая мысли. Девушка, крепко понимающая толк в радостях бытия.

— Неужели непонятно? — рассмеялась Дорна. — Нравишься ты мне. Причем настолько, что я рожу от тебя ребенка. Мальчика. Но на алименты подавать не буду…

— Какие алименты? — Бродов сел, наморщил бровь, сунул сигарету в пепельницу. — Мне теперь, как честному человеку, придется на тебе жениться. Куда прикажете засылать сватов?

Вот ведь, хоть и обалдел от перспективы стать отцом, однако же не удержался, схитрил.

— Ну ты и зануда, снова за свое. — Дорна поднялась, села на постели, и от ее улыбки не осталось и следа. — Отставить сватов. За шуры-муры с тобой меня уж точно по головке не погладят. Хорошо, если не оторвут. У нас с этим строго. А впрочем, ладно, плевать. — Она зевнула, встала, поцеловала в щеку Бродова и не спеша, походкой грации направилась в удобства. Даже утро после ночи любви было ей к лицу.

«Интересно, где это „у нас“? — Бродов посмотрел ей вслед, на роскошное, волнующее тело, взбудораженно вздохнул, нахмурил брови и непроизвольно почесал затылок. — Да уж, и впрямь, блин, женщина-загадка. Умница, красавица, затейница, забавница, активно готовящаяся родить мне сына». И Данила вдруг почувствовал, что снова хочет обнимать ее, целовать, слышать пламенные стоны страсти, ощущать биение прекрасного, судорожно трепещущего тела.

В общем, когда Бродов с Дорной вспомнили про завтрак, было уже самое время обедать. А потому они взяли в ресторане шорбу, ягнятину, фаршированных голубей, со вкусом наелись до отвала и, сытые, довольные, утешенные всем человеческим, направились на неспешный променад. Вообще-то это Дорна сказала, что времени еще вагон, а Бродов нисколько не возражал, и более того, был чрезвычайно рад — остановись, мгновенье, ты прекрасно. Когда он в последний раз-то гулял под руку с барышней? Солнечным ясным днем в южном незнакомом городе? С барышней своей мечты?

Они чинно бродили по городу, часто останавливаясь, чтоб поцеловаться, потом Дорна взглянула на часы, вытерла ладонью губы и с каким-то странным выражением лица быстро посмотрела на Бродова.

— Время, Дан. Нам пора. — Она судорожно прильнула к нему, резко, с неохотой, отстранилась и, шагнув на мостовую, подняла руку: — Эй, такси!

И обшарпанный черно-белый «фиат» повез их в Каир, город контрастов. С нарядной суетой площади Тахрир и подозрительными кривыми улочками района Булак, с современными небоскребами и шпилями минаретов, с приторной блевотиной кока-колы и изысканным вкусов бриуатов — треугольных аппетитных пирожков с мясом, курятиной и рыбой. Со школой при Каирском музее, где два тысячелетних саркофага служат в качестве скамеек, с величественной Цитаделью, построенной Саладдином из блоков, обрушившихся с пирамид, с великолепными, переливающимися всеми цветами радуги песками Ливийской пустыни. Воздух был полон запахов мускуса, традиционного арабского кофе с кардамоном, нагретого солнцем асфальта, жареной зелени-таамии, мяса, а главным образом, неуловимых ветров истории. Африка, экзотика, гигантский мегаполис, отрада любопытствующих путешественников.

Однако Дорна, что сразу чувствовалось, прибыла в Каир не по сторонам глазеть — все в ее действиях выдавало крайнюю сосредоточенность, энергию, деловитость. И настороженность… Сразу же после моста через Нил она оставила такси, провела Бродова хитросплетением улиц и опять посмотрела на часы:

— Так, очень хорошо идем, по графику. Слушай меня, Дан, слушай внимательно. Вначале расскажу тебе сказку. В ней, как известно, намек и добрым молодцам урок. Ты ведь добрый молодец, Дан? Что? Добрый? Ну тогда слушай. — Она лукаво усмехнулась и посмотрела по сторонам. — Итак, давным-давно, жил на земле один царь. Враги свергли его с трона, лишили всего и бросили с борта корабля в открытое море. Однако он доплыл до суши, добыл огонь, поймал гагару и, ощипав, принялся жарить на костре. А сам, в ожидании трапезы, в чем мама родила устроился рядом на берегу. В таком вот виде его и застали две женщины, проходившие мимо, — их совершенно очаровал огромный пенис царя. Тут же они опробовали его в действии, а через положенные девять месяцев каждая родила богатыря. Вдвоем они были непобедимы и разгромили всех врагов отца, вернув ему корону и трон. — Дорна замолчала, посмотрела на Бродова. — Короче, добрый молодец. У тебя есть брат, поздравляю. Не будем сейчас говорить, кто такой Свалидор, но благодаря ему ты, Дан, Великий воин, а твой родственник — Посвященный в мудрость. Тандемом вы свернете горы, и «пришлые» прекрасно знают это, а потому хотят не допустить вашей встречи, стараниями мурзиков убрать поодиночке. Надеюсь, ты помнишь экскурсию в Луксор? — Она опять взглянула на часы, коснулась челки и трудно выдавила бодрую улыбку. — В общем, по глазам вижу, что тебе уже все ясно. Сейчас пойдешь прямо, на первом переулке повернешь направо и увидишь стейк-хауз. Минут через десять там припаркуется джип, и из него выйдет твой братец с охраной, его зовут Джон. Не беспокойся, мимо не пройдет. Вы друг другу понравитесь сразу. Ну, счастливо пообщаться с родичем. Кстати, в том стейк-хаузе отличная кухня. А нам с тобой… — Она вдруг замолчала, вытащила мобильник и, глянув на экран, переменилась в лице. — Черт! Все отменяется. У нас, Дан, с тобой большие неприятности. У меня в особенности. Валим.

Как бы в подтверждение ее слов, словно в киношедевре Голливуда, из проулка вывернулась «мазда», с визгом шин водила дал по тормозам, и из тачки выскочили трое — двое мэнов в черных, не по сезону, сьютах и упитанная леди, внешностью напоминающая фурию.

— Задержи их, я вернусь, — с ходу взяла высокий старт Дорна. Мужики и баба рванули было за ней, но сразу же затормозились, поскучнели и утратили темп — это на пути их оказались Бродов со Свалидором. Кончился групповой забег, началась групповая драка. Собственно, какая там драка, так, и смех и грех. И срам. Мэны, попавшись под горячую руку Бродова, мигом впечатались фейсами в асфальт, леди же, хоть и махала опасной бритвой, живо распрощалась с ней и приготовилась к худшему. Однако грубо обращаться с дамой Данила не стал, банально раскроил ей блузку и юбку. А топлес, в одних лишь фиолетовых трусиках бикини, фемине очень неудобно на улицах Каира… В общем, виктория была полной и капитуляция безоговорочной, а тут еще и Дорна, как обещала, вернулась назад, да не просто так, а на угнанной «тойоте».

— Ну, живо, — открыла она дверь, Данила, не мешкая, залез, мотор, давясь бензином, заревел, колеса чадно прочертили асфальт. Люди в черном, леди в трусах, шум, гам, крик, уличная суета остались где-то позади.

— Да, пришла беда — отворяй ворота. — Дорна резко обогнала автобус, обошла грузовик, подрезала такси и повернула вправо. — Теперь, Дан, начнется.

— Слушай, а что это за люди были? — Бродов поежился, тяжело вздохнул и принялся искать ремень безопасности. — Твои друзья?

— Ага, как же, лучшие. — Дорна усмехнулась, зарулила в левый ряд, умело сманеврировала и прибавила газу. — Это… как бы тебе сказать, наша служба внутренней безопасности.

— Служба внутренней безопасности? — Бродов нащупал-таки ремень, благополучно застегнул и сразу почувствовал себя куда лучше. — Ну и клоуны. Особенно эта красотка в трусах с табельным оружием в виде опасной бритвы. Да уж, чертовски пикантна…

— А где ты видел нормальных особистов? У вас, что ли, лучше? Как есть уроды, — посетовала Дорна, хмыкнула, нагло выехала на главную дорогу и полетела вихрем, насилуя клаксон. — А еще и стукачи. Думаешь, почему это «пришлые» в курсе всего? Знают все ответы на основные вопросы? Впрочем, дело здесь не только в особистах. Рыба гниет… — Она замолкла, сменила ряд, а заодно и тему разговоров. — А с табельным оружием здесь напряг. Можно только с тем, что под рукой. Иначе точно уж башку оторвут.

— Кто оторвет-то? — спросил Данила, но Дорна промолчала, прижалась вправо и, плавно сбросив ход, дала по тормозам. — Все, приехали. Дальше ножками. А то в машине нас засекут.

Они шустро выкатились из «тойоты», в темпе вальса вышли на бульвар, и Бродову вдруг сделалось смешно — ну, блин, почему же так? Там, где он, обязательно драка, мордобой, какие-то тетки с бюстом и опасными бритвами, а дальше ведь, говорят, еще хуже будет. Ох…

— А, тебе весело? Радостно? Жутко оптимистично? — кинула на него быстрый взгляд Дорна. — Тогда послушай меня, может, бросишь скалиться. Тебе ведь всю жизнь твердили про четвертое измерение, да? Про стрелу времени? Про бредовую теорию относительности этого вашего скрипача Эйнштейна[209] ? Наплюй, разотри и забудь. Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего — есть все. Есть мир, состоящий из бесконечного множества равноправных событий, мир, в котором уже все произошло, мир, где отсутствует вектор времени и опережающие решения основного волнового уравнения квантовой механики равноправны, временные потоки одинаково идут как из прошлого в будущее, так и из будущего в прошлое, а причинно-следственные временные связи носят курковый характер. То есть для получения какого-нибудь глобального результата достаточно «нажать на курок», привнести самое незначительное, на первый взгляд, изменение в систему. Гм, ты хоть понял, о чем я говорю?

— Понял. Плюнуть, растереть и забыть, — вяло отозвался Бродов. — Ну и что же, мисс академик, дальше? Вот уж и не подозревал, что вы так красноречивы.

— А дальше вот что, — усмехнулась Дорна. — Вселенная — это бесконечное множество миров, в которые мы попадаем согласно нашей свободе выбора. Каждый миг мы делаем то или это, идем налево или направо, принимаем то или иное решение. И в соответствии с этим попадаем в свой мир, колеблющийся с определенной частотой. В котором все может быть хорошо, средне, скверно, отлично, здорово и так до бесконечности. Так вот, Дан, мы залезли в дерьмо, и теперь жди беды. Недаром же говорят у вас, русских, — пошла черная полоса.

— У нас еще говорят и так: не ссы, лягуха, прорвемся, — ухмыльнулся Бродов, посмотрел на Дорну и виновато кашлянул. — Да брось ты, ничего личного, я никого здесь не имел в виду. Это просто такое выражение, трудно объяснимое, игра слов. Гм… Ну и куда же мы теперь?

— На кладбище, — сообщила Дорна, весело мигнула и в сотый, наверное, уже раз посмотрела на часы. — Ты со мной?

— Хоть на край света, — честно признался Бродов, тяжело вздохнул и почему-то вспомнил детство — душный кинозал, простыню экрана и зловещий до жути голос: «А вдоль дороги мертвые с косами стоят… И — тишина…»

Да, странная все-таки штука память.

Ладно, взяли такси, сели, поехали по уже вечернему, полному огней, но все такому же шумному Каиру. Небо над ним было необыкновенно ясным, призрачно таинственным, в россыпи крупных звезд. Его подсвечивала полная луна, дырявили свечи минаретов, надежно подпирала Цитадель, построенная еще самим Салах ад-Дином на вершине горы Мукаттам. К ее подножию вела дорога, которую указала Дорна, — мимо известного своим базаром квартала Хан-аль-Халили, минуя знаменитую средневековую мечеть Аль-Азхар, оставляя позади кузницу исламских кадров, авторитетный богословский университет, называемый тоже Аль-Азхаром. Путь сладкой парочки лежал в «Город мертвых» — бесчисленное скопище надгробий, склепов и могил времен фатимидов и мамлюков, занимающий территорию целого квартала и пользующийся, естественно, как и всякое кладбище, репутацией дурной и откровенно зловещей. Однако же на первый взгляд все здесь обстояло благополучно — в дремучих зарослях акаций и пальм угадывались остовы мечетей, перекликались звонко ночные птицы, горели кое-где веселые костры, отбрасывая отсветы на человеческие лица — угрюмые, осунувшиеся, не располагающие к знакомству. Все верно, мертвые, они без претензий, могут и потесниться. В воздухе, теплом и тугом, висели запахи земли, лиственной прели и готовящейся на костре кошары — жуткой смеси бобов, фасоли, чечевицы и один аллах ведает чего еще. Эстакузы, гебны и кебабы из мяса молодого козленка здесь не ели. Место было жутким, слабо освещенным и дремучим, однако, видимо, хорошо знакомым Дорне, которая ориентировалась в этих реалиях без особого труда.

— Уже близко совсем, — подала она шепотом голос, непроизвольно замедлила шаг и указала на ясно видимый на фоне неба исламский полумесяц со звездой. — Нам туда.

Заросшая, прямая, как стрела, дорожка скоро вывела их к заброшенной мечети, взятой в плен кустарником, у подножия ее стоял массивный мавзолей, построенный из белого, но уже потемневшего от времени камня. Это было настоящее произведение искусства — прекрасные пропорции, филигранная резьба, тончайшие, похожие на пену, кружева из мрамора. Усыпальница казалась призрачной, нереальной, порожденной красноречием Шахерезады, однако все очарование сказки разрушала вонь из заболоченного водоема, сплошь поросшего лотосами.

— Ну все, Дан, уходи, здесь тебе оставаться опасно, — тихо сказала Дорна. — Может, еще увидимся. А может, и нет. Чао. — Она тронула Данилу за плечо, коротко вздохнула и направилась ко входу в мавзолей. Постучала дробно, особым образом, лязгнул глухо несмазанный засов, древняя дверь с остатками чеканки открылась — изнутри полился скудный мерцающий свет. На мгновение в ночи возник женский силуэт, затем застонали петли, и все, наступила тишина. Кладбищенская, гробовая, выматывающая, ударяющая по ушам сильнее грома.

— Черт. — Бродов сплюнул, глянул на луну, на белеющее в полумраке здание и вдруг почувствовал к себе глубокое отвращение. Кретином себя почувствовал, дегенератом, убогим малахольным недоумком. Вот так, взял да и отпустил женщину своей мечты. Запросто, походя, легко, с какой-то гадливой повседневностью, с тупой, убийственной обыденностью. Если тебе надо, милая, то иди. Может быть, еще увидимся… Тьфу. И где теперь искать ее, куда звонить, куда писать? В какие двери, блин, ломиться?

Собственно, как это в какие? Бродов был человеком действия, а потому особо долго думать он не стал — жутким пинком, выводящим в одну линию бедро, голень и плечо[210] , приложился к двери в мавзолей. Хорошо приложился, с душой, вернее, с полной концентрацией на выдохе — подождал, пока осядет пыль, достал свой телефон, он же по совместительству фонарь, мгновение послушал, потом с оглядочкой вошел. Внутри мавзолей был величественен и великолепен — гранитное надгробие в центре, бронзовое, дивной работы ограждение вокруг, синие, желтые, ярко-красные цветы, вырезанные из камня и распустившиеся на стенах. Впечатление торжественности и призрачности бытия не нарушала даже деревянная лежанка, убого скособочившаяся в углу и напоминающая пляжный топчан. В целом усыпальница сильно смахивала на прихожую, за которой открывается дорога, если не в лучший, то уж явно в мир иной. Причем дверь в тот мир иной была распахнута настежь — махина надгробия стояла вертикально, обнажая вход в чернеющую неизвестность: туда вела узкая каменная лестница. Из бездонного прямоугольного провала веяло затхлостью и тленом тысячелетий.

— Дорна, Дорна, — окликнул Бродов, ответа не услышал и решительно, особо не раздумывая, принялся спускаться в преисподнюю. Узкая, круто опускающаяся лестница скоро закончилась, воздух сделался парным, как в бане, а дорога пошла просторной галереей, проложенной, судя по рисункам на стенах, еще во времена достославных фараонов.

Это была, несомненно, часть какого-то древнего захоронения наподобие Серапеума[211] . Восковые краски, не выцветающие тысячелетиями, поражали воображение. Вот фараон, грозный, исполинского роста — не зря же он является воплощением Озириса, — в двойной короне повелителя Обеих Земель[212], окруженный дрессированными львами и прирученными грифами, выступает на врага во главе своего победоносного войска. Вот он, сопровождаемый ручными бабуинами, успешно ищет корень мандрагоры — символ счастья, жизни и врачебной магии. А вот он же при прямом содействии дрессированных котов мастерски охотится в дельте Нила на гусей, воплощающих собой поверженных врагов, быстротечно улетающее время и злокозненные принципы материи. А вот…

Дальше смотреть было не на что — галерея закончилась внушительной, от пола до потолка, базальтовой плитой, тщательно отполированной до зеркального блеска. Рядом стояла керосиновая лампа, которая скудно бросала чадный, неверно скудный свет. Дорны и того, кто отворил ей дверь, в усыпальнице не было. Зато стремительно, в мгновение ока, явился Свалидор.

— Уходим, живо, — рявкнул он, уподобил время тягучей патоке и заставил Бродова взять ноги в руки — через галерею, вверх по лестнице, мимо каменного цветника и вон из мавзолея. Чертом из табакерки, пробкой из бутылки, пулей из ружья. Хоть и говорят, что поспешишь — людей насмешишь, но все же хорошо смеется тот, кто смеется последний.

Только Бродов выскочил на воздух, как земля глухо охнула, птицы разом закрыли клювы, и очертания мавзолея стали таять на глазах. Миг — и, сделавшись парафиново-аморфным, он расплылся по земле, превратился в груду щебня, крошки праха, колотого камня. Какое там надгробие, какой подземный ход, какой Владыка Мира, охотящийся на гусей. Какая там Дорна…

«Видимо, и впрямь пошла черная полоса». Бродов подождал, пока осядет белая пыль, горестно вздохнул, сплюнул и подался с погоста. Как бы не так — мирно убраться с кладбища ему не дали. Нет, не мертвые, которые с косами стоят, а вполне живенькие личности. Где-то с дюжину, наверное, крепких негодяев, вооруженных кто чем. То ли это было местное отребье, то ли мурзики, то ли еще кто — в темноте не разберешь. А Бродов и не стал, откровенно обрадовался, кликнул Свалидора и воплотил свое плохое настроение в конкретные дела. Мокрые. Таких дел наворотил, с таким энтузиазмом поработал, мрак, — вырывал трахеи, крушил позвонки, дробил кости носа, ломал руки и ноги, колол черепа. Кому-то из негодяев повезло больше, кому-то чуть меньше, но тихими и спокойными сделались все. «Нет, такую мать, не черная полоса — красная», — глянул на свои руки Бродов, хмыкнул, попросил Свалидора убраться восвояси и подался-таки с кладбища. Из всей сложной гаммы чувств у него осталось лишь одно — беспокойство. За девушку-красавицу Дорну и за свой телефон, ну не дай бог разбился он в драке. Ан нет, мобильник функционировал исправно: когда Бродов уже ехал на такси, он призывно так завибрировал, задрожал, затрясся, напоминая женскую отраду. И слышимость была отличная, радующая ухо, даром что звонил Рыжий аж из Иркутска. Только вот голос его был тих, мрачен и полон беды, не голос — какое-то звериное рычанье.

— Плохие новости, командир, — с ходу сказал он. — Женьку в Питере убили. Сегодня, в середине дня. Взорвали вместе с невестой.

Что там говорила Дорна-то про черную полосу? Про ту, черней которой не бывает?

Глава 10

Теперь объявим мы войну,

Враждой и горем нашим мы ударим,

Поставим нашу силу против силы их,

Пусть главный офицер освободит нас от тяжелого труда.

Царь всех богов, герой Энлиль, —

Пусть донесутся наши стоны до его жилища.

Настала ночь, уж за полночь перевалило,

Энлиля дом уж окружен,

Но сам Энлиль о тем не ведал.

Калкал, слуга его, насторожившись,

Дверь дома затворил и ждал в ночи…

Калкал поднял Нуску;

Заслышав шум в ночи,

Нуску уж будит господина —

Подняв его с постели, говорит:

Мой господин, твой дом уж окружен,

Война уже стучится у ворот.

Наследие Шумера

Появились люди с двумя крыльями, некоторые с четырьмя лицами. У них было одно тело, но две головы: одна голова мужчины, а другая — женщины. Также и некоторые другие органы были мужскими и женскими. Видели также и других людей, у которых были козлиные копыта и рога. У иных — копыта лошадиные. Были же и такие, задние ноги которых были как у лошади, передние же как у человека, видом они походили на гиппокентавров. Были среди них и быки с человеческими головами, и собаки с одной головой и четырьмя телами, с хвостами рыб. Лошади же имели голову собаки, и другие встречались люди и звери с головою и телом лошади и рыбьими хвостами и плавниками. В общем, были разные твари с телом и конечностями всякого известного животного. Изображения их сохранились на стенах храма Бела, что в Вавилоне.

Берос, вавилонский историк и жрец, III век до н. э.

— Ну как вы тут, ребята? — Ан, улыбаясь, вошел в просторную клетку, имитирующую грот в Альдебаранских Альпах, с чувством, очень трепетно похлопал по загривку муркота. — Ах ты, баловник, ах ты, тварь хвостатая. — Он с нежностью погладил самочку по розовой спине, что-то ласково шепнул ей в теплое подрагивающее ухо и наконец бережно, с оглядкой на родителей взял на руки сонного, сопящего котенка. — Ну-ка, ну-ка, иди-ка ты к папочке.

Действительно, к папочке — у самки неожиданно пропало молоко, и Ан выкармливал котенка сам особыми питательными смесями, вводимыми посредством клизмы. Очень, очень старался, жутко переживал, отдавал процессу все душевные силы. Да и вообще выяснилось, что разводить муркотов дело не простое, хлопотливое, требующее особого терпения. В неволе они, оказывается, размножаются плохо, без всякого энтузиазма, с огромным трудом, к тому же самец задрал уже с полдюжины самок, пока ему не привезли вот эту, розовую, полосатую, с пушистым хвостом аж до скакательного сустава. И вот наконец-то снизошел, расстарался, отковал. И вот он, плод муркотовой любви, зубастый, теплый, весом уже в полпуда. Усатый и, как полагается, полосатый, с мохнатыми висячими ушами. Уж такой красавец, уж такой симпатяга. Весь в папу…

— Ну-с, и как у нас дела? — Ан тем временем осмотрел питомца, взвесил на руках, потискал, покрутил, проверил, как блестит его шерсть, соплив ли нос, режутся ли зубы, сухо ли под хвостом, с одобрением кивнул и опустил на подстилку. — Молодец, все у нас как надо. Сейчас будем кормиться.

В это время проснулся гиперфон, звонил Тот с третьей планеты.

— Учитель, добрый вечер. Я, наверное, не вовремя, но промедление, на мой скромный взгляд, смерти подобно. В общем, шахта встала. Восстание, бунт, массовые беспорядки. То же самое в Бад-Тибире. Никак не могу связаться с канцлером, Энлиль трубку не берет, а в Ниппуре его нет. Какие будут указания?

— Будь на линии, я перезвоню. — Ан мигом забыл о некормленном воспитаннике, витиевато выругался и набрал номер Мочегона, однако ответили ему длинные гудки — ку-ку, ку-ку, ку-ку. — Такую вашу мать! — рассвирепел он, выскочил из клетки и, сделавшись вдруг, на удивление, убийственно спокойным, связался с Энки, хоть тот, не в пример другим, от общения не отказывался. — Привет, это я. Что там за бардак вселенский у тебя?

— Это, отец, не у меня, это у его степенства канцлера. На шахте бунт. В промзоне тоже, — с готовностью ответил ему Энки. — Работу остановили, стражу перебили, меня с Гибилом взяли в заложники. Грозятся, если что, убить. Мучительно…

Странно, но голос Энки, томящегося в неволе, сочился бодростью, экспрессией и оптимизмом. Если не сказать большего.

— А Мочегон где? — сразу все понял Ан. — Он почему рогом-то не шевелит, генерал хренов?

Ох, дети-дети, дьявольское отродье, наследники и преемники, такую мать. А ведь говорят, что сыновья — это отцу опора и отрада. Может, прибить их, говнюков, обоих разом? А? Сразу всем легче станет. Ну да, кроме их сестренки блядоватой. Гм… А может, прибить и ее за компанию?

— Как это, о отец мой, не шевелит? — изумился Энки. — Вы, видимо, отец, просто не в курсе. Мочегон еще сегодня утром, когда бунт еще только зрел, обо всем доложил канцлеру Энлилю. Но тот сказал, что разберется сам, запретил строго-настрого информировать вас, а генерала, когда он, естественно, начал возражать, взял под арест. Сейчас он хочет усмирять восставших при помощи лазерного бура. У него ведь теперь такие мудрые советники, любимчики-педерасты Калкал и Нуску…

— Что? При помощи лазерного бура? — Ан сделался страшен. — А кто потом, спрашивается, на шахте работать будет? Вот кретин. Ну ладно, придется мне как следует вправить ему мозги. А ты там тоже дебилом не будь, сиди себе не рыпайся, в героев не играй. Скоро буду, тогда и поговорим.

Он резко дал отбой, пообщался с Шамашем, связался с Нинуртой и собрал своих — Таммуза с Гиззидой да Красноглаза с бандитами.

— Братва, — сказал он уркам на нижней палубе, там, где готовился к полету дежурный планетоид. — Кто-то там, на периферии, оборзел в корягу, потерял нюх и начал подымать хвост. Разве это хорошо?

— Это плохо, утес, — выразил всеобщее мнение Таммуз, — надо восстанавливать статус-кво. Дать в нюх, чтоб согнуло в корягу, и оторвать хвост. Под корень. Вместе с яйцами. Вот тогда будет порядок.

Так они выработали четкий план действий, дружно уселись на челнок и полетели себе в Ларак, где на посадочной площадке их уже ждал Нинурта, да не один, а в компании с Шамашем, прибывшим по-быстрому из своего Сиппара. Разговоры разговаривать и обмениваться впечатлениями не стали, летом погрузились в гравикары и шмелями рванули в Ниппур. Там они подобрали прибывшего из Шуруппака Тота и в темпе вальса двинули в СИЗО при Главном Местном Управлении Правопорядка.

— А? Кто? Чего? — сразу не узнал Ана Основной Блюститель и, мигом получив в нюх, в жабры и под дых, слег. Помощничек его словил каблук чуть пониже живота, истошно застонал, пустил мочу и, всхлипывая, пополз за Мочегоном, как ему и было приказано.

Вернулся тот один, с ободранными кулаками, выразил респект своим освободителям и, приложив о сейф бесчувственного Блюстителя, принялся живописать реалии. Они не радовали. Бунт был хорошо организован, грамотно продуман и направлен в самый корень, а во главе его стояли трое. Это экскаваторщик со сдвигом, он же половой маньяк Зу, вожделенный предмет его страсти уборщица Эрешкигаль и, что удивительно, — известный всем акробат Парсукал, пидор лагерный. Нити заговора крепки, многочисленны и простираются аж до Бад-Тибира, — как все это удалось организовать вольтанутому, ложкомойнице и педерасту, толком никто не знает. Хотя, собственно, если глянуть в корень, ничего особо удивительного здесь нет — к заговору как следует приложил свою руку…

— Ладно, ладно, все и все поняли, — сразу же прервал рассказчика Ан, кашлянул, выругался, глянул виновато. — С этим все ясно. Дальше давай.

И Мочегон дал дальше — восставшие жаловались на условия труда, на зверскую эксплуатацию, на ненормированный рабочий день и требовали создания профсоюза, отмены телесных наказаний и гарантированных отпусков. Еще они требовали хлеба, зрелищ, женщин и сорокачасовой рабочей недели. В противном случае грозились взорвать рудный газ, обрушить шахтные крепи, с концами заморозить доменные печи и пустить в прокатный стан холодный рельс. Ситуация усугублялась еще и тем, что у бунтующих в изобилии имелся ханумак, в чем крепко постаралась уборщица Эрешкигаль, на деле являющаяся бандершей, возмутительницей спокойствия и распространительницей наркотиков. И здесь тоже, если глянуть в корень, сразу чувствуется рука, вернее, стройная нога…

— Ладно. — Ан встал, негромко выругался и повернулся к Шамашу: — Давай, брат, звони своим. — А сам тоже позвонил, своему наследничку Энки. — Ну что, как там дела?

— Да пока никак, — отозвался тот. — Вялотекуще. Все такое медленное и печальное… Скажи, сынок.

— И скажу, — захохотал Гибил. — Тянут, тянут кота за яйца. Дед, мяу! Как там твои муркоты? Не издохли?

Похоже, что отец и сын были на наркоте. Наложнички, такую мать…

Между тем Шамаш позвонил к себе и велел немедленно прислать «Мугир», прогулочное экскурсионное судно на антигравитационном поле и реактивной тяге. Приказано — сделано. Через полчаса огромное блюдце с множеством иллюминаторов беззвучно опустилось на площади Ниппура. Плавно отворился командорский люк, рослый ануннак с нашивками Орлана с почтением приложил руку к сердцу — мол, далан на тайман, старшие товарищи. Куда изволите? Старшие товарищи изволили черт знает куда, в южное полушарие, в страну сияющих жил Арали. Да побыстрей… И поплыла на север под днищем блюдца огромная, отмеченная квартетом рек земля[213] — величественные горы, зеленые плато, бескрайние просторы саванны и джунглей. Пилот был ас, курс проложен, маршевая скорость быстрее звука, так что перелет не затянулся — посоветовались с ГЭВН, сориентировались в пространстве, замедлили ход и мягко приземлились. В широкую скалистую долину, исчерченную лентами дорог. Это и была Габкурра, место, где добывали металлы. Невеселое место, мрачное, хоть и залитое лучами солнца. Низкие бараки, построенные из гематида, ржавые громады бункеров, гигантский терриконник[214], напоминающий пирамиду, — дымное оранжевое пламя адскими огнями то вспыхивало, то гасло на его боках. Камень, песок, пылища, жара. А еще высокая непролазная силовая стена, огораживающая долину по периметру.

И впрямь Курнугия — место, откуда не возвращаются. Мрачное, зловещее, похожее на ад.

Однако нынче здесь было людно и оживленно — народ жег костры, кучковался по интересам и время от времени швырял камни, как бы проверяя на прочность просвечивающую силовую ограду. За оградой этой, замкнутой в кольцо, располагался планетоид, чернел походный командирский модуль и стояли ануннаки. Да не просто так, а при деле. Они активно общались с ГУ[215] , которое голосом Энлиля ревело и громыхало на всю округу:

— Законопослушнейшие ануннаки и добродетельнейшие анунначки! Труженики и труженицы! Братья и сестры! Приказываю вам больше не бунтовать, выдать главарей и возвращаться в забой! В противном случае, предупреждаю, будет плохо. Очень плохо. Законопослушнейшие ануннаки и добродетельнейшие анунначки! Труженики и труженицы! Братья и сестры! Приказываю вам…

— Ага, щас тебе, — хором отвечали ему братья и сестры, которые дружно швыряли камни и делали непристойные движения. — Пошел на хрен, пидор. Мы холодный рельс вначале в прокатный стан, а потом в жопу тебе засунем. Вот погоди, солнце сядет…

В общем, психологического контакта не было. И сдвигов в лучшую сторону явно не ожидалось — Энлиль громоподобно вещал, камни барабанили об ограду, народ общался с ханумаком и так, между собой, по интересам. Революционная ситуация усугублялась, антагонизмы крепчали. Однако же весь кайф классовой борьбы обломало прибытие блюдца — Энлиль моментом убавил громкость, дождь булыганов поутих, народ возрадовался, нажал на штоки, добавил дыма тринопли:

— Во, бля, дождались. Это же дирижопель с блядями. Программа-минимум выполнена.

Однако из летающего блюдца вышел Ан с суровыми вооруженными ануннаками.

— Скажи, да погромче, что прибыл я. Поговорить желаю с главарями, — вызвал он по гиперфону Энлиля, снял кобуру с мегаизлучателем-раскладкой, бетарезонирующий субмолекулярный тесак, не спеша разделся по пояс и со вздохом взглянул за горизонт — скалы, камни, марево, голубое небо. Все какое-то чужое, далекое, не внушающее оптимизма. И доверия. Суровый край, неласковая сторона. Эх, давно мы дома не были…

Энлиль тем временем переварил услышанное, врубил предельную громкость и от души сымпровизировал, мастерски, с большим талантом:

— Добродетельнейшие работники и достопочтеннейшие работницы, у меня для вас радостная весть. Сюрприз. К нам приехал мой отец и заодно отец всех ануннаков Его Непревзойденство Ан. Он хочет поговорить с главарями. По душам. Хурра!

Получилось как у горе-конферансье в каком-нибудь провинциальном цирке. Знаменитый укротитель! Проездом! Последняя гастроль! Смертельный номер! Пантеры и львы! А также тигры и медведи! Алле ап!

Да, собственно, Ан и был словно укротитель — один, без оружия, обнаженный по пояс, он шел утихомиривать возбужденную толпу. Мышцы его торса напоминали броню, от вязи татуировок рябило в глазах, он был как бы воплощением карающей силы, ужасной, наказующей, разящей, но справедливой. Дистанция сокращалась, народ попритих, всем вдруг стало резко не до тринопли и ханумака. Ишь ты, как идет-то, загребает этот чертов генерал, ни хрена не боится, даже ухом не ведет. Что у него в башке? Что на уме? А что за пазухой? Хотя какая пазуха-то у голого по пояс?!

Вскоре в стане заговорщиков обнаружилось движение, грянули визгливые громкие голоса, и откуда-то из-за костров Ану наперерез вынырнула делегация — двое мужиков с бабой. Они шли колонной, не спеша, с грозным видом избранников народа, но даже на первый взгляд, не вдаваясь в корень, являли зрелище трагикомическое. Впереди вразвалочку вышагивала баба, за ней на строгом поводке плелся орел Зу, правда, почему-то в собачьем ошейнике, а замыкал процессию Парсукал, намазанный, накрашенный, в кудлатом парике. В общем, если все же глянуть в корень, троица-то была еще та — один мужик и две бабы.

«Да, значит, вот она какая, краса Эрешкигаль. — Ан воззрился на головную бабу, угрюмо засопел и замедлил шаг. — Хороший железный авангард. Потаскуха, секс-маньяк и педераст. Впрочем, какой авангард, такая и революция». Почему-то сразу, даже не вступая в контакт, ему захотелось это трио придушить. Медленно, печально, с толком, с чувством, с расстановкой, всех разом, при посредстве вот того крепкого собачьего поводка. Однако сейчас это было бы крайне неразумно, так что все же пришлось ему работать не руками, а языком.

— Ну, здорово, генерал, — первой нарушила паузу красотка Эрешкигаль. — Тебе передали наши требования?

Она была коротконогой широкозадой блондинкой с отвислым бюстом. Ноздри ее массивного, бесшабашно вздернутого носа были накрашены, зрачки — во весь глаз, левая грудь по последней моде декольтирована и краснела от похабели татуировок. Она совсем не походила на уборщицу, скорее на процветающую лакшовку[216] . Чувствовалось, что там, в глубинах шахты, блядские ее дела шли неплохо.

— Передали, — с улыбочкой сказал Ан, — только можешь засунуть их себе сама знаешь куда. Без шахты и промзоны вы мне все здесь не нужны. Известно ли тебе, женщина, что делает с ануннаком поляризованный луч? Обрушите крепеж — пойдете на протоплазму. Я сказал.

— Утес, зачем тебе эта планета без шахты и промзоны? — попробовал внести свою лепту Парсукал. — Выходит, старался зря?

Жизненные реалии здорово переменили его, он сделался улыбчивым, кокетливым, жеманным и манерным. Вот уж воистину, бытие определяет сознание.

— Я-то себе новую планету найду, — сплюнул сквозь зубы Ан. — А ты, может, птица феникс? Собираешься заново родиться? Да после плазменного луча от тебя не только мокрого места — и памяти не останется. Вернее, вспоминать будет некому.

Вот так с этим серым быдлом — давить, давить и давить. Понимают только силу.

— Генерал, вы же разумный ануннак, — вклинился в переговоры Зу, очень миролюбиво кашлянул и робко поправил ошейник. — Мы все годами тут, на рудниках, чалимся, и труд наш непосильный вконец нас изнуряет. Работа тяжела, страданья велики. И каждый день наш скорбный плач, стенания слышны. Генерал, право же, давайте искать выход. Ведь должен быть какой-то компромисс. — Он скорбно улыбнулся, тяжело вздохнул и взглядом, полным обожания, уставился на бабу: — Я все правильно сказал, госпожа? О моя несравненная, лучезарная Эрешкигаль!

— Да, говнюк, иногда даже ты хоть что-то соображаешь. — Красавица отпустила поводок, благожелательно кивнула и, потрепав Зу по ягодице, повернулась к Ану: — Ну как там насчет компромисса, генерал? Мы будем искать с тобой выход или вход?

Во всех ее повадках было что-то донельзя грязное, отталкивающее, вызывающее омерзение. Общаться с ней совершенно не хотелось. Хотелось или сразу прибить ее, или убежать. А потом все же вернуться и прибить.

— Ладно, будет вам компромисс. Вернее, вахтовый метод. Но предупреждаю, не сразу, а в течение года, — быстро показал зубы Ан, и было не понять, то ли это он улыбнулся, то ли оскалился. — Сейчас же — повышение жирности, корректировка норм, малая механизация и открытие ларька. Плюс моя тотальная амнезия на весь этот голимый бардак. — И он с брезгливостью махнул в сторону костров. — Вы же немедленно снимаете напряженность и возвращаетесь в шахту. А также командуете отбой всем вашим в Бад-Тибире. Ну?

— А какие гарантии? — Баба поскребла под мышкой, хмыкнула, с важностью понюхала руку. — Почему я должна тебе верить, генерал? Вы, мужики, все такие непостоянные.

И дабы наглядно показать все мужское непостоянство, она игриво повела бедром, отчего аморфное ее тело пришло в движение, словно холодец.

— Гарантия, милочка, одна — мое честное благородное слово. — Ан веселья не поддержал, хрустнул кулаками. — Оно, как всем известно, крепче чугуния. Ну что, мы договорились? Достигли консенсуса? Пришли к общему знаменателю? Ладно, заметано. Тогда у меня последний вопрос. Откуда ширево у народа?

— У дочки своей спроси, — едко оскалилась баба, дернула что есть силы за поводок и зверем взглянула на Парсукала. — Ну все, хорош бельмами хлопать. Давай по-быстрому к массам и выводи их на путь компромисса. Эй, генерал, тебе еще жена не нужна? Ласковая жена, умелая? С хорошим приданым? Нет? Ну и дурак.

Да уж, сама она дурой явно не была.

И подались высокие договаривающиеся стороны в темпе вальса кто куда — Ан к своим, кучкующимся у тарелки, вожаки восстания к трудовому народу, ну а сам народ — к выходу из кризиса, то есть к знакомому входу в шахту.

— Отец! Отец! Они отпустили нас, отец! — Откуда-то из-за костров появился Энки, вмазавшийся, веселый, в обнимочку с Гибилом. — Спасибо, отец, ох спасибо, если бы не вы…

Похоже, он радовался не счастливому избавлению, а тому, что все закончилось малой кровью.

— Хорошо выглядишь, сынок, молодец. Никуда не уходи, надо поговорить. — Ан не спеша оделся, выждал, пока стихнут страсти, и отошел в сторонку вместе с Мочегоном. — Видел эту троицу? Актив с пассивом? Что, не слепой? И не дурной? Ну так замокри их всех, но не спеша, поодиночке, без всякой суеты и вони. Так, чтобы комар носа не подточил. Ну, организуй самоубийство от несчастной любви, вагинальное отравление, клизму ведерную с ядом — не мне тебя учить. Главное — чтобы тихо, мирно, ненавязчиво и печально. Не надо делать из этой мрази мучеников революции. Усек?

Выдав Мочегону цэу, он по-дружески пообщался с Тотом, качественно начистил рожу Энки и вызвал по гиперсвязи Энлиля, который все еще так и сидел за забором:

— Давай, сынок, выходи, теперь твоя очередь.

Начистил рожу и ему, да что там начистил — расквасил вдрызг, крепко поручкался с корешами и резво отчалил к себе. Он торопился, он спешил, он летел стрелой — маленькому усатому розовому коту давно было пора делать клизму.

Некоторое время спустя

— Ну-с, дорогой коллега, излагайте. — Ан с удовольствием отпил легкого игристого винца, вкусно причмокнул губами и откинулся на спинку плетеного, скорбно застонавшего кресла. — Я весь внимание.

— Оно мне, дорогой учитель, крайне приятно, — с искренним почтением улыбнулся Тот и, вытащив свой неизменный портативный вычислитель, включил голографический режим. — Вот, прошу, знакомьтесь, homo erectus localis[217] . He правда ли красавчик?

Дело происходило на Земле, в Шуруппаке, в летнем лечебно-рекреационном центре Дом Шинти[218] . Легкий ветерок гулял по саду, приятно освежал, доносил с реки запахи воды, кувшинок и шелест тростника. На столе помимо игристого стояли жареное, заливное, пареное и, конечно же, томленое — сквашенная деликатеснейшим образом малосольная икра карпа Ре. Кристально вызванивали бокалы, благоухала изысканная еда, курилась и подымалась в небо клубящаяся столбом тринопля. Казалось, рай, парадиз, курорт, место отдохновения души и тела. Однако что Ан, что Тот прибыли сюда не расслабляться — работать. Первый, как это и положено начальству, наездом, сегодня утром, для оценки результатов, второй же уже с месяц сидел безвылазно в Доме Шинти — вычислял, анализировал, думал, ставил кое-какие эксперименты. Задача-то ведь была поставлена адова, мозгодробительная, крайне непростая — изыскать способы, силы и средства для всемерного облегчения ануннакского ручного труда — дабы никаких более восстаний не имело места быть. И с какой стороны заходить? Чем крыть? Где искать?

Однако глаз у Тота был алмаз, и он сразу положил его на местную человеко-обезьяну, то бишь хомо эректуса локалиса. Эректус этот представлял собой примитивное, покрытое шерстью существо, занимающееся охотой, размножением и собирательством. Дикое, необузданное и чрезвычайно — до скотоложества — сексуально неумеренное. Что с него возьмешь — судя по всему, тупиковая ветвь эволюции. Однако он был силен, ловок и достаточно сообразителен, чтобы не попадаться в сети, избегать капканов и засыпать землей ямы-ловушки. В общем, не безнадежен. Если, конечно, взяться за него с умом, вдумчиво, со всеми возможными тщанием и старательностью. Ох как крепко взяться-то… Ведь, с одной стороны, этот чертов локалис был не в меру разумен и уж слишком дик, чтобы просто так использовать его в качестве послушного скота. С другой же стороны, никак не тянул на требования, предъявляемые к хорошему рабочему. Необходимо было в значительной степени изменить его физиологию, чтобы он мог владеть орудиями труда наравне с ануннаками, передвигаться на задних конечностях и понимать речь. Кроме того, ему полагалось быть расторопным, сообразительным, верным и дружелюбным. И только после всего этого он мог считаться совершенно покорным и полезным «амелу» — слугой. М-да, вот задача так задача — поседеть, полысеть, да что там, просто головкой двинуться можно.

Только не Тоту — Тот уже был тотально лыс и с головой своей дружил очень крепко. Отлично понимая, что постепенный процесс приручения и разведения эректусов путем искусственного отбора явно не годился, он пошел по линии генной инженерии. Причем не один, сумел по принципу «одна голова хорошо, а две лучше» привлечь к вопросам клонирования и Нинти. Они и действовали вначале по методу удвоения — в качестве разминки сотворили эректуса с восемью конечностями, пару-тройку гиппокентавров и с полдюжины сфинксов. Получилось хорошо. Зато потом пошли неудачи — мужчина, который не мог держать мочу, женщина, которая не могла иметь детей, существо, лишенное половых признаков, слепой с трясущимися руками, с ущербной печенью и сердцем, убогий, вскоре умерший от старости.

— Да, похоже, мы идем не тем путем, — сделал с прозорливостью вывод Тот, целую ночь на пару с Нинти не спал и наконец услышал внутренний голос: «Тот, надо смешать тит[219] с киширом[220]. Очень хорошо смешать. А потом дать созреть».

Надо же, ведь если абстрагироваться от скользкого языка символизма, глянуть в корень и с помощью ментальной концентрации приблизиться к реалиям жизни, то как все просто, оказывается. Нужно оплодотворить самку местного эректуса здоровым, несущим всю полноту генетической информации ануннакским семенем. Смешать земной тит с божественным киширом. Только вот как это выполнить технически? Брать в жены местных самок? Искусственно осеменять их? Изымать у них яйцеклетку? Вручную оплодотворять и пересаживать в матку доноров для дальнейшего вынашивания? Гм, вот это вопрос так вопрос.

А на экране вычислителя тем временем представал во всей красе хомо эректус. В свете представал, в объеме, хотя и в миниатюре. Бродил в задумчивости с палкой-копалкой в поисках пропитания, плескался с дружественными парнокопытными в водах рек, укрывался в лежбищах и схронах от непогоды, был любвеобильным, нечистоплотным и неразборчивым в связях. Эректус, пусть он даже и хомо, — все одно эректус.

А пока он предавался радостям бытия, Тот вводил начальника в курс дела, крайне обстоятельно, не спеша излагая свои мысли с завиднейшей доходчивостью. Рассказал и про то, и про се, и про это. Всем поделился, ничего не утаил. Убедил сразу.

— М-да, — с восхищением сказал Ан, подумал и принял судьбоносное решение: — Мыслю — по третьему варианту. Будем осеменять яйцеклетку, ануннаков настоящих у нас, к счастью, хватает. Да и тех, кто плод вынашивать будет, найдем, привлечем, так сказать, к общественно-полезной деятельности. — Он вдруг победно рассмеялся, расцвел и, вызвав звоном гонга слугу, с напором приказал: — Ее Добропорядочность Нинти сюда! Живо!

Нинти пришла напудренная, надушенная, одетая с тонким шармом, но без настроения, отнюдь, в глубоком миноре. Что-то в ее жизни началась конкретная черная полоса. Несчастный Энбилулу пропал в трясине, беднягу Энкинду съел крокодил, Энлиль завел себе партнеров-педерастов, а Энки уже просто ничего не надо — ударился в политику, радеет за народ. А главное, почила в бозе душка Эрешкигаль, такая ласковая, такая нежная, по кличке Облизуха. И куда теперь прикажете девать неучтенку ханумака? В задницу забить тому садисту, который отравил во время акта маленькую бедную Эрешкигаль? Видит бог, через влагалище[221] . И Тот еще сидит безвылазно, отсвечивает лысиной, кидает умняки. Давит интеллектом, гад, фалует в науку, приклеился, как банный лист к жопе: а не могли бы вы, коллега, сделать так? А не в лом ли вам, коллега, сделать этак? Ага, станьте задом, нагнитесь до пола, разведите ягодицы пошире. Тьфу. А попробуй отказаться, сразу настучит папахену. Ну а уж тот точно голову оторвет. Или этими своими специальными щипцами да по живому клитору. Зверюга, изувер. Вот-вот, легок на помине, с утра явился — не запылился. Готов хоть куда, хоть на край света, лишь бы решить свой кадровый вопрос. Здорово, видать, перессался-то тогда, во время бунта. Больше, видимо, не хочется ему повторения революционной ситуации. Теперь вот будет маячить все время вместе с Тотом. Да, ну и жизнь, только держись. Одно хорошо — здешний коллектив. Крепкий, монолитный, сплоченный идеей, глубоко плевать, что сугубо женский. Хорошо, что баб сюда присылают тертых, опытных, умелых и ушлых, на своем богатом опыте знающих, что такое дружба, выручка и активная взаимопомощь. Умеющих и обнять, и приласкать, и член искусственный замастрячить. Таких размеров орган, что мужчинкам и не снилось. Как есть все зануды, козлы, засранцы, говнюки и импотенты. Нет, право же, что ни говори, а понять женщину может только женщина.

Да, что-то не в настроении была нынче Нинти, не в форме, однако ничего, взяла себя крепко в руки и с милой непосредственностью спросила:

— Звали, папо? Еще вина? Или засол не тот?

— Да нет, дочка, икорка хороша, — с улыбкой отреагировал Ан, вилкой указал ей на кресло и сразу взял быка за рога. — Кстати, к вопросу о размножении. Мы тут посовещались, раскинули мозгами, взвесили все «за» и «против» и решили… — Он выдержал недолгую паузу и ласково посмотрел на Нинти. — Работать, дочка, будем по третьему варианту. То бишь яйцеклетку изымать, искусственно оплодотворять и вынашивать в донорских матках. Обезьян, я так думаю, на наш век хватит, со спермой тоже проблемы нет, весь вопрос в матках. Скажи-ка, дочка, нам, сколько у тебя там баб в штатном расписании?

— Четырнадцать, — еще не поняла, к чему он клонит, Нинти. — Восемь санитарок, две уборщицы, туалетчица, завхоз, две работницы пищеблока, одна на кормобазе…

— Ну вот и отлично, — прервал ее Ан. — Зарядим всем. А как родят, оценим результаты и поставим дело на широкую ногу. Анунначек с матками на звездолете хватает.

Богатое воображение сразу нарисовало ему радужную до головокружения перспективу — толпы, когорты, легионы рабов. Послушных исполнителей его воли. И соответственно, куги, кубабарра, весь этот зааб[222] — потоком, рекой, водопадом, океаном. Эх…

— Ну да, — сразу же развил его мысль Тот, — потом подумаем о сроках сокращения беременности, о хрональной коррекции, о стимуляторах развития. Чтобы матки доноров работали интенсивнее, с высоким КПД…

— Так вы что же, папо, хотите обрюхатить весь мой персонал? — Нинти наконец ухватила суть вопроса, и синие распутные глаза ее загорелись гневом. — За что, папа, за что? А кто работать будет? Я ведь и так обхожусь малой кровью. Без смотрителя болот и инспектора водоемов. Все сама, сама, в собственном соку…

Ну, сука, бля, дела. Вот только насквозь беременного коллектива ей не хватало. Для полного полового счастья, для полной половой гармонии. Не жизнь, такую мать, а облом конкретный.

— Помнишь, дочка, я тебе рассказывал про щипцы? — в корне задавил бунт на корабле Ан. — Ржавые, массивные, из теллурия, которыми плющат бабам клитор? А? Может, мне перейти от слов к делу? А то что-то ты нынче разговорилась, — и неожиданно он улыбнулся столь страшно, что у Нинти раньше срока начались регулы. — Или, может, тебя тоже лучше обрюхатить? Хочешь снова почувствовать себя матерью? Терпеливо выносить, а потом в мучениях родить ануннако-обезьяньего ублюдка? Во имя прогресса и всеобщего процветания? Что, не хочешь? Морально не готова? И вообще плохо переносишь беременность? Тогда закрой свой рот, сосредоточься и слушай старших. — Ан веско замолчал, хлебнул винца, и голос его сделался мечтателен: — Следующая неделя будет очень напряженной. Надо настроить оборудование, подготовить инструментарий, продумать все нюансы предстоящего процесса. Слушайся, дочь моя, во всем многоуважаемого Тота, ничему плохому он тебя не научит. И поговори по душам со своими бабами, скажи, что, если пойдут в отказ, я им всем лично матки выверну. Теми самыми знакомыми тебе щипцами. Они, дочь моя, универсального свойства. Ну все, иди работай, трудись. А уж обезьянами и спермой мы тебя обеспечим. Давай.

Он хмуро глянул вслед Нинти, дружески посмотрел на Тота и, вытащив из кармана гиперфон, с ухмылочкой позвонил Мочегону:

— Привет, брателло. Вопрос к тебе интимный, на засыпку — как ты относишься к обезьянам?

Неделю спустя

— Словом, ануннаки, в добрый путь, — бодро закруглился Ан, с пафосом вздохнул, посмотрел на аплодирующие массы и по-отечески махнул рукой: — Давай, братва, кончай по-быстрому. Я сказал.

Дело происходило на Земле, в Шуруппаке, на веранде главного павильонного корпуса Дома Шинти.

Только что отзвучали речи, стихли одобрительные овации, и присутствующие подались воплощать инструкции в жизнь. Подались кто как. Четырнадцать красавцев ануннаков шли с ухмылочками, бодро, но не спеша, настраиваясь внутренне на предстоящее дело. Дурацкое, рукоблудное и совсем не хитрое. Зато жутко благородное. Дело кардинальнейшего улучшения несовершенной обезьяньей породы. А вот четырнадцать анунначек-донорш, жуть как напоминающих покойницу Эрешкигаль, шкандыбали мрачно, в расстройстве, хмурым своим видом как бы говоря: ну, сука, бля, попали мы. На легкотрудную работу, бля. За что забрал, начальник, отпусти. Тернистый путь их пролегал в лабораторный корпус, где провидением им были уготованы койки, режим, гинекологические кресла и яйцеклетки обезьян, с тщанием облагороженные ануннакской спермой. Хотя нет, герои-производители еще только шли. Энки, Энлиль, Нинурта, Мочегон, Таммаз, Гибил и еще восемь красавцев с ними. Лица их были торжественны, походка величественна, мысли возвышенны. И не только мысли…

Спустя девять месяцев

Рождения богини держались вместе.
Нинти сидела рядом, месяцы считая.
Вот приближался роковой десятый месяц;
Вот тот десятый месяц наступил;
И в срок назначенный их лона содрогнулись.
С лицом, исполненным надежды, состраданья,
Она, покрывши голову, стала повитухой.
Обняв за талию, шептала благословения слова.
И вот достала форму;
И в ней отлилась жизнь.
И в радости воскликнула она:
Творение мое готово,
Я создала его умением моим.
Ученые и славные мудростью своей,
Рождения богини собрались числом по семь два раза.
И семь мужчин родили, и семь родили женщин.
Рождения богиня на свет произвела
Дыханье Жизни приносящий Ветер.
На пары все разбились
И встали перед ней,
Созданья были — люди,
Творенья Матери Богини.

Шумерский эпос

Глава 11

Отечество встретило Бродова холодно — морозом, поземкой, квелой прапорщицей, сине пропечатавшей отметину в паспорте. Северная Пальмира оправдывала свое название.

— Долетел благополучно. Выхожу из аэропорта, — позвонил Бродов Рыжему. — Какой у тебя номер-то? Ладно, скоро буду.

Данила поднял воротник, поежился и залез в зеленоглазую «Волгу».

— В гостиницу «Россия».

— Как скажете. — Женщина-водитель отложила газету, быстро нацепила старомодные очки и уверенно, с не женской хваткой тронула машину с места. — В гостиницу так в гостиницу, в «Россию» так в «Россию». Вот чертова погода, не видно ни хрена.

Да, реалии не радовали — ветер, снег, спирали метели, белые ели, будто коллективом поседевшие. А