/ Language: Русский / Genre:sf_heroic / Series: Книга Богов

Руки Геракла

Фред Саберхаген

Новая экспедиция в мифологическую Грецию неуемного фантазера и выдумщика Фреда Саберхагена приносит бесценный трофей: мемуары самого Геракла, который, оказывается, владел не только палицей, но и пером, и был вовсе не тупым воякой, озабоченным комплексом божественного дитяти, а настоящим героем своего времени, спасшим древнегреческую цивилизацию в великой битве богов и гигантов. История подвигов Геракла начинается детективно: сын Зевса случайно убивает вредного учителя, застукавшего его со служанкой в самый неподходящий момент, а потому попадает под суд и оказывается сослан в те места, где нагло бесчинствует Немейский лев…

Литагент «Зарубежка Эксмо»0b7eb99e-c752-102c-81aa-4a0e69e2345a Руки Геракла Эксмо Москва 2002 5-04-008881-7

Фред Томас Саберхаген

Руки Геракла

Глава 1

Свидетельство слепца

Я не пою эту песнь. У меня ни терпения, ни голоса не достанет, чтобы кто-то стал меня слушать. Лучше я ее запишу, чтобы было у меня время подбирать слова и по мере надобности исправлять записанное. Кто захочет прочесть – прочтет. Кто не захочет – тому не нужно будет читать из вежливости.

Среди прочего с родом человеческим меня связывает то, что семя моей жизни было посеяно и пустило корни прежде, чем я смог стать тому свидетелем. Потому первую часть своей повести я могу изложить лишь по рассказам других.

Много лет назад в царстве Кадмея одной летней ночью прорицатель Тиресий увидел во сне как наяву нисхождение в мир смертных величайшего из живых богов. Несколькими часами позже, когда Тиресий пробудился на заре ясного утра с пением первых птиц, он выбрался из постели и без лишней спешки послал свою юную наложницу за слугами и телохранителями. Слепой прорицатель уже тогда был стариком, но суставы его были еще достаточно гибки, все жизненно важные органы его тела служили ему, как и прежде, и он все еще был охоч до молоденьких девушек. Будучи царским домочадцем, причем стоящим высоко в глазах царя, он мог спокойно любить девушек, ибо ему это прощалось. Нынешняя его наложница была очень юна.

Прорицателю нравились девичьи голоса, нравилось прикасаться к гладкой девичьей коже, но красивы девушки или нет – ему было совершенно все равно.

Когда он снисходил до того, чтобы объяснить кому бы то ни было свой выбор, он говорил так: «Во-первых, эти чудесные малышки очень благосклонно относятся к ухаживанию. Во-вторых, очень немногие из них заслуживают прозвища уродин. Тебе, зрячему, мешает зрение. А я вижу девушек куда лучше, чем ты».

С другой стороны, сам прорицатель был уродлив. На лице его были брови, но под ними не было век, одна лишь гладкая кожа, и в черепе его не было глазниц.

Слуги тем утром недолго готовили неожиданный выход своего хозяина в большой мир. Для этого они облачили его с варварской пышностью, согласно их и его собственной выдумке – в яркое одеяние из тонких тканей, на руки надели золотые браслеты, уши украсили золотыми серьгами. Тиресий терпеливо ждал, пока его оденут, поскольку не хотел прибыть туда, куда собирался направиться, слишком скоро. Во втором часу после рассвета он покинул свое жилище в одном из крыльев царского дворца и отправился в путь.

Покидая дворец среди пения утренних птиц и солнечного света, он запел хриплым старческим голосом какую-то древнюю песнь, которую никто из ныне живущих в царстве Кадмея никогда и не слыхивал. Он сел в паланкин, обнял одной рукой свою утомленную после ночи юную наложницу. Насколько людям было известно, кровного родства между ними не было, хотя девушка была достаточно некрасива, чтобы оказаться его потомком. Она могла быть его дочкой, или праправнучкой, или пра-пра-пра – сколько вам угодно.

Когда эта неравная пара взобралась на мастодонта, тот тронулся с места, и паланкин с седоками, укрепленный перед его единственным горбом, раскачивался в такт его ходьбе. Громадный, флегматичный мастодонт был куплен за огромные деньги где-то далеко на юге за Великим морем. Маленький высохший возница неопределенного возраста сидел верхом прямо на шее животного, направляя его мозолистыми пятками, легко нажимая прямо за огромными веероподобными ушами мастодонта.

– Куда мы едем? – спросила девушка, явно надеясь, что нынешний день внесет разнообразие в ее нудную каждодневную жизнь.

– Некий дом ныне посетило божество, – ответил ей старик. – И хозяин дома пока еще ничего не знает. Я хочу первым поведать ему об этом.

– А хозяйка? – спросила девушка, когда мастодонт сделал еще несколько тряских шагов.

Слепец рассмеялся.

– О, она уже знает о госте. И куда лучше, чем я. Но кто этот гость – вот это, думаю, будет для нее большой неожиданностью! – Он громко и звонко рассмеялся, совсем как молодой.

Кроме юной наложницы, Тиресия сопровождали стражники, приставленные к нему царем Эврисфеем, – полдюжины вооруженных воинов на собственных более мелких и проворных скакунах. Провидцу они не особенно были нужны, к тому же он просто был уверен в том, что не нуждается в защите, но старый царь настаивал, чтобы они повсюду сопровождали слепца. И этим утром Тиресий позаботился, чтобы они следовали за ним.

Ехать им было всего несколько миль. Менее чем через час после начала поездки глава стражи натянул поводья своего скакуна, обычного верблюда, и подъехал поближе к мастодонту, чтобы доложить его седокам, что они прибыли. Имение, в котором я был зачат и рожден, было большим и богатым. Наш укрепленный дом стоял лишь в нескольких милях от семивратной Кадмеи, чьи мощные стены были видны вдалеке, если смотреть от наших передних ворот.

Слепой старец каким-то образом не хуже остальных понимал, где он находится. Даже прежде, чем стражник заговорил, провидец повернул лицо к огромным резным воротам нашего двора, поднял голову и громко воззвал:

– Открой, Алкмена, хозяйка дома! Я несу тебе важную весть!

Свидетели события говорят, что он не воззвал к Амфитриону, словно знал, что хозяина сейчас нет.

Амфитрион, который много лет считался моим отцом, был племянником покойного царя Мегары Электриона. Его сослали в Кадмею после заговора, расколовшего царскую семью, как это часто бывает. (Согласно семейным преданиям, Зевс считался его прапрадедом. А по преданиям, передававшимся в роду моей матери, тот же самый бог был ее предком по мужской линии в восьмом колене. Честно говоря, почти все семьи, претендующие на высокое положение, уверяют, что в их жилах струится божественная кровь.)

Привратник послал младшего слугу к госпоже за указаниями. Пока тот бегал в дом, стоявший на высоком холме среди красивых деревьев, стояло молчание. А Тиресий терпеливо сидел, грелся на солнышке и напевал песню. Были мгновения, даже века, когда Тиресия мало беспокоило то, что творится в мире. Прорицатель умел ждать. Его вооруженные спутники по его примеру тоже терпеливо ничего не делали. Но по выражению их лиц можно было понять, что они думают о пении Тиресия.

Старик считался величайшим прорицателем не только в Кадмее, но и на много-много миль в округе. Некоторые говорили, что он сын Зевса, один из бесчисленных ублюдков Громовержца, рассеянных по всему миру, что объясняет и его уродство, и его сверхъестественные способности. Не помню, чтобы Тиресий опровергал эти слухи, будь они правдивы или нет.

Похоже, что Тиресий ничего не имел против того, чтобы вот так сидеть и ждать. Мастодонт топтался, покачивая, убаюкивая своих седоков. Лишенная клыков тварь ощупывала себя своим хоботом, более коротким, чем у слона, но раздвоенным на половине длины, а потому более удобным. Когда придет пора, мастодонт своим гибким хоботом поможет седокам сойти вниз.

Тем летним утром Алкмена, которой предстояло стать моей матерью, проснулась на дорогих шелковых простынях, роскошно уставшая от бурной любовной ночи, подобной которой она не помнила, и потянулась. Но, к некоторому своему разочарованию и удивлению, она увидела, что ложе ее опустело.

Ее сны – когда ее настойчивый муж наконец позволил ей уснуть – были смутно тревожными.

В ту пору, о которой я пишу, моя мать все еще отличалась замечательной красотой, хотя дни ее первой юности уже миновали.

Одевшись, то есть обернувшись в тонкую ткань, которая лишь подчеркивала красоту ее тела, она вышла в залу. Первый слуга, которого она встретила, только-только собирался ей сказать, что у ворот ее ждет нежданный гость, но она только отмахнулась и спросила:

– Где хозяин?

Ответом ей был непонимающий взгляд.

– Где же ему еще быть, госпожа? Думаю, за много миль от дома.

Возражения моей матери умерли у нее на устах прежде, чем она услышала вести о почтенном госте – в ее сердце зашевелилось нехорошее подозрение. Тут было что-то не так. Но что? Она точно знала, что с ней ночью был муж, что он совершенно неожиданно приехал около полуночи и провел в ее объятиях весь остаток ночи. Но сейчас необъяснимым образом ощущение этой знакомой близости исчезло полностью.

Алкмена заглянула во все комнаты, но нигде не было и следа Амфитриона. Ни его оружия, ни одежды, ни доспехов, которые всегда были на нем, когда он возвращался с поля боя, и которые он снял прежде, чем войти к ней. Она же ясно помнила звон брошенных на пол оружия и доспехов.

Другой слуга, торопливо посланный осмотреть дом, быстро вернулся и сказал, что верблюда, на котором всегда ездил Амфитрион, нет в стойле.

Госпожа Алкмена однако была вынуждена скрыть свою тревогу, чтобы встретить прославленного гостя, поскольку Тиресия, царского советника, следовало провести в дом и предложить ему освежиться.

Когда она вошла в комнату, где он ожидал ее, старец повернул к ней свое безглазое лицо. Если бы он знал, какое впечатление производит на непривычных людей его вид, особенно вблизи, он бы не позволял людям подходить к себе близко.

Он сказал:

– Я хочу поговорить с твоим супругом, дорогая госпожа, как только он вернется домой. Это будет скоро.

Несмотря на то, что рядом был слуга, Алкмена чуть было не поправила гостя, сказав ему, что ее муж уже несколько часов как дома. Однако она промолчала, вспомнив, как странно слуги ответили на ее требование, отказываясь (пусть молча и смиренно, как и подобает) верить ей.

Она даже не хотела думать о том, что события нынешней ночи могут оказаться всего лишь сном. Что бы с ней ни случилось, это было наяву. Никогда после сна тело не ноет так сладко, а на простынях не остается пятен.

* * *

Пока слуги бегали по дому в безуспешных поисках хозяина, который, как они знали, просто не мог быть здесь, старый Тиресий объяснял моей матери причину своего приезда.

– Юная моя госпожа, прошлой ночью я видел во сне, как сам всемогущий Зевс спустился с Олимпа в этот дом. Я видел, как Громовержец вошел в твою опочивальню и то, что произошло между вами.

– Боги всеблагие! – прошептала Алкмена. Первой ее мыслью было, что стоявший перед нею человек сошел с ума.

Однако его голос был ужасающе убедителен.

– Но даже от меня, – он ударил себя кулаком в грудь, – от меня, Тиресия, скрыта причина этого события!

Хозяйка дома глубоко вздохнула. Вторая ее мысль была даже страшнее первой.

– Если, – начала она, – если, как я уже сказала, господин мой Тиресий, что-то такое и случилось…

Но ей не пришлось прилагать усилий для обмана. Слепой провидец повернул голову в сторону, прислушиваясь к звукам, доносившимся оттуда.

Мгновением позже слуга с наигранной радостью сообщил о неожиданном возвращении супруга Алкмены.

Дело было в том, что до той ночи, когда мой истинный отец впервые посетил мою мать, Алкмена пользовалась заслуженной славой женщины целомудренной. Великий бог Зевс, конечно, знал об этом и потому во время своего посещения, которое продлилось лишь несколько часов, он принял облик ее мужа. Если вам хоть что-либо известно о Зевсе, будь то легенды или свидетельства истинных событий, то это вас не удивит.

Легенды расскажут, что для того, чтобы вернее обмануть Алкмену, Зевс дал ей золотую чашу, которую Амфитрион захватил у своего главного врага, а также рассказал ей много о том, что случилось на бранном поле. Позже, когда Амфитрион пытался рассказывать ей о своих приключениях, она удивляла его, дополняя его рассказ такими подробностями, о которых он уже и забыл. Но так ли это было на самом деле – я не могу судить.

Обычно Алкмена искренне радовалась возвращению мужа. Но на сей раз, увидев Амфитриона, который подскакал верхом к дому в сопровождении двух-трех спутников и устало спешился, она ощутила в сердце тяжесть. Она не почувствовала никакого облегчения, как обычно бывало при его возвращении.

Полководец был среднего роста, но сложен очень крепко, с могучими руками и широкими ладонями, так что казался выше, чем был на самом деле. Ему было около сорока, он был чуть старше жены. Его волосы уже изрядно поседели, что в душе раздражало его, хотя седина прибавляла ему, как военному предводителю, весу.

– Привет тебе, жена! Мы скакали всю ночь. – Амфитрион был в шлеме и нагруднике – как и его двойник прошлой ночью. Круглый щит висел на луке его боевого седла. Амфитрион цел и невредим, хотя вид у него был немного усталый, и покрывала его пыль многодневного странствия.

Он подошел к жене и, крепко обняв, жадно поцеловал ее. Если бы последние несколько месяцев полководцу пришлось бы совершенно не знаться с женщинами (а уж это было отнюдь не так), он не выдержал бы разлуки с той, которую ставил превыше всех женщин на свете.

Ификл, которому предстояло стать моим сводным братом, был тогда четырнадцатилетним безбородым юнцом (не слишком высоким, но крепким – подобие своего отца). Он проснулся от суеты, поднявшейся в доме, и выбежал встречать отца, немедленно требуя от него рассказов о славных битвах.

Отвечая Ификлу, Амфитрион сказал:

– Думаю, мы неплохо повоевали. Сдается, что выиграли мы больше, чем потеряли, если все подсчитать. Ну, мы не в первый раз воюем, наверняка и не в последний. Но довольно о сражениях. Я приехал домой и хочу отдохнуть.

Когда усталый военачальник заметил наконец Тиресия и его свиту, он весьма удивился.

– Чему мы обязаны такой честью, предсказатель? Тебя прислал царь? – Амфитрион старался не выдать голосом того отвращения, которое внушал ему вид безглазого лица.

– Я здесь по велению сил более могучих, чем царь Эврисфей, – еле заметно усмехнулся Тиресий, словно уловил-таки тщательно скрываемое отвращение в словах Амфитриона. – Амфитрион, я несу тебе весть о великом несчастье.

Плечи полководца поникли и несколько мгновений он молча смотрел на прорицателя. Затем он окинул взглядом своих домочадцев, чтобы убедиться, что все живы и здоровы. Но Амфитрион, мой будущий приемный отец, слишком хорошо знал прорицателя, или, по крайней мере, его слава была ему известна. Так что он отнесся к словам провидца вполне серьезно.

– Если ты принес дурные вести, я хочу выслушать их с глазу на глаз, – сказал он и, протянув провидцу руку, провел его во внутреннюю комнату и захлопнул за собой дверь.

Они остались наедине. Тиресий устроился в удобном кресле, подняв свое слепое лицо к теплому солнечному свету, проникавшему сквозь легкое облачко в окно комнаты. Когда же облачко ушло, он отдернул голову, словно солнечное сияние обожгло его.

Полководец сидел на краю стола, сложив руки на груди и качая ногой.

– Итак, господин?

– Прошлой ночью твой дом посетил бог, – прямо сказал Амфитриону провидец.

– Да? – военачальнику понадобилось время, чтобы осознать сказанное. Как и большинство людей, даже таких высокородных, как он, он ни разу в жизни не видел ни одного бога. Скажи ему об этом кто другой, он просто рассмеялся бы. Но это был Тиресий.

– Какой бог? – наконец спросил Амфитрион. – И зачем он приходил?

– Это был сам Громовержец. А что до его непосредственной цели, то это та самая цель, которая обычно приводит Зевса на ложе прекрасных смертных женщин, – слепец предостерегающе поднял руку. – Ты не должен корить жену, поскольку бог принял твой облик. Любая смертная ошиблась бы.

Почти минуту после этого военачальник был не в силах сказать хоть слово. Наконец он выдавил:

– Но почему?

Ответа на этот вопрос не было – пока. В то время Тиресий знал не больше о замысле Зевса, приведшем к этому оскорблению, чем обманутый муж. Он знал лишь о том, что бог очередной раз удовлетворил свою вечную страсть. Несомненно, Громовержцу вполне хватило бы и этой причины, поскольку легенды приписывали ему нрав похотливого самца.

Тиресию пришлось несколько раз повторить свою недобрую весть, прежде чем полководец наконец поверил его словам.

Сначала его охватил яростный гнев. Ревность распирала его, и он, бормоча себе под нос ругательства, зашагал взад-вперед. Затем остановился, посмотрел на закрытую дверь.

– Где моя жена?

– Ни к чему ее спрашивать, – сказал прорицатель.

Но разгневанный Амфитрион не стал его слушать. Призвав Алкмену, он втащил ее в комнату и снова закрыл дверь, отделив их троих от всего окружающего мира и заставив выслушать слова прорицателя.

– Повтори моей жене все, что сказал мне, – сказал он тихим и полным угрозы голосом.

– Расскажи сам, – ответил Тиресий, озадаченный и сбитый с толку больше, чем хотел бы показать. Он не любил, когда ему приказывали.

– Так. Что ты на это скажешь? – спросил полководец у жены.

– О, господин мой, я не знаю, что и сказать, – ответила та, которой предстояло стать моей матерью. Она была растеряна и оскорблена – и в то же самое время в душе ликовала от гордости, что величайший во вселенной бог избрал ее своей возлюбленной, пусть всего лишь на одну ночь.

Когда она услышала весть, которую принес ей прорицатель, первой ее мыслью было, что Зевс просто возжелал ее, и лишь теперь, услышав разговор двух мужчин, Алкмена вдруг осознала, что, возможно, она родит отпрыска бога.

Терзаясь стыдом и непониманием, моя мать ощутила вдруг восхищение и благодарность, которые не осмеливалась выказывать. Она устремила умоляющий взгляд на Амфитриона.

– Господин мой… я повторяю, я не знаю, что мне сказать. Прошлой ночью я была уверена, что со мной был ты. И я верила в это до сей минуты!

Ее муж, совершенно ошарашенный, проворчал нечто нечленораздельное.

– Ладно, – сказал он наконец, – иди лучше займись домашними делами.

* * *

Алкмена покорно потупила голову и ушла. Ее муж снова повернулся к Тиресию.

– Прости, прорицатель, что я был груб с тобой. Прошу у тебя прощения и с покорностью жду совета.

Слепец медленно кивнул.

– Принимаю твои извинения, великий полководец. Первый мой совет – не делай ничего второпях или в порыве гнева.

Амфитрион мог и не расслышать его – он что-то бормотал себе под нос. Очередной приступ гнева и стыда охватил Амфитриона и чуть не одолел его.

– Закон говорит – обычай всегда был таков, – что женщину, которая так обманула мужа, можно, нет, нужно сжечь живьем!

Прежде чем он успел как следует над этим задуматься, последовало то, что можно было счесть ответом, и ответ этот весьма успешно пресек все дальнейшие размышления на эту тему. Прямо у них над головами раздался ужасающий удар грома. Выглянув из окна, полководец, не веря своим глазам, увидел, как с невероятной быстротой собираются черные тучи.

Мгновением позже разразился ливень. Сегодня уж никаких костров в ближайшей округе не разожжешь.

Спустя несколько часов и дней в душу Амфитриона начали закрадываться подозрения о заговоре. Через некоторое время, несмотря на предупреждение в виде туч и грозы, он почти уверил себя в том, что Зевс тут ни при чем. Он думал, что, скорее всего, злую шутку сыграл с ним царь или кто-нибудь еще, а Тиресий участвует в заговоре.

Мой юный сводный брат Ификл после приезда отца пару дней был в подавленном состоянии, когда узнал, что случилось. Его это беспокоило, и еще сильнее он боялся того, что может случиться потом. Весть о том, что мать могут сжечь живьем, привела бы его в ужас, но, по счастью, ему не довелось услышать этого.

Тиресий и его свита покинули владения Амфитриона в полдень того же дня. Старый прорицатель привык к тому, что его недолюбливают, но все равно его уверенность в том, что он видел бога, была непоколебима.

Конечно, он позаботился о том, чтобы, когда он будет уезжать, его наложница была при нем. А пока она болтала с кухарками, мешая им работать, и Тиресий в перерывах между своими разговорами даже издалека слышал их голоса.

Вот, в целом, и все, что мне рассказывали о том дне. Есть вопросы, на которые я так и не нашел ответа. Например, действительно ли Тиресий сказал полководцу, каким будет мое имя? Если так, то сам ли он его придумал, или оно было названо Зевсом? И правда ли, что прорицатель посоветовал, чтобы это имя было широко разглашено с тем, чтобы значение имени – «любимец Геры» – отвратило от меня гнев ревнивой супруги Громовержца?

Как бы то ни было, смею вас заверить (поскольку все испытал на своей собственной шкуре), что боги – настоящие боги – поступают и чувствуют отнюдь не так, как говорят легенды.

Последующие дни, месяцы и недели были нелегкими для всех в нашем доме. Амфитрион, как и любой другой полководец, был скор на расправу, когда считал, что наказание необходимо, и был в этом весьма тверд, хотя и не испытывал удовольствия от людских страданий.

Но Алкмену он ревновал страшно и весьма высоко ценил свою честь. А обвинять в неверности было некого, кроме собственной жены, да и наказывать тоже. Но все подобные поползновения твердо пресекались.

Когда Амфитрион выбросил из головы мысль о том, чтобы сжечь жену живьем, он дал в сердце своем великую клятву никогда более к ней не прикасаться, опасаясь вызвать ревность Зевса. И у матери моей больше действительно не было детей.

Много лет спустя, когда история уже моей собственной жизни начала обрастать легендами, причем так, что я уж не могу и понять, где кончается одно и начинается другое, говорили, что моя мать, все еще страшась ревности Геры, приказала после рождения бросить меня за стенами Кадмеи. И тогда сама богиня Гера нашла меня – не то случайно, не то ее туда заманили хитростью, чтобы она взяла меня на руки, не зная, что крепенький малыш у ее груди – незаконный отпрыск ее распутного супруга.

На самом деле наша с богиней связь несколько более странная, чем о ней рассказывают. Если время и боги позволят, я поведаю об этом подробнее чуть позже.

Люди любят послушать о чудесном почти так же, как хорошо поесть и сладко попить, а то и больше, потому они продолжают творить легенды. Но у простых смертных нет такого искусства сочинять истории, как у Судьбы, так что легендам далеко до правды.

Спустя девять месяцев после того, как бог и прорицатель посетили наш дом (причем только один раз), моя мать произвела меня на свет. Уже через час она, пошатываясь, принесла жертву на алтаре Зевса, благодаря его за то, что я не появился на свет с рогами или каким еще отличием, свидетельствовавшим о том, кто мой отец, поскольку были известны такие последствия совокупления богов со смертными.

Много лет спустя Алкмена полюбила рассказывать мне о первых месяцах моей жизни, когда всем вокруг казалось, что я совершенно обычный ребенок. Мать всегда восхищенно покачивала головой, говоря мне об этом.

Глава 2

Урок не впрок

В последующие годы моя мать любила вспоминать, какой я был ласковый ребенок. Порой я бывал немного угрюм, но, к счастью для себя и остальных, почти никогда не затевал драк. Мне кажется, что в раннем моем детстве матери было легко утихомиривать меня ласковыми словами и любовью. Но, как супруга выдающегося полководца, она имела много других обязанностей, потому воспитание мое по большей части выпадало на долю других. А полководца, который был моим приемным отцом, я видел даже реже, чем мать. Только недавно я начал по-настоящему сочувствовать этому человеку, Амфитриону, чьи душевные страдания не позволяли ему ни принять меня от всей души как сына, ни отказаться от меня как от безродного, позорящего его ублюдка.

Думаю, мое детство было довольно счастливым для смертного ребенка. Однако память моя сохранила несколько очень ранних неприятных воспоминаний. (Я не говорю о змеях, поскольку, когда они заползли в мою кроватку, я был слишком мал, чтобы запомнить это. Потом я еще кое-что расскажу о змеях.)

Мои самые ранние более-менее четкие воспоминания относятся ко времени, когда мне было года три-четыре. Одна из моих нянек, разозленная тем, что ей было запрещено даже чуть-чуть шлепнуть меня, заперла меня в чулане за какую-то детскую провинность. Сидеть в темноте было не то чтобы страшно, но ужасно скучно, потому я решительно, но не особенно сильно толкнул дверь обеими руками, от чего она слетела с петель и пролетела через всю комнату. Я и сейчас помню испуганные глаза запершей меня женщины и то, что все это я воспринял как забавную игру и, к ее удивлению, рассмеялся.

Заточение в темноте было для меня лишь минутным неудобством, и, может быть, я и все это дело воспринял бы как игру, если бы не полный ужаса взгляд няньки, когда она услышала громкий треск дерева и увидела, как я выхожу – еще хуже, она увидела лицо моей матери, когда та прибежала на шум, увидела разгром и поняла, что произошло. То, что взрослые были скорее перепуганы, чем рассержены, озадачило и очень встревожило меня.

Почти то же самое случилось несколько лет спустя, когда Амфитрион отлупил меня в наказание за какой-то проступок. Наверное, он был немного пьян тогда.

До тех пор, как вы понимаете, никто не рассказывал мне о моем происхождении. Думаю, я начал серьезно сомневаться в том, что мой настоящий отец Амфитрион, лишь на пороге отрочества. Когда сомнения зародились в моей душе, это не очень обеспокоило меня. Этот человек редко проявлял в отношении меня хоть какую-то приязнь. Его родительские чувства, казалось, были направлены на одного Ификла, которому он устроил выгодную женитьбу, когда тому было всего шестнадцать, а мне – два или три года. Мы с братом никогда открыто не соперничали друг с другом. У нас была слишком большая разница в возрасте, пока я был ребенком, а потом я слишком редко бывал дома. К тому же Ификл знал, что он унаследует все имение отца.

Амфитрион не был по натуре особенно жесток – я помню, что он лишь один раз выдрал меня, причем за дело. Я попробовал на прочность одну весьма дорогую для него вещь – стальной кинжал, подарок царя. Клинок сломался.

В детстве меня считали мужественным ребенком, поскольку я не понимал, что такое настоящая боль, а мои необычные способности, к счастью, хранили меня от такого опыта.

Проявлялись они постепенно и поначалу служили лишь для защиты – я ни разу не кусал мать или кормилицу за сосок, никогда не ломал взрослому пальца, зажав его в свой детский кулачок. И мое кажущееся мужество в тот день, когда Амфитрион избил меня, было отнюдь не мрачным проявлением силы духа, а просто почти равнодушием к тому, что происходит. Когда мне исполнилось лет десять, я почти полностью овладел всеми своими способностями и умел ими управлять. Конечно, я мог вырвать у него вожжи и порвать их на мелкие кусочки, но я знал, что любой такой поступок лишь ухудшит наши отношения, которые и без того были весьма не радужными.

Во время безрезультатной порки человек, который никогда не был по-настоящему мне отцом, хотя я продолжал его так называть, испугался моего поведения, точнее, того, что я никак себя не вел, а этого он просто не понимал. Если бы я плакал и боялся, это успокоило бы его, упрямство он бы понял. Но я просто не шевелился, и он испугался. Только тогда и я сам испугался. Вот таким сложным образом порка, в конце концов, возымела свое влияние на меня, заставив задумываться о том, что я делаю.

Доказательством тому, что это наказание все же подействовало на меня, служат яркие воспоминания об этой порке. Рука Амфитриона взлетает и падает, влетают и падают кожаные вожжи, а я стою и безучастно смотрю. Я понимал, что любой нормальный ребенок уже орал бы, весь в рубцах, но я просто не был в состоянии подыгрывать. Каждый звонкий удар по моему обнаженному телу вызывал невольную волну противодействия незримых сил, таящихся в моем теле, которая сводила удар на нет и полностью защищала меня. После нескольких минут порки я ощутил неприятное жжение, которого было бы недостаточно, чтобы удержать меня от сна, будь я сонным, а потом в зеркале я заметил, что кожа слегка покраснела.

Наконец мужчина, который никогда не был моим отцом, отшвырнул вожжи и молча покинул комнату. Наверное, во время порки он что-то говорил – угрожал, делал внушение, ругался, – но, если что-то такое и было, я ни слова не запомнил. И больше он со мной об этом не разговаривал.

Когда я стал достаточно взрослым, чтобы няньки больше со мной не возились, мои смертные родители заменили их учителями. Математика, география, элементарные познания в языках (к языкам у меня были способности), литература. Последний из учителей, Лин, учил меня музыке. Точнее, пытался.

Мне нравились чистые звуки инструмента Аполлона, лиры, красивый голос – у меня-то самого голос некрасивый. Меня завораживали сложные мелодии, вызывая захватывающие видения, которые не опишешь словами. Но скучная музыкальная наука, которую я должен был усвоить, все эти тона-полутона, гаммы и ноты я не мог переварить, как кусочки гальки.

Лин был мужчиной средних лет, не слишком крупным, хотя и мог показаться таким, когда старался – а делал он это часто. Насколько я знал, он жил один. Он никогда не говорил, есть ли у него семья или жена. У него были седые кудри, маленькая бородка, он любил украшения, вел себя как аристократ даже больше, чем мы, настоящие аристократы. Но вскоре я понял, что ему куда важнее власть. В нем была еще жестокость, которую он по большей части не выказывал.

Мне было уже пятнадцать, когда Лин приехал учить меня. Меня удивляло, что за последние несколько лет Амфитрион так и не начал обучать меня военному делу. Другие знакомые мне мальчишки того же возраста и происхождения весьма интересовались остротой мечей и прочими военными вопросами. А мне никогда не давали в руки оружия, разве что лук, и я неплохо научился им владеть. Я и не особенно стремился стать воином, но то, что меня воспитывали по-особому, беспокоило меня, поскольку подчеркивало мое отличие от всех остальных. Наверное, я начал смутно осознавать, что родители боятся того, что может случиться, если я возьмусь за меч или копье, даже если меня обучить хорошо владеть им. И потому от меня ожидали успехов в музыке.

Вряд ли стоит напоминать, что мои сверстники уважали меня за силу, хотя я тщательно держал ее в узде в их присутствии, пользуясь ей ровно настолько, чтобы одолеть любого, если меня вызывали на состязание, или поднять лишь чуть больший вес, чем могли мои сверстники. Думаю, мои усилия не пропали даром – никто из моих товарищей, за исключением моего племянника Энкида, не подозревал об истинном положении дел. У меня были причины предполагать, что моя сила куда больше, чем они говорили. Но я не знал этого в точности. И не хотел знать о ширине пропасти, отделявшей меня ото всех остальных людей.

* * *

Непосредственной причиной наших с учителем Лином раздоров была молоденькая служаночка. Мегана была родом из какого-то далекого варварского северного племени. Она была на пару лет моложе меня, и я начал ухаживать за ней.

Иногда мне кажется, что это было просто неизбежно. С незапамятных времен молодые хозяева имеют любовную связь со служанками – рабынями или свободными. За долгие годы мне не раз приходилось убеждать себя, что служанкам нравится, по крайней мере, поначалу, что хозяин выделяет их вот таким образом.

Но в этом случае различие было в том, что я влюбился в Мегану.

Лин застал нас, когда мы занимались любовью в одном из наших излюбленных укромных уголков. Возможно, он просто случайно наткнулся на нас. Не стану повторять того, что он нам наговорил и что сделал (кое о чем лучше не рассказывать), но тут получилось что-то вроде вымогательства – насколько я знал, мои мать и приемный отец не знали о том, что я серьезно увлекся служанкой.

Девушка глубоко затронула мое сердце. Но когда разразилась гроза, ее рядом со мной не было.

Одним прекрасным летним полуднем, во дворе, укрытом тенью решетки с вьющимися виноградными лозами, где обычно проходили мои уроки, Лин, выйдя за рамки простой ругани, ударил своего немузыкального ученика. Это был случайный, презрительный, почти бессознательный шлепок. Он раза два уже так бил меня. Удар руки музыканта был для меня не болезненнее касания перышка. Но на сей раз он ударил меня в очень неподходящую минуту, он переступил незримую черту, и немузыкальный ученик тут же, не раздумывая, ответил ударом на удар.

Не надо было ему пытаться угрожать мне разоблачением и потом бить меня с таким небрежным презрением. Все вместе привело к непоправимой ошибке. Он-то думал, что обрел надо мной новую власть, которая дает ему право оскорблять меня, но на самом деле все было наоборот – он был в страшной опасности. Его слова были как искра в амбаре, полном пыльного зерна. Во мне мгновенно вспыхнул гнев.

* * *

То, что он мертв, я понял еще до того, как его тело упало на плиты. Я ощутил в правой руке легкий толчок после удара тыльной стороной кисти. Слишком поздно я понял, с какой силой я его ударил.

Несколько бесконечно долгих мгновений все вокруг было как обычно. Еще никто не понял, что случилось, но я помню, как каким-то шестым чувством осознал, что мир, в котором я вырос, рухнул. Ему оставалось существовать не более минуты, может, даже меньше. Я услышал, как служанки в кухне над чем-то засмеялись, как в другом конце двора кто-то наливает воду из амфоры.

Я оставался наедине с телом только что убитого мной человека в маленьком тенистом дворике. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким одиноким. Мой правый кулак, в котором я до сих пор сжимал лиру – я никогда прежде особенно не прислушивался к звукам этого инструмента, – с громким хрустом попал Лину в челюсть, и мой учитель упал на камни двора, словно пораженный стрелой в сердце. Теперь он лежал передо мной с открытыми глазами, запрокинув голову. Словно бы смотрел в небо или на переплетение лоз и ползучих растений на решетке. И на лице его было такое самодовольство, что я засомневался, успел ли он ощутить хоть что-нибудь, понять, что и почему с ним произошло.

На мое счастье, Лин не принадлежал к аристократии и не был царским домочадцем. Но он не был и безродным бродягой, которому можно запросто свернуть шею или сломать челюсть и чьей смерти никто и не заметит. Единственным его родичем был… а кто же был его родичем? Не помню. Вроде бы он говорил, что его родня живет где-то далеко.

Двумя днями позже последовал суд. Это было в зале дворца Эврисфея Второго, царя-подростка Кадмеи. По совету моего адвоката, который также был другом царской семьи и Амфитриона, я твердил, что только защищался, и на этом основании меня оправдали. Все дело заняло не больше часа.

Эврисфей был юношей осторожным. Он все еще не привык быть царем и считал царскую власть тяжелым делом, к которому он не подготовлен как следует. Он не принадлежал к компании тех детей, с которыми я рос. Он был немного выше меня и уже было заметно, что годам к двадцати он растолстеет. Его отец погиб в какой-то незначительной стычке, сам он приходился правнуком Эврисфею Первому, который правил, когда я родился. В начале своего правления Эврисфей Второй, пожизненный раб осторожности, никуда не выходил без отобранных лично им телохранителей. Мне помнится, что во время суда он ни слова не сказал без того, чтобы не посоветоваться с законником, стоявшим у него за спиной.

Во время суда в комнате находился и Тиресий, а также еще один-два зрителя, но прорицатель ничего не сказал.

Во время прений мой законник, один из самых хитроумных в городе, сказал несколько полезных вещей, из которых одна была следующей:

– Государь, этот юноша быстро растет и еще не знает своих сил. – Мой законник сильно потел, а так во всем остальном он был спокоен и говорил уверенно.

На самом-то деле, конечно, я знал свою силу лучше, чем кто-либо еще, но я не собирался спорить.

Царь был лишь на несколько месяцев старше меня, так что в этом он был на моей стороне. Теперь, вспоминая о тех временах, я думаю, что и у него была парочка учителей, против смерти которых он не стал бы возражать.

Шею Лина, кости его черепа и челюсть обследовал лекарь. Смертоносная лира, в целом не пострадавшая, была предъявлена в качестве вещественного доказательства, и все мы торжественно и мрачно смотрели на нее.

Снова шепоток советника, и царь произнес свой приговор. То, что меня так скоропостижно оправдали, было отчасти потому, что царь хотел сохранить такого верного сподвижника, как военачальник Амфитрион. Помогло и то, что у Лина оставались лишь дальние родственники, да и жили они далеко, так что его смерть не нанесла оскорбления какому-нибудь важному лицу. К тому же его надменное поведение привело к тому, что некоторые горожане даже радовались его смерти.

Хотя меня и оправдали, я был полностью согласен с тем, что на время мне надо уехать. Через месяц мне должно было стукнуть шестнадцать, и для войны я считался еще слишком юным. Царь посоветовал отослать меня пасти стада – так часто поступали с отпрысками знатных семей, когда с ними становилось трудно управляться. Когда мы выходили из дворца, мой законник сказал мне на ухо, что моя ссылка в пастухи продлится не менее года, а скорее всего даже два или три. Но нет никаких причин не посещать временами родной дом, поскольку никаких запретов на этот счет мне положено не было.

Когда после суда мы вернулись домой, мать была в слезах, хотя вряд ли она могла надеяться на более мягкий приговор. Амфитрион хмурился, как обычно, и говорил мало.

Мой законник, как и большинство взрослых мужчин, был ветераном. Он качал головой и говорил:

– Кроме того, любой молодой человек, тем более сын военачальника, который на самую малую муштру отвечает ударом кулака и ломает шею командиру, в армии добра не принесет.

Итак, меня объявили невиновным и в то же время огласили мой приговор, поскольку он как раз и был следствием моей невиновности. Приняв с благодарностью царское слово и узнав день, в который мне следовало отбыть, весь дом облегченно вздохнул. Я редко видел Мегану, и мне кажется, она нарочно держалась подальше от меня, но останься мы наедине, я вряд ли бы нашел, что ей сказать. То, что все, даже моя мать, в последние мои дни дома не обращали на меня внимания, вовсе не удручало меня – чем меньше в моем состоянии ко мне приставали, тем лучше.

Но прежде, чем я повернулся к дому спиной и отправился учиться пасти скот, я с большим упорством, чем прежде, решил разобраться с неясностями в моем происхождении. Я выждал, когда у Алкмены найдется четверть часа для меня, и подошел к ней, когда она сидела одна и читала или, может, пряла или ткала.

Мне показалось недобрым предзнаменованием то, что наша встреча произошла в том самом дворе, где я убил Лина, но я не мог тянуть дольше.

– Мать?

Она несколько неохотно подняла взгляд своих чудесных глаз.

– Что, Геракл?

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне правду о змеях.

Повисло долгое молчание, в течение которого моя мать не смотрела на меня, нервно дергая свою работу. Думаю, пару стежков она пропустила. Затем, наконец, она снова подняла глаза и спросила:

– О каких змеях?

Поскольку я просто молча стоял, сцепив руки за спиной, она снова надолго замолчала, потом вздохнула и сказала:

– Ты же слышал рассказы.

Конечно, я из года в год слушал приукрашенные обрывочные истории от слуг, от товарищей по игре с тех самых пор, как стал вообще понимать слова, но я все равно продолжал молчать.

Наконец она сдалась, отложила в сторону ткань. Сложив на коленях ухоженные руки, она сказала:

– Конечно, ты слышал. Ладно, наверное, нам с отцом следовало рассказать тебе правду гораздо раньше.

Истории, которые я слышал всю свою жизнь, были, конечно, не только о змеях.

«Нам с отцом? – подумал я. – Я никогда не видел лица моего настоящего отца, не слышал его голоса». Но я молчал. Я хотел узнать все по порядку и теперь, похоже, я наконец узнаю правду хотя бы о змеях.

Мать снова вздохнула и замолчала. Затем она начала рассказ.

– Это случилось в этом самом доме, – она повернула голову, – там, где сейчас моя рабочая комната. Там прежде была твоя детская. Каким-то образом в дом заползли две змеи. Тебе тогда было не более десяти месяцев.

– Как они заползли в дом, мать?

– Мы так и не смогли понять. Все двери были заперты – по крайней мере, слуги клянутся в этом. Конечно, водостоки оставались, но змеи были слишком большими. Когда они уже были мертвы, слуги измерили их. Одна была целых восемь футов длиной, другая почти десять. – И она снова повторила: – Тебе было всего десять месяцев.

– Их наслал на меня какой-то враг? Или это была случайность?

– Не знаю, – она покачала головой и вздохнула. – Нет, это не совсем правда. С самого начала я была уверена, что в этом есть что-то неестественное. Мы так и не поняли причины этого события. Но ведь у каждого события должна быть причина.

– А вы не пытались ее искать?

– Некоторое время пытались. Я советовалась с провидцами, но они ничего не могли мне сказать.

– А с Тиресием?

– Нет, – покачала она головой. – Я предложила обратиться к царскому прорицателю, но твой отец не захотел.

– Ты хочешь сказать – Амфитрион не захотел.

– Я так и сказала.

– Он мой отец?

Моя мать молчала.

Немного подождав, я спросил:

– Какой породы были змеи?

– Мне кажется, что это были не обычные змеи, а чудовища. Все же, наверное, это были гадюки. Я никогда особенно в змеях не разбиралась, но не сомневаюсь, что те были ядовитыми. Потом я видела их клыкастые головы. – Лицо Алкмены по-прежнему оставалось почти спокойным, но она издала горлом какой-то непонятный звук. – Один из магов отсек им головы, чтобы потом использовать их в своих обрядах, но он так ничего и не нашел.

– Расскажи мне, что в точности произошло, – настаивал я.

Моя мать громко и болезненно вздохнула – такой знакомый звук.

– Несомненно, что змеи приползли именно за тобой. В этой же комнате был ребенок служанки, тоже младенец, девочка, но они не обратили на нее никакого внимания. Колыбелька девочки была прямо у них на пути, но они проползли мимо, прямо к тебе. Мы видели оставленный ими слизистый след. След не простых змей, а чудовищ. Но ты как-то умудрился схватить по змее в каждую ручку, прямо за головой, словно ты знал, где их надо хватать. – Она закинула голову и закрыла глаза. – Змеи быстро не умирают, и они все еще извивались, когда мы услышали шум и прибежали в комнату. Твои кулачки были еще слишком маленькими, чтобы обхватить змеиное тело, но когда мы попытались отнять у тебя змей, мы увидели, как глубоко твои пальчики впились в тело змеи, продавили чешую и мясо и сломали кости.

Я и не знал уж, что сказать. Конечно же, я ничего не помнил.

– Ты не плакал, Геракл, – сказала мать. – Ты смеялся, как смеются дети. Ты думал – это игра.

На несколько минут во дворике воцарилась тишина. Наконец Алкмена сказала:

– Вот тогда мы с твоим отцом поняли, насколько ты особенный, Геракл. Хотя мы и раньше подозревали.

– Мой отец?

Мать открыла глаза, и взгляд ее был острым.

– Геракл, ты знаешь, что я имею в виду. Амфитрион был тебе отцом.

«Значит, это правда». Я медленно кивнул.

– Более-менее. По большей части.

Я знал мальчиков, с которыми дома обращались куда хуже, причем родные отцы. Я видел синяки на их телах и слышал их рассказы.

– Он не был жесток, – пришлось согласиться мне. – Но я думаю, он будет счастлив, что я больше не буду жить в его доме. Но, мать, раз уж ты начала рассказывать мне о змеях, расскажи больше, прошу тебя. Все мельчайшие подробности, которые ты помнишь.

Пока Алкмена говорила, подтверждая дичайшие слухи, я стоял и внимательно слушал, но по большей части я не смотрел на нее. Я смотрел на свои руки. Они были холеными, загорелыми, и на них не было мозолей. Для пятнадцатилетнего юнца мои руки были не особенно большими и не особенно мускулистыми, хотя детскими их уже нельзя было назвать.

Сейчас мои руки лежали на спинке тяжелого кованого железного кресла. Спинкой ему служил изогнутый брусок металла в полтора дюйма толщиной. Наверное, раскаленный докрасна, он сгибался под ударами молота искусного кузнеца. Сейчас металл был холоден, и много сильных людей могли сколько угодно кряхтеть, пытаясь согнуть его на колене – и все равно не изменить его кривизны ни на ноготь. А я знал, что могу легко – легко! – завязать его узлом, но я не стал этого делать. Много лет я старался не делать ничего, что могло бы выдать мои необычные способности, на глазах у родителей или в присутствии иных свидетелей.

Рассказ о змеях был очень интересен, но мысли и слова породили во мне один огромный вопрос, на который я хотел найти ответ.

Когда моя мать снова замолкла, я спросил ее:

– Как часто видела ты моего отца? Когда это было в последний раз?

Она снова закрыла глаза и медленно покачала головой.

– Геракл, – сказала она, – довольно. Лучше тебе не вникать так глубоко в эти дела.

– Как это – лучше не вникать? Почему? – Не получив ответа, я вздохнул и продолжал: – Когда ты в последний раз видела моего отца?

На мгновение мне показалось, что мать упадет в обморок. Я даже испугался. Но, по крайней мере, она не делала вид, что не понимает, о ком идет речь.

Она ответила:

– Я только раз встречалась с Зевсом. И, сдается мне, ты об этом знаешь. Вряд ли ты можешь об этом не знать. Клянусь тебе, Геракл, с той ночи я ни разу его не видела и не слышала о нем более. Никогда.

– Я верю тебе, – ответил я. – Да, я верю тебе, мама.

Она кивнула.

– Амфитриона всегда терзали подозрения, но я постоянно клялась ему, как тебе сейчас, – та ночь была первой и последней.

– Я вижу. – Чуть позже я добавил: – Я думал, что он мог оставить какое-нибудь послание. Хотя бы слово для меня, пусть и не напрямую. Может, после рождения…?

– Нет. Ничего, – резко помотала головой мать. – Никогда даже намека от него не было, от божества, о котором мы сейчас говорим с тобой. Пойми, Геракл, я даже не думаю, что твой истинный отец подозревает о твоем существовании, да и знай он, его вряд ли это заботило бы.

Я стиснул спинку кресла и почувствовал, как металл начал поддаваться под моими пальцами, как мягкое дерево или нечто не более прочное, чем змеиная плоть. Я понимал, что на металле останутся следы от пальцев.

– Я намерен однажды отыскать его, мать. Найти и поговорить с ним и выяснить, знает ли он обо мне и заботит ли его мое существование.

Через день после разговора с матерью я покинул дом и отправился пасти скот.

В ту пору большинство наших стад паслось в местечке, называемом Немея, в нескольких десятках миль от города. По большей части коровы, несколько мастодонтов и верблюдов. Животные и пастухи восемь из девяти месяцев года проводили среди безлесных холмов, на которых там и сям сквозь тонкий слой почвы и травы торчали каменистые гребни. Если зима обещала быть мягкой, то стада могли пастись там круглый год.

Утром моего отъезда мать еще раз сказала, что хорошо, что царь признал меня невиновным и не наказал более сурово.

– Ты должен быть благодарен ему за это, Геракл. Человеку, который наносит по неосторожности смертельный удар, отсекают правую руку.

Я не хотел говорить о том, что и кому я должен.

– Думаю, такое нечасто случается с отпрысками благородных семей вроде нашей. И уж не с сыном Зевса.

Не могу забыть, как она на меня посмотрела – в ужасе от моей опасной гордыни.

– Возможно, нам не удалось воспитать тебя как подобает. Пожалеешь розог – потеряешь ребенка.

Алкмена осеклась – наверное, вспомнила тот день, когда Амфитрион пытался выпороть меня. Думаю, она вспомнила и о Лине, который уж точно розог на меня не жалел – пока его рука могла их держать.

Наконец моя мать снова смогла заговорить.

– Геракл, ты царственно горд. Но помни – ты не… преемник царя. – Она чуть помедлила прежде, чем произнести последние слова, и я подумал, ощутив, как холодок прошел по спине, что она хотела сказать – ты не бог.

– Я знаю, кем я не являюсь, мать. Но кто я есть?

Она не могла ответить на этот вопрос. Но я решил, что однажды мне ответит мой отец.

Глава 3

Лев истинный

Случилось так, что моему двенадцатилетнему племяннику Энкиду, сыну моего сводного брата Ификла, тоже пришла очередь пасти стада. До сих пор мне удавалось избегать этого поручения, но Энкид уже несколько лет ухаживал за скотом. Конечно, когда кончится лето, я останусь в ссылке при стадах, а он вернется в Кадмею, чтобы обучаться наукам и воинскому делу.

Мой племянник был высок для своих лет, лишь на несколько дюймов ниже меня. У него были курчавые черные волосы, а кожа, как и моя, дочерна загорела на солнце. Его можно было бы назвать красивым парнем, если бы уши не торчали в стороны. Разница в возрасте у нас была небольшой, виделись мы довольно часто, так что я смотрел на него как на младшего брата, которого у меня никогда не было.

Итак, в шестнадцать лет – день рождения застал меня в дороге – я впервые отправился в путь по-настоящему самостоятельно, подгоняемый почти непреклонным повелением царя, с благословением матери в душе и луком со стрелами за плечами.

Почти всех мало-мальски пригодных верблюдов и мастодонтов забрали ради нужд войска, так что нам пришлось добираться до пастбищ на своих двоих. Мы шли скоро, хотя дорога заняла у нас почти две недели. Мы то топали по пыли, то месили грязь, в зависимости от погоды.

Когда знакомые края остались позади, а дорога впереди открылась навстречу неизведанному, мрачное настроение, тяготившее меня со дня смерти Лина, начало постепенно улетучиваться. Энкид тоже помогал в этом. Это был веселый, бодрый парень, который без перерыва шутил и травил байки, предвкушая приятные приключения, как в прошлом году. Иногда во время нашего двухнедельного путешествия нам везло, и мы попадали в гостеприимный дом, а порой приходилось спать под открытым звездным небом.

Мы услышали о льве день на пятый-шестой нашего путешествия, когда навстречу нам попался странствующий торговец, тянувший за повод осла, на спине которого в корзине ехал весь его нехитрый скарб, укрытый от дождя. Судя по его рассказам, стада, за которыми нам предстояло присматривать, постоянно редели, одного пастуха уже загрыз невероятно мощный и яростный зверь – лев, огромная кошка, которую благодаря какому-то колдовству не брало оружие.

Мы с племянником никогда не видели кошки больше домашней полосатой. Наверное, мы к тому же не обладали достаточно богатым воображением, потому нас вовсе не испугала весть торговца. Наоборот, нас все это заинтересовало – лев будет развлечением в нашей тоскливой работе.

Энкид в последние годы жил бок о бок со мной, так что насмотрелся случайных проявлений моей силы, чтобы иметь о ней хоть какое-то представление, – а о ней не имел даже приблизительного понятия никто ни в городе, ни в нашем поместье, ни даже сам Амфитрион. Как я уже говорил, на первый взгляд ничто не выдавало во мне моей тайны. В шестнадцать лет я уже понял, что никогда не буду выше среднего роста. Мои руки были еще маловаты для мужчины, запястья еще тонковаты, предплечья и плечи совершенно обычные, так что ничего, таящегося во мне, видно не было. Я даже еще не начал осознавать всей величины своей силы.

Среди немногих вещей, которые я взял с собой в ссылку, был колчан со стрелами и тяжелый лук, которые подарил мне на прощанье мой приемный отец. Тогда ни я, ни Амфитрион понятия не имели, что мне придется встретиться со львом и испытать их на нем. Лук было так тяжело натягивать, что только самые сильные мужчины могли стрелять из него более-менее прицельно. Он был изящен и красив, и я был уверен, что Амфитрион не отдал бы его мне, если бы сам, будучи человеком далеко не слабым, не обнаружил, что как следует не может из него прицелиться.

Несмотря на то, что Энкид и прежде проделывал эту долгую дорогу к пастбищам, он все равно умудрился сбиться с пути, когда мы были уже на подходе. Но через пару лишних дней мы с моим спутником наконец нашли стада, принадлежавшие нескольким владельцам, согнанные в одно и то же место. Естественно, трава на пастбище в таком случае быстро кончалась, так что стада приходилось все время перегонять с места на место, пусть и медленно.

Пастухами оказалась кучка перепуганных подростков, меньше дюжины. Когда они увидели новоприбывших, они медленно окружили нас.

Их старший, высокий парень по имени Тарн, холодно поприветствовал нас. Мне показалось, что он явно старается нас напугать. Не лев, так он. Он представил нас прочим – чумазым ребятам от десяти до четырнадцати лет, разного роста и с разным цветом волос. Некоторые, вроде нас с Энкидом, были в пастушьих рубахах, на других, кроме поясов, за которые были заткнуты ножи или пращи, ничего не было.

Вскоре мы узнали, что наши товарищи большую часть времени, особенно по ночам, проводят сбившись в кучку, как дикие звери. Я был им любопытен. Слухи о том, что случилось с Лином, уже дошли до них. Вести о жестоких и драматических событиях распространяются быстро. Я был удивлен тем, что они были не слишком преувеличены.

Но, конечно, прежде всего были разговоры о льве. Все ребята клялись, что то и дело встречали его, хотя получить от них хотя бы два схожих описания не удавалось. Все соглашались лишь в том, что это было ужасное чудовище и огромное.

Страх – штука заразная, и мы с Энкидом стали себя чувствовать малость неуютно.

Стада с тавром Амфитриона – около двух сотен животных – были перемешаны со скотом других хозяев – с овцами, коровами и волами. Несколько дней назад среди них был злой бык, бешеная тварюга, который ввязался в бой со львом и, соответственно, достался ему на обед.

– Мы хотели согнать всех животных в одно место, – говорил один из самых болтливых подростков, пасший скот несколько последних месяцев. Как я тут же заподозрил, правда была в том, что лев выходил на охоту почти каждую ночь, а иногда и днем, так что ребята просто хотели держаться вместе, и я вряд ли мог их за это упрекнуть.

Самые опытные среди них пастухи объяснили мне, что обычно хищников отпугивают тремя большими кострами, которые зажигают каждую ночь, и пастухи остаются в треугольнике, насколько это возможно. Конечно, набрать хворосту на более-менее приличный костер зачастую бывало трудно, тем более уж на три. А животные были так напуганы, что почти с места не сходили. И уж совсем немного нужно было, чтобы они со страху пустились в бегство все скопом.

– Лев обычно приходит по ночам, так что вряд ли тебе пригодится лук, – заметил наш старший, – даже не будь он толстоват для тебя. Разве что ты в темноте видишь? – Тарн не намеревался уступать своего главенства, тем более, что он был на пару дюймов выше меня, хотя, возможно, чуть младше, чем я. Думаю, ему стоило больших усилий не поддаться впечатлению от того, что я не просто человека убил – а среди нас никто до такого не дошел, – но и каким-то образом избежал сурового наказания.

Я подумал – не показать ли, насколько легко я натягиваю лук, а потом предложить попробовать самому. Но в те юные года стремление быть первым увлекало меня не более, чем теперь. Этот груз, когда приходилось, я всегда брал на себя с неохотой и сразу же, как только мог, избавлялся от него. По мне, от этого одни неприятности.

– Не беспокойся, – только и сказал я.

– Мы надеялись, что нам на сей раз мужчин пришлют, – сказал второй по старшинству мой товарищ.

– Все молодые мужчины, старше меня, на войне. А старики не хотят заниматься львом. Кроме того, когда мы уходили из дому, никто еще про вашего льва не знал. Однако, – добавил я чуть позже, – может, и меня хватит с ним разобраться. – Думаю, лишь спокойствие, с которым я говорил, удержало подростков от презрительного смеха.

Тарн подумал, затем спросил:

– Если тебе уже шестнадцать, почему ты не в войске?

– А мне только по дороге сюда стукнуло шестнадцать, – я не намеревался объяснять, почему мои родители держат меня подальше от войска. Их терзал потаенный страх, что я кого-нибудь покалечу, причем не врага, а собрата по оружию, чего не допускал закон. Возможно, они также думали, что если в этой глуши я чего-нибудь и натворю, то это легче будет замять.

В те годы я мало был знаком как с болью, так и с настоящим страхом. Несомненно, мое заявление показалось моим новым товарищам пустой похвальбой, но я всего лишь хотел обнадежить их.

По крайней мере одного из моих слушателей не убедил мой бесцеремонный оптимизм.

– А как ты с ним разберешься? – спросил Тарн, возвращаясь к разговору о льве. Он по-прежнему с сомнением посматривал на мой громадный лук.

– Увидим. Сделаю, что смогу. – Я повернулся и пошел прочь, не намереваясь продолжать спор. Это стало моей привычкой с тех пор, как я увидел Лина лежащим на камнях двора с устремленным в небо мертвым взглядом.

В отличие от прочих пастухов, которые выискивали уважительные причины для того, чтобы отлынивать от ночной стражи, я с готовностью заступал на смену в свой черед и даже несколько раз сам вызывался покараулить, расхаживая между маленькими костерками в темноте.

Через ночь после нашего прибытия снова появился лев, перепугал стадо и опять растерзал еще одно животное. Я услышал рычание огромного зверя, но прежде, чем что-либо предпринять, решил подождать зари.

Когда начало светать, зверь был все еще здесь. Огромная грива, золотистая шкура и нервно бьющий хвост. Он лежал посреди опустевшего пастбища. Удачливый охотник неторопливо пожирал свою добычу – молодого бычка, которому он перервал горло.

Большинство подростков смотрели на меня, готовые посмеяться надо мной, как только я найду приличный повод для того, чтобы не приближаться к зверю. Но я, не обращая внимания на зрителей, пошел прямо к врагу. Энкид пошел следом, отставая лишь на шаг.

С юношеской нетерпеливостью, осознавая, что лев к такому не привык, я выпустил стрелу, как мне показалось, издалека, ярдов со ста. Мой лук согнулся достаточно, чтобы выпустить стрелу с чудовищной силой, но, к несчастью, я промахнулся на несколько ярдов, так что лев с царственной презрительностью даже ухом не повел. Лишь с третьего раза я попал в зверя, прямо в бок, причем охотничьей стрелой с широким наконечником. Подростки у меня за спиной испустили общий вздох, когда увидели, что стрела отскочила от шкуры.

Лев повернул голову, глянул на нас и неторопливо снова начал пожирать добычу.

Теперь у нас было верное доказательство тому, что это не обычный зверь, как и говорили слухи. Тут была замешана магия.

Энкид, стоявший рядом со мной, спокойно сказал:

– Стало быть, рассказы не врут, и стрелы и мечи и вправду не берут его шкуру.

Я что-то проворчал. Мы могли на самом деле столкнуться с могучей магией, но сдаваться я не собирался. Остальные пастухи стояли где были, позади, и с отчаяньем смотрели, стискивая в руках бесполезное оружие.

– Если я согну лук сильнее, – сказал я, – он сломается. Или тетива лопнет. – Так и случилось при следующем выстреле. Тугая тетива лопнула и хлестнула меня по лицу, оставив рубец, который ожег бы жестокой болью любого смертного. Но не меня.

Подростки, прищурившись, смотрели на меня издалека, словно это могло им помочь понять, как я умудрился порвать тетиву лука, который никто из них даже и чуть-чуть натянуть не мог. Тарн, опасавшийся за свое первенство, сейчас молчал, как и прочие. В конце концов, по его вежливой просьбе я дал ему попробовать натянуть лук, и он потянул мышцы в безуспешной попытке хоть чуточку согнуть его.

А тем временем я яростно поминал различные части тела различных богов, отшвыривая прочь бесполезную палку с обрывками тетивы. Стиснув кулаки, я озирался вокруг.

Будь у меня хоть какой опыт в обращении с пастушьей пращой, я бы попросил ее и попробовал бы запустить в льва камнем – но сейчас я попал бы во льва в лучшем случае с десятой, а то и сотой попытки. А то еще и выбил бы мозги одному из сотоварищей, пусть они и далеко от меня стояли. Будь у меня побольше воображения, я представил бы, как лев от такого представления прямо помирает от хохота – вполне возможно, что магический зверь умел смеяться.

Однако камни поражают не остриями, и по размышлении я, наверное, взялся бы за пращу, но лев еще раз окинул нас задумчивым взглядом, и когда я обернулся, то увидел, что все пастухи отошли подальше. Не считая, конечно, Энкида, который, будучи далеко не трусом, держался ближе ко мне.

Когда лев убил свою последнюю жертву, стадо разбежалось, как всегда бывало, когда кто-нибудь из животных погибал от клыков хищника. Животные быстро убежали на несколько сотен ярдов от места убийства. Но как только хищник принялся за еду, инстинкт подсказал им, что они на некоторое время в безопасности, и они остановились и снова начали пастись, превращая траву в мясо, молоко и навоз.

Мои домогательства все-таки растревожили льва, зверь коротко рявкнул и поднялся. Но он не собирался оставлять свой обед. Он снова погрузил клыки в свежую тушу, мотнул головой и забросил убитого быка себе на плечо. Затем пошел прочь, неся вес, превосходящий его собственный, с легкостью человека, несущего дорожную суму.

Я со злостью швырнул наземь колчан со стрелами.

– Я иду за зверем, – сказал я племяннику. – Хочешь – оставайся со всеми и следи за стадом.

– А чего за ним следить, когда лев ушел, – ответил Энкид. – Я с тобой. Я умею выслеживать зверей, – с надеждой добавил он, помолчав.

Мой племянник явно верил в мои способности не меньше, чем я сам, что приободрило меня.

– Ладно, – согласился я. Льва еще было видно, и следопыт мне не был нужен, но прежде чем отправиться следом, я решил запастись более надежным оружием.

Двенадцатилетний мой племянник посмотрел назад на притихших пастухов и предложил:

– Давай возьмем у них меч.

– Да видел я их мечи. Возьми, если хочешь. И еще бурдюк с водой. Нет, если уж стрелы ничего не могут ему сделать, то и меч будет бесполезен.

– Ты можешь попробовать всадить его ему в глотку.

Я глянул на своего услужливого спутника:

– Я попытаюсь убить его палицей. – Конечно, я мог бы бросить во льва камень, но я сомневался в своей меткости.

– Ты уверен?

– Нет. Я сказал, что попытаюсь.

Направившись в сторону, противоположную той, куда ушел лев, я поднялся на холм, поросший редкими деревцами. Упавшие стволы при близком рассмотрении оказались трухлявыми, так что пришлось заняться нелегким делом и вырезать палицу из живого дерева. Я нашел острый камень – лучшее орудие для обработки дерева – и вырубил из зеленой дикой оливы подобие того, чего я хотел. Этим я занимался почти час, а Энкид стоял рядом и молча смотрел.

Когда я закончил работу над своим оружием, оторвав пальцами все ненужные щепки и остатки коры, палица оказалась почти пяти футов длиной и была прямая. Толстый конец был толщиной с мою ногу, тонкий удобен и ухватист. Дерево было тяжелым и упругим, и когда я взмахнул палицей в воздухе, она приятно запела, чуть присвистывая.

* * *

Когда я закончил приготовления, лев, естественно, уже скрылся из виду. Мой племянник молча пошел туда, где мы видели его в последний раз. Посмотрев вокруг, он скоро нашел след.

Нам пришлось преследовать зверя около полумили по голой земле, обойти пару холмов. И способности и опыт Энкида оказались весьма кстати.

Мы обошли еще один холм и отыскали льва в нескольких ярдах за ним. Он сбросил свою ношу и снова спокойно приступил к трапезе. Мы стояли достаточно близко, чтобы слышать хруст костей – словно человек колол орехи.

На сей раз лев поднял голову. Морда его была в крови, и мне показалось, что он узнал того, кто стрелял в него. Я ему уже надоел. Он снова рявкнул. Наверное, наш противник воспринимал двух подростков как закуску, отнюдь не как серьезную угрозу, но тем не менее он был столь вежлив, что счел нужным предупредить нас.

Когда мы стали приближаться, шаги Энкида за моей спиной стали вдруг все более и более замедляться. Он все сильнее отставал. Это хорошо – сейчас мне больше не был нужен следопыт, а если я начну размахивать палицей, то лучше, чтобы родич не попал мне под руку. Он был храбрым пареньком, он очень верил в меня, но лев есть лев, и я был вынужден признаться, что этот по мере приближения мне казался все больше и больше.

Думаю, если бы мой учитель математики был сейчас рядом и я мог бы обсудить с ним мое состояние, то я бы сказал, что уверен в победе на девяносто процентов. Если и была десятипроцентная вероятность того, что лев меня сожрет, то мне эта перспектива вовсе не казалась реальной. Шестнадцатилетние подростки почти всегда уверены в собственном бессмертии.

Нас разделяло не более сотни футов, и я все шел вперед. Лев снова отвернулся от меня и окинул взглядом пустынную местность, словно искал свидетеля, который потом сможет подтвердить, что я вел себя как безумец. Затем он снова вернулся взглядом ко мне. Поднял голову и рявкнул еще раз, явно озадаченный тем, что эта двуногая тварь в два раза меньше его все приближается и приближается.

Что-то в повороте его головы напомнило мне Лина. И как и Лин, он был совершенно уверен в своей силе, даже когда сталкивался с непонятными для себя вещами. Или вся моя самоуверенность тоже лишь чудовищная ошибка, и я буду пожран зверем? Однако сомневаться было поздно.

Нас разделяло всего лишь сорок футов. Я шел, подняв дубинку. И тут лев присел и прыгнул.

Я взмахнул моим пятифутовым бревном изо всех сил, держа его двумя руками, и вся моя сила, непоколебимая и почти безграничная, была со мной. И я верил, что она всегда будет оставаться со мной.

Но в тот день, бессознательно отвечая несущейся на меня угрозе, я, наверное, призвал больше сил, чем мне было нужно, куда больше, чем прежде, хотя превосходство льва было не столь подавляющим, как могло показаться. От удара тяжелой палицы из зеленой оливы по его вытянутой вперед лапе, голове и плечу лев отлетел в сторону, не закончив прыжка, почти под прямым углом. Словно я сбил в полете большое насекомое. Он рухнул наземь ярдах в десяти от меня, прокатился по земле еще ярдов пять и упал, раскинув лапы. Его тело содрогалось в ужасных конвульсиях, постепенно переходивших в случайное подрагивание.

Мое оружие пережило сокрушительный удар, хотя сила его, пройдя через мое тело, заставила уйти мою правую, опорную, ногу на несколько дюймов в жесткую сухую землю. Но ни моя пятка, ни какая другая часть тела не была повреждена, даже синяков не было. Сила струилась во мне, изливалась из какого-то чудесного источника, текла по костям и мускулам, коже и жилам, мгновенно превращая мое не столь могучее тело в сталь, защищая его так же успешно, как разрушала она чужие тела.

Осторожно, слегка испуганный своим успехом, я подошел ко льву, подняв палицу. Но было легко заметить, что второй удар не понадобится. Золотистая шкура была по-прежнему невредима, но мой единственный удар внес страшный хаос во все, что было внутри. Казалось, что простертое на земле тело вообще лишено костей. Один глаз вылетел из глазницы, оставив черную зияющую дыру, темная кровь струилась из клыкастой пасти, собираясь в лужицу на голой земле.

Послышался топот ног, и, задыхаясь, ко мне подбежал Энкид. Он в благоговейном ужасе стоял рядом, шепотом поминая своим полудетским голоском богов и демонов.

– Я это видел! Но никто не поверит, – добавил он мгновением позже.

Я огляделся по сторонам и увидел, что остальные подростки только-только появились на вершине небольшого холма в двух сотнях ярдов от нас.

– Поверят, если мы покажем им шкуру, – сказал я.

Мы достали ножи и приступили к свежеванию чудовищно изломанной, почти лишенной костей туши. Точнее, попытались освежевать. Наши ножи причиняли шкуре не больше вреда, чем мои стрелы.

Чуть позже мне в голову пришла блестящая мысль – возможно, собственные клыки и когти чудовища помогут нам содрать с него шкуру. Вскоре мы обнаружили, что когти этой чудовищной кошки – мерзкая штука. Их покрывала вонючая грязь, оставшаяся от гниющего мяса. Что бы там ни было, когти помогли нам. Хотя работа все равно шла тяжело, она была уже выполнимой. Постепенно к нам подошли и другие пастухи. Они стояли, с трудом веря своим глазам, – лев был мертв.

Вскоре я понял, что лучше довести дело до конца в нашем лагере. Я одним движением закинул тушу себе на плечо и пошел прочь.

Остальные пастухи последовали за нами. Через четверть часа они, нарушив тяжелое молчание, вдруг стали безудержно осыпать меня похвалами и советовать, как лучше выделать шкуру.

Двое сказали, что кое-что знают про это.

– Мы просто растянем ее на солнце на некоторое время, – и сразу же бросились за деревом, чтобы сделать распялку.

* * *

– Видишь? – Энкид пнул ногой изуродованную мертвую голову. – Ты можешь сделать из челюстей подобие шлема. И смотреть через раскрытую пасть.

– Да неудобно, – ответил я. Так и оказалось, когда я наконец попытался это сделать. Но тогда у меня были другие заботы, куда более важные.

Позднее, когда прошли месяцы и годы, широко разошлись легенды о том, что я с того дня ходил в шкуре льва. Я и правда пытался некоторое время ее носить, но от плохо выделанной шкуры жутко воняло, да и другие неудобства были. Несчастная шкура прожила в легендах намного дольше, чем на самом деле. Я довольно скоро выбросил ее, и мне было совершенно наплевать, подберет ли ее кто-нибудь или нет.

Глава 4

Гость

Естественно, вопросы продолжали сыпаться на меня градом. Я что-то ворчал, а Энкид придумывал все новые ответы. Сначала я сказал правду – я ударил льва, и тот сдох. Единственной бедой было то, что никто в это не верил. Ладно, пускай. Мне и не очень-то хотелось, чтобы настоящая правда всплыла наружу. Не могу же я все время держать в тайне мою невероятную силу, но лучше пусть это станет известно попозже.

Никто из пастухов и правда не видел, как я убил зверя, хотя некоторых озадачил звук, который они услышали из-за холма. Это был короткий мощный удар, прокатившийся по окрестным холмам, как раскат грома. Наверное, это был удар моей палицы.

– Его что, молнией убило? – приставал ко мне один совершенно голый парнишка.

– Нет. – Я в нескольких словах рассказал ему чистую правду о том, как я убил льва, причем так, чтобы ему было понятно.

Однако до него не дошло.

– Мы слышали звук, – сказал другой. – Как сильный удар.

Один лишь Тарн покачал головой.

– Нет, правда, Геракл, что произошло? – Казалось, он был уверен в том, что я шучу, но в его тоне слышалось уважение.

– Ладно-ладно, – сдался я. – Мы с Энкидом обошли холм и нашли подыхающего зверя. Может, на него с неба упал камень.

– Что? – Подростки поднимали взгляды вверх, выгибали шеи и сутулились, словно боялись, что с неба посыплется целый град камней. – Какой камень?

– Ладно, – я пожал плечами. – Такого не может быть. Значит, кто-то отравил его. Или он сам отравился.

– Что?

К тому времени подошли и остальные и тесно обступили тушу, тщательно рассматривая ее. Вскоре некоторые, размахивая перемазанными львиной кровью руками, говорили, что у гигантской кошки большинство костей переломано. Как же такое может быть, если лев сдох от отравы?

Если мои приятели-пастухи до того, как я убил льва, и так не знали, что со мной делать, то теперь они были полностью сбиты с толку. Однако постепенно они поверили в то, что я каким-то боком все же причастен к смерти льва, и вскоре уже никто не спорил по этому поводу. А мне было все равно, раз они не донимали меня своими вопросами. Потом, конечно же, когда моя слава выросла, легенды не оставили никаких сомнений в том, что это именно я убил чудовище. И уж в этом-то случае легенды почти не врали.

Вскоре стало ясно, что тот парнишка, который хвалился, что, дескать, умеет выделывать шкуры, изрядно преувеличил свои умения, как, впрочем, всегда делают мальчишки. На самом деле никто из нас толком ничего не умел. Может, шкура и была волшебной, но воняла она так, что даже шайка грязных оборванцев вроде нас не могла вытерпеть этого смрада. Мы растянули ее на раме, сделанной из тонких жердей, пришпилив ее львиными же когтями и зубами. Затем мы насколько могли отскребли дочиста внутреннюю сторону, причем мне охотно помогали и другие подростки, и отчистили ее песком. Затем мы оставили ее под солнцем и дождем. Прошел день, другой, но шкура все равно воняла.

Туша зверя еще не остыла, и мы продолжали трудиться над шкурой, когда забота о стадах, столь привлекательная еще несколько часов назад, вдруг показалась мне делом невыносимо тупым. Поначалу, еще ничего никому не говоря, я стал подумывать о том, чтобы уйти в большой мир и поискать счастья в приключениях. Скот, за которым меня послали следить, был уже в относительной безопасности, так что вряд ли меня можно будет обвинить в том, что я не оправдал доверия, если я просто уйду.

Но меня удерживало лишь то, что я просто не знал, куда идти и что делать. В отличие от большинства юношей, я не хотел идти на войну. Убийство льва наполняло меня неким удовлетворением, но в воспоминаниях об убийстве Лина не было ничего приятного, и я многое бы отдал, чтобы это забыть.

С другой стороны, если я вернусь домой, то мне придется жить скучной жизнью под вечным присмотром. Опять придется повиноваться родителям, как было в последние мои дни под крышей дома Амфитриона. Мало того – все вокруг будут ходить на цыпочках, опасаясь очередного взрыва ярости. Не пройдет и двух лет, как меня заставят жениться на девушке или женщине из семьи, с которой Амфитрион пожелает заключить союз. И я опасался, что знаю, о какой девушке подумывает военачальник.

Я угрюмо пытался все это объяснить моему племяннику. Мы сидели в тени одного из немногих зеленых деревьев, изредка попадавшихся среди пастбищ, и жевали соломинки.

– Что-что заставят? – спросил Энкид, наморщив лоб в явном усилии представить себе, как такого сильного человека, как я, родители могут заставить что-то сделать.

С подветренной от нас стороны сушилась на распялке шкура льва. Казалось, она нарочно сопротивляется всем попыткам яркого солнца высушить ее и лишить запаха, и продолжала отравлять воздух. Может, магия, которая защищала ее от оружия, защищала ее и от попыток выделать.

– Думаю, жениться, – сказал я. – На ком-нибудь…

– На ком ты жениться не хочешь.

– Ага.

Мой наперсник немного подумал.

– Она не очень хороша, да?

– Если это та, о ком я думаю, то хотя она и моложе тебя на пару лет, но уже страшна, как Цербер. Так что вряд ли с годами станет краше. А если я на ней женюсь, то вся ее семейка станет моей родней, и… – я безнадежно махнул рукой, не желая продолжать. Мои мысли, ясное дело, вернулись к Мегане, и я опять вообразил нас вместе на церемонии бракосочетания. Но такого, естественно, никто никогда не допустит.

Но Энкид все равно меня не слушал. Прикрыв рукой глаза, он всматривался вдаль.

– У нас гость, – сказал он.

* * *

Вечером к нашему костру подошел и попросил ночлега путник, явно напуганный слухами о льве и обрадованный тем, что ему посчастливилось найти честную с виду компанию. Мы не возражали, поскольку всегда были рады возможности услышать что-нибудь новенькое из большого мира. Это был плотный бородатый мужчина, который то и дело оглядывался, будто слышал за спиной чьи-то шаги. Он был при коротком мече. В этом, в общем-то, не было ничего необычного.

Естественно, первым, что заметил наш гость, была шкура льва – трудно было бы ее не заметить, так сильно она воняла, да еще и была растянута на раме, как знамя. Он сказал, что слышал в городе в нескольких милях отсюда о знаменитом льве, шкуру которого не брало оружие, и что пришел он сюда нарочно, много миль проплутав в этой глуши, надеясь встретить хоть кого-нибудь, кто действительно видел чудовище.

Но сейчас он недоверчиво рассматривал шкуру.

– И это именно тот зверь, который перерезал столько скота? – с сомнением спросил он.

– Тот самый, – ответил Тарн с такой гордостью, словно он сам зверя и убил.

Наш гость смерил шкуру оценивающим взглядом.

– Я думал, он больше.

– Может, она немного съежилась под солнцем, – вставил Энкид. И тут ему в голову пришла идея получше – на его взгляд, конечно: – На самом деле львов было двое, и самый большой ушел, – но услышал его только я, да и то вполуха.

– Любой лев может быть убийцей, – согласился наш гость, все рассматривая растянутую шкуру. – Конечно, это не самое страшное чудовище, о котором я слышал. По крайней мере, поблизости. Вашему льву повезло, что он не пытался охотиться в восточных болотах. Тогда его наверняка сожрали бы. Заглотили бы целиком, если уж его зубами не взять.

– Сожрали? – у Тарна аж челюсть отвисла. – Да кто же может сожрать льва? Как это – проглотить целиком?

И странник начал рассказывать.

В ту ночь мы сидели у пастушьего костра, разинув рты, и слушали необычные истории странника. Как только он понял, что мы ни сном ни духом понятия не имеем, о чем он говорит, он начал рассказывать нам о Лернейской гидре, которая, как он говорил, наводила ужас на людей, живших близ болот Лерны неподалеку от Аргоса, что лежал во многих сотнях миль от наших краев. Конечно, никто из нас даже близко к этим краям не бывал.

Да, великие дела творились в мире! В душе своей я решил, что уйду с первыми лучами рассвета. Я видел, как слушал, разинув рот, Энкид, и решил взять его с собой.

Наш гость клялся, что говорит чистую правду. Он рассказал еще одну историю – о богатом человеке по имени Авгий, который недавно назначил большую награду – прямо-таки невероятную – любому, кто избавит страну от гидры. Пока только двое польстились на награду и оба бесследно сгинули в болотах.

В этот момент все мои сотоварищи посмотрели на меня. Наш гость, похоже, это заметил, но всего лишь нахмурился, словно его задело то, что он на мгновение перестал быть центром внимания.

Он еще раз оглянулся во тьму и снова принялся рассказывать.

– Рядом с гидрой Лернейских болот ваш лев – пустяк, – закончил он. Его тон и поведение говорили о том, что если уж пара пастушков справились со львом, так и не лев это вовсе.

Энкид резко посоветовал гостю самому попробовать ткнуть шкуру ножом. Но путник словно бы и не услышал его.

– А что такое гидра? – спросил один из младших, которому было наплевать, если его сочтут невежей.

Путник с готовностью ответил.

– Гидра чудовищна. У нее двенадцать голов, у каждой – пасть, усеянная зубами с мою руку величиной. Она жрет львов так же запросто, как и оленей или коров. Или людей. Я, ребята, рассказываю вам о чудовище, рожденном от чудовищ – говорят, что отец ей Тифон, а мать – Ехидна. – При последних словах он снова оглянулся во тьму.

– Тифон был титаном, – встрял самый высокий из пастухов. Тарн снова начал чувствовать себя главным, видя, что мне нет до этого дела. Однако приказывать мне он не пытался.

– И остается, насколько я знаю, – добавил еще кто-то.

– А что такое Ехидна? – спросил самый маленький.

– Еще одно чудовище, конечно, – сказал я. Но вряд ли кто из нас знал это в точности.

В ту ночь во сне мне впервые привиделось одно из самых странных существ, которых я встречал во сне или наяву. Самое странное, что видение, явившееся мне во сне, не имело ничего общего с теми чудовищами, о которых мы говорили у костра.

Во сне я стоял, окруженный высокими каменными стенами, чувствуя себя пойманным в ловушку. А надо мной, словно я был ребенком, возвышался некто. Он был похож на человека, крепко сложен, в сандалиях и набедренной повязке. Главным отличием его от человека была голова. Она была бычья, с двумя длинными, острыми кривыми рогами. Напорись на такого лев, и он бы испугался. Но когда человек – если это был человек – открыл бычий рот и заговорил, голос его звучал очень странно. Однако я четко понимал каждое слово.

– Приди ко мне, Геракл. Приди ко мне, дабы учиться. Принеси мне твою силу, и я найду ей применение.

Я проснулся в поту от непонятного страха.

Утром странник ушел, сказав нам несколько слов о прекрасной стране, в которую он направляется и где, по его словам, обитают огромные птицы, способные пронзить когтями человека. Может, он надеялся, что один-два из нас пойдут с ним, но никто не отважился. И когда он последний раз беспокойно оглянулся, меня вдруг осенило. Я понял так же ясно, как если бы мне был дан дар предвиденья, что как только странник окажется в той прекрасной стране, о которой он говорил, он начнет рассказывать ее обитателям о сказочном льве, шкуру которого он только что видел, о самой невероятной твари из тех, которых они видели или могут себе представить. И еще он будет рассказывать о божественной силе юноши по имени Геракл, который уложил тварь одним ударом.

Ночь минула, а тревога так и не покидала меня. Рассказы странника, пусть по большей части выдумки, только усилили ее. И я рассказал племяннику о том, что было у меня на душе. Чуть позже, тем же самым утром, мы с Энкидом попрощались с нашими друзьями-пастухами, чья жизнь теперь стала куда спокойнее и безопаснее, и пошли в ту сторону, откуда явился странник.

Когда я предложил Энкиду идти со мной, он с радостью согласился бросить пастушество. А почему бы и нет? Все, что было за порогом родного дома, казалось ему замечательным.

– А если о вас будут спрашивать? – начал было Тарн, когда мы собрались уходить.

– Скажи, что Геракл и Энкид пошли посмотреть мир.

Мы еще и часа не прошли, когда мой племянник спросил меня:

– Гер, а на что похожи титаны? Если уж один из них породил такую тварь, как гидра?

– Наверное, огромные. Но я в жизни ни одного не видел, как и ты.

– А откуда они появились?

– Да откуда мне знать? – Он с таким же успехом мог спрашивать меня, кто живет на той стороне Луны.

Мне было неприятно, что я так мало знаю о титанах. Иногда меня злило то, что я слишком многого не знаю.

Мы очень смутно представляли себе очертания мира, да и то по рассказам других людей. Нам представлялись лежавшие где-то впереди неведомые земли, но нам и этого хватало. Мы говорили друг другу, что всегда можем спросить, куда идти, и были готовы по пути работать за стол и кров.

– Может, пойдем сначала к тому человеку, который предложил награду за гидру? – спросил Энкид.

Я уже подумал об этом.

– Я не уверен, что мы сумеем его найти. Я не уверен даже в том, что он на самом деле назначил хоть какую-то награду. – Я кинул взгляд через плечо, заразившись этой привычкой от нашего гостя. – Гонец, купец или соглядатай, кто бы он ни был, просто хотел поболтать о чудесах. Скорее всего, именно так. Если поразмыслить над его словами, то ничего точного он не сказал.

Мой племянник был разочарован.

– Но он говорил о награде! Мы можем попытаться отыскать человека, который ее предлагал. Странник сказал, что его зовут Авгий, я это хорошо помню!

Я еще поразмыслил.

– Мы не слишком похожи на истребителей чудовищ, – сказал я наконец. – Если мы будем говорить, что собираемся убить гидру, нас люди засмеют.

– Но ведь ты же можешь ее убить? Ударишь ее как льва – и все.

Я не сразу ответил.

– Не думаю, чтобы в мире был хоть кто-то, кого я не смог бы убить.

– Вот и я так думаю, Гер. Только тебя это не радует.

Я что-то проворчал, но Энкид не отставал от меня.

– Так что если кто-то будет над нами насмехаться, ты просто покажешь им свою силу.

– Да, но… – но я пытался скрывать ее всю свою жизнь. Любой такой показ силы неизбежно приведет меня на путь, которым я не хотел бы идти. – Нет, Энк. Мы найдем гидру, убьем ее, если сможем, и только тогда пойдем к человеку, который предлагал награду. Принесем ему головы твари, или одну голову как доказательство. Тогда ему придется нам заплатить.

Честно говоря, великим планом это нельзя было назвать. Но нам и этого хватало, чтобы продолжать путь.

Глава 5

Грязная шутка в конюшнях

По дороге я разговаривал с Энкидом о том, что моя мать считала тайной моего рождения. Естественно, это ни для кого другого не было тайной. Мой племянник, как и все в Кадмее, был прекрасно осведомлен о том, что я – сын Зевса, хотя Амфитрион никогда со мной об этом не заговаривал, да и Тиресий во время наших кратких встреч помалкивал. Моя мать выдала мне эту тайну с неохотой. Но мое происхождение, пусть ни для кого и не было тайной, все равно оставалось тем, чем моя семья не собиралась делиться со всем миром и никогда не обсуждала это открыто. По крайней мере, это я понял, пока взрослел.

Когда мы с Энкидом решили бросить пастушеские труды и отправились изничтожать гидру, я, конечно же, взял с собой свою палицу. Подумав еще, я взял подарок моего приемного отца, хотя у лука по-прежнему не хватало тетивы и в колчане было всего несколько стрел. Никогда ведь не знаешь, что с тобой может случиться. Большую часть времени лук со стрелами нес Энкид.

Других вещей у нас почитай что не было – только несколько монет, которые мы взяли еще из дома. И наше представление о том, куда идти, было, конечно же, весьма смутным, но мы оба сошлись на том, что нам придется прошагать несколько сотен миль прежде, чем мы дойдем до топей, в которых живет гидра. Тогда нам это казалось плевым делом. Вскоре после того, как мы покинули пастбища, мы очутились за пределами подчиненных Кадмее земель. По счастью, те края, по которым мы шли, были мирными.

Чтобы заработать себе на пропитание, мы, когда было необходимо, останавливались в деревнях и селах и спрашивали, нет ли какой работенки. Иногда работы не находилось, но нас кормили просто из доброты, иногда приходилось голодать. Порой мы убивали и ели змей, но это были обычные змеи, не чудовища, и мы справлялись с ними при помощи камней и палок. Чаще всего нам приходилось возводить стены из дикого камня вокруг домов.

Такая работа шла быстро. Думаю, моя быстрота и выносливость, в отличие от моей силы, была обычной для шестнадцатилетнего паренька. Ничего сверхчеловеческого в них не было. Но сила делала физическую работу для меня более легкой и не столь утомительной.

Местность вокруг нас постепенно менялась, и теперь мы с Энком шли по извилистой дороге между лесистых холмов, то и дело пересекая стремительные реки. И везде, где мы останавливались, мы спрашивали, где живет тот человек, который назначил награду за гидру. Пока все, с кем мы разговаривали, знали только о чудовище, но почти никто не слышал о награде за его убийство. Однако количество обнадеживающих ответов все возрастало.

Наконец мы пришли к одному поместью, дом и пристройки которого стали видны только после того, как мы прошли по длинной аллее кипарисов и других деревьев.

Это поместье, по словам людей, с которыми мы недавно говорили, как раз и принадлежало тому самому человеку, который назначил награду за гидру. Его звали Авгий.

– Да, мальцы, там он и живет. – Человек, который последним отвечал на наш вопрос, смотрел на нас так, словно никак не мог понять, зачем мы разыскиваем этого самого Авгия. Но он больше ничего о нем не сказал.

– У него есть работа? – приставал я.

– Говорят, да. Сейчас у него как раз должна быть нехватка рабочих рук.

Когда мы пошли к дому, он все смотрел нам вслед с удивлением и насмешкой.

Следующими людьми, с которыми мы говорили, были работники, батраки, которые только пялились на нас, когда мы задавали им вопросы. Сначала я подумал, что это, наверное, рабы, но на них не было ошейников. Вид у них был несчастный, недокормленный, и будь мы постарше и поумнее, это нас насторожило бы.

Один из них глухим безжизненным голосом сказал нам, где мы можем найти десятника.

Десятником был грузный мужчина непонятного возраста. На поясе у него была дубинка. Он сидел на пне со стилом и табличкой в руке, пытаясь решить какую-то арифметическую задачу. Когда мы подошли, он коротко глянул на нас, едва удостоив нас вниманием.

Что-то в душе говорило – уходи, уходи. Но я уже зашел далеко и заупрямился.

– Господин, нам сказали, что вам нужны работники. Мы только что пришли…

– Вам работа нужна? Конечно, ребята, вы получите хорошую ежедневную плату за хорошую работу!

Еда, которую нам дали, была скудной, постель тоже неважной, но по дороге нам приходилось ночевать и в худших условиях. После тяжелого дня, когда мы копали землю и сажали деревья, я быстро заснул глубоким сном. А во сне я увидел тех самых птиц, о которых нам рассказывал странник, – с железными когтями и острыми, как стрелы, перьями. Мне снилось, что Энкид размахивает огромными бронзовыми трещотками, пугая их и заставляя взлетать из зарослей, чтобы мне было легче сбивать их стрелами… твари были величиной с журавля и очень напоминали ибисов, которых я видел только на картинках в книжках. Только клювы птиц из моего сна были прямыми, а не изогнутыми, и чей-то голос сказал мне, что эти клювы способны пронзить бронзовый нагрудник.

Бычьеголовая фигура, которая уже снилась мне прежде, снова возникла предо мной. Проснувшись, я сумел вспомнить кое-что из того, что это видение говорило мне.

– Я принесу тебе более полезные сны, чем этот, Геракл. Этот – не мой, но я вошел в него, поскольку очень важно, чтобы мы сумели поговорить.

– Но кто ты, поводырь снов?

Ответ был неясен, но, возможно, лишь потому, что я и не хотел ясного ответа.

Однако образ говорившего был четким, и во сне я знал, что должен назвать его по имени, но то имя, которое я знал наяву, было неправильным. Я проснулся почти испуганным, как давно уже не бывало.

На второй день нашей работы у Авгия десятник дал нам с Энкидом новое поручение. Внешне он казался человеком веселым, но нам обоим он нравился все меньше.

– Идемте со мной, – приказал он и повел нас со двора вниз по холму.

Когда мы остановились, дом все еще был виден.

– Хозяин только-только приобрел эту землю, – сказал он, словно это заявление его лично чем-то радовало. Может, так оно и было.

Прежний владелец все тут запустил.

– Надо привести в порядок конюшни, – лаконично заметил наш начальник.

Конюшни были построены в овраге, ниже водохранилища. Здесь новый предприимчивый хозяин, Авгий, уже воспользовался искусством умного мастера. У его строителей было под рукой много рабочих и животных, чтобы перекрыть реку дамбой, создав, таким образом, большой пруд для запаса воды и для разведения рыб. Я увидел даже что-то вроде мельничного колеса, встроенного в дамбу, удерживавшую воду в пруду. Авгий был человеком богатым и явно станет еще богаче.

Даже издалека я увидел, какая огромная работа нам предстоит.

Конюшни представляли собой ряд низких, полуразвалившихся построек, чудовищно грязных. Почему-то здесь очень долго не делали простой уборки. Я увидел перед собой длинное строение с когда-то побеленными стенами. Там было от пятидесяти до сотни стойл в ряду, покрытых частью соломой, частью черепицей, причем крыша почти везде требовала серьезной починки. Сейчас стойла были пустыми, но совсем недавно, судя по кучам навоза, они были заняты.

Мы с Энкидом получили лопаты и метлы, а также приказание приступать к работе. Нужно сложить навоз в кучи там, откуда его будет легко перевезти на поля.

Мы снова усердно работали весь день, и еще один, вынося и выгребая дерьмо. Опыт, полученный дома, говорил мне, что ни одного верблюда или мастодонта нельзя тут содержать, пока все не будет вычищено. Нужно убрать не только навоз, но и уничтожить все гнезда мышей и крыс. Работа была не слишком приятной, но полегче некоторых других сельских работ. Мы стиснули зубы, сошлись в том, что это займет, по крайней мере, всего несколько дней, и мы скоро снова отправимся в дорогу, сытые и с деньгами в кармане.

Пока мы чистили стойла, другие рабочие, с совершенно тупыми взглядами, иногда приводили животных, чтобы поставить их в стойла, но ничего не говорили.

В середине третьего дня наших трудов я вдруг остановился, оборвав какой-то спор с Энкидом, и на мгновение почти забыл, где я нахожусь. Я увидел девушку верхом на верблюде, стройную, юную, изящно одетую. Поводья и седло ее скакуна были украшены серебром. Это было видение из совершенно другого мира, снизошедшее сюда, где я трудился и отбивался от мух.

Поначалу я был уверен, что это чудесное видение вовсе не заметило меня. Но она повернула голову, всего лишь раз, и посмотрела на меня, а я-то не сводил с нее глаз. Я уверен, что и моя поза, и выражение лица бессознательно выдавали во мне отпрыска военачальника или даже бога, а не обычного работника конюшни. Наверное, мое поведение как раз и привлекло ее внимание и заставило ее на пару мгновений задержать на мне взгляд, поскольку более ничем я не могу этого объяснить. Я стоял с вилами в руках, в пастушеских лохмотьях, по щиколотку в навозе.

Тем вечером, когда уже смеркалось, мы с Энкидом доложили десятнику, что закончили дневную работу. Он пошел посмотреть. Когда он заметил свежий навоз в одном из только что занятых стойл, его лицо вспыхнуло гневом. Потом я понял, что он мог как впадать в гнев, так и успокаиваться по желанию.

– Глянь-ка сюда! Я сказал – вычистить! А тут по-прежнему полно дерьма! – Он замахнулся на Энкида, который ловко отскочил в сторону.

– Мы собираемся завтра уходить, – повинуясь внезапному порыву, сказал я. До того момента я полагал остаться еще на пару дней, чтобы еще подзаработать, но Энкид уже начал настаивать на скорейшем уходе.

Десятник только хрюкнул, глядя на меня исподлобья.

– Так как с нашей платой? – четко спросил я.

– Плата? Плата?! Вы ничего не получите, пока тут не будет чисто, как я сказал с самого начала! А кстати, как насчет жратвы, которую вы слопали? Она тоже денег стоит! А как насчет постели?

– А что – постель? – ошеломленно спросил я.

– Вы нам за это тоже должны.

– Мы? Вам? За это? Мы спали здесь, в стойле со скотом!

– А ты думал даром, что ли? Дошло, болван? Я ничего не хочу слышать о деньгах, пока вы не отработаете свое содержание!

Прежде чем я успел закрыть рот и снова обрел способность соображать, он ушел.

Когда мы остались одни, мой племянник сказал:

– Проклятье, Гер, эти конюшни никогда не будут совершенно чистыми, если в них будут держать животных! А их завтра опять сюда приведут. Из того, что он говорил, я понял, что мы тут всю жизнь можем проторчать, выгребая навоз, и все равно будем ему должны.

Я хмыкнул и кивнул. Я начал понимать истинное положение вещей уже несколько часов назад, но молчал, пока не решил, как лучше изо всего этого выпутаться. На этот раз Энкид с трудом понимал меня.

– Он что, думает, мы – дураки? – кипел он.

– Думаю, да. По крайней мере, он уверен, что мы испугались.

Кроме прочего, мой ценный, пусть и не очень полезный лук вдруг пропал и, конечно же, никто из работников ничего не знал. По крайней мере, они так говорили. Большинство вообще боялись со мной разговаривать. И, казалось, их ничего не волнует, кроме собственной шкуры.

Не в первый раз я пожалел, что во мне не шесть с половиной футов росту и что у меня нет божественно мускулистого тела, что щеки мои не покрыты густой темной бородой и что лоб мой не хмурится грозно. Тогда никто бы не посмел коснуться моего лука.

Когда мы в другой раз увидели десятника, он сказал еще, словно продумал все заранее, чтобы мы и не думали сбежать, пока не вычистим стойла как следует, потому что у хозяина есть пара злых собак, натасканных на поиск беглецов, которые не отработали своего долга. И с мрачной усмешкой, думая, что мы совершенно беспомощны, он пошел было прочь.

– Я хочу вернуть мой лук, – сказал я тихим, решительным голосом, когда он отошел на несколько шагов.

Он почти радостно повернулся ко мне. Оказалось, что слух у него острее, чем я думал, и он явно не считал нас достойными даже обмана.

– Ну, положим, ты его не получишь. И что?

Я стиснул кулаки, но промолчал, не желая вступать в драку.

Когда он ушел, мой племянник в горьком разочаровании посмотрел на меня.

– Почему ты его отпустил? – набросился он на меня.

– Потому. Если я стану драться с одним человеком, то потом придется драться и с другим. А я во время драки могу кое-кому переломать кости… кто-то возьмется за оружие… словом, будет беда. Мне не нравится убивать людей.

Энкид немного помолчал, пытаясь понять мои намерения. Наконец он спросил:

– Геракл, что нам делать?

– Плюнем на плату и пойдем отсюда. Выйдем в полночь, когда все спят. Проживем и так.

– А собаки?

– Если они пойдут по нашему следу, я с ними разберусь. Но я не хочу убивать людей и развязывать войну. – И все же я, даже говоря это другу, не торопился – я не хотел уходить, не дав выхода гневу.

Вскоре после того, как стемнело, мы снова увидели ту самую девушку. Наверное, она родственница хозяина, подумал я. Может, даже жена, хотя уж слишком молода.

На сей раз она пришла к нам. Она направила верблюда прямо к нам с Энкидом и посмотрела на нас так, словно мы представляли проблему, которую долг требовал от нее каким-то образом решить. Прямые темно-каштановые волосы, разделенные прямым пробором, обрамляли ее очаровательное лицо. Вблизи ее зеленые глаза и стройное тело завораживали еще сильнее.

– Меня зовут Геракл, – отважился произнести я, чтобы начать разговор. – А это Энкид, мой племянник.

Девушке наши имена явно были совершенно неинтересны, да и сама она не представилась. Надо признаться, что и нам до этого дела не было.

– Я случайно тут проезжала, – сказала она наконец. Она почти извинялась. Коротко вздохнула, словно приняла решение. – Я слышала дома, как они смеялись над вами.

– Это дом твоего отца?

– Он принадлежит Авгию, моему дяде. Я не люблю его. Он жестокий человек. Как и его управитель, и его рабы-погонщики.

– Я и сам уж понял, – сказал я. А Энкид возмущенно вставил:

– Мы не рабы!

Она посмотрела на него.

– Если вы не хотите ими стать, то советую вам придумать что-нибудь, чтобы выбраться отсюда.

– Он нам должен деньги! – яростно пискнул Энкид. – За три дня! Нет, уже за четыре!

Девушка достала откуда-то маленький кошелек и порылась в нем. Затем зло выругалась.

– У меня с собой больше нет, – она протянула руку, на мягкой ладони которой лежали две монеты хорошего достоинства. – Берите и уходите!

Забирая деньги, я ощутил тепло ее тела.

– Мы хотели уйти в полночь, – сказал я.

– Это было бы разумно.

– Но тут есть одна вещь, – сказал я. Я хотел продолжить разговор, хотя и не видел к тому никаких причин. – Не знаешь ли, госпожа, что случилось с моим луком? Когда я пришел, у меня был лук, подарок моего приемного отца. А теперь он пропал.

Она подумала.

– Как он выглядит?

Когда я описал его, как мог, она серьезно покачала головой, давая мне понять, что теперь он у хозяина.

– Боюсь, больше ты его не увидишь.

Я хотел было с ней заспорить, но не к ней у меня был счет. Я сказал только:

– Твой дядя должен быть очень сильным человеком, если он может натягивать этот лук.

– Он сильный. И опасный человек. Воспользуйся моим советом – забудь о луке и уходи как можно быстрее. – Она повернула верблюда и поехала прочь, а мы выкрикнули ей вслед свою благодарность.

Как только мы решили, что настал час побега, мы выбрались из нашего жалкого убежища. Когда надо было решить, куда идти, Энкид замялся:

– А лук, Гер?

– Забудь о луке, пошли отсюда. – Я пошел не к дому, а прочь от него. Повернув несколько раз, тропка привела нас к стене, окружавшей пруд.

Сейчас, среди ночи, никто не ловил в нем рыбу и не работал с колесом. Ни души, одни лягушки орут. С другой стороны дамбы слышалось непрепрывное журчание воды, постоянно выливавшейся из пруда.

– Куда мы? – нетерпеливо приставал Энкид. Сейчас по моему взгляду и звуку моего голоса он понимал, что я замыслил кое-что поинтереснее простого бегства. Но он еще не понял, что именно.

– А вот это, – сказал я, наконец решившись. Уяснив себе структуру дамбы, я уперся руками в один из крупных камней в верхнем ряду. Гнев, который я так долго сдерживал, вдруг закипел в моей крови – как раз в такой момент и погиб Лин. Камень, в который я вцепился, был таким большим, что мог бы целиком заполнить стойло, в котором мы спали. Более мелкие камни сюда явно приволокли с помощью могучих мастодонтов, подгоняемых плетьми, а этот лежал тут словно с самого сотворения мира.

– Неужто ты сможешь его сдвинуть! – с искренним испугом воскликнул Энкид.

Я только усмехнулся. Как только я получше за него ухватился, я уперся ногами в нижний камень и потянул. Клянусь богами, он сидел крепко! Я стиснул зубы и потянул сильнее. Камень под моими ногами начал трескаться, я немного переменил положение и снова потянул.

Энкид тихонько заскулил, не то от восхищения, не то от ужаса, но вдруг замолк.

Послышался тяжелый скрежет.

Мгновением позже я услышал шум воды, вырвавшейся из пруда прямо передо мной. Поначалу она пробивалась сквозь узкое горлышко, но когда я выворотил еще пару камней, поток с ревом устремился вниз.

Потом легенды рассказывали, будто бы я повернул в конюшни, чтобы их вычистить, русла аж двух рек. Но в этом случае легенды, как всегда, привирают. Незачем было устраивать такие сложности. Вполне хватило одного средней величины пруда.

Поток, вырвавшись наружу, застал меня врасплох и чуть не унес, но я успел ухватиться рукой за ветку дерева и повис на нем.

Вода неслась по узкому оврагу, неся вывернутые кусты, камни и поваленные деревья. Но с полной силой вода разгулялась лишь спустя полчаса, когда, подмытая ею, упала большая часть стены. К тому времени сторож заметил беду и поднял с постели самого Авгия с помощниками. Они стояли у конюшен, обсуждая планы постройки другой дамбы, когда их смыло водой. Хозяина и еще нескольких, вопящих и ругающихся на чем свет стоит, захлестнуло водой, густо смешанной с жидким навозом. Вода подмыла и каменные стены, и когда она наконец схлынула, стало видно, что стойл осталось куда меньше, чем прежде.

Зато все стойла были чистыми.

Конечно, люди, полностью поглощенные борьбой с этой напастью, совершенно не могли связать ее с парой приблудных работников. Каменные блоки, для перевозки которых нужно было несколько мастодонтов, да еще и плетьми их надо было подгонять, были смыты, как саманные кирпичи. Эту беду объясняли то землетрясением, то немилостью богов.

Некоторое время мы с Энкидом смотрели на забаву с высокого места неподалеку от разрушенной дамбы. Затем мы ушли. Кровь все еще бурлила в моих жилах, и на сей раз я пошел по тропинке к большому дому, не особенно тревожась о том, что нам кто-нибудь может помешать. Нам никого не попалось по дороге. Откуда-то выскочили две большие собаки, но зверюги, которые при других обстоятельствах яростно преследовали бы нас, сейчас, захваченные общей тревогой, с воем пронеслись мимо.

Мы пошли вперед и через несколько минут вошли в дом через заднюю дверь, беспечно оставленную нараспашку. В очаге горел огонь, и в его свете мы увидели, что на кухне больше никого нет.

– Гляди, Гер! – Энкид по запаху нашел свежевыпеченный хлеб. Там было еще много другой хорошей еды, куда лучшей, чем Авгий давал своим работникам. Мы подкрепились.

Любопытный Энкид с полусъеденным куском хлеба в руке толкнул дверь в соседнюю комнату, которая оказалась набитой охотничьим оружием. Авгий или кто-то из его домочадцев явно любил охоту. Там был и мой лук. Он стоял у стены, и я решил, что в качестве платы за нелегкий двухдневный труд я могу прихватить и новую тетиву. Я довольно легко согнул лук Амфитриона, а Энкид надел петлю тетивы на его конец.

Вдруг я увидел, как он замер, и поднял взгляд. В дверях стояла та самая девушка, имени которой я до сих пор не знал. На сей раз она была в тонком покрывале, которым обернулась, когда встала с постели. В этом одеянии – точнее, почти без него – она казалась еще моложе.

– Почему вы здесь? – быстро зашептала она. – Он же насмерть вас запорет, если найдет тут! Хорошо, что потоп случился. Вы должны уже быть в пути! Воспользуйтесь удачей, которую посылают вам боги!

– Мы идем, – сказал я. – Мы уже ушли. Мы уже за дверьми.

– Да мы уже две минуты как ушли, – добавил Энкид.

Я чуть помедлил, а затем вдруг выпалил:

– Хочешь, пойдем с нами?

Что-то вспыхнуло в ее глазах, и на мгновение мне показалось, что она готова принять мое наглое предложение. Но она покачала головой.

– Не поможет. Они пустятся за вами следом и обязательно убьют вас, если я убегу с вами. Идите быстрее, со мной ничего не случится. Я все равно скоро возвращаюсь домой.

Повинуясь внезапному порыву, я сделал к ней два быстрых шага и прежде, чем она успела увернуться, обнял ее и поцеловал. Она застыла и в последний момент отдернула голову, так что мои губы лишь скользнули по ее щеке.

Минутой позже мы с Энкидом снова шагали по дороге, сытые и невредимые.

Глава 6

Сражение в топях

Те самые пресловутые собаки так и не появились, да и вообще никакой погони не было. Наверное, благородному Авгию было не до двух сбежавших работников. У него и без нас дел было по горло, да и не связывал он разрушение дамбы и даже исчезновение своего замечательного нового лука с нашим побегом.

Еще пара недель в дороге – и вот уже и осень. Летнее тепло быстро уходило, цвет листвы менялся прямо на глазах.

Иногда мы с Энкидом пытались подсчитать, сколько же миль мы прошагали с того дня, как покинули родной дом. Но особой нужды в таких подсчетах не было, и беспокоило это меня лишь тогда, когда в памяти моей вставал образ Меганы. Я думал о ее ясных глазах, теплом щедром теле и жалел, что я отправился на поиски приключений, не успев хотя бы раз еще возлечь с ней или хотя бы поговорить.

Чем ближе мы с Энкидом подходили к топям, где, по слухам, было логово гидры, тем невероятнее становились рассказы о ее прожорливости и злобности. Нам рассказывали, что чудовище могло сожрать на месте целую отару овец или стадо скота и закусить тем, кому хватит дури защищать свое добро. Меня больше всего поражало, какой ужас наводила эта тварь на тех, кто никогда и не видел ее, – некоторые из местных жителей клялись, что даже ее смрад смертоносен.

Говорили, что она ростом со слона, а то и больше – при этих словах я мудро кивал, хотя в то время и понятия не имел о том, каков из себя слон. Самое меньшее количество голов, которым награждали гидру, было девять. Все сходились в том, что средняя голова бессмертна, хотя я не представлял себе, как это можно проверить иначе, чем отрубив эту самую голову и посмотрев, как она издыхает.

Наш странный гость в пастушьем лагере рассказывал нам, а большинство местных это подтверждали, что тварюга и вправду была отродьем Тифона, жуткого титана, и Ехидны, у которой тело женщины и змеиный хвост.

Не то чтобы мы всему этому верили. Мы были юны, но все же не настолько. Я сказал Энкиду, что тут правды, наверное, на треть. Трудность была в том, что мы не знали, на какую именно треть. И мы все спешили вперед.

Ночи становились холоднее, и поскольку мы с моим спутником были столь щедро вознаграждены за тяжкий труд в конюшнях, мы порой платили за ночлег на постоялом дворе или в каком-нибудь доме и спали под крышей.

Как-то раз вечером на таком постоялом дворе мне снова довелось услышать рассказ о гидре и о ее родителях. Мы только что вошли в общую залу, как раз когда один из местных говорил:

– Хотелось бы мне знать – где у нее кончается женская кожа и начинается чешуя? Или в этом роде. Наверное, где-то возле чресел, и вопрос этот не праздный. В смысле, с точки зрения Тифона.

Как всегда, когда доводилось узнать еще какой-нибудь обрывок сведений, я спросил:

– Так ты видел чудовище? Где? Как давно?

– Видел? О да, видел. Если бы ты видел гидру, то больше ты ничего бы уже не видел.

И это были самые ценные сведения из того, что нам удалось добыть.

Когда мы прошли через одну совершенно покинутую деревню, затем через другую, мы поняли, что приближаемся к цели. Все опустевшие дома были целыми, обстановка внутри тоже была невредимой. И, поразмыслив, я решил, что это самое зловещее предупреждение, нежели все байки о кровожадности чудовища.

Проведя сравнительно неплохо ночь в одном из таких домов, мы вышли свежим утром в дорогу и увидели хорошо одетого, солидного местного жителя, катившего по дороге тележку. Рядом с ним шла женщина, которая наверняка была его женой, а рядом шли двое детишек. Они явно уходили из дома, ведя за собой остатки своих стад – пару овец.

Когда земледелец увидел нас, он отпустил ручки тележки и отер пот.

– Вы не здешние, что ли? – спросил он нас, когда мы подошли ближе. Его речь звучала странновато на наш слух. Хотя он говорил и на понятном нам языке, стало ясно, как далеко забрались мы от дома.

– Нет, господин, – кивнул я. – Мы не здешние.

Мужчина продолжал:

– Предупреждаю вас, вы идете по опасной дороге. Если хотите вернуться в родной дом, идите в другую сторону.

Я покачал головой.

– Если эта дорога ведет к гидре, – сказал я, – то нам туда.

У мужчины глаза на лоб полезли.

– И что вы будете делать, когда отыщете тварь?

Я помолчал, раздумывая над ответом.

– Думаю, я ее подою, – сказал я наконец. – Я слышал, что сыр из молока гидры весьма ценится у торговцев.

– А я ее убью, – встрял Энкид. Он согнул свою костлявую руку и, нахмурившись, окинул критическим взглядом едва заметные мускулы.

Женщина лишь устало взглянула на нас и побрела дальше, потянув за собой детишек. Но мужчина не сводил с нас широко открытых глаз. Несколько мгновений он молчал. Похоже, мы наткнулись на людей, которые все воспринимали всерьез, пусть даже самую невероятную чепуху. Наконец он умудрился заговорить:

– А как же вы собираетесь это сделать?

– Придумаем что-нибудь, – заверил его я.

– Вы спятили! Ваши родители никогда вам не говорили, что вы оба – полные дураки?

– Да они все время нам это говорили, – сказал мой спутник. – Да только мы их не слушали.

Энкид с удовольствием еще бы пообщался с обалдевшим встречным, но я сгорал от нетерпения, и потому мы пошли дальше. Еще пару дней мы без толку бродили по краям топи, разве что сандалии Энкида утопили в глубокой грязи. Они были не на высокой подошве, как мои, но, к счастью, его собственные подошвы оказались жесткими, как бычья кожа.

Наконец, благодаря нашей настойчивости или чистой случайности, мы наткнулись на след, который и слепой бы заметил. На мой неопытный взгляд, тут кто-то волок в болото тушу побольше львиной. Энкид сразу же заявил, что никакой другой твари в подлунном или солнечном мире этот след принадлежать не может.

– Это след гидры! – заявил он и в возбуждении топнул босой ногой по грязи, забрызгав нас обоих.

– Откуда ты знаешь? – спросил я. – Ты же никогда ее прежде не видел.

– Ну и что? Я сейчас это вижу. Что еще-то может быть?

Тут он был прав. Мы пошли по следу. Какая бы тварь ни оставила этот чудовищный след, было легко понять, в какую сторону она ползла, судя по примятой траве. Мы медленно шли, глядя на поломанный подлесок и вывороченные корни. Я сжимал в руке палицу, будучи готовым в любой момент вступить в бой.

На сей раз для выслеживания нашей добычи не нужен был опытный следопыт. Примерно через час мы пришли ко входу в низкую пещеру, вырытую почти на уровне воды, достаточно большую, чтобы туда вместилась пара Авгиевых жеребцов. Это не могло быть ничем иным, кроме логова гидры, так мы решили.

Мы стояли по другую сторону узкого ленивого ручейка, отделявшего нас от пещеры, смотрели во мрак и думали, что же делать дальше, как вдруг в глубине пещеры, в заполнявшей ее воде послышался какой-то скрежет. Я увидел какое-то движение. Там, в темноте, в воде шевелилось что-то огромное. Что бы там ни было, мне показалось, что тускло блеснула рыбья чешуя. Но то, что я видел, было не в воде, а над ней, и тварь двигалась так, как не движется ни одна рыба.

– Она там! – решил я.

Мы оба стали кричать, надеясь вызвать ее обитательницу наружу, а Энкид даже запустил плоский камень, который пропрыгал прямо по воде в пещеру. Однако все оставалось тихо.

– Придется устроить засаду, – сказал я.

– Тогда займемся делом.

На возвышенности поблизости было много сушняка, и мы при помощи кремня высекли искру и запалили небольшой костерок. Наконец и мой лук пригодился – я стал пускать горящие стрелы в логово твари.

– Смотри, Геракл! – сказал Энкид.

Остановившись, я повернулся туда, куда он указывал. В паре сотен ярдов собралась кучка людей, чтобы посмотреть на зрелище. Их было человек восемь-десять, они стояли на маленьком обрыве над топью и смотрели на нас. Судя по их одежде, это были не простые земледельцы или пастухи. Чуть позже я увидел вторую кучку зрителей, смотревших на нас с другой стороны. Они сидели в большой лодке с веслами, но сейчас они не торопились, а старались держаться от нас на определенном расстоянии.

– Откуда они все повылезали? – изумился мой племянник.

– А ты что хотел? Мы похвалялись по всей округе о том, что собираемся сделать, и немудрено, что некоторые нам поверили, по крайней мере, понадеялись на нас. Возможно, вид у нас не слишком боевой, но они, видать, настолько отчаялись избавиться от гидры, что мы стали единственной их надеждой. А след гидры – вот он. Ладно, давай работать.

Следующая горящая стрела попала в какое-то чувствительное место, потому что обитатель пещеры раздраженно зашевелился. Гидра вырвалась наружу, окатив нас грязной водой, и шутить она явно не собиралась. Мы впервые по-настоящему увидели тварь, на которую охотились. Выбираясь наружу, она заполонила собой все отверстие пещеры. У меня на затылке волосы зашевелились. «Вот оно, – подумал я. – В этой твари есть магическая сила, столь же странная, как и моя».

А когда чудовище полностью выбралось наружу, любая мысль о том, что оно все же может быть обычным зверем, улетучилась без следа.

Оно свистело и шипело, как пар, вырывающийся из-под крышки огромного кипящего котла. Оно было покрыто чешуей цветом от темно-серого до бледного, как рыбье брюхо. Туша, не меньше чем у взрослого мастодонта или слона, если уж на то пошло, шла к нам вброд на четырех массивных лапах с соответствующей величины когтями.

Закинув все свои головы, гидра взвыла и поднялась надо мной. Хотя шей у нее было не двенадцать, но уж с полдюжины точно. Правда, я не считал. Каждую шею венчала голова, которая вполне сгодилась бы крупному крокодилу. На меня со злобой уставились несколько пар красных глаз.

Шагнув вперед к самому краю топи, я перехватил своего врага на полпути, хорошенько размахнулся палицей. У меня уже был кое-какой опыт. Первым же ударом я размозжил одну из голов, в стороны полетели кровавые ошметки.

Я уничтожил одну голову, но на меня сразу же набросились три других. С двух сторон щелкнули зубы, но мгновением позже я понял, что это только попытка отвлечь меня. Я был ей не по зубам, зато вот мою тунику гидра схватила. Это было хорошее платье, которое я недавно купил, чтобы не мерзнуть холодными ночами. Тварь тут же разорвала ее.

Моя уверенность в собственном превосходстве пошатнулась, когда я увидел, как на первой обезглавленной шее начала вырастать новая голова. Поначалу я не поверил своим глазам, но это было именно так. В течение нескольких секунд кровавый обрубок затянулся чешуйчатой кожицей, распух, и через минуту на меня пялились красные глаза и щелкала зубами новая пасть.

Льву хватило одного удара, но я быстро понял, что нынешний противник куда сильнее. Только через несколько секунд боя я начал считать сбитые головы, и, когда я дошел до восьми, на меня по-прежнему пялилось почти столько же пар глаз и столько же челюстей пытались разорвать меня.

Я поднял палицу и шагнул немного вперед, по колено зайдя в мерзкую жижу. В глубине души моей зашевелился страх, странное и неприятное чувство, – причем отчасти потому, что оно было мне так незнакомо.

Снова и снова гидра пыталась рвать меня когтями, которые были куда больше и острее львиных. Но мощь Зевса растекалась по моим жилам, и тварь не могла оставить даже царапины на моей коже, не то что с ног сбить. И я сносил и сносил головы с толстых шей, пытавшихся обвить меня, словно щупальца.

Пока я был еще невредим, но бывали мгновения, когда мне казалось, что я встретил равного соперника. Несмотря на все, что я делал, гидра не собиралась отступать. Я не уступал ни шага, размахивая палицей, но тварь принимала удары даже более страшные, чем тот, который достался льву, без особых для себя последствий.

Среди деревьев раздавалось эхо нашей битвы, подобное грохоту барабана. Чудовище отмахивалось от ударов и наступало. Кроме того, головы стали вырастать сразу же, как я их сносил. Даже быстрее. На одной из шей выросли сразу две головы, хотя поначалу была только одна.

Сменив тактику, я решил поразить ее тело, но упругие шеи, каждая толщиной с мое тело, вырастали из него, бесчисленные головы бросались в сражение, сводя на нет все мои усилия. Огромная лапа ударила меня, сбив с ног.

Призвав остаток сил, я стал наносить еще более мощные удары. (Позже Энкид, захваченный своим хроническим любопытством, нашел в дереве моей палицы один из клыков твари, засевший там от силы удара, с которым я размозжил очередную голову.)

Но проклятая тварь обрастала новыми шеями и головами, восстанавливаясь с помощью какой-то магии сразу же, как я наносил ей очередную рану.

Я начал задыхаться, вся моя одежда превратилась в лохмотья, я бешено размахивал палицей. В конце концов, я отступил из болота, совершенно нагой, если не считать моих сандалий. Часть моего «я» хотела повернуться и убежать, но я справился с этим порывом.

Когда мой маленький помощник увидел, что я отступаю, он был ошарашен.

– Но мы же не сдадимся? – заикаясь, проговорил он. Когда он не носился взад-вперед вдоль топи, подбадривая меня, он собирал топливо и поддерживал костерок.

– Пламя Аида, нет! – выкрикнул я между вздохами. – Но мне нужна передышка. И я должен подумать. Должен быть другой способ.

Рядом, на островках у края болота лежали груды поваленных высохших деревьев. Сделав передышку, мы отступили на островок побольше. Там я остановился на берегу, опираясь на палицу и стараясь восстановить дыхание, пока гидра, извиваясь и шипя, словно обсуждала всеми своими головами – отпустить ли меня или добить. Я мог поклясться, что голов у нее сейчас было больше, чем в начале сражения. Насколько я видел, она не очень-то пострадала от ударов или потери крови, которой все вокруг было залито. Теперь я вполне мог поверить в то, что тварь, которую я вызвал на бой из ее логова, способна сожрать не только быка, но и льва.

Энкид вскоре развел другой костер, больше прежнего, поскольку на вершине холма было полно дров. К тому времени мне пришлось сделать новую палицу, поскольку от первой мало что осталось.

И тут Энкид пришел мне на помощь. Это его осенило:

– Огонь, Гер!

– Горящие стрелы?

– Нет. Когда ты отрубаешь голову, то если бы у меня был хороший факел, я бы мог подобраться к обезглавленной шее и прижечь ее. Может, тогда головы перестанут расти?

Пока мне ничего лучшего в голову не приходило.

– Отлично. Надо попытаться. Но держись подальше от моей палицы, когда будешь бегать вокруг со своим факелом. – И я несколько раз на пробу взмахнул новой палицей.

– Мог бы и не говорить.

По счастью, некоторые стволы были от природы достаточно сильно пропитаны смолой, чтобы хорошо гореть, так что у нас появилось несколько славных факелов.

Я думаю, что Энкид вряд ли пережил бы следующую фазу сражения, если бы изрядно помятое чудовище не стало заметно медленнее передвигаться. Это стало понятно, когда мы снова схватились. Прыгнув в болото, я опять стал бить своего противника. Я подумал, что удары, пришедшиеся по туше чудовища, а не по его головам, привели к каким-то внутренним повреждениям, так что гидра двигалась все более вяло. Наконец-то я увидел, что сражение идет к концу, и больше уж у меня не было желания отступать. Я упрямо сносил головы, а Энкид с горящей головней в руке бросался вперед и тут же прижигал свежий обрубок. Как мы и надеялись, это оказалось успешным способом не давать головам вырастать снова.

Шло время, и день стал клониться к закату, яркий свет его начал тускнеть, и даже чудовищная живучесть гидры иссякала. Тварь распростерлась на земле в грязи прямо на грани берега и суши. Она была беспомощна, едва приподнимала две оставшихся головы. Остальные шеи волочились по липкой грязи. Головы больше не вырастали, большинство шей оканчивались обожженными обрубками. Тварь из последних сил пыталась уползти в болото, но мы не собирались отпускать ее живой.

Теперь глаза уже всех голов, кроме одной, затуманила смерть. Наконец, когда мой страшный противник был окончательно обездвижен, я отбросил дубинку. Взяв один из наших неказистых ножей, я с трудом отрезал последнюю голову. Энкид быстро прижег обрубок факелом. Затем он вскинул руку и испустил долгий, ликующий вопль.

Мгновением позже я, наступив ногой на чешуйчатое тело, поднял вверх отрубленную голову Гидры. Это была та, что находилась в самой середине, та самая, которую считали бессмертной, – и правда, ее глаза все еще горели жизнью, а челюсти продолжали щелкать. От зрителей, стоявших в отдалении, послышались приветственные крики, а затем вдруг воцарилось благоговейное молчание.

Эта тишина обеспокоила меня.

– Что с ними? Ведь тварь, которой они так боялись, мертва, им бы прыгать от радости. Почему они хотя бы посмотреть не подойдут? Только не говори мне, что где-то тут ползает ее супруг!

Энкид некоторое время смотрел на молчаливых наблюдателей. Наконец он сказал:

– Они не идут сюда, но и домой не возвращаются, Гер. Сдается, они боятся уйти. Мне кажется, они не другой гидры боятся. Они боятся тебя.

– То есть как это – меня?

– Они смотрели на битву и видели, что ты сделал. Они могли слышать звуки ударов. Теперь они боятся тебя почти так же, как и ее.

– Но я же не собираюсь причинять им вреда!

– Но они все равно боятся тебя, Гер, – сказал мой племянник. Я не знал, что на это ответить, и пробормотал что-то себе под нос.

Через несколько минут мы закопали голову, все еще слабо шипевшую и заглатывавшую воздух, на суше, под огромным камнем. Потом рассказывали, что стрелы, смоченные ядовитой кровью или желчью твари, наносили неизлечимые раны. Может, оно и так, но это были не мои стрелы. С того самого дня, как я бесполезно стрелял во льва, я редко пользовался луком.

Как раз когда я ставил камень на место, меня снова позвал Энкид, на сей раз более спокойным голосом.

– Смотри, Геракл!

Вроде бы наконец один из зевак осмелился приблизиться. Это был мужчина, стоявший в другой лодке, хотя я не могу точно сказать, откуда взялись и он, и его лодка. Он словно бы появился из ниоткуда в мгновение ока, возникнув в каких-то тридцати ярдах от нас, гораздо ближе, чем стояли к нам остальные. Высокий, одинокий, он вел свою маленькую узкую лодку к нам, отталкиваясь шестом.

Я думал, что он причалит прямо перед нами, но он остановился, не приближаясь к берегу, а мы стояли на берегу. Он совершенно без усилий держался прямо, а лодочка его ни разу не покачнулась. Одной рукой он держал шест, погруженный концом в илистое дно болота.

Совершенно не глядя на Энкида, высокий незнакомец впился в меня взглядом серых глаз. Свет опускающегося солнца проник под край его широкополой шляпы, и мне показалось, что у него надо лбом виднеются маленькие крылышки. Но все равно что-то мешало мне рассмотреть его как следует.

– Привет тебе, Геракл, сын Зевса!

Голос нашего гостя словно бы отдавался слабым эхом – я никогда ничего подобного не слышал. На миг он напомнил мне голос бычьеголового мужчины из моего сна, только звучал он по-другому.

– Привет и тебе, господин, – помедлив, ответил я. Незнакомец был одет в длинное одеяние из какой-то тонкой гладкой ткани. Помню, я подумал, что никогда не видел такого платья. Оно почти полностью окутывало его широкоплечую фигуру, но мне казалось, что телом он могуч. Поначалу я решил, что он молод, затем – что стар, затем он снова показался мне молодым. А потом я уже даже и не знал, что думать.

Я видел и других людей столь же высоких, а то и выше. И все же я почему-то с самого первого мгновения нашей встречи был уверен, что впервые в жизни вижу бога. Мой племянник, который почти в то же самое время пришел к такому же выводу, утратил свою обычную наглость и попытался спрятаться у меня за спиной. Я никогда не видел Энкида в таком волнении. Он что-то скулил – но я не понимал слов. Я положил ему руку на плечо и заставил стать перед нашим гостем. Но, наверное, мои усилия пропали даром – бог по-прежнему не обращал внимания на моего юного помощника.

Гулкий глас божества пронесся над болотом.

– Геракл, у меня есть для тебя поручение. Возьмешься ли?

Несколько мгновений я не мог дать ответа. Я был ошарашен тем, что бог явился говорить со мной, но, думаю, будет честно сказать, что я был не так уж и сильно потрясен. Может, гордыня моя была глупа и причиной ее было мое невежество и, как закономерное следствие, самоуверенность, но, как бы то ни было, все это выросло не на пустом месте.

– Ты знаешь мое имя, господин, – сказал я, – но я не знаю твоего.

Нашего гостя моя наглость не покоробила.

– Смертные называют меня Гермесом. Или иногда Меркурием, Вестником. Ныне я пришел именно как вестник.

Шест, которым Гермес удерживал лодку, вдруг превратился в длинный жезл, вроде как у глашатая. Единственным отличием было то, что его обвивали две змеи, и я припомнил, что его вроде бы называют кадуцеем. Лодка теперь была ближе к берегу, хотя я не заметил, чтобы она двигалась.

На сей раз на меня все это подействовало сильнее, но я продолжал:

– И чей же ты посланец, владыка Гермес?

Широкие плечи чуть шевельнулись под накидкой.

– Полагаю, ты вправе спрашивать. Меня прислал твой отец, Геракл.

Внезапно тень покинула лицо нашего гостя. Пламенный отблеск заката показал мне лицо тридцатилетнего мужчины. Он был красив – но я видывал смертных и покрасивее или, по крайней мере, не хуже его. Лицо это было совершенно человеческим, но все же в нем было нечто большее.

Когда я ничего не ответил, бог негромко добавил:

– Если исполнишь поручение, награда твоя будет такой, что ты и не в силах даже вообразить.

Упоминание об отце вдруг наполнило меня страшным гневом, смешанным с неожиданным стремлением. Я смог ответить лишь одно:

– Я никогда не был силен воображением.

– Принимаешь ли ты поручение? – не отступал Гермес. Он стал чуть выше, чем прежде.

– Ты должен сказать мне, в чем оно состоит. – В ту минуту, невежда, я не сомневался, что неуязвим. Я только что убил гидру, я был сыном своего отца. И присутствие бога меня не смущало – по крайней мере, этого бога.

Вестник по-прежнему был спокоен и терпелив. Переложив шест в другую руку, чтобы свободной он мог указывать, Гермес сказал:

– В сотнях миль к северу и востоку отсюда, на склонах горы Эриманф разоряет земли чудовищный вепрь. Тварь такое же проклятие для окрестных земель, как гидра – для здешних.

– Вепрь? – у меня аж челюсть отвисла. – Гигантская свинья?

Наш гость важно кивнул.

– Такого вепря еще никогда не бывало на свете.

– И ты хочешь, чтобы я его убил.

Но Гермес снова удивил меня.

– Нет! – внезапно в его голосе зазвучало повеление. – Ты поймаешь зверя живым и принесешь туда, куда я скажу.

– Живьем? – изумился я. Плечо Энкида выскользнуло из моей руки, он поднял голову – этот разговор так изумил его, что он почти забыл свой страх.

– Живым, Геракл, – сказал Гермес. – И когда ты поймаешь вепря, ты принесешь его живым, еще раз повторяю, и, по возможности, невредимым, в город у моря, называемый Иолком. Он лежит на северном побережье Великого моря. Ты знаешь это место?

– Я слышал о Великом море, но никогда его не видел. Оно, наверное, покажется мне необычным.

– Но ты принимаешь поручение?

– Я сделаю это для моего отца, – сам удивился я своим словам, – если он тоже сделает для меня кое-что.

Меркурий, похоже, облегченно вздохнул, когда я согласился.

– Тебе нужно столько понять и узнать, а времени так мало, – пробормотал он. Затем, снова возвысив голос, он сказал мне: – Не беспокойся – люди расскажут тебе, как добраться до Иолка, поскольку именно там собираются аргонавты.

Я все еще пытался представить себе этого самого ужасного вепря, и как мне его победить, не причинив ему серьезного вреда. Потому я пропустил мимо ушей это загадочное слово – аргонавты – и не спросил, почему они там собираются и что мне до этого. Но потом я припомнил рассказы нашего разговорчивого гостя в пастушьем лагере, того самого, который не удивился нашему мертвому льву. Он тоже что-то говорил об аргонавтах. Он много такого говорил, чего пастухи не понимали.

Но Гермес, он же Меркурий, продолжал говорить, и на сей раз я должен был внимательно прислушиваться.

– Прежде чем отправиться на охоту за вепрем, Геракл, я настоятельно советую тебе разыскать кентавра по имени Фол. Он расскажет тебе много полезного, что пригодится тебе в твоей охоте.

– Кентавры? Я ничего ни о каких кентаврах не знаю.

– Узнаешь, – сухо ответил Меркурий. – Я уже сказал, что тебе многое предстоит узнать. – И он продолжал свою речь, описав мне местность, где можно найти кентавров. – Чтобы посетить кентавра, тебе понадобится пройти лишний десяток миль, но это стоит усилий. Фол расскажет тебе, как поймать тварь. Может рассказать еще кое-что, что тебе пригодится впоследствии.

Гермес вроде бы закончил, и между нами воцарилось молчание. Мой племянник чуть пошевелился, наверное, пытаясь собраться с духом и высвободиться из хватки моей покровительственной руки. Маленькие волны набегали на берег и расходились от лодки нашего гостя. Зеваки по-прежнему стояли вдали, глядя на нас, словно ждали очередного чуда. Интересно, подумал я, понимают ли они, кто такой этот человек в лодке?

Наконец, в гордыне своей, я спросил:

– Если мой отец и вправду хочет, чтобы я свершил для него это, то почему он сам не пришел и не сказал мне? – Энкид снова весь сжался, услышав, как я осмеливаюсь разговаривать с богом.

– Когда увидишь своего отца, спроси его об этом, – невозмутимо ответил Гермес.

И тут он снова удивил меня. Мне поначалу показалось, что он уже готов уйти, но теперь я подумал, что он хочет прежде кое-что закончить.

Он посмотрел по сторонам, как человек, который опасается, что за ним подглядывают (но кто, подумал я, может испугать бога?), затем легким движением кадуцея, служившего ему шестом, подвел лодку поближе к берегу, прямо к туше гидры.

Он склонился над безмолвной грудой, и в его бессмертной руке вдруг мелькнуло короткое яркое лезвие. Он подсунул ногу под тушу, и я с изумлением увидел, что и на его ноге тоже были крылья, как и на шляпе. Гермес отсек кусок обугленной шеи, и еще один – с головы гидры, которая, хотя и мертвая, еще держалась на шее. Эти ужасные трофеи тут же исчезли, как и нож, где-то в складках одежды или в рукаве бога.

Стало ясно, что Гермес в своей божественной уверенности счел нашу встречу законченной. Я не был особенно потрясен его появлением, а уж он словно вовсе не был удивлен моим деянием. Он изящным движением вынул шест из воды, поверхность которой с приближением ночи наливалась чернотой. Последние лучи солнца уже угасли, и тьма окутала лик бога. Но он еще не закончил разговора со мной.

– Помни, Геракл, что я сказал тебе о вепре. Когда ты привезешь его в Иолк, я снова буду говорить с тобой. Клянешься ли ты, что доставишь его туда?

– Если мой отец действительно этого хочет, то клянусь, что приложу все усилия.

Я хотел было уже задать следующий вопрос, но бог отвернулся от меня, и я понял, что это бесполезно.

Вестник повел свою лодку прочь, держа шест обеими руками, и каким-то образом исчез среди редких чахлых стволов деревьев, торчавших в темной воде, поскольку больше я не видел ни его, ни лодки.

– А когда я увижу моего отца? – крикнул я ему вслед.

Ответа не было.

Я крикнул громче:

– Если уж меня нанимают выполнить работу, я имею право узнать, что я получу в награду! Я знаю, ты сказал – «больше, чем я могу вообразить», и это звучит очень заманчиво, но все-таки…

Я замолк, потому что не было смысла кричать в пустоту.

Глава 7

Завр

Первое дыхание настоящей зимы настигло нас с Энкидом, когда мы упорно лезли в горы. Нам сказали, что именно там и надо искать кентавров, но пока мы не встретили ни единого отпечатка копыта хотя бы одного представителя этой легендарной расы, не говоря уже о том, что мы и понятия не имели, где искать этого самого Фола. Снова и снова я сожалел о том, что не заставил Гермеса рассказать поподробнее. И снова и снова я задумывался, не показал ли я себя полнейшим дураком, согласившись на то поручение, которое дал мне Гермес.

Что до моего решения посмотреть в глаза отцу и задать ему пару вопросов, то здесь моя неудача была полнейшей, так что мне даже и думать об этом было больно. Я не отказался от этой мысли, но не сделал ничего, чтобы достигнуть своей цели.

С той поры, как я убил гидру, превратив ее в рыбий корм, и Гермес унес куски плоти твари, прошло несколько недель. Мы с Энкидом с благодарностью приняли еду и одежду в награду от людей, наблюдавших за сражением.

В тот день мы брели по горной дороге, руководствуясь единственным указанием о том, где мы можем отыскать Фола. Мое постоянное беспокойство усугублялось тем, что мы уходили все дальше и дальше от горы Эриманф, где нам предстояло затравить вепря.

Наша новая одежда оказалась потеплее той, что была разорвана в клочья в сражении с Гидрой. Но мы удалялись от теплых равнин, а какова бывает настоящая зима в горах, мы и понятия не имели, и потому всякий раз, как мы останавливались, нас начинала бить дрожь.

Мой племянник, стуча от холода зубами, спрашивал меня:

– А кентавры говорят на том же языке, что и мы?

– Не удивлюсь, если Фол и с десяток других разговаривают по-нашему. Я слышал, что некоторые из их расы – весьма просвещенные существа.

В детстве мы с Энкидом оба кое-как освоили один-два чужеземных языка, и в невежестве своем я полагал, что мы теперь можем разговаривать с кем угодно в любой части мира.

Мы с Энкидом шли, размахивая руками, чтобы согреться, а мысли мои были заняты грядущими трудностями: я все думал, как одолеть вепря. Если тварь, на которую мы собирались охотиться, сравнима по силе и ярости с двумя чудовищами, которых я уже одолел, то поймать его живьем будет куда труднее, чем забить дубинкой насмерть.

Мой спутник думал о том же.

– Гер, мы так и не знаем, на что похож этот вепрь.

– Верно. Но это не главная беда. Не сомневаюсь, когда мы увидим эту проклятую зверюгу, мы сразу же ее узнаем. Он наверняка особенный.

Гермес и вправду не дал нам никакого описания вепря. Однако я видел более-менее привычных домашних и диких свиней, так что, мне казалось, узнаю тварь без труда. Конечно, я мог представить себе ужасные клыки, но я не думал, что они могут мне повредить – ведь даже зубы гидры оставили на мне лишь слабые царапины. Может быть, думал я, я оглушу вепря палицей или ударом кулака, если верно рассчитаю силы.

Я был уверен, что существо в плаще, встретившее меня в болотах, было божеством. Но почему-то, вновь и вновь воскрешая в памяти эту встречу, я уже не был полностью уверен в том, что нашим гостем был именно Гермес. И еще я не мог понять, почему Гермес – если только это был Гермес – так настаивал на том, чтобы вепрь не был убит.

Мы с Энкидом шагали вперед, обдумывая все это и то, что было с вепрем связано, заодно размышляя о характере кентавров и мало обращая внимания на окружающее, когда вдруг перед нами вырос огромный, тяжело вооруженный мужчина. Он внезапно шагнул нам навстречу из-за дерева и встал, преграждая нам путь.

Поначалу на лице его была злобная усмешка, но поскольку мы просто стояли, она перетекла в щербатую улыбку. Наверное, ему было лет тридцать, хотя судить об его истинном возрасте было трудно. Он был одет в кожаные штаны и рубаху, а также в кожаные башмаки. Его рыжие волосы были заплетены на висках в тоненькие косички, в ушах были большие серьги, а его лицо и руки, обнаженные, несмотря на холод, были покрыты татуировкой и ритуальными шрамами. Его бочкообразный торс был весь опутан ремнями с ножнами, из которых торчали, как иглы у кактуса, острия и клинки.

Со слабым разочарованием я увидел, что в нем нет ничего от кентавра, хотя на первый взгляд он был не меньше лошади. Наверняка разбойник, подумал я. Хорошо, что нам повезло пока не напороться ни на одного из его сотоварищей по ремеслу. Каким-то образом мне хватило ума быстро оглядеться по сторонам, и меня как-то удивило, что у него нет шайки. Одинокому грабителю приходится туго, подумал я, ведь его предполагаемые жертвы обычно поодиночке не ходят. Но, возможно, этот грабил только одиноких путников или слабые на вид пары – вроде нашей. При мне, естественно, была моя новая палица, но я знал, что она была слишком большой и неуклюжей, чтобы казаться серьезной угрозой в руках такого ничем с виду не выдающегося человека, как я.

А гигант уткнул руки в боки и с удовлетворением окинул нас взглядом, словно мы были два гриба, которые остается только взять и съесть.

– Доброго вам утра, парни, – голос нашего нового знакомого был мощным и глубоким, но он хорошо им владел. И звучал он так, словно он и вправду рад нас видеть.

– Привет и тебе, господин, – ответил я. Сейчас, оглядываясь в прошлое, мне кажется, что мой разум был тогда слишком занят кентаврами и вепрем. Я все оглядывался, ожидая, что сейчас из засады выскочит еще с полдюжины сотоварищей этого громилы. Но мы оставались втроем, так что я снова повернулся к нему. – Не знаешь ли ты, где нам найти кентавров? – спросил я на всякий случай.

Казалось, что тот не расслышал моего вопроса.

– Меня зовут Завр, – заявил он и замолчал, ожидая нашего ответа. Но его не последовало, и он, нахмурившись, продолжал: – Вы оба замерзли. Идемте-ка ко мне в пещеру, там хорошо и тепло. У меня есть кой-какая теплая одежонка на вас.

Слова-то были гостеприимны, но голос выдавал его. Мы с Энкидом обменялись взглядами, и он еле заметно пожал плечами. Пока я был рядом, он боялся не больше, чем я, а в глазах его зажегся огонек предвкушения опасных приключений. Я снова посмотрел на разбойника, у которого вид был уже не столь довольный. Я подумал, что мы не выказали ни беспечной доверчивости, ни полнейшего страха, и это озадачило его, пробудив некоторое беспокойство.

– А где твоя пещера, господин? – вежливо спросил я.

Словно не желая уступить в вежливости, Завр показал головой и шагнул в сторону, чтобы пропустить нас вперед. За деревом, у которого он скрывался, начиналась едва заметная тропка, уводившая в заросли. Я повернулся к нему спиной и пошел вперед, не останавливаясь, чтобы обдумать возможный выбор.

Конечно же, я позаботился о том, чтобы Энкид шел впереди меня – он сразу же сам бросился вперед, чтобы между ним и громилой оказался я. Моя палица лежала, как обычно, на правом плече. Если Завр, который сейчас шел позади меня, попытается ее у меня отнять или, что вернее, убить меня одним из своих клинков или дротиков… ну, его ожидает сюрприз. Но я все еще не был полностью уверен в том, что он собирается причинить нам зло. Хотел бы – давно убил бы, ведь ему плевать на такое неуклюжее оружие, да еще в руках такого сопляка, как я.

– Издалека, ребята? – весело спросил он сзади своим густым басом. – Где ваш дом?

Я слегка повернул голову, чтобы ответить ему.

– Из Кадмеи, господин. Спасибо за беспокойство.

Он не ответил, и я подумал, что он вряд ли вообще когда-нибудь слышал о Кадмее.

Мы не прошли и сотни ярдов по тропе, когда перед нами вдруг возникла пещера – темный овальный вход в известковой стене, прикрытый занавесью из шкур крупных животных. Завр подошел отодвинуть занавесь, и мгновением позже мы оказались внутри. Я оставил палицу снаружи, поскольку вряд ли в маленькой пещере будет достаточно места, чтобы размахнуться.

Сквозь трещины в камне в пещеру проникало достаточно дневного света. Тут было на удивление тепло, просторно и уютно, но, несмотря на потребность в отдыхе, мне было трудно расслабиться, поскольку наверху, по неровным выступам стены, изысканным бордюром шел узор из человеческих черепов и костей.

В дальнем углу пещеры, приятно потрескивая, горел костерок. Дыра в камне над ним служила естественным дымоходом, а естественное углубление в каменном полу пещеры было очагом. На плоском камне у очага стоял накрытый горшок, источая дразнящий аромат. Не будь тут таких зловещих украшений, местечко это было бы по-настоящему приятным. Пол почти весь был покрыт ковром, до неприличия красивым.

«Даже у разбойника может быть свой дом», – подумал я. И тут, наверное, из-за ощущения домашнего уюта я вспомнил о Мегане. Но она была далеко, и я возблагодарил всех богов за то, что ей никогда не придется быть в таком месте, как это.

Мимо моей ноги прошмыгнуло что-то чуть покрупнее мыши. Я посмотрел вниз и увидел пару необычных животных. Это были ящерицы величиной с кролика. Они суетились в углу пещеры. Поначалу их темные чешуйчатые тела двигались слишком быстро, чтобы я мог как следует их рассмотреть, но когда они замерли, я увидел, что они носят ошейники, как домашние животные. Одна держала в лапках, похожих на обезьяньи, что-то с остатками мяса и обгрызала его. Кость зловеще напоминала человеческую локтевую. Припав к земле, тварь смотрела на меня огромными желтыми глазами, и мне показалось, что взгляд этот был голодным.

– Твои домашние любимцы? – спросил я.

– Познакомьтесь с Деймосом и Фобосом. Они уничтожают тут почти всех паразитов. И они куда лучшая компания, чем люди.

Я ничего не ответил, только покачал головой. Если человек предпочитает общество ящериц, то что с ним спорить?

Завр пригласил нас сбросить ношу и присаживаться. Но как только я сбросил свой мешок, он тут же схватил его, открыл и вытряхнул его жалкое содержимое на лежанку у стены. Туда же быстро последовали и пожитки Энкида.

– Немного, – разочарованно заметил грабитель. – Худо, что вы, ребята, такие бедные.

– Смотри, – предложил я, – может, и найдешь что себе по нраву. – Затем я глубоко вздохнул, почему-то чувствуя, что должен честно предупредить этого человека. – Но если ты опорожнишь мой мешок, то прежде, чем я покину твою пещеру, я набью его чем получше. Например, той теплой одеждой, о которой ты говорил. И, думаю, у тебя найдется добрый запас еды.

Завр изобразил что-то вроде смеха. Ему следовало бы поупражняться в этом, чтобы выглядело поубедительнее. Он по-прежнему с удивлением смотрел на меня, но теперь уже и с опаской. Скорее всего, из-за моего спокойствия он счел меня чокнутым, а сумасшедший, каким бы он тщедушным и плохо вооруженным ни был, всегда опасен.

– Что до одежды, – сказал громила, – то вам, парни, больше не придется об этом заботиться. В царстве Аида, как я понимаю, одежда ни к чему. Лучше давайте-ка сами раздевайтесь. И одежка сохраннее будет, и мне хлопот поменьше.

Я с радостью увидел, что Энкид уже убрался подальше, чтобы не попасть под руку, забившись как можно дальше в пустой угол пещеры. Теперь мне не нужно было думать о том, как бы его защитить во время драки, которая, судя по всему, вот-вот начнется.

Но поскольку перед моими глазами все еще стоял образ Лина, я чувствовал, что все должно быть по-честному, и потому спросил нашего хозяина:

– Разве у грабителей нет помощников? Или тебе не надо, чтобы сила была на твоей стороне?

Завр посмотрел на меня почти с жалостью.

– Малыш, да не нужны мне никакие помощники! Зачем мне помощник, когда я приглашаю гостей к себе в пещеру? Может, ты слышал другое мое прозвище? Иногда меня зовут Ящером. – Он снова замолк, словно ожидал, что это имя хоть как-то да подействует на нас. Но мы с Энкидом никогда о нем не слышали.

Грабитель начал злиться.

– А сила и так на моей стороне, парень! Сомневаешься – попробуй. А как тебя, кстати, зовут?

– Геракл, – ответил я. Но это имя значило для него не больше, чем для меня – его.

– А меня зовут Энкид! – отважно пропищал из угла мой племянник.

– Отлично, Энкид, – спокойно ответил Ящер, чуть поворачивая голову, но не сводя с меня сузившихся глаз. – Я приберегу тебя на потом, так что ты сможешь убрать тот беспорядок, который я тут сейчас, похоже, устрою. Но все это будет снаружи. Малыш Геракл пойдет со мной – не хочу запачкать мой прекрасный ковер.

Ящер не счел нужным ради меня даже меч обнажить, но в руке его уже был большой нож. Когда я попытался было схватить его за руку, он очень быстро отдернул ее. Однако его быстрота не спасла его. Прежде, чем я успел схватить его, клинок распорол мою тунику и холодом скользнул по ребрам. Я ощутил укол, но, как я позже убедился собственными глазами, острая бронза или сталь были способны пропороть мою кожу не более, чем клыки и когти гидры. В следующее мгновение я ухитрился схватить его за руку, и схватка, если это можно было так назвать, закончилась.

Когда Завр почувствовал, как стонут в моей хватке его мускулы и трещат кости, когда он увидел в моих глазах свою смерть, он произнес изменившимся голосом:

– Вот, бог вышел против меня, и я бессилен.

Наверное, кто-то когда-то предсказал ему это. Он верил в то, что говорил, и больше он ничего не сказал, сдавшись почти сразу. Почему-то спокойная покорность Ящера лишь разъярила меня, поскольку на его месте я вел бы себя совершенно иначе.

Он не вскрикнул, лишь дважды хрипло застонал – первый раз, когда я сломал ему руку, заставив его выпустить нож, и второй раз, когда я вырвал из его ножен другой клинок, один из тех, что торчали из его опоясанного кожаными ремнями торса, и неуклюже пырнул его в сердце. Мне показалось, что вполне справедливо, если он примет смерть от одного из орудий своего мерзкого ремесла. Деймос и Фобос с криком бросились прочь, и ярко-красная кровь все-таки запятнала его прекрасный ковер, но никто уже его не станет чистить.

Так умер от моей руки второй человек. Второе убийство уже не так взволновало меня, как первое – и будь я мудрее, я бы очень задумался над этим. Но разве мог я быть столь жестоким к миру, чтобы оставить в живых этого разбойника? Прибитые высоко на стенах черепа ухмылялись мне – по крайней мере, жертвы наконец посмеялись над смертью своего убийцы, поскольку эти черепа однозначно говорили мне о том, что это был за человек.

Бог вышел против меня. Нет, я видел Гермеса, и я знаю, что я – не бог.

Как только Завр погиб, Энкид вылез из угла пещеры, где прятался, и осторожно переступил через бездыханный труп разбойника, растянувшегося на своем прекрасном ковре. Затем мы неторопливо обошли пещеру, выискивая снедь и рассматривая ворох добра. Большую часть награбленного мы нашли в задней комнате, вход куда был полускрыт другой занавесью из шкур. Там мы нашли то, что я больше всего надеялся и ожидал найти, – сушеное мясо, рыбу и фрукты, а также теплую одежду разного размера, даже подбитые мехом башмаки.

После недолгих поисков я нашел еще одну тунику на себя, без ножевой дырки, какие-то штаны и меховую шапку. Пока мы рылись в кладовой, мой племянник отыскал красивый меховой плащ с капюшоном, который, как я полагал, некогда принадлежал утонченной госпоже, и хорошие башмаки. Но все это ему казалось мелочью – он искал сокровища.

Действительно, в пещере оказалось немало золота и серебра. Все это было хитроумно запрятано в полу, но Энкид усердно искал, пока не нашел клад. Я взял лишь горсть монет, которые пригодились бы в пути, чтобы покупать еду.

– Посмотри на это, Гер! И на это! Великие боги, это ж золото!

– Его тяжело нести, – я пытался натянуть башмак, тут их было немало.

– Но это же золото!

Я покачал головой.

– У меня есть все, что мне нужно. Бери, что хочешь. Но не надейся, что я потащу лишний груз или буду защищать твои богатства.

Монеты и драгоценные камни, золото и серебро никогда не казались мне великой ценностью, стоившей того, чтобы копить их. В конце концов, в мире такого полно, и уж когда припрет по-настоящему, то деньги как правило находятся.

Минуту он молчал, роясь в куче добра. Затем:

– Смотри, серьги! Ах, если бы у меня были проткнуты уши, Гер! А у тебя?

Мои волосы были слишком густы и длинны, так что уши редко бывало видно.

– Нет, – ответил я. – Сомневаюсь, что тут кто-нибудь найдет орудие, чтобы проделать дырки в ушах, но у самого Завра были большие дыры. – Я вспомнил о трупе, лежавшем в соседней комнате.

Сомневаюсь, что парень обратил внимание на мои слова, поскольку не ответил мне. Он примерял золотые браслеты, кольца и ожерелья одно за другим, пояса с украшенными драгоценными камнями кинжалами и мечами. Но в конце концов под моим неодобрительным взглядом он удовлетворился мешочком монет довольно скромного достоинства.

Затем мой племянник окинул взглядом маленькую комнату и принюхался.

– Мы тут переночуем? Здесь тепло.

– Не хочу проводить ночь рядом с ним, – сказал я, кивая в сторону занавеси и комнаты, что была за ней.

– А мы его вынесем. Можем даже похоронить.

Предполагалось, что это помешает неупокоенному духу расхаживать вокруг.

– Похоронить – хорошая мысль, но я вообще не оставался бы в этой пещере. Насмерть не замерзнем, особенно в новой одежде. Найдем себе где-нибудь ночлег.

Энкид пожал плечами.

– Ладно. Но варево в соседней комнате так соблазнительно пахнет!

Вот так Ящер в конце концов оказался гостеприимным хозяином. Прежде чем покинуть его пещеру, мы попробовали содержимое кипевшего на малом огне котелка. Решили, что это то самое, чем оно показалось с самого начала, то есть похлебка из кролика, и с чистой совестью ее съели.

Когда мы уходили, я остановился прямо перед входом в пещеру, сорвал меховую занавесь и уперся руками в каменный косяк, толкая так и эдак. Вскоре я нашел нужную точку. Толкая, я выломал несколько камней из известковой стены так, что часть ее содрогнулась, и нам с племянником пришлось быстренько отскочить в сторону. Ближайшие деревья задрожали, как при землетрясении, тряся мертвыми безлистными ветвями, и вход в пещеру вдруг рыгнул на холодном воздухе пылью и щебнем и провалился внутрь. Слишком хороша она была для разбойничьего гнезда.

Когда хозяин погиб, две ящерицы, вереща тонкими голосками, выбежали из пещеры. Выйдя наружу, мы увидели на тонком снегу их следы. Но вряд ли Деймос и Фобос убежали далеко. Скорее всего, они скоро вернутся домой. Хотя вход и был завален, им оставалась щелка, чтобы проникнуть внутрь. Внутри пещеры им не будет холодно, по крайней мере, пока огонь не угаснет. Да и свежих косточек погрызть им останется.

Глава 8

Кентавры

Покинув пещеру грабителя, мы с Энкидом снова отправились на поиски кентавров, в особенности же кентавра по имени Фол. Мы прорыскали несколько недель, встретили несколько человек, проходивших по тем местам, в которых, как мы думали, могут жить эти необычайные существа. Не раз я был готов сдаться и отправиться к горе Эриманф, где должен был обитать вепрь. Мне не терпелось отыскать проклятую тварь, какой бы она ни была, взять живьем и заняться своей жизнью – в конце концов, Гермес не настаивал на непременной помощи кентавра.

Несколько раз мы с племянником чуть совсем не заблудились, и то, что мы были сейчас тепло одеты и обуты, несомненно спасло нам жизнь.

Среди того добра, что хранилось в пещере разбойника, мы нашли и небольшой запас награбленного оружия и в последний момент взяли оттуда по праще. Энкид, упражняясь по дороге, стал довольно искусным пращником и добывал нам мелкую дичь, когда не попадалось гостеприимного дома, где мы могли бы найти ночлег и ужин.

В наших скитаниях мы ушли далеко от Эриманфа, чья снежная вершина порой виднелась вдалеке. Но мы не отступали.

Наконец мы обнаружили, что находимся среди поселений людей, которые на вопрос о том, не видели ли они кентавров, не отвечают тупым взглядом и не считают их выдумкой. В этой местности среди лесистых холмов и глубоких лощин было мало жителей. И никто из тех, кто нам тут встретился, не сомневался в том, что кентавры на самом деле существуют. Но почти все они утверждали, что не имеют ничего общего и не желают иметь с этими тварями. Казалось, что в здешних краях обе расы прекрасно знали о существовании друг друга, но старались держаться друг от друга подальше.

Наконец мы встретили женщину, старуху-знахарку, которая не только видела кентавров, но заявила, что лично знает именно того, который нам нужен. Она заверила нас, что Фол больше, чем другие из его племени, склонен к общению с людьми.

Она не только подробно описала нам, как выглядит Фол (как только уверилась в том, что мы не собираемся на него охотиться и убивать), но и подсказала, где мы скорее всего его найдем.

Получив эти сведения, мы с Энкидом продолжили путь. В полдень следующего дня после того, как покинули хижину знахарки, мы наткнулись на странный след, который вновь пробудил в нас надежду.

Все, включая Гермеса, говорили, что найти кентавров можно по следам, напоминающим следы конских копыт. Следы, что были перед нами, были явно оставлены тяжелыми копытами, но не козьими, не оленьими, мы вообще никогда таких следов не видели.

– Может, это лошадь, а, Энк?

Опытный следопыт, внимательно прищурившись, посмотрел на следы.

– Может быть. А может, кентавр. А ты что думаешь?

– Я думаю, что их мог оставить кто угодно, вплоть до демона.

Несмотря на трудности, мы наконец добились кое-каких успехов. Землю покрывал тонкий снежок, так что идти по следу было легко, и даже такой ничего не смыслящий в деле следопыт, как я, мог их четко видеть.

Пройдя еще немного по редколесью, мы услышали звук топора.

Я остановился и поднял руку.

– Слышишь? Как будто впереди дровосек рубит дрова.

– Может, это тот, кого мы ищем.

– Может быть. Или… у кентавров ведь есть руки? Может, кто-то из них и рубит.

Бесшумно, как могли, мы подошли к небольшой расчищенной делянке у края леса и остановились там, еле дыша.

Поначалу мне показалось, что у дальнего края делянки задом к нам стоит лошадь. Длинный хвост порой взмахивал, от широких боков на холоде исходил легкий пар. А на лошади, как мне показалось, сидит голый, несмотря на холод, человек. Странная поза для рубки дров, но человек мощно взмахивал топором, отрубая от дерева толстый сухой сук. Прошло два-три мгновения прежде, чем я заметил, что нигде не видно ног предполагаемого всадника. А также не видно лошадиной шеи и головы.

Под моей ногой хрустнула веточка, когда я попытался встать поудобнее, чтобы можно было рассмотреть картину получше. Однако существо на том конце делянки не обернулось. Или не слышал, или ему было наплевать на пару каких-то человечков.

Наконец я громко крикнул:

– Привет тебе!

Теперь существо заметило нас и изящно повернулось на своих украшенных копытами ногах, ответив на наше приветствие кивком, словно ему было неохота отрываться от работы. У него были длинные волосы и борода, совершенно человеческое лицо, да и весь торс был человеческим. Он очень подходил под данное женщиной описание.

Сделав вперед несколько шагов, я смело воскликнул:

– Мое имя Геракл. Это мой племянник Энкид. И если ты Фол, то мы проделали долгий путь, чтобы отыскать тебя.

Кентавр отбросил с лица длинные волосы.

– Я Фол. Но зачем вы подвергали себя таким трудностям? И откуда вы пришли? – У него был приятный глубокий голос.

– Мы пришли из Кадмеи. И я пустился в этот нелегкий путь потому, что мне приказал бог.

Фол нахмурился, словно очень серьезно обдумывал мои слова. Наш новый знакомый набросил на плечи безрукавку, которую, видно, снял, пока рубил дрова. Его руки казались более могучими, чем руки большинства людей – он вполне мог потягаться с Ящером.

Надев безрукавку, он поднял с земли лук и колчан и повесил их на плечо, как обычный человек. У его ног лежала туша свежеубитого оленя – охота его была явно удачной. Правда, понес тушу он, естественно, не так, как люди, просто закинул ее на круп позади своего человеческого торса.

Я уверен, что ты, читатель, видел изображения кентавров, а то и их самих. У них голова, руки и торс человека, и, судя по всему этому, Фол был крепко сложен и находился в расцвете сил. Но на уровне бедер тело переходило в лошадиный круп, словно человеческий торс заменял шею лошади. Человеческие волосы были одного цвета с конским хвостом, а гривы не было ни на шее, ни на спине человеческого торса.

Только потом, годы и месяцы спустя, я начал понимать истинную жизнь кентавров.

Во-первых, огромное тело требует много еды, а вся она поступает через небольшой человеческий рот, и пережевывать ее приходится небольшими человеческими зубами. Кентавры едят мясо, когда удается его добыть, – прокормить массивное тело, питаясь одними овощами, просто невозможно. Есть, конечно, и другие сложности, включая двойной желудок, но в невежестве своем я в нашу первую встречу ничего об этом не знал.

Когда мы представились друг другу и начали, наконец, говорить о вепре, Фол пригласил нас в свой дом, точнее, хижину. Она была милях в двух отсюда, и наш хозяин вежливо умерил свой обычный шаг, чтобы мы могли поспевать за ним.

Маленький дом с тростниковой крышей стоял на небольшой расчищенной делянке. Других строений там не наблюдалось. Передняя дверь оказалась большой, как у стойла, да и припахивало в хижине конюшней, хотя внутри было чисто, как в любом доме – на самом деле, даже чище, чем во дворце царя Кадмеи, особенно утром после ночной гулянки. Мебели было мало. Как я понял, это вполне естественно, поскольку хозяин и его обычные гости вряд ли сидели на стульях, да и спали, наверное, стоя. Пара высоких, хорошо сделанных, похожих на полки столов позволяли писать и читать, и в хижине я увидел несколько книг, стоявших на более высоких полках. В одном конце комнаты в каменном очаге, доходившем человеку до груди, горел огонь, освещая и согревая комнату. Не было признаков того, чтобы тут еще кто-то жил, кроме хозяина, а вид жилища заставлял предполагать, что Фол вел жизнь отшельника.

Хотя комната не была так весело освещена, как в последнем доме, где мы с племянником нашли приют, здесь нас ожидало искреннее гостеприимство.

Энкид охотно взялся быть поваром и вытащил тушу оленя наружу. Порывшись в чуланчике, встроенном в стену, Фол достал оттуда обычный стул, думаю, единственный в его доме, и предложил его мне. Энкид, очень довольный тем, что о нем забыли, сел на пол у стены по-портновски. Парень был явно очарован нашим хозяином и не мог отвести от него глаз.

А наш хозяин сказал, что у него припасен изрядный кувшин вина, и тут же начал рассказывать историю, связанную с ним. Этот кувшин находился в его доме, который, как он уверял меня, был куда старше, чем казался. Судя по этой древней истории, совершенно мне незнакомой, вино должно стоять закупоренным, пока к хозяину не придет в гости сын Зевса.

– И раз ты говоришь, что ты сын Зевса, – сказал Фол, – я поверю тебе на слово и откупорю его. А другая тому причина – то, что я всегда хотел узнать, каково это винцо на вкус.

Труды Энкида принесли свои плоды, и по хижине пополз аромат жарящейся оленины. Когда Фол выкатил кувшин на свет, переваливая его с боку на бок, я увидел, что он и вправду большой и сделан из глины. Верх его был в пыли, крышка была залита воском, таким темным и потрескавшимся, что кувшин и вправду мог оказаться очень старым. Фол поднял его могучими руками и вытащил на середину комнаты.

Потом он захотел поставить кувшин на какую-нибудь подставку, чтобы его было легко открыть. Такое дело было бы под силу только двоим, и я решил ему помочь. Естественно, огромный кувшин легко был поднят. Кентавр отошел на шаг, отер пот со лба и, нахмурившись, глянул на меня.

– Откуда у тебя такая сила, парень?

– От отца.

– Вижу.

Когда я узнал, сколько простояло это вино, я засомневался в его качестве, зная, что вино, выдерживаемое несколько десятков лет, превращается в уксус или что похуже.

Снова сев на стул, на котором человеку было просто невозможно сидеть удобно, я спросил:

– Но разве вино выдерживают так долго?

Порывшись в чулане, он вышел с деревянным молотком и клинышком в руках.

– Не меня, Геракл, спрашивать об обычаях рода людского. Ну, ты хороший знаток вина, Геракл, сын Зевса?

– Вовсе нет, добрый Фол. Но дома у нас пили вино, и я слышал, как люди обсуждали его качества. Если хочешь, я позабавлю тебя и повторю то, что они говорили.

Он рассмеялся и рассказал мне в подробностях о древнем пророчестве, хотя подробностей этих было немного. Согласно преданию, передававшемуся среди кентавров, если это вино будет откупорено прежде прихода сына Зевса, случится беда, но еще худшая беда случится, если оно не будет откупорено в надлежащий срок.

Он несколькими резкими ударами забил клинышек внутрь, повернул его надлежащим образом и протянул мне чашу, полную густой, почти непроницаемо красной жидкости с налетом мелких пузырьков по краям.

Когда мой племянник стал накрывать ужин, кентавр налил и себе. Он не забыл и про Энкида, налив и ему немного в щербатую глиняную чашку, поскольку под рукой ничего другого не было. В этом доме явно нечасто выпивали. Парнишка кисло посмотрел на свою небогатую долю, но как только попробовал, тут же просиял.

Я был вынужден признать, что напиток в моей чаше совершенно не похож на уксус. Даже на мой неискушенный вкус вино было превосходным, и я захотел выпить еще чашу, чтобы запить мясо и хлеб.

Я начал рассказывать Фолу о нашем приключении с разбойником. Кентавр внимательно меня выслушал, не скрывая своего восхищения. Он сказал, что Ящер в этих местах был весьма известной личностью, и народ на много миль в округе будет очень рад, что мы его прикончили.

– Поздравляю тебя с избавлением, о сын Зевса.

– Я рад за это выпить.

Мы оба удовлетворенно пригубили вина.

Теперь кентавр, прищурившись, смотрел на меня.

– Но как ты сумел нарушить планы Ящера? Не соизволишь ли рассказать?

– Охотно. – Осознав, что моя предыдущая демонстрация силы оказалась недостаточной, я взял железный треножник, украшавший стол, и пальцами согнул толстый прут, придав ему другую форму. Затем, напомнив себе, что у нашего хозяина не так много вещей в доме и даже этот треножник может быть ему дорог, я снова разогнул прут, вернув треножнику прежнюю форму.

– А-а! – протянул Фол и откинулся, как человек в удобном кресле, хотя, конечно же, его тело продолжало стоять на четырех сильных, крепких ногах. Мне показалось, что его поведение еле заметно изменилось. Не то чтобы он вдруг испугался меня, но мне показалось, что он и вправду поверил в то, что я сын Громовержца.

Крепкое вино ударило мне в голову, и я чуть было с маху не спросил Фола, не было ли среди его ближайших предков жеребца или кобылы. Но наша дружеская беседа была прервана шумом снаружи, топотом множества копыт по твердой земле. Стало понятно, что сюда либо другие кентавры прискакали, либо всадники подъехали.

Встав со стула, я выглянул в окошко и увидел головы и плечи десятка людей и темные силуэты коней. В тусклом свете я не мог точно понять, кентавры ли это, пока один из них не подошел поближе к двери. По меньшей мере половина из них была вооружена луками, а у некоторых было и другое оружие.

Тот, кто вышел вперед, хрипло крикнул:

– Фол, мы по следу узнали, что у тебя гости. Две этих жалких твари, именуемые людьми, у которых всего четыре конечности, которые ковыляют на двух ногах и движутся не быстрее камней и кустов. Небось, неуклюжие уродины, а?

Эти слова вряд ли могли меня обрадовать, да и тон пришельцев показался мне слишком угрожающим, хотя сам я не слишком-то испугался. Они явно не с добром сюда пришли, и мое присутствие их возмущало. Пока они ничего еще не сказали про Энкида, и тот забился в угол так, что того гляди совсем станет невидимым.

Фол обеспокоенно посмотрел на меня, явно не зная, что делать. Я отворил дверь и встал на пороге, чтобы пришельцы могли ясно увидеть меня.

Один из кентавров – потом я узнал, что его зовут Несс, – явно самый буйный из компании, почему-то с первого взгляда возненавидел меня сильнее, чем остальные. Глянув на меня, Несс заявил:

– И это – отпрыск Зевса, о котором нам говорило пророчество? Ну, скажи, ублюдок бога, все ли, что о тебе в пророчестве говорится, верно?

Я продолжал стоять на пороге, опираясь на палицу, как на дорожный посох. Вино и надменное сознание собственной силы заставили меня ответить:

– Это спроси у кого помудрее меня. Я не знаю, что говорят ваши пророки. Может, они всего лишь напыщенные дурни. Похоже на то.

Ответом мне был глумливый хохот.

Без предупреждения один из кентавров пустил в меня стрелу. Она ударила в меня прежде, чем я ее заметил, и пронзила мою зимнюю тунику. Я вытащил ее и, презрительно осмотрев, сломал пальцами.

Другой кентавр, которого, как я слышал, звали Хирон, встал между мной и остальными и попытался утихомирить своих сородичей. Фол тоже стал взывать к их разуму, но миротворцев было только двое, а остальных – около десятка, и им явно не терпелось расправиться со мной.

Хирон смело до глупости старался держаться между мной и остальными.

Я крикнул, что мне не нужна помощь и чтобы он позаботился о себе.

Еще одна стрела полетела прямо в меня. Я не обратил внимания на укол и в ответ швырнул камень, который подобрал на земле прямо под ногами. В лучника я не попал, камень с хрустом сбил сук с дерева где-то в лесу позади них.

Мгновением позже Хирон шагнул в сторону, пытаясь прикрыть меня, и тут же покатился по земле со стрелой в груди человеческого торса – его застрелил один из той шайки, что стояла за его спиной. В этом случае я должен опровергнуть легенду, будто бы это была моя стрела. У меня уже давно не было лука. Я обменял подарок Амфитриона на еду в те голодные дни, когда мы еще не дошли до пещеры Завра.

Земля тут была каменистой, камней у меня под ногами было много, и я бросал их так часто, что сумел на время рассеять толпу кентавров. Как только обезумевшие кентавры отступили, я подошел к упавшему миротворцу и попытался ему помочь.

Сама рана не была смертельной, но он, прерывисто дыша в предсмертной агонии, предостерег меня, что стрела, скорее всего, отравленная. И еще одно предостережение дал он мне, которого я тогда не понял:

– Геракл, не допусти, чтобы на тебе была моя кровь.

Конечно, я мог поднять его и унести отсюда, но тело кентавра – очень неудобная ноша, и во время переноски я мог ему навредить. Да и если бы я занес его в хижину, это мало чем помогло бы ему.

Похоже, хмель полностью выветрился у меня из головы, и я пожалел о том, что ответил на оскорбление. И все же я хотел узнать, почему кентавры так гневались на меня? Или как-то узнали, что Фол откупорил вино? Может, они просто хотели выпить добрый красный напиток сами?

Ни Хирон, ни Фол не ответили мне. Может, просто не знали.

Но прежде, чем я еще что-либо успел узнать от умирающего Хирона, неподалеку послышался грохот копыт, и кентавры напали снова.

И вместо вечерней беседы, которая многое бы могла мне объяснить, я снова оказался втянут в затяжную драку.

Оглядываясь назад, я вижу теперь, что, будь я чуть повзрослее, чуть поумнее и чуть потактичнее, мне удалось бы избежать самых больших неприятностей. Но три чаши – а может, чуть больше – крепкого вина сделали меня поначалу раздражительным, потом вспыльчивым, а потом и совсем опьянили. Конечно, я знал вино – ведь я вырос в богатом поместье, но дома я пил его куда меньше. А уж выпить такого старого вина – это что-то!

– Да что они так взбесились? – снова спросил я у Фола, когда короткий перерыв в схватке позволил мне заговорить. Оглядевшись по сторонам, я увидел, что хижина пострадала. Соломенная крыша загорелась, я сорвал с нее горящий клок и растоптал его.

– Прости, – сказал я. – Но будь я проклят, если подожму хвост и убегу!

– Позор мне, – сказал он наконец, – что это случилось, когда ты был моим гостем. – Помолчав, он добавил: – Конечно, это все вино.

– Они испугались, что я выпью все? Весь этот проклятый кувшин? Да тут столько вина, что в нем купаться можно. Да, это великолепное вино, но я… ну, может, еще одну чашу выпил бы, не больше.

Мой хозяин, кажется, посоветовал мне быть умереннее.

Но умеренности во мне не было.

– Умеренность? Поздновато. Клянусь мошонкой Ареса, я уже готов был броситься за ними. Но они в безопасности – они же скачут, как лошади, мне их нипочем не догнать. Но лучше им не подходить ко мне близко.

Помнится, я еще глотнул красного вина, побежавшего по моим жилам, как жидкое пламя. Не этим проклятым лошадям говорить, что мне делать! Лошади – странные, редкие штучки, а уж эти, которые наполовину люди…в гневе начал я выражать свое презрение.

Как только кентавры снова напали, Энкид опять забился в угол, предусмотрительно наполнив до краев свою глиняную чашу и забрав ее с собой. Уж если помирать, так уж повеселить себя напоследок. Я подумал, что угол его не спасет – стены хижины были не столь крепки, как стены разбойничьей пещеры – но ничего лучшего я предложить не мог.

Очередной приступ – на сей раз лучше организованный. Наши враги вооружились камнями, сучьями деревьев и топорами, вроде того, которым не так давно Фол рубил дрова. Они напали на хижину. При виде их решительного наступления Фол в страхе попытался спрятаться.

С их стороны было ошибкой швырять в меня камнями, поскольку они лишь давали мне в руки оружие. Когда они выбили из стены пару бревен, я швырнул их в кентавров, а затем повалил и другую стену, чтобы у меня было под рукой побольше метательных снарядов. Страшные получеловеческие-полуконские вопли послышались в ответ, когда мои бревна полетели в них со скоростью стрел, сбивая и раня. Не будь я в подпитии, я перебил бы куда больше кентавров, чем тогда.

Среди тех, кто избежал смерти, был и Несс, который затаил против меня великую вражду и все время потом старался причинить мне зло.

Мы с Энкидом, который как-то сумел уцелеть, провели остаток ночи с Фолом в развалинах его дома, каждое мгновение ожидая возвращения врага, возможно, даже с подкреплением. Часа полтора после последней схватки мы временами слышали неподалеку их голоса. Они рыгали, как пьяные, и ломились через подлесок. Наш хозяин получил пару царапин, и мы постарались помочь ему, перевязав его раны.

Все кентавры, которых я до сих пор видел, были мужского пола. Может, вся их раса – мужчины? Если так, думал я, то понятно, почему они все время на взводе.

Фол, придя в себя, постарался объяснить нам это как мог.

Некоторые из мужчин его расы, говорил он, порой совокупляются с кобылицами. Кое-кто даже предпочитает такие союзы. Это очень удобно, потому как половые органы кобыл и кентавров подходят по размеру. Но насколько я знаю, такие союзы потомства не дают.

Но, говорил он, большинство кентавров считают такие связи совершенно неприемлемыми, поскольку их человеческий разум заставляет их считать женщин куда более привлекательными, чем кобыл.

– Мне это кажется совершенно обоснованным, – ответил я, а Энкид с умным видом кивнул.

И тут я задумался – как же самка, даже кобыла, может родить такое странное по очертаниям существо? Но потом я подумал, что если мастодонты и верблюды способны производить потомство, то Мать-Природа уж наверняка и о кентаврах позаботилась.

Фол продолжал объяснять. Союзы между женщинами и кентаврами порой дают потомство. Но я больше не хотел об этом слушать. В серых предрассветных сумерках я окончательно протрезвел. Я устал, одежда моя была разорвана, но во всем остальном я был в порядке.

Нет, было одно исключение, но возбужденный вином и разъяренный, я не обратил на него внимания. На тыльной стороне мое правой руки горело красное пятнышко, меньше медяка, но жгло меня словно огнем. Присмотревшись, я не обнаружил раны. Это был волдырь. Что-то каким-то образом причинило мне вред. Я промыл это место водой, но это не очень помогло.

Мой хозяин не заметил – у него и без моего волдыря хлопот был полон рот.

Он сказал:

– Но совокупиться с богиней… – и со вздохом замолчал. Тогда мне показалось, что он бахвалится. По молодости своей я думал, что вряд ли найдется богиня, которая пожелает совокупиться с кентавром.

Глава 9

Охота на вепря

Прежде чем мы с Энкидом покинули Фола, мы помогли благородному кентавру восстановить его разрушенный дом – расчистили беспорядок и запасли необходимые для постройки материалы. Потом я еще час рубил и таскал дрова, в том числе и те, что раньше были стенами дома, для погребального костра Хирона. Наш хозяин сказал, что мало кто из кентавров находит последний покой в гробнице – думаю, потому, что пришлось бы рыть очень большую яму. Тела у них неудобные для этого.

Холодок ранней зимы вскоре уступил место жестоким морозам. А мы с племянником шли по горам. Мы шли к горе Эриманф, держа путь на пик, который временами показывался среди высоких сосен. Вершина горы была покрыта снегом, а ветреным утром над ней реял снеговой флаг. Даже на меньшей высоте снег лежал местами толстым слоем, словно был тут уже много месяцев. Рассказы местных жителей подтверждали то, что нам говорил Гермес о диком вепре, невероятно огромном и яростном, разорявшем страну.

Если прежде я был склонен проклинать Ящера, то теперь чуть ли не благословлял его за то, что он, пусть и против желания, снабдил нас теплой одеждой. Моя сила не давала мне защиты от холода или жары, хотя порой, в более радостные моменты жизни я думал, что кровь отца не даст мне замерзнуть насмерть или получить солнечный удар. Единственным путем хоть как-то проявить солдатскую выдержку было стоически переносить боль, которую причинял мне волдырь. Но через несколько дней он рассосался, оставив лишь легкий шрам.

Энкид тоже все поминал Ящера и его кладовку, только он все время нудел. Неудовлетворенная жажда сокровищ превращала в воображении моего племянника ту грубую комнату в подобие царской сокровищницы. Он все жалел, что мы не забрали оттуда все золото и драгоценности. Мне уже надоело отвечать на его нытье, и со временем он, наконец, к моему облегчению, утихомирился.

К тому же у нас были насущные дела, требовавшие нашего внимания. Некоторое время мы опасались, что Несс и другие рассерженные кентавры пойдут по нашему следу. Я все никак не мог забыть той ненависти, что горела в глазах Несса, когда я видел его в последний раз.

Я хорошо помнил те слова, что сказал мне при расставании Меркурий. Бог постарался четко внушить мне, что передает приказ Зевса. Согласно этому приказу очень важно, чтобы зверь был взят живьем и доставлен в Иолк. По дороге мы с племянником все время гадали, зачем это нужно, но, как вы понимаете, так ни к какому выводу и не пришли.

Другой вопрос, который порой терзал меня, так это куда именно в Иолке мы должны принести вепря, если нам удастся его поймать. Кто заберет у нас этот странный груз, когда мы доберемся туда? И, кроме прочего, для чего он нужен? У меня создалось впечатление, что Гермес сам нас встретит, но я как-то не мог себе представить появление бога в людном городе.

Мы все время говорили об этом и всем остальном, но ответов не находили.

Нам не давала приступить к делу погода. Мы потратили еще месяц или около того, чтобы обзавестись подходящими сетями, причем пришлось их плести. Только покончив с этим, мы вплотную приступили к поискам вепря.

Все говорило, что это действительно очень большой зверь. Также все сходились в том, что он не оставляет такого следа, как гидра на каменистой почве высокогорья. Так и оказалось. Потребовалось все следопытское искусство Энкида. Свежий снег не выпадал, так что хорошего следа нам не попадалось.

Мы ушли из дому уже почти пять месяцев назад. Наступила зима, и дни стали коротки.

Проведя много времени в поисках зверя, мы были в конце концов вознаграждены за труды. Мы нашли след, который, как клялся и божился Энкид, не мог принадлежать никому, кроме гигантского кабана. Величина следов была весьма обнадеживающей. Это животное не могло быть больше гидры или намного больше льва. И когда мы, в конце концов, увидели вепря, я с облегчением осознал, что мы были правы в оценке следов.

С большими усилиями мы наконец выгнали зверя из его убежища и загнали в глубокий снег – мы были близ вершины горы – и там поймали его сетью.

Ловкость и отвага Энкида очень помогли мне, послужив прекрасным дополнением к моей силе. О, я мог бы рассказать вам куда подробнее о различных стратагемах, которые включали терпение, веревки и сети, с помощью которых был пойман и укрощен вепрь, но я не хочу превращать свой рассказ в занудное перечисление проблем. Наконец мне пришлось оглушить зверя несколькими короткими, сравнительно легкими ударами по щетинистой голове.

Один из местных скотоводов, вне себя от радости, что избавился от такого чудища (хотя он весьма тревожился, почему я не пришиб зверя, когда была возможность; он говорил, что поклялся сварить из него похлебку), ссудил нас большой крепкой телегой, а другой дал нам мастодонтов, чтобы тянуть ее, и послал с нами возницей своего сына. Другие дали еще веревок, чтобы связать зверя, и крепкого дерева, из которого мы кое-как соорудили клетку или ящик для перевозки вепря. И мы направились в Иолк.

По мере нашего долгого, тяжелого спуска с гор воздух становился все теплее, и вскоре мы снова увидели землю, свободную от снега. Отчасти это было от того, что мы двигались прямо на юг. Мы как могли кормили нашего пленника и поили его водой, но любое животное, запертое, как наш вепрь, ослабело бы. Но, как оказалось, та магическая сила, что сделала его таким огромным и ужасным, поддерживала в нем жизнь даже в клетке и путах. Каждый раз, как я появлялся перед ним, он с ненавистью смотрел на меня своими красными глазками.

Мы спрашивали дорогу, но это вряд ли было нужно. Все дороги вели к нашей цели. Гермес был прав, и мы без труда нашли порт Иолк, находившийся на северном берегу водного пространства, больше которого мы с Энкидом в жизни не видели.

Когда мы впервые вышли к Великому Морю, мы удивились, что не видим противоположного берега за гладью сланцево-серой воды, простиравшейся перед нами под серым небом, хотя мы, конечно же, слышали рассказы путешественников и знали, что так и должно быть.

Прежде, чем мы вошли во врата Иолка, мы стали замечать признаки того, что здесь собирается множество благородных героев. Прошло уже около шести месяцев с тех пор, как мы с Энкидом покинули Кадмею. В горах у нас за спиной еще стояла зима, и пик Эриманф и его соседи были укрыты глубоким снегом. Но здесь, на много миль к югу, да еще и гораздо ниже, на северном берегу Великого моря, погода стояла весенняя. Я видел зеленые пальмы, пеликанов и всякое другое, что казалось чудом двум деревенским юношам.

Иолк был не так велик, как Кадмея, и стены его не так впечатляли, будучи по большей части деревянными, а не каменными, но тут было такое пестрое собрание людей, какого мы никогда не видели дома.

По мере приближения к главным сухопутным воротам движение наше все замедлялось, потому что вокруг нас собралась огромная толпа поглазеть на вепря и на то, как мы везем его живьем.

Но наше прибытие, хотя и собрало много народу, не было единственной или даже главной причиной суматохи в городе.

– Приехал сам Ясон! – радостно сообщали мне местные жители.

Это имя кое-что значило для меня, и, как я думал, через некоторое время оно станет таковым для всех людей в мире. Слава Ясона – воина и искателя приключений – в последние годы распространилась широко. Ему приписывались всевозможные подвиги, и, наверное, он был даже знаменитее Тезея, хотя за ним не водилось такой же, как у него, пиратской славы. Когда стало известно, что Ясону нужно сорок-пятьдесят соратников для некоего особенного приключения, отовсюду стали стекаться мужи – чуть ли не со всех концов земли, куда только сумели дойти слухи об этом. Думаю, не надо и говорить, что мало кто из тех, кто прибыл без приглашения, был принят в команду.

Что до Тезея, почти все, кого мы встречали, ждали, что молодой искатель приключений, которого иногда называли царем пиратов, рано или поздно появится здесь. Но пока его не было, и никто не имел понятия, где он может быть. Многие полагали, что его имя стоит в списке тех, кому Ясон лично послал приглашение. Если уж Тезей не герой, то кто тогда может зваться героем? На самом деле, его подвиги мало отличались от разбоя. Но если бы постоянная забота о чужом благосостоянии считалась подвигом, то Ясону было бы трудно составить свой список.

Кто-то вывесил на стене на городской площади внушительный список героев, которые точно прибудут.

Никто из тех, кто наблюдал наш приезд, не принял меня ни за одного из них – по крайней мере, пока не увидели, что именно мы везем в телеге (наш возница, который постоянно трясся из-за взгляда красных злобных глазок вепря, сбежал прежде, чем мы добрались до порта). Одного взгляда на тварь в клетке было достаточно, чтобы стало ясно, что я не обычный погонщик.

Толпа, собравшаяся вокруг нас, росла с каждой минутой.

Оказавшись в городских стенах, я повел повозку на площадь отчасти просто потому, что не хотел загораживать узкую улочку. На краю площади я остановил мастодонтов, не зная, куда ехать дальше.

Когда Гермес, согласно своему обещанию, возник из ниоткуда, я лишь слегка удивился. Только что его не было – и вот он, стоит прямо передо мной. Бог был в той же самой крылатой шляпе и длинном плаще, в которых он предстал перед нами в болотах, и в руке он держал кадуцей, посох, обвитый змеями.

Прежде чем я сообразил, как его поприветствовать, Гермес заявил, что готов принять живое чудовище.

На площади все шло как прежде, и я понял, что остальные видят совершенно не то, что видим мы с Энкидом. Наверное, они и слова слышали другие, если вообще слышали хоть что-то. Посланец не был совершенно невидим для них, поскольку они обходили его, а не натыкались, продолжая глазеть на вепря. Но, видимо, какие-то чары отводили от Гермеса их внимание.

Что действительно удивило меня в Гермесе-Меркурии, так это то, что на сей раз с ним был спутник. Смертный. Этот человек был средних лет, внушительного вида, хотя одет он был как простой работник – в набедренную повязку, дешевую накидку и сандалии. Он стоял рядом с богом и вел с ним оживленную беседу.

– Я Дедал, – живо представился он. Рука у него была жесткая и мозолистая по сравнению с моими всегда мягкими ладонью и пальцами.

Я слышал это имя прежде, еще дома. Да и кто на свете не слышал о нем? Это имя казалось мне именем из легенды и было в сознании моем связано с деяниями великого умения и мудрости. Я в то мгновение не мог вспомнить, что именно такого сотворил Дедал, но я был уверен, что это чудеса. Неужели это тот самый, легендарный Дедал? А почему бы и нет, если он на короткой ноге с Гермесом?

Мое изумление совершенно явно читалось по моей физиономии.

– Мастер? – спросил я.

Дедал слегка улыбнулся, словно был доволен тем, что его узнали.

– Некоторые так меня называют, – сказал он и обменялся рукопожатием с Энкидом, сразу же поняв, что мой спутник – не простой слуга. Или, наверное, он так же просто вел себя со всеми. А затем он повернулся к вепрю, который интересовал его явно больше, чем простые смертные.

Имя Дедала, будь оно провозглашено на площади, не вызвало бы такого восторга, как имя Ясона, но известно оно было не меньше. Стараясь припомнить все, что я знаю о Мастере, я наконец вспомнил, что он был вдов. Передо мной стоял худощавый мужчина лет сорока, среднего роста, с крупным носом и темными, посеребренными сединой волосами, стянутыми на затылке шнуром. На пальцах его не было колец, как у раба, хотя вряд ли на его жилистой шее хоть когда-то бывал ошейник. Обе руки его были покрыты шрамами, словно бы он пользовался в жизни всеми, какие только есть, инструментами.

Как только Гермес и Дедал глянули на вепря, они тут же оживленно зашептались, обсуждая чудовищного зверя. Они тыкали в его ребра и ноги, тянули за щетину. А мой живой трофей, раздувая бока и прерывисто дыша, смотрел на них злыми глазками, явно желая вонзить свои чудовищные клыки в их плоть.

Посланник обернулся ко мне. Слегка кивнул головой, и я понял, что со стороны бога это знак благосклонности.

Когда Гермес начал разговор, он стоял ко мне ближе, чем в первый раз, так что я сумел получше рассмотреть его лицо. Я понял, что его лицо – не Лик, неразрушимое создание сверхъестественной силы, сообщающее смертному, надевающему его, все свойства и силы бога. Лик Гермеса, как и любого другого бога, должен был таиться внутри его головы, где наверняка и был с тех пор, как это воплощение надело его на свое лицо, и где лик останется до самой смерти.

То, что я увидел сейчас, на близком расстоянии, помогло мне окончательно понять, что тот, кто ныне был Меркурием, начал свою жизнь как простой смертный. Наверное, так со всеми богами и богинями. И, как обычно, я поймал себя на мысли о том, так ли это в случае Зевса.

Он сказал:

– Поздравляю, Геракл, с успехом. Этот зверь для нас весьма ценен.

– Благодарю тебя, владыка Гермес, – я глубоко вздохнул и был уже готов спросить о награде, но Меркурий уже снова говорил, не обращая внимания на то, что я пытался ему что-то сказать.

– Выполнив это поручение, – сказал Вестник, – ты доказал, что достоин делать дело, которому мы оба служим. Новое поручение так важно, что его невозможно переоценить.

Когда он замолк, я сказал:

– Прежде, чем мы заговорим о новом поручении, я хотел бы узнать о награде за этого гигантского кабана. Последний раз, когда мы встречались, ты заверил меня, что награда будет великолепной, сверх моего воображения. Вот, насколько я помню, твои точные слова: «Если исполнишь поручение, награда твоя будет такой, что ты не в силах даже вообразить».

Бог уставился на меня с божественным высокомерием – или, может, я так понял то, что было всего лишь божественным безразличием?

– И какую награду ты считаешь достойной себя? – спросил он.

– Кажется, владыка Вестник, я уже дал понять. Для начала я хочу увидеть отца и поговорить с ним с глазу на глаз.

Похоже, Меркурий не ожидал такого. Он молчал так долго, что я начал уж думать, что он либо совсем пропустил мимо ушей мое требование, либо придумывает, как бы получше наказать меня за такую дерзость. Но в конце концов он сказал только одно:

– Ты не ведаешь, чего просишь.

– Мне это кажется довольно простым.

– Но это не так. Не удовлетворит ли тебя другая награда?

– Нет, пока мой отец не согласится встретиться и поговорить со мной.

– Вижу. – Бог вздохнул и покачал головой. – Но тем не менее, я должен предложить тебе награду за то, что ты уже сделал. Думаю, ты не откажешься от подарка Зевса.

– Может быть. Но как скоро я увижу этот подарок и пойму, откажусь я от него или нет?

– Ты вскоре увидишь часть его. Имей терпение.

В мире еще мало кто знал имя Геракла. Но это никак не повредило моей местной славе, когда я в одиночку снял с телеги клетку с вепрем и поставил ее на землю.

Как только Гермес и Дедал приняли от меня вепря, бог воров сделал так, что вепрь магическим образом исчез вместе с клеткой и телегой. Я и не понял как. И все равно никто на площади так и не заметил ничего необычного. А Вестник и Мастер исчезли вместе с телегой и зверем.

– Не понимаю, – грустно думал я, когда мы с племянником снова остались одни. – Почему могучий Гермес сам не мог подвязать свои крылатые сандалии и вознестись на высокую гору, чтобы вытряхнуть вепря из логова? И для чего нужен Дедал?

Когда мой племянник вслух поинтересовался, кто такой может быть Дедал, я, как мог, рассеял его невежество. К тому времени я вспомнил кое-что из жизни Мастера. Затем я добавил:

– Кто знает помыслы богов?

Энкид пожал плечами.

– Я не знаю. Этот-то делал вид, что совсем меня не замечает. Может, и вправду не замечал. – Энкид немного подумал, затем спросил: – А что тут говорили о другом поручении? Говорили так, словно оказывали тебе великую честь.

– Мне тоже так показалось. Ладно, я не сомневаюсь, что скоро мы узнаем, что на уме у великого Вестника.

– А что насчет награды? Думаешь, дадут?

– Думаю. Он сказал – очень скоро. Ладно. Правда, для бога это самое «очень скоро» может растянуться на сотню лет. Да ладно, ну его. Почему он просто не может прямо ответить?

Энкид испуганно огляделся.

– Геракл, осторожнее! Он может услышать тебя!

– Ну и пусть. Я ничего такого не говорю. Боги – это лишь люди в личинах. Кстати, ты только минуту назад сетовал, что он не обращает на тебя никакого внимания.

– Да, но…

Чем больше я раздумывал надо всем этим, тем больше меня это раздражало.

– Я уже сказал тебе, Энк, что не стану ждать подачки, как слуга в конюшне. Если Зевс и правда мой отец, это должно что-то значить. Я сыт по горло этим ползаньем по болотам, горам и зарослям. Мне надоело бесконечно гоняться за чудовищами.

Энкид вздохнул.

– Ладно, Гер, как скажешь. Но что мы будем делать? – И тут он просиял. – Я знаю, что бы я сделал, будь у меня выбор. Если бы мы могли присоединиться к аргонавтам! Так Ясон называет своих спутников.

Та же мысль теплилась и в моей душе. Конечно, мы могли отправиться домой, но я никогда всерьез не думал о возвращении в Кадмею, где меня наверняка женили бы против воли или отправили в армию, поскольку мне уже было шестнадцать. А может, и то, и другое.

Редкие новости, доходившие до нас с родины, говорили, что война – думаю, та же самая – все еще была в разгаре и расползалась, как какая-то затяжная кожная болезнь. Мы также узнали, что все настолько устали от бесконечных стычек, бесконечных списков убитых, что вскоре будет заключен хоть какой-то мир. Мне уже было под семнадцать лет, и вернись я домой, никто не стал бы противиться тому, чтобы мне дали оружие, раз армия сражается с врагами.

Но я не желал снова подчиняться воле приемного отца или матери. Зайдя так далеко, я хотел сделать все, чтобы узнать истину о моей связи с Зевсом. Какой бы ни оказалась эта правда, боги явно интересовались моими деяниями. У Гермеса был впечатляющий вид, чтобы не сказать большего, но я все равно не испытывал благоговения, и мне хотелось, чтобы он перестал мне приказывать и чтобы я мог жить так, как хочу.

Меркурий, кажется, считал, что я не смогу этого сделать, даже если попытаюсь. И, как оказалось, он был прав.

Войдя в преуспевающую, многолюдную харчевню вместе с Энкидом, хвостом тащившимся за мной, я положил на стол две мелкие монетки из наследия Ящера. И тут хорошо одетый молодой человек сообщил мне, что он уже заказал всем выпивку и я могу не тратиться. Его сложение, самоуверенное поведение и юный задор сказали мне, что он, наверное, один из героев. Когда я поблагодарил его, он подошел ко мне, беспечно обнимая хихикающую служанку и таща ее за собой, причем он этого даже не замечал.

Оказавшись рядом со мной, он назвал себя. Его звали Мелеагр.

– Приятели зовут меня Мел.

Моя рука утонула в его огромной ладони.

На мгновение мне почудилось что-то знакомое в его зеленоватых глазах, и я попытался вспомнить, не видел ли я его раньше. Вряд ли. Он тоже никогда не бывал в Кадмее, по крайней мере, он так мне сказал, а уж я в детстве вообще мало где бывал.

Он сказал, что ему указали на меня как на того парня, который привез гигантского, чуть ли не волшебного вепря в город, и ему хотелось знать, так ли это.

Когда я сказал, что так, Мелеагр заявил, что он тоже опытный охотник на кабанов, причем даже весьма известный. У него были некоторые вопросы о веревках, узлах и прочем, на которые я постарался ответить. У него был странный акцент, но с небольшим усилием я понимал его. Я как мог постарался объяснить ему все касательно вепря, но в общем гвалте (харчевня начала заполняться людьми) я не был уверен, что он все расслышал или понял.

Мы говорили уже несколько минут, когда он вдруг замолк и приложил руку ко лбу, словно у него заболела голова.

– Геракл, Геракл… вроде бы я уже слышал это имя.

– Да? Может, в связи с тварью, именуемой гидра? Или львом?

Похоже, Мел понятия не имел, о чем я.

– Ты собираешься вместе с нами в путешествие? – спросил он. – То, которое затевает Ясон. Может, я потому и помню твое имя, что оно было в одном из списков.

– Не знаю, поеду я с вами или нет. Расскажи мне о путешествии.

Но тут какой-то молодой человек, равный Мелеагру по геройскому телосложению, что-то проревел ему с другого конца харчевни, Мелеагр снова повернулся к шумной толпе и не услышал моих слов.

К тому времени передо мной поставили в кружке незнакомый мне пенящийся напиток. Я был молод, но, оглядевшись по сторонам, увидел, что среди посетителей есть люди и помоложе меня. Осторожно попробовав напиток, я напомнил себе о том, что не должно повториться того, что случилось, когда я напился вина у кентавров.

В дальнем конце залы на возвышении плясали две женщины, постепенно снимая с себя одежды. Завсегдатаи подбадривали их криками и свистом. Даже мне было видно, что они плохие плясуньи, да и музыка плоха, но тела их были молодыми, упругими и здоровыми, и это зрелище грозило поглотить меня полностью. На нашем пути нам очень редко приходилось делить ночлег с женщинами.

Мелеагр снова повернулся ко мне, и вскоре я узнал, что он из знатной семьи, живущей близ Иолка. И снова упомянул, что он известный охотник на кабанов. Наверное, это объясняло его любопытство. А у меня все крепло впечатление, что я где-то уже видел эти зеленоватые глаза. А он все продолжал задавать вопросы.

– А что, кстати, случилось с тварью? Где она сейчас? Я говорил с некоторыми людьми, что были на площади, когда ты привез животное, но все рассказывают разное. Один сказал, что ты продал его мяснику.

– Боюсь, нескоро ты обнаружишь его мясо в котле. – Я сделал еще один большой глоток из кружки. Глаза мои не могли оторваться от извивавшихся женщин.

– Тогда где?

– Я продал его за хорошую цену. – Позже я понял, что меня слышал не только Мелеагр.

– Все же хотел бы я знать, где мы с тобой встречались раньше? – сказал Мел. Затем, словно из любопытства знатока, он снова стал расспрашивать меня о подробностях охоты и ловли вепря. Отвлекшись на плясуний, я отвечал на его вопросы честно, как мог, но я видел, что ему трудно было понять. Естественно – он же думал, что смертный не может быть настолько силен, чтобы взять этого зверя так, как это сделал я.

Когда Мелеагр, забыв на время о вепре, стал расспрашивать меня просто о жизни, я постарался объяснить ему свое недовольство.

– Один из моих родителей – бог. Один из богов – мой родитель. Вот сочетаньице! – Да, тогда мне это казалось весомым заявлением. Наверное, и Мелеагр тоже так думал, поскольку он нахмурился, словно погрузился в серьезные размышления.

Хотя в ту минуту я не обратил на это внимания, многие смотрели на нас. Тот, кто так серьезно разговаривает с героем, пусть он и выглядит как скромный чужестранец, вроде меня, тоже наверняка человек непростой.

Представление в дальнем конце залы закончилось, музыканты сели за выпивку. Одна из девушек, плясавших на возвышении, подошла ко мне и сказала: «Как красиво у тебя пробивается бородка». Наверное, это как-то привлекло ее взгляд аж с другого конца залы. У нее были золотистые тонкие волосы, остренькое личико. В зале было жарко, потому она даже не прикрыла ничем свою наготу после танца. Она стояла рядом со мной, и ее соски словно бы случайно скользнули по моей руке. И еще раз.

Я потер щеки и подбородок, потрогав недавно пробившуюся щетину.

– Я давно не смотрелся в зеркало, – согласился я.

Энкид, которому не досталось кружки, глотнул из моей чуть больше, чем следовало. Теперь он цеплялся на мою тунику и жаловался, что у него желудок бурлит и что он подождет меня снаружи. Я кивнул и отмахнулся от него.

А моя новая знакомая продолжала своим мягким жадным голоском:

– Но ты должен посмотреть, ты очень красив!

– Посмотреть куда?

Она рассмеялась приятным звонким смехом.

– В зеркало, дурачок! Хочешь, я проведу тебя в верхнюю комнату, это прямо здесь, там много зеркал, чистых, как воздух, больших, от пола до потолка!

Голова у меня шла кругом. В воображении моем представился пляшущий на помосте кентавр, совокупляющийся потом с кобылой.

– Значит, ты думаешь, что я красив, а?

– О, да, – сказала она и добавила: – Говорят, что ты еще и силен, и я вижу, что это так. – Она потрогала мои скромные с виду мускулы.

– Нет, это вряд ли. Видишь – я не особенно мускулист. Но я силен. Даже более силен, чем красив.

Плясунья рассмеялась и снова положила руку на мое плечо, на сей раз уже совсем легко коснулась меня, и прикосновения ее пальцев обжигали как пламя.

Глава 10

Аргонавты

Было уже позднее утро, когда я вышел из харчевни, протирая глаза и моргая на солнечном свету, окруженный запахами и шумами незнакомого города. Сразу же я увидел Энкида, сидевшего у лавки на противоположной стороне улицы и евшего кусок поджаренного хлеба в ожидании меня.

Юнцу мой вид явно казался забавным. Я шаркающей походкой брел через улицу, болезненно морщась от слишком громкого, на мой взгляд, грохота тележных колес.

– Ты хорошо выспался, Гер? – нахально осведомился он, когда я подошел поближе. – Или зеркала наверху оказались для тебя слишком чистыми?

Я со стоном опустился на мостовую рядом с ним. Вытянув руки, я заметил, что пальцы слегка дрожат. Голова тоже побаливала – такого я почти никогда не испытывал прежде. Что-то странное случилось со мной, и явно не полгаллона простого вина тому причиной. В нем не было необычного, загадочного вкуса древнего напитка кентавров.

– Ничего поспал, – проворчал я. – Хотя всего пару часов.

Кроме бурных ласк плясуньи, мне не дали как следует выспаться странные сны, в которых постоянно присутствовала фигура с бычьей головой, та самая, что уже несколько месяцев порой вторгалась в мои сны. Снова мне показалось, что быкочеловек пытается о чем-то предупредить меня, но мой сонный разум был слишком опьянен, чтобы понять его как следует.

Я стал было рассказывать Энкиду о последнем загадочном сне, но он такое не раз от меня слышал, потому ему было неинтересно. Он сказал, что провел большую часть ночи в ближайшем амбаре, где он прекрасно выспался и успокоил свой желудок. На наше счастье, большая часть общих денег оставались при нем. Но сейчас он не был склонен слушать меня, как только понял, что я не стану делиться с ним приключениями в зеркальной комнате.

Настроение моего племянника переменилось, и он уже не веселился. Он был серьезен, даже угрюм. Безразлично глянув на недоеденный кусок хлеба, он пожаловался:

– Я хочу быть сильным.

– Ты и так не слабый для своих лет.

– Ты знаешь, о чем я. Я хочу быть сильным, как ты. И хочу, чтобы женщины и девушки толпились вокруг меня.

– Всем нам чего-то хочется. Я вот хочу, чтобы у меня голова перестала болеть. Философ сказал бы, что рано или поздно все наши желания будут удовлетворены. – Я не совсем правильно выразился. Правда, довольно близко к истине. Что-то вроде этого говорил самый философски настроенный из моих наставников. По крайней мере, моя версия была обнадеживающей.

Мой племянник сказал в нескольких словах, что он сделал бы со всеми философами.

Сейчас у меня осталось только несколько из монеток Ящера, да и то по случайности – они завалились под подшивку моей туники, где их было почти невозможно найти. Мне показалось, что сейчас не время просить денег у племянника. Я подумал было поискать еды и питья на рынке, но оставил эту мысль. Энкид предложил мне кусок своего хлеба, но в ту минуту мой желудок был уж слишком неспокоен. Встав, я осторожно подошел к близлежащему фонтану, где утолил жажду, припав ртом к струйке, вытекавшей из рта каменного дельфина, и сунул под воду еще и голову. Это немного помогло, но мои кишки и голова все еще были не в порядке.

Только сейчас до меня дошло, что девица подсыпала чего-то мне в питье, так что оно повлияло на меня куда сильнее обычного вина.

Подумав об этом, я понял, что она наверняка хотела опоить меня и ограбить. Я же говорил в харчевне, что продал Вепря за хорошую цену, а значит, у меня наверняка должны быть деньги. Девице не составило труда подсыпать мне что-нибудь в чашу – ладно, в одну из чаш, что я осушил наверху, даже в ту, что я выпил еще до того, как поднялся наверх.

Ладно. Если они хотели напоить меня до бесчувствия, а затем ограбить, то у них ничего не вышло, поскольку я был цел-невредим и мои жалкие монеты были при мне. Несколько часов после того, как я поднялся наверх, я точно был в сознании и оставался вполне дееспособен… правда, когда я проснулся поздним утром и решил встать, все, что происходило в зеркальной комнате потом, совершенно выветрилось у меня из головы.

Пока я пытался припомнить ночные события и найти в них что-нибудь стоящее, Энкид дергал меня за рукав. Через площадь к нам приближалась знакомая фигура.

Из вежливости я поднялся на ноги при виде Дедала.

Одного острого взгляда Мастера хватило, чтобы оценить мое состояние.

– Похмельем страдаешь, юноша?

– Наверное, господин, это так и называется. У меня в этом мало опыта.

Сочувственно покачав головой, он сказал:

– Юность имеет свои преимущества. Но и свои недостатки тоже. – Он помолчал, затем вдруг неожиданно добавил: – У меня на родине был сын, чуть помоложе вас обоих.

Энкид был по-прежнему мрачен.

– Я не так высок. Я только что говорил Гераклу, что хотел бы быть шести футов ростом и таким же сильным, как и он.

– Во мне отнюдь не шесть футов, – ответил я.

Дедал задумчиво кивнул.

– Когда мы не получаем сразу того, что хотим, мы печалимся. К несчастью, если мы получаем желаемое сразу, это приводит к тому же.

Это звучало как более четкое выражение философского наставления, которое я пытался припомнить. Племянник повторил было, что бы он с такими философами сделал. Но тут ему пришла в голову мысль, и он спросил:

– Дедал, а Гермес может сделать меня сильным, как думаешь?

– Сомневаюсь, мальчик, – рассеянно ответил Мастер. – То есть он может, но вряд ли сделает. – Хотя обращался он к Энкиду, смотрел при этом он на меня, и лицо его было хмурым. – Геракл, мне кажется, что я должен кое о чем тебя предупредить.

– То есть?

– Мне самому пришлось пережить часы славы – хотя и не такой, которая, как мне кажется, предстоит тебе. Это опасный яд, куда более опасный, чем вино.

При упоминании о вине желудок мой непроизвольно сжался, а голова просто не могла воспринять это мудрое наставление.

– Спасибо, господин… Дедал, можно я тебя еще кое о чем спрошу?

– Спрашивай.

Я начал пересказывать ему свой странный сон. Как только я описал рогатую фигуру, Дедал тут же сказал, что это царевич Астерион с Крита.

– А кто это?

Похоже, Мастера немного удивило мое невежество.

– Некоторые невежественные люди, которые его не знают, называют его Минотавром.

Энкид, слушавший наш разговор, аж икнул. А я сказал:

– Аххх…

Я задумался, потому что многие непонятные доныне вещи вдруг начали обретать смысл.

А Дедал продолжал:

– Ты очень удачлив, Геракл, если царевич Астерион так заботится о твоем благополучии. Он друг тех богов, которые друзья роду человеческому. Может, у него есть весть для тебя? Или предостережение?

Я крепко зажмурил глаза и попытался собраться с мыслями.

– Думаю, это послание. Но я даже во сне был слишком пьян, чтобы понять его.

Энкид был весь внимание. Он стоял в изумлении и тихонько шептал это имя – Минотавр. Оно вызывало в его памяти, как и в моей, легенды о царстве на острове Крит и его сказочном Лабиринте, о царице, воспылавшей противоестественной страстью к быку, и об уродливом отпрыске этого союза.

Дедал, услышав бормотание мальчика, сурово заметил, что нам лучше вообще не произносить этого имени. Затем Мастер огляделся по сторонам, словно хотел увериться, что нас не подслушивают.

– Уверяю вас, – сказал он, – это был не обычный бык, а сам великий Зевс, двадцать лет тому как посетивший царицу Пасифаю и ставший отцом царевича. Да упокоится душа доброй царицы в спокойном месте Аида. Если такое место существует.

– А ты сомневаешься? – спросил я.

– Я слишком много повидал в этом мире, чтобы быть хоть в чем-то уверенным. Но одно я знаю точно – чудовище, называемое Минотавром, существует только в легендах. А царевич есть на самом деле.

– Тот, кого я видел во сне, тот, кто со мной разговаривал, определенно больше, чем легенда, Мастер. Повидав кентавров, я готов поверить и в него.

Дедал кивнул.

– Царевич Астерион, гость твоих снов, действительно имеет бычью голову, хотя сердце, руки и разум у него человеческие. И если он предупреждает тебя – прислушайся.

Дедал, прищурившись, глянул на солнце и сказал, что у него есть дела и что мы, наверное, скоро встретимся. После чего Мастер пошел прочь.

Мы с племянником вскоре встали и от нечего делать пошли в другую сторону.

– О, Геракл! – раздался шепот, приятный, осторожный и восхищенный. Оглянувшись, я увидел девушку, которая позвала меня. Она шла к харчевне, где я провел прошлую ночь. Теперь она была одета для улицы, но мне было достаточно одного взгляда, чтобы узнать одну из моих вчерашних подружек из зеркальной комнаты. Одну из тех, кто пытался меня обокрасть. Что там Дедал говорил о славе?

Отвернувшись от харчевни и доступных женщин, мы с племянником пошли прочь. Наши ноги словно сами несли нас к гавани. В конце концов, вода всегда течет вниз, и мы пошли кратчайшим путем туда, где можно было освежить голову.

Не было сомнений в том, какое именно судно в переполненных доках готовится для прославленного путешествия Ясона. Это стало нам ясно еще до того, как мы прочли на носу надпись «Арго». Пройдя мимо праздных зевак, мы впервые вблизи посмотрели на корабль, без охраны стоявший на берегу.

Длинный и узкий, пятидесятивесельный, всеми своими очертаниями зовущий к приключениям, с большими глазами по обе стороны носа, нарисованными прямо перед названием. «Арго», корабль, на котором герои собирались отправиться навстречу великим приключениям, весьма впечатлял. В приподнятой центральной палубе виднелось отверстие, в которую вставляли мачту, хотя сейчас на корабле не было ни мачты, ни парусов.

Я разговорился с одним человеком, наверное, он был художник, поскольку у его ног лежали кисти и стоял горшок с краской. Он только что кончил рисовать гигантский глаз. Меня так и распирало любопытство.

– А куда поплывет этот корабль?

Он посмотрел на меня так, словно я над ним насмехался.

– Чтобы найти и вернуть золотое руно.

Над головой насмешливо крикнула чайка. Но я был озадачен.

– Вернуть куда? Сюда? В Иолк? А что такое золотое руно?

Мой собеседник пожал плечами.

– Так все говорят, но я не знаю, что это.

Я подумал, что мой новый приятель Мелеагр наверняка сможет мне все объяснить, и подумал, что надо мне встретиться с ним сегодня в городе. Но я решил не выдавать своего невежества, докучая расспросами всем и каждому.

Энкид потянул меня за рукав.

– Гер, смотри! Смотри, что несет этот человек. Это, наверное, путеводный ларчик для корабля Ясона!

Мне было интересно, какие навигационные инструменты есть у героев, и теперь я это видел. Он действительно был необычен.

Человек, с которым я до того разговаривал, сказал:

– Это один из героев, штурман Тифий. Прошлой ночью он забрал путеводный ларчик с корабля, чтобы его не сперли. Ха, да кто осмелится украсть хоть что-нибудь у этой компании?

Тифий, весьма крепкий, хотя и не слишком крупный человек, отнес устройство на причал, явно намереваясь снова установить его. Я слышал, что это всегда делается при помощи простых, рутинных магических ритуалов. Он действовал так, словно инструмент принадлежал ему, обходился с ним с привычной заботой человека, который хранит семейное сокровище.

На берегу начала собираться небольшая толпа, прямо за нашими с Энкидом спинами. Мы стояли на узком причале. Гомон усиливался, и мне странно было слышать свое имя из уст людей, которых я никогда не встречал. Казалось, Иолка, наконец, достигла весть о том, что произошло с гидрой в ее болоте и как я привез в город вепря. К тому же многие видели, как я разговаривал с героем. Многие теперь считали, что и я из их отряда.

Я услышал, как кто-то пробормотал у меня за спиной:

– А правда, что он насмерть забил льва дубинкой?

Вскоре говор толпы стал громче, когда группа молодых людей, многие из которых были выше среднего роста, стала пробираться через толпу. Причал покачивался под нашими ногами под весом приближавшихся рослых героев.

Я повернулся было к берегу, как глубокий голос окликнул меня:

– Это тебя зовут Гераклом?

– Меня.

Говоривший, человек лет на десять меня старше, был выше меня ростом. Он был роскошно одет, голову окутывала пышная грива темных волос, борода его тоже была густой и роскошной.

– Меня зовут Ясон. Ты считаешь, что достоин присоединиться к нам?

– Не могу ответить, господин. Я не знаю, чего ты ожидаешь от своих спутников.

Масса темных волос колыхнулась. Ясон с удовлетворением кивнул.

– Хороший ответ.

Ясон объяснил, что до него и многих других дошли слухи о великих деяниях юнца по имени Геракл. Все считали, что я прибыл в Иолк, чтобы присоединиться к героям. И когда они пришли к людному причалу, они явно уже решили между собой, что следует каким-то образом испытать меня.

Из обрывков разговоров в толпе я вскоре узнал, что боги знают, какое количество юных якобы героев уже были отвергнуты после испытаний. В большинстве случаев хватало пары не особенно яростных сходок в борьбе. Я не сомневался, что большинство уже подтвердивших звание героя молодых людей, что находились здесь, думали, что я провалюсь.

Я облегченно вздохнул – боялся, что испытание будет более кровавым.

– Ну, поборемся? – весело предложил Ясон. – День теплый, так что проигравший не будет против того, чтобы искупаться.

Вообще-то вода под причалом была грязной – вполне естественно для оживленной гавани, в которую сливалось большинство городских нечистот. А сегодня ветер и прилив были слабыми, так что вряд ли кто из нас мечтал именно здесь принять освежающую ванну.

Прежде чем началось испытание, большинство аргонавтов представились мне. В конце концов, они столпились на причале, вытеснив на берег еще большую толпу зевак. Среди новоприбывших я заметил Мелеагра, который явно не пострадал после вчерашнего посещения харчевни. Но его пребывание там не затянулось так надолго, как мое.

Мелеагр спросил, как я чувствовал себя поутру, после ночных приключений.

– У меня голова малость побаливает, – добавил он.

И тут случилось то, чего я вовсе не ожидал, – и жизнь моя изменилась навсегда. Сначала я услышал невдалеке ее голос, такой неожиданный, мучительно знакомый…

…а потом я поднял взгляд и увидел ее всего в нескольких ярдах, за полосой грязной воды. Как я понял, она смотрела не на меня, а на стоявшего рядом со мной мужчину. Пара зеленых глаз, которые я видел лишь три раза в жизни, в совершенно разных обстоятельствах, но забыть их я не мог. Последний раз я смотрел в них при свете свечей в темноте кухни.

Посмотрев на Мелеагра и увидев родовое сходство между ними, я понял, почему его лицо показалось мне таким знакомым.

Сейчас она была одета совершенно по-другому, чем когда я ее видел в последний раз, но это была вне всякого сомнения та же самая девушка, которая помогла двум юным бродячим работникам, которых нагло обдурили.

Она позвала Мелеагра. Он небрежно махнул ей рукой и обернулся ко мне, чтобы познакомить нас.

– Вон там моя сестра Деянира. Дома мы ее зовем Данни. Данни, это Геракл, который говорит, что хочет вместе с нами отправиться за золотым руном, – тут он остановился, и на его честной физиономии отразилось понимание. Он стукнул себя ладонью по лбу и тут же об этом пожалел.

– Да что я говорю? Вы же уже встречались! Вот где я слышал твое имя, Геракл! – снова воскликнул он. – Клянусь Гадесом, Данни, я должен был помнить то, что ты мне рассказывала!

Остальные герои ожесточенно спорили, правда, по-дружески, о том, кто будет меня испытывать. Никто особенно не горел желанием, поскольку испытание зеленого новичка вряд ли сулило славу. Данни воспользовалась заминкой и подошла к нам. Когда она приблизилась, я нежно взял ее за руку, как и подобало знатному жителю Кадмеи при знакомстве с равной ему по знатности прекрасной госпожой.

Она кивком приветствовала Энкида и снова повернулась ко мне. Ветерок чуть шевелил ее прямые каштановые волосы.

– Вижу, Геракл, что вы с твоим спутником бросили ремесло конюшенных работников?

– Работать приходилось долго, платили мало – хотя под конец дела пошли лучше, и я был с лихвой вознагражден ночлегом в доме твоего дяди. Кстати, как у него дела? Надеюсь, не слишком хорошо?

Она хихикнула в ответ.

Мелеагр явно тоже был не в ладах со своим жадным дядюшкой. Он дружески хлопнул меня по плечу – обычный человек зашатался бы.

– Вам с Энкидом повезло, что в ту ночь случился потоп!

– Да, – сказал я. – Нам повезло. – Но я уже снова смотрел на его сестру и не мог думать уже ни о чем, кроме глубины ее зеленых глаз.

– Надеюсь, что ты поедешь с нами, – сказал Мелеагр. Говорил он искренне, но по его тону я понял, что он не ожидает, что я выдержу испытание.

Когда я впервые увидел Данни, я лишь мельком рассмотрел ее. Но затем я все время возвращался взглядом к ней, через какие-то минуты. Когда она снова посмотрела на меня, я сказал:

– Думаю, мне нужно пойти побороться с твоим братом.

Ее ответ каким-то образом прошел мимо меня. Зеленые глаза – или в них был серый океанский отлив? – заставляли мое сердце биться быстрее, в них было немое обещание. Я видел, как в ненастную погоду вода вот так же меняет свой цвет.

Но она была так молода… Конечно, и я был не слишком взрослым. Возможно, она не была для мужчины идеалом красоты, да и никогда не станет… но мне она казалась олицетворением нежности. Ее тело только-только начало наливаться женственностью. В голове у меня вспыли слова моего романтического наставника: «… шея ее все еще цвела юностью. Она еще не была знакома с уловками Афродиты, очаровательницы мужей».

Но какое бы впечатление ни произвела на меня Данни, у меня было мало времени на разговоры.

Аргонавты после долгого негромкого спора решили, наконец, какое именно испытание я должен пройти. По разговорам героев я понял, что именно этому испытанию подвергали нескольких искателей, недавно пожелавших присоединиться к их походу.

Ясон решил первым выйти на состязание со мной – он и во всем остальном всегда был первым. Он с улыбкой шагнул вперед и протянул свою ручищу. Он был почти на голову выше меня, и моя рука готова была утонуть в его ладони. Вел он себя искренне и по-дружески – он не станет пытаться наказать меня за дерзость.

– Все будет честно, – предупредил меня Мел, почти извиняясь.

– Конечно. Я понимаю.

А я сам себе напомнил, что должен быть очень осторожным, чтобы не сломать руку брату девушки, которая так мне помогла. Я не хотел причинять зла никому из друзей брата – правда, ее зеленые глаза спасли бы его, будь он даже моим врагом.

Возьмут ли меня в славное странствие или нет, вдруг стало таким неважным по сравнению с впечатлением, которое я мог произвести на девушку. Но, по счастью, одно другого не исключало. По знаку испытание началось, и Ясон, которого я потянул вперед почти без сопротивления, пробежал пару шагов прежде, чем полететь в холодную освежающую воду гавани. Выражение его лица было таким смешным, что мой племянник открыто расхохотался среди молчания толпы. Данни тоже на несколько мгновений онемела, но затем и она испустила радостный визг.

Остальные аргонавты, осознав, что случилось нечто непредвиденное, поняли, что нужно быть готовыми показать себя с наилучшей стороны, вступили в единоборство следом за вождем. Когда четверо или пятеро таким же образом полетели в воду, мелководье у берега стало выглядеть еще омерзительнее, чем раньше, поскольку они подняли со дна тучу ила.

Когда двое очередных стали спорить, кому идти первым, гордыня, безрассудный дурман внезапной славы, опьянявшей крепче вина, снова овладела мной (Дедал был прав).

Я сменил позицию и протянул и левую руку.

– А двое сразу?

От такого вызова мужчина отказаться не может, и мгновением позже раздался двойной всплеск. В этом состязании мне было все равно с кем бороться – с пастухами, с героями ли.

Тут было более сорока героев (я не пытался сосчитать), и прежде, чем испытание закончилось, все они мужественно в свой черед вступили в борьбу со мной. Одни мои жертвы ворчали, но я получил несколько поздравлений от других, когда весь этот фарс закончился, но по большей части толпа на берегу взирала на все это в благоговейном молчании.

Мое достоинство героя было установлено вне всяких сомнений, но в гордыне своей я превратил нескольких людей, которые могли бы стать моими друзьями, в завистников. А зависть – первый шаг к вражде.

Глава 11

Дивное купание

Тем же полуднем Ясон лично пригласил меня на борт «Арго» – по сути дела, в знак того, что меня публично признали героем. Глава аргонавтов сделал это с некоторой неохотой, но тогда я не мог понять почему. Но вряд ли после моего утреннего выступления он мог вести себя иначе.

Всякий признанный героем и принятый в число аргонавтов имел право взять с собой на борт одного спутника, которому не обязательно было проходить испытание. Так что Энкида взяли вместе со мной. Никто не спрашивал – друг он мне, родич, слуга, любовник или все вместе, как уже было среди искателей приключений и их спутников.

В тот же день мы отплыли, воспользовавшись отливом. Я вместе с остальными сел на весла, за несколько минут освоившись с ранее незнакомым делом. Некоторые из моих соратников, заметив мои гладкие ладони, ждали, что вскоре я заработаю себе волдыри, но их ожидало разочарование.

Через час-два мы вышли в открытое неспокойное море, и часа полтора я негероически страдал от морской болезни. Единственным моим утешением было то, что не один я мучался на этом геройском корабле.

Те, кого болезнь не затронула, насмехались над страдальцами. Часу не прошло, как я так разозлился на этих насмешников и на себя самого, что морская болезнь просто сама сбежала из моей головы и кишок. К счастью, я не настолько разозлился, чтобы наделать бед.

Мы гребли, и я слушал разговоры о женщинах и морях, титанах и богах. Я по большей части слушал, порой вставляя одно-два слова. Однако, к моему удивлению, я ни разу не слышал разговоров о том, что было целью похода. То есть о самом руне. Ни я, ни мой племянник так и не поняли, что это за сокровище, и постепенно мы начали подозревать, что большинство из охотников за ним тоже не имеет об этом никакого понятия.

Первую ночь мы провели на море, дремля на веслах. Облака затянули небо, звезд не было видно, и Ясон, который не до конца доверял компасу Тифия, решил ждать рассвета.

На второй день около полудня мы увидели вдалеке какие-то холмы и вскоре пристали к берегу, где предполагалось окончательно завершить подготовку к путешествию и запастись водой, наполнив еще раз наши бутыли, амфоры и бурдюки. Конечно, я никогда этого места не видел.

Прежде чем причалить, мы вошли на веслах в устье широкой реки, и один из моих сотоварищей сказал, что это река Хиус и что мы в Мизии.

У большинства из нашей команды до сих пор на языке был вкус воды из гавани Иолка, так что ни у кого не было желания набирать воду из мутной реки. Потому мы разбились на несколько групп и пошли искать чистый пруд или реку.

Тогда я думал, что мы с Энкидом разделились по разным партиям лишь случайно, но вскоре я понял, что это не так.

Это было основной темой разговора, который я излагаю ниже. Сам я его не слышал, поскольку разговор тот шел среди членов того отряда, в котором меня не было. Но потом я узнал об этом из достоверного источника.

Ясон, который шел впереди, неся несколько пустых амфор, как и прочие члены отряда, покачал головой.

– Я сильный человек, – уверенно заявил он, и остальные закивали. – Но когда он схватил мою лапу, я показался себе не сильнее ребенка. – Он поднял правую руку, ширококостную, бугрившуюся мускулами, покрытую мозолями в тех местах, в которых они возникают от привычки к оружию, и посмотрел на нее так, словно в ней был некий тревожащий его изъян. Затем задумчиво сказал чуть тише: – Это еще не самое худшее.

– Не самое? – спросил один из его спутников.

– Нет. Хуже всего – и это было прекрасно видно, – что Геракл и не особенно напрягался.

– А он и ростом невелик, – сказал еще кто-то после некоторого молчания, во время которого все обдумывали скрытый смысл этого события.

– Подождите, то ли еще будет, когда он войдет в полную силу, – зловеще добавил еще кто-то.

После этого некоторое время никто не говорил ни слова.

Аргонавты, герои, все, кто на своей шкуре испытал силу этого выскочки Геракла, понимали, что никто из них не способен сравниться со мной в любом единоборстве. Позже я узнал, что в мое отсутствие все они каждый раз мрачно обсуждали, как бы от меня избавиться. По дошедшим до меня позже сведениям я могу восстановить картину следующим образом. Группа, в которой был мой племянник, пошла с кувшинами на берег, как и остальные, в поисках чистой воды.

Когда они на половину мили ушли в глубь суши, один из них вдруг вспомнил, что слышал о том, что тут есть подходящий пруд.

Когда они добрались до его берега, один крепкий юный гигант словно бы невзначай подозвал Энкида и спросил его:

– А ты уверен, что твой дядя – не бог, который скрывается под личиной смертного?

– Уверен, – спокойно ответил мальчик. – Я знаю Геракла с самого своего рождения, и на нем нет личины. Но его отец – Зевс.

Группка героев, которым удалось как бы случайно разделить нас, стали шептаться, обсуждая эти слова. Некоторые аргонавты тоже утверждали, что так или иначе происходят от богов – порой кажется, что половина народу в этом мире, по крайней мере из тех, кто жаждет выделиться, заявляет о своем родстве с богами. Но на этом корабле большинство таких заявлений могло быть правдой, судя по силе, которую показывали эти юные герои. Так что они не впали в благоговение предо мной. Но они были обеспокоены.

Отряд, в котором был Энкид, вышел из леса и остановился на берегу длинного извилистого пруда. Его поросшие травой берега осеняли деревья рощи, посвященной местными жителями какому-то древнему богу, чье имя было уже забыто. Но сейчас, похоже, здесь были только люди из отряда.

Энкид, ни о чем не подозревая, спросил:

– А чего ж мы так далеко топали за водой? Помнится, кто-то говорил, что тут есть чистая река куда ближе к берегу.

– Да, чистая река есть. Только вода в ней другая. Это – особенное озеро.

Сказано это было так, что мой племянник сразу заподозрил что-то не то и отказался пить из озера, пока не увидел, что некоторые из его спутников, растянувшись на берегу, утоляют жажду без особой тревоги и наполняют амфоры. Тогда и Энкид лег на берег и попил. Вода была холодной и освежающей.

И, как оказалось, весьма необычной.

Когда мы все уже были на борту и я стал приставать к Ясону, чтобы узнать, куда же мы, в конце концов, плывем, ответы его были расплывчаты. Я понял, что мы направляемся куда-то на восток и что мы собираемся найти прославленное золотое руно. А в остальном он собирался полагаться на знамения и видения.

Позже я подумал – а не утаивал ли Ясон от меня подробности потому, что уже знал, что я недолго останусь среди аргонавтов?

Аргонавты опасались, увидев мою силу, что всю славу похода припишут мне.

Тогда я верил, что Ясон слишком благороден, чтобы быть замешанным в эту грязную историю. Но с годами я стал более циничным в том, что касается оценки побуждений вождей рода человеческого.

Но придумал ли он сам способ избавиться от нас или нет, несомненно одно – среди аргонавтов была группа людей, решивших бросить Энкида в пруд нимф, в пруд Пеги. Но у них не отнимешь того, что они были достаточно осторожны, чтобы не покалечить паренька.

Прежде чем Энкид успел что-либо сказать или сделать, двое схватили его за руки и за ноги хваткой, которую не смог бы преодолеть ни один смертный. Третий начал считать:

– Раз, два…

– Что вы делаете? Отпустите меня! – кричал мальчик, охваченный страхом. Вода под склоненными деревьями, пусть и куда более чистая, чем вода гавани, была намного темнее и была она настолько необычной, что мало кто решился бы в ней поплавать.

– Но ты же умеешь плавать? Отлично! Не бойся, парень, тут чудовища не живут. Только девушки, которые будут рады свиданию с тобой!

– Девушки?

– …три, четыре!

– Водичка тут холодная и освежающая, не то что в гавани!

Энкиду показалось, что его хотят всего лишь окунуть, ничего страшного. И что это за девушки, о которых говорили аргонавты? Он даже чуть расслабился, когда его швырнули в воду. Но еще в полете он заметил внизу очертания нежного серебристого тела, полного невероятной женственности. Когда он открыл глаза под чистой водой, он увидел перед собой девичье лицо, обрамленное гривой влажных волос, полное предвкушения некой приятнейшей игры.

И тут рядом с первым видением он заметил второе, столь же прекрасное, и еще одно, и еще… со странным ощущением в чреслах он понял, что тут не меньше десятка водяных духов и что они со всех сторон окружили его.

Сейчас он мог плыть свободно, но ему вдруг расхотелось вылезать из пруда. Наоборот, его тянуло посмотреть на те чудеса, что таят его глубины. И чем больше смотрел он на эти живые чудеса, тем сильнее ему хотелось еще побыть с ними. Он никогда прежде не видел наяд, хотя я не удивился бы, если бы узнал, что он мечтал о них, не зная, как они называются. Если бы мой племянник знал, что его ждет в этом пруду, то нескольким героям пришлось бы держать его, чтобы он туда не прыгнул.

Меня тихонько предупредил один из спутников. Он расплывчато намекнул, что с Энкидом может что-то случиться. Он сказал мне, что в последний раз видел моего племянника живым и здоровым на берегу некоего пруда, именуемого пруд Пеги, который лежит в полумиле отсюда, в глубине суши. Название пруда ничего мне пока не говорило.

Мало обращая внимания на тот красноречивый факт, что никто из героев со мной не пошел, я побежал в том направлении. Я никогда особенно быстро не бегал, но вскоре я нашел пруд, тем более, что это легко было сделать по дважды оставленному следу.

Подбежав к берегу, я нигде не увидел мальчика, так что в первое мгновение я подумал, что он утонул. Однако, заметив какое-то движение под водой, я сбросил одежду и нырнул. Я не был лучшим на свете пловцом, но я решил сделать, что смогу.

Даже в таком огромном пруду движение под водой было довольно бурным, так что его можно было легко заметить. К великому моему облегчению, я вскоре увидел и услышал моего племянника, который целым и здоровым вынырнул мне навстречу.

Вскоре я присоединился к Энкиду. Мы оба наслаждались игрой.

Я быстро с облегчением заметил, что на телах плававших вокруг нас наяд нет ни чешуи, ни рыбьих плавников. Тела нимф ниже пояса были столь же прекрасны и женственны, как и выше.

Когда мы оба погрузились под воду, я услышал его голос, достигший меня вместе с потоком пузырьков:

– Гер! Это волшебный пруд! Девушки могут сделать так, чтобы мы дышали под водой!

Я подумал, затем пробулькал в ответ:

– Знаешь, в конце концов это кончится плохо.

Однако мгновением позже я испытал это на себе под руководством прекрасных наставниц. Этот самый «конец концов» всегда кажется таким далеким, когда ты молод.

Должен признаться, что играть с наядами было великолепно, и мужчина мог бы прожить долгие годы в этом пруду, лишь временами выныривая на поверхность, а то и вообще не выходя из воды, если ему того не хочется, пока прекрасные обитательницы охраняют его при помощи своего волшебства. Но у меня были другие цели в жизни. Прошло несколько часов с того времени, как я наконец сумел вытащить племянника из клубка серебристых тел наяд. Мы вынырнули в зарослях кувшинок, я взял лежавшую на берегу одежду (Энкид же потерял свою где-то в глубинах пруда), и мы пошли искать аргонавтов.

Когда мы вернулись к месту причала, солнце садилось, и «Арго» со своей геройской командой был уже далеко. И только пара местных жителей стояла на берегу, пялясь на нас.

Я немного постоял на илистом речном берегу, бросая в реку камешки. В голове моей бешено сменяли друг друга мысли, в душе боролись противоречивые чувства.

Когда Энкид передал мне, что сказали те, кто бросил его в воду, я понял, что герои, поступив с ним так, хотели задержать меня.

Мне пришлось признать, что аргонавты, по крайней мере, многие из них, не желали, чтобы Геракл отправился вместе с ними. Они завидовали той славе, которую я обрел бы, как только начались бы серьезные испытания, и были обижены тем, что им никогда не сравниться по силе со мной.

– Вот оно как, – сказал я, окончательно все осознав. Теперь я тоже чувствовал себя оскорбленным, но в то же время какая-то странная угрюмая гордость зародилась в моей душе.

– И что мы теперь будем делать, дядя?

– Не знаю.

Он вдруг просиял.

– Тогда мы могли бы вернуться…

– Нет! Вот как раз этого мы не будем делать. Мы не вернемся в пруд. Я не собираюсь всю жизнь проторчать под водой. – Я устало оглядел речной берег. – Интересно, а настоящий порт в этих местах где-нибудь есть?

– Может, он нам и не понадобится, Гер. Сюда лодка плывет. Может, попросим… – и тут он осекся.

Да, это была лодка. Она плыла к нам – маленькая, необычная, нарядная лодка на одного человека, каких мы прежде никогда не видывали. Она беззвучно появилась сверху из-за ближайшего поворота небольшой безымянной речки и причалила как раз рядом с нами.

Мне не нужно было смотреть дважды, чтобы узнать того, кто сошел с борта лодки на берег.

Гермес, покровитель воров и честных купцов, путешественников и атлетов, стоял со своим змеиным жезлом в руке, но уже не пользовался им как шестом, ибо его лодка двигалась благодаря другим, незримым силам. Он сменил длинный плащ на тунику, и я снова увидел его сандалии и знакомую крылатую шляпу.

– Привет тебе, Геракл, – приветствовал меня Гермес своим раскатистым голосом. – Я привез тебе обещанную награду и послание от твоего отца.

– Привет и тебе, владыка Меркурий, – ответил я. – Когда я его увижу?

– Это трудно сказать.

– Я-то думал, что легко. – Внезапно воспоминания о наших играх в глубоком пруду показались мне утомительными, отвлекающими, такими, которые надо забыть как можно скорее. – Хорошо. А где Дедал? – спросил я бога. – Есть вещи, о которых я хотел бы с ним поговорить.

– Он занят. Он занят с вепрем, – коротко ответил Гермес. – И оба сейчас далеко отсюда.

– Занят с вепрем? То есть он разделывает зверя для какого-то жертвоприношения?

Мне показалось странным, что Меркурий задумался, прежде чем ответить на этот вопрос.

– Это не жертвоприношение и не пир, – сказал он наконец. – Но кровопролитие тут замешано.

Прошло несколько мгновений. Мелкие волны плескали о борт новенькой лодки, выкрашенной в белый цвет.

– Ладно, – вздохнул я, чувствуя, как сутулятся мои плечи. – Я не могу заставить бога отвечать на мои вопросы.

– Я рад, сын Зевса, что ты это понял.

– Что за весть шлет мне мой отец? – спросил я.

Вестник немного успокоился.

– Он желает тебе добра и торопит тебя поскорее прибыть на остров Крит.

Опять Гермес удивил меня, и несколько минут я только и мог, что тупо пялиться на него. Конечно, я кое-что знал о Крите, где родилась легенда о Минотавре и где должен жить царевич Астерион, мой советчик во снах. Но я не видел связи между этим новым требованием и всеми теми усилиями, которые я затратил на исполнение приказов Зевса до сих пор.

Меркурий с готовностью принял мое молчание за знак согласия.

– Я также рад предложить тебе часть обещанной награды, – он показал на лодку. Она не была на якоре, не стояла на берегу, но, тем не менее, не уплывала по течению, а оставалась, едва касаясь носом суши, ровно на том месте, где бог ее покинул и ступил на берег.

– Лодка?

– Да.

Я непонимающе смотрел на суденышко, легонько покачивавшееся на воде.

– Она чья?

– Твоя, если ты возьмешь ее как часть обещанной награды.

– Это не то, о чем я просил. Ты по-прежнему не даешь мне того, что я хочу.

Меркурий не ответил.

Я вздохнул.

– Я-то думал, что великие боги вроде тебя с Зевсом предложат что-то получше, чем простая лодка, какое-нибудь действительно сказочное сокровище.

– А ты предпочитаешь сказочное сокровище?

– Я уже говорил тебе, владыка Гермес, что именно я предпочел бы. Ладно, лодка может и пригодиться.

– Уверяю тебя, сын Зевса, это не просто лодка, – торжественно произнес Вестник.

Я еще раз посмотрел на лодку, но моему неопытному глазу она казалась самой обыкновенной. Я увидел название, красиво написанное на двух языках на ее носу. «Небесная ладья».

– Она от этого особенная?

– Нет. У нее есть свойство, которое поможет тебе очень быстро добраться до Крита.

– Понял. Работнику дали новый инструмент, чтобы он поскорее закончил работу. Хорошо, с каким еще чудовищем я должен сразиться на этом острове? Может, с осьминогом или нетопырем? Куда доставить тварь, живой или мертвой?

– Когда окажешься на Крите, лучше тебе вообще не вступать ни в какую борьбу и вообще ни с кем не сражаться. Это тебе настоятельный совет. Там ты встретишься с очень странным с виду существом, но он чудовище не более, чем ты или я.

– Видимо, ты о Минотавре, – сказал я. – Правильнее, о царевиче Астерионе. Дедал, прежде чем исчезнуть в прошлый раз, просветил меня на этот счет.

– Я рад это слышать, – ответил Меркурий. – Поскольку царевич Астерион тебе наполовину брат.

Я уже смутно осознавал это, но когда мне об этом сказали прямо и вслух, я остановился и задумался.

Гермес был уже готов уходить, оставив мне лодку, крылья на его сандалиях и шляпе затрепетали, и он легко поднялся в воздух, изящно, как колибри.

– А кто поведет лодку? – слегка обеспокоенный, крикнул я ему вслед.

– Никого не нужно, – спокойно ответил Меркурий.

Я озадаченно посмотрел на Энкида, который ответил мне точно таким же взглядом.

– Но никто из нас не знает моря, – возразил я богу. – Мы потонем, как только отойдем подальше от берега.

Гермес завис в воздухе.

– Ты имеешь понятие о путеводном ларчике и о том, как им пользоваться?

– Ни я, ни Энкид никогда даже не прикасались к нему. Мы видели небольшой инструмент, который несли на борт «Арго», и все моряки говорили, что он просто великолепен.

– Тот, что стоит на твоей лодке, еще лучше. Он будет служить тебе, каким бы ни было твое невежество. Но чтобы сберечь время, я прикажу некоему духу тебе помочь.

– Духу, владыка Гермес?

– Существу, которое обычно связано с Дважды рожденным, владыкой Дионисом. Ты не увидишь его, но когда тебе понадобится помощь, оно тебе поможет. Также твой новый слуга может быть вестником. Если тебе случится сделать некое великое открытие, ты сможешь быстро связаться с дружественными тебе богами или людьми.

И Гермес показал на лодку.

Ничего нового я там не увидел, а когда я обернулся к тому месту, где стоял Гермес, бог торговцев и воров уже исчез.

Энкид вряд ли знал о лодках больше, чем я, но ему отчаянно не терпелось поплавать именно на этом суденышке. Мы сели в лодку и на пробу оттолкнули ее от берега в реку, которая так и тянула испробовать лодку в ее спокойных водах.

Лодка поплыла совершенно прямо, без бесцельного рысканья, как я ожидал.

Энкид был просто околдован.

– Гер, она даже лучше «Арго»! Куда как лучше!

– Не так велика и не для долгого пути.

– Но на ней даже грести не надо!

Меркурий исчез из виду прежде, чем мы с Энкидом задались вопросом, где сейчас могут быть аргонавты. Они говорили о том, что поплывут на восток, но это было все, что мы узнали.

– Когда мы закончим наши дела на Крите, – предложил Энкид, – мы можем сесть в лодку и найти их. Если этот путеводный ларчик так хорош, как кажется, он сможет найти нам «Арго».

– Не надо. Они явно не хотят, чтобы мы плыли с ними. Они не хотят, чтобы я был среди них, так что пошли они все в Аид. Кроме того, я подозреваю, что после Крита мой отец припасет для нас другое задание.

Мой племянник кивнул и оставил в покое «Арго» и его ревнивую к славе команду. Энкиду, похоже, было все равно, куда плыть дальше. Думаю, прикажи я ему держать курс в Аид, он подчинился бы, поскольку всю дорогу пришлось бы плыть на нашей новой прекрасной лодке.

Глава 12

В гостях у царицы

Перед тем как отправиться в море, мы с племянником остановились у маленькой деревушки на четверть мили ниже по течению от того места, где причаливал «Арго», почти у самого устья реки. На этом малонаселенном берегу только это место отдаленно смахивало на порт. Здесь мы обзавелись приличной одеждой, чтобы прибыть на Крит как подобает, а также закупили в дорогу еды. В маленьких ящиках на борту «Небесной ладьи» уже стояли амфоры с водой и запас на несколько дней фруктов, сушеного мяса и рыбы. Но Гермес, похоже, совершенно забыл о других необходимых вещах, которые могут понадобиться команде и пассажирам.

Местные жители стояли на берегу и глазели на нас, когда мы несли свои покупки на борт. Ночь мы провели на лодке. Рано поутру, когда зеваки снова собрались на берегу посмотреть на сумасшедших, мы неуклюже (и, несомненно, неправильно) поставили наш маленький парус. Энкид закрыл глаза и приложил ко лбу путеводный ларчик. «Небесная ладья» поплыла, влекомая лишь собственной магией, и мы отважно направились из устья реки прямо в открытое море.

Как нам сказали местные жители, наша цель лежала милях в двухстах к юго-западу отсюда. Нам предстояло проплыть почти половину Великого моря. Они дивились на тупость двух салаг, решившихся на такой подвиг, имея лишь маленькую открытую лодчонку.

Занятый делами, я чуть не забыл о том, что Гермес сказал, что духу приказано вытаскивать нас из любой беды, в которую мы можем угодить. Но пока нам казалось, что мы и сами справимся. Когда Энкид оторвался от путеводного ларчика и я глянул на него своим непросвещенным взглядом, я решил, что Гермес прав, и он превосходит даже тот, что был на борту «Арго» и которым справедливо гордился Тифий. Наше путеводное устройство было таким же большим, его коробка была сделана, насколько я понял, из слоновой кости, покрыта резьбой и раскрашена куда искуснее, чем та, что была на «Арго».

На нашем судне была небольшая каюта, которой только-только хватало, чтобы дать приют двоим, если заползти туда на карачках и лежать, тесно прижавшись. Парус оказался чисто для украшения – к счастью для нас, поскольку ни я, ни Энкид не умели ходить под парусом, – хотя позже обнаружилось, что он может прекрасно служить и как обычный парус. Он также сам по себе наполнялся призрачным ветром, когда настоящего ветра в нужном рулевому направлении не было. Настоящих весел на нашем суденышке не было, но пара небольших все же имелась – тоже лишь для виду. «Небесная ладья» была вполне способна двигаться сама собой при помощи магии.

На сей раз мне отчаянно не хватало общества Дедала. Я сознавал, что мне необходим мудрый советчик, но единственный мой спутник достиг сейчас почтенного возраста тринадцати лет. Пока наши странствия представлялись моему племяннику по большей части последовательностью славных приключений, вершиной коих было плаванье с наядами. И, сверх всего, сейчас у него была чудесная магическая игрушка, наше волшебное суденышко. Чего же удивляться, что Энкид был вполне уверен в том, что мир бесконечно прекрасен и удивителен.

Когда мы выходили в море, я мельком заметил на берегу девушку с волосами почти того же цвета, что и у Данни. Стройная, нагая, она была поглощена работой над рыбачьей сетью на берегу. Конечно, это была не Данни. Но я поймал себя на том, что страстно желаю, чтобы на берегу появилась сестра Мелеагра и помахала мне на прощание рукой. А еще лучше, если бы она ждала меня на берегу, если я где-нибудь причалю. Но – увы, ее, конечно, нигде поблизости не было, между нами лежали мили и мили.

Вид одной девушки и мысль о другой пробудили во мне воспоминания еще об одной. В моем воображении возникла Мегана, наша несчастная служанка. Но сейчас, когда я сидел в лодке, она казалась мне принадлежащей совсем к другому миру, очень слабо или почти совсем не связанному с тем, в котором я жил сейчас, ища приключений вдалеке от дома. Но сейчас даже это придавало ее образу волшебное очарование, делая ее еще более желанной.

* * *

В начале нашего путешествия погода казалась несколько зловещей, и имей хотя бы один из нас хоть какой-то опыт морских путешествий, мы бы от одной мысли о том, что мы сейчас пытались сделать, перепугались бы. Но наше невежество было нам защитой. Энкид, вцепившись в путеводный ларчик и восхищаясь теми способностями, которые он ему придавал, уверенно прокладывал курс, а я сидел, похлопывая по крепкому борту лодочки.

Итак, это сооружение из дерева, парусины и магии оказалось той самой наградой, которую мне пообещали. Конечно, это было вовсе не то, о чем я просил, но вещь была стоящая и прочная и, если Вестник не врал, достаточно чудесная, чтобы быть подарком благосклонного божества. Лодочка была весомым доказательством, если таковое было вообще нужно, того, что Гермес был не самозванцем и не плодом воображения. Игра теперь велась уже на другом уровне.

Мы плыли всего несколько минут, все набирая скорость, когда земля окончательно исчезла за кормой. Но наша лодка, будучи под управлением данного нам Гермесом магического устройства, шла точно вперед. Поскольку моя жизнь теперь зависела от нее, я захотел узнать как можно больше о том, как она работает. Я напомнил себе спросить об этом Дедала, когда встречусь с ним в следующий раз. Правда, может, путеводный ларчик слишком магическая вещь, чтобы он все о ней знал, но я все равно спрошу.

Ларец стоял в ящичке или нактоузе почти в самой середине лодки, и его четыре стороны были магически связаны с соответствующими сторонами света.

Когда я первый раз близко наклонился над ларчиком, я услышал откуда-то тоненькое гудение. Я испуганно отдернул голову и огляделся, подняв руку, чтобы прихлопнуть огромное насекомое, но никого не было видно.

– Ты слышишь гудение, Гер? – ухмыльнулся Энкид. – Я тоже его слышал. Но никакого вреда от него нет.

И тут меня осенило.

– Владыка Гермес сказал, что оставляет нам духа для помощи в управлении лодкой. – Пока я говорил, гудение резко взлетело вверх и оборвалось.

Мой племянник был скорее заинтересован, чем испуган.

– Что он будет делать?

– Надеюсь, немного. Разве что нам понадобится его помощь. – На самом деле я знал о таких существах не больше, чем Энкид, но мне хотелось быть убедительным. – Попробуй опять воспользоваться ларчиком – чем меньше нам будет нужна помощь, тем лучше.

Он последовал моему совету, да так успешно, что мы оба на время забыли о нашем невидимом спутнике.

Мои же главные заботы касались таких основополагающих и важных вещей, в которых дух вряд ли мог мне помочь. И уж точно не мог помочь Энкид. Все великие дела в моей жизни касались меня и богов. Я все перебирал в уме те факты, в которых я был уверен, и те, о которых лишь подозревал, судя по моей жизни. И то, что может со мной приключиться в будущем.

Какие бы в свое время ни терзали меня сомнения насчет того, что моим отцом действительно был Зевс, для них оставалось все меньше места – откуда еще могли взяться мои невероятные способности? И все соглашались в том, что у Громовержца по миру разбросано несметное число детей и что полным-полно более дальних потомков, явившихся последствием его извечной безудержной похоти. Но, согласно легендам, он редко проявлял интерес хоть к одному из своих потомков, если таковое вообще было. Так что я был не слишком уверен в том, что Вестника с приказаниями ко мне посылал именно Зевс и что именно он подарил мне чудесную лодку. Меркурий говорил с властностью божества и ясно дал мне понять, что это именно Зевс, но можно ли доверять богу воров и торговцев?

Вскоре я поделился своими мыслями с Энкидом, который все приставал ко мне, чего это я такой молчаливый и задумчивый. Мы с племянником думали – вдруг однажды нам доведется говорить с Гелиосом-Солнцем или, может, с самим Аполлоном. Или Герой и Афродитой.

Боги, как всегда, давали неистощимую пищу для разговоров.

– Гер? Я тут подумал…

– О чем?

– Если твой отец… ну, ты понимаешь, о ком я… то почему он гоняет тебя по свету и заставляет вышибать мозги из чудовищ? Он же мог бы их просто прикончить ударом молнии.

– Да откуда мне знать? Почему он потребовал, чтобы мы приволокли вепря живьем, если он все равно собирался его уничтожить? Может, ему просто забавно на все это смотреть. Он никогда ничего мне не говорит.

– Однако ты так стараешься выполнить то, что он от тебя хочет.

– Ну, он мой отец. Хотя с самого рождения я от него ни словечка не слышал.

– Да знаю я, ты мне все время об этом талдычишь.

На этом наша тогдашняя беседа окончилась.

– На Крите живет Минотавр, – заметил Энкид после задумчивого молчания.

– Опять? Ты что, пропустил мимо ушей то, что говорил Дедал, да и Гермес тоже? Когда мы доберемся до Крита, лучше не произносить имени Минотавр. Он – царевич Астерион, брат царицы Федры и, как и я, сын Зевса. И Гермес хочет, чтобы я с ним поговорил.

– А у него вправду бычья голова?

– Похоже на то.

– А говорит он как человек? И ты должен просто побеседовать с ним?

– Так я понял.

– А вдруг они ждут, что ты… – не закончил Энкид.

– Чтобы я запихнул Минотавра в клетку и привез его куда-нибудь? Нет, Энк, давай решим раз и навсегда. – И я постарался объяснить племяннику то, о чем рассказал мне Гермес.

Когда я закончил или думал, что закончил, мы некоторое время молчали. Затем Энкид сказал:

– А на Крите все, наверное, по-другому. Так, Гер? Владыка Гермес сказал, что нам там никого не надо убивать. Сколько мы там пробудем?

– По мне, так если никого не придется бить палицей, это хорошо. А если никто не попытается стукнуть меня – еще лучше. Не знаю, сколько мы там пробудем.

Опять повисло долгое молчание, затем мой спутник сказал:

– А вот где сейчас Ясон со своими друзьями?

Я повернулся и посмотрел в пустое море.

– Думаю, за много миль отсюда. И все время удаляются от нас. По мне хорошо бы, чтобы они все плыли и плыли, пока не свалятся с края земли.

– А здорово было бы, если бы они увидели нас в этой лодке. Готов побиться об заклад – мы могли бы ходить кругами вокруг «Арго».

Даже двое таких несведущих в морском деле, как мы с Энкидом, не могли не понять, насколько чудесной была «Небесная ладья». Чем больше мы узнавали о ее возможностях, тем сильнее воодушевлялся Энкид. Он был просто очарован ей и порой прямо-таки исходил восторгом.

– Они дали ее нам. Они просто дали ее нам! – и он гонял ее кругами по поверхности спокойного Великого моря, а чайки вились у нас над головами, поскольку зрелище было для них невиданное.

– Просто дали ее нам? Нет. Это часть награды, ты что, не слышал? – Мой взгляд блуждал по пустому окоему, где небо смыкалось с водой. Под конец я добавил: – А когда мы доберемся до Крита, Гермес снова явится перед нами и скажет, что от нас требуется не просто поговорить с Астерионом. Что-нибудь трудное и опасное. Ладно, ложись на прежний курс.

– Трудное и опасное? А что это может быть? – Он неохотно повиновался моему приказу.

– Не знаю, что и почему. Я знаю только одно, что великий бог Зевс никогда – никогда! – не обращал на меня внимания. До недавнего времени, всего каких-то несколько месяцев назад было так. И тут добрый старый папа внезапно решает, что мир страдает от засилья чудовищ. И что я, один из его бесчисленных ублюдков, один из миллиона тех, кого он и не видел никогда, должен этот мир от них очистить. И чтобы немного подхлестнуть события, он посылает ко мне одного из своих приспешников, чтобы тот дал мне эту лодку.

– Ну, ты и страшилки рассказываешь, Гер!

Невзирая на то, что при нашем отплытии небо и море хмурились, погода еще много часов оставалась хорошей. И если Посейдон и не принадлежал к числу богов, помогавшим нам, он не был нам и врагом.

Когда мы уже довольно давно потеряли из виду берег и все другие суда, я еще раз склонился над путеводным ларчиком (Энкида пришлось для этого почти оттаскивать от него) и при помощи его волшебной силы вызвал видение того места, куда мы направлялись. На сей раз я не слышал никаких звуков со стороны нашего незримого спутника.

Вскоре я понял, что мне достаточно шепотом назвать остров, приложив лоб к ящичку слоновой кости. Каждый раз перед моим внутренним взором вставало видение этого острова, каждый раз чуть ближе, но с одной и той же точки наблюдения.

С таким превосходным инструментом даже чурбан, который ни разу им не пользовался, без помех может вести судно. Когда я решил, что курс установлен хорошо и мы движемся на юго-восток, я приказал лодке идти на полной скорости.

Думаю, в случае крайней необходимости мы могли бы идти и быстрее.

Даже и сейчас мы шли так быстро, что перед носом возникала волна и маленькие волняшки ритмично ударяли по бортам лодки, проносясь под килем. Иногда, завидев другое судно, я приказывал снизить скорость, чтобы на нас не смотрели как на чудо. И все равно – холодный ветер дул в лицо с такой силой, что дышать было трудно.

Но теперь перед нами лежал необъятный водный простор. Дельфины состязались с нами, прыгая в волнах рядом, но вскоре и они отстали.

Как я уже говорил, наша цель находилась не менее чем в двух сотнях миль напрямую через море от того места, откуда мы начали наш путь. Это было около половины дня дороги по воде. Когда на нас пошла полоса шквального ветра с дождем, я забрал ларчик с собой в каюту. Наша лодка заметно снизила скорость и без помощи рук человеческих сама стала вилять среди волн, чтобы избегать их ударов и сделать наш ход помягче. Но я все равно знал, что мы идем вперед и вперед.

Вскоре мы увидели гористый, частично покрытый лесом горб Крита над волнами. Остров был более полутора сотен миль в длину, но очень узок. Только после часа хода на невысокой скорости мы вошли в оживленную гавань Кандака, столицы Крита. Он был куда больше, чем любой город, который я видел до того. Неподалеку был виден широко раскинувшийся дворец, в котором менее года назад, как всем было известно, взошла на престол юная царица Федра. Я помнил, какое возбуждение вызвали в Кадмее тогда вести о странных и кровавых событиях, предшествовавших ее воцарению.

Когда мы вошли в гавань, стал виден почти весь Кандак. Рядом с дворцом появилась внешняя стена прославленного Лабиринта, занимавшего около четырех квадратных миль земли.

В гавани трудились всякие рабочие и мастера, праздный народ прохаживался по набережной, но мало кто заметил маленькую лодочку, в которой сидели юноша и мальчик, причем с виду совершенно не похожие на сумасшедших. Над лодкой стоял парус, создававший вид, что мы идем под ветром.

Однако кое-кто явно ждал нас, поскольку мы еще не успели закончить швартовку, как к нам по причалу подошел человек и от имени царицы приветствовал нас.

Мы еще и на берег не успели ступить, когда узнали, что слухи, ходившие о событиях на острове, были во многом только слухами – как и то, что царица собирается выйти замуж. Пока никто ничего в точности сказать не мог. Люди шептались о том, что ее сестра Ариадна недавно сочеталась браком с нынешним воплощением бога Диониса.

Когда мы пошли прочь от гавани, где оставили на приколе подарок Гермеса, наш провожатый обернулся и окинул взглядом корабли.

– А где же ваша лодка? – изумился он. – Она же только что была здесь…

А я по-прежнему видел ее, да и Энкид тоже, хотя от нее сейчас остался лишь прозрачный силуэт. Тогда мы как могли успокоили нашего провожатого и последовали за ним к царице.

Нас отвели во дворец. Едва мы успели войти, как нам сказали, что царица Федра уже знает о нашем прибытии и с нетерпением нас ожидает.

Когда мы с Энкидом шли по коридорам, мы почти ожидали увидеть где-нибудь мельком божественного Диониса, но нам сказали, что ни его, ни его супруги царевны Ариадны на острове сейчас нет.

Царица Крита лично приняла нас. Это была привлекательная женщина лет двадцати с небольшим, темноволосая и плотная. Ее народ полагал, что она недолго останется незамужней, но, естественно, супруга она будет выбирать тщательно.

Поскольку мы с Энкидом были из кадмейской знати, мы знали, как вести себя в присутствии царицы и чего при дворе ожидают от посетителей. Так что мы были не слишком смущены, как большинство наших сверстников, окажись они на нашем месте. Юная царица была дружелюбна и любезна.

– Мой брат, – закончила свою речь царица, – очень хочет вас увидеть, и я должна проводить вас к нему. Но есть еще один человек, который прежде должен с вами поговорить.

Послышался знакомый голос, и я тут же узнал этого человека. И мы с Энкидом с удивлением поняли, что Мастер каким-то образом успел добраться до Крита раньше нас и с легкой насмешкой на нас смотрит.

Поначалу я пялился на Дедала, не веря глазам своим. Потом во мне взыграли злость и подозрительность, и я решил, что передо мной призрак и что меня просто дурят.

Я вскочил на ноги, схватил его за руку, чтобы он не успел убежать, стараясь не повредить ему руку и не сломать костей.

– Царица, – воскликнул я, обернувшись к ней, – это не может быть Дедал! Мы оставили его на берегу, а приплыли мы сюда быстрее, чем любой корабль!

Царица и ее свита поначалу были весьма испуганы моим порывом, и в зал ворвалась стража с копьями наготове, но через несколько мгновений холодные головы из свиты поняли, в чем дело. И оставили Мастеру самому объясняться со мной.

– Пусть твоя лодка и быстра, но тебе придется смириться с тем, что есть транспорт и побыстрее.

– Как такое может быть?

Прежде чем заговорить, он огляделся и понизил голос.

– Пока помалкивай об этом. Я прибыл сюда в колеснице Диониса.

Какое-то мгновение я думал, что Мастер шутит, но потом увидел, что он совершенно серьезен. Дедал явно не впервые ездил в этой колеснице, поскольку воспринял все с изумительным спокойствием.

Чуть позже и мне довелось мельком увидеть сверхъестественных леопардов и колесницу, ждущую внутри дворца в конце тускло освещенного зала, хотя хозяин этой колесницы, бог, был где-то в другом месте.

– А где же Дионис? – шепотом спросил я Дедала, шедшего рядом со мной.

Мастер сурово посмотрел на меня.

– Я не спрашиваю его о том, куда он ушел и когда вернется. Он может быть сейчас очень далеко. Колесница – не единственное его средство передвижения.

Я молча прошел мимо стражей в дворцовой одежде, мимо прекрасных статуй, символизировавших богатство и власть. Энкид, шедший следом за мной, все время молчал. Мы были уже очень далеко от пастушьего лагеря Кадмеи.

Глава 13

Разговор с минотавром

Ожидая известия о том, что царевич Астерион готов принять меня, я решил воспользоваться возможностью и отыскать Мастера. Хотя я едва-едва был знаком с Дедалом, я начинал ему верить, а мне нужен был его совет по некоторым вопросам.

В то время Энкид, не обремененный никакими заботами, кроме величины своих мускулов или мечтами о той горе золота, которую он когда-нибудь добудет, исчез на дворцовой кухне. Я был уверен, что найду его там, когда мне будет нужно – он будет рассказывать всякие байки, поглощать еду и волочиться за поварихами.

Дедала я нашел без труда. Он одиноко сидел на террасе на плоской крыше дворца и отсутствующим взглядом смотрел на стоявший перед ним стол. На нем лежали всякие мелкие предметы, причем я ни одного из них раньше не видел. Я принял их за части какого-то сложного механизма. Разных размеров и форм, некоторые были вырезаны из вещества, похожего на кость, а другие вроде бы были сделаны из полированного дерева, третьи же из прозрачного стекла.

Не желая нарушать сосредоточенности Мастера, я молча стоял рядом, пока он сам не обратил на меня внимания. Я извинился, что помешал ему. Но он был даже рад видеть меня и пригласил сесть. Отсюда, сверху нам открывался прекрасный вид на Великое море, простиравшееся за дворцом и гаванью Кандака.

Дедал рассказал мне, что предметы на столе являются частями древнего устройства, с помощью которого он надеется когда-нибудь вести астрономические наблюдения. Но пока ему никак не удается собрать его как следует.

– Может, тут чего-то не хватает? – предположил я.

– Я тоже этого опасаюсь. – Однако он махнул своей мозолистой рукой, словно отметая все вопросы, и сказал: – А как дела у тебя, Геракл?

– «Небесная ладья» очень помогла нам добраться до места. Она просто волшебная. Надеюсь, ты сумеешь когда-нибудь как следует изучить ее.

– Я тоже надеюсь. Если бы у меня было время… но в жизни человека не так много лет, дней и часов. Что еще?

– Пока я не жаловался на те поручения, которые дают мне боги. – Я помолчал. Неподалеку бранились двое слуг. Шрам на запястье зачесался и я отсутствующе поскреб его. Наконец я добавил: – Дело в том, что все идет не так, как мне хотелось бы.

Человек, сидевший напротив меня за столом, медленно кивнул.

– Понимаю – ты решил встретиться с отцом.

– Да.

Я уже начал было, как обычно, жаловаться на отца. Дедал внимательно слушал, мрачнея лицом.

– Так тебе именно таким кажется положение? – спросил он наконец. – Я и не знал, что ты в таком гневе.

– А как еще мне на все это смотреть?

Мастер немного посидел молча, нахмурив брови. Но теперь он смотрел на далекие волны, глубоко погрузившись в размышления и совершенно забыв о разложенных перед ним маленьких деталях. Наконец, он глубоко вздохнул и снова обернулся ко мне.

– Геракл, есть на свете вещи, о которых я не смею тебе рассказывать, и другие, о которых говорить просто не должен. Но вот что я тебе скажу: я видел твоего отца, я разговаривал с ним, и…

– Ты видел Зевса? – Я был потрясен и одновременно не очень поверил словам Мастера. Ведь Гермес, Вестник, открыто являющийся пред очами смертных – одно дело, а Зевс – совсем другое. Но я не мог и не доверять ему. Сидевший передо мной человек был всего лишь человеком – но этот человек по крайней мере хотя бы один раз ездил в колеснице Диониса.

– Да, – спокойно ответил Дедал. – Я видел Громовержца и разговаривал с ним несколько дней назад…

– Где?

– На побережье материка – позволь мне закончить, Геракл, – и я уверен, что не было ни единого дня с часа твоего рождения, когда он не думал бы о тебе.

– Да у него куча ублюдков по всему свету!

Дедал кивнул седой головой.

– Может быть. Но ты из тех, о ком он действительно думает и особенно заботится. Не забывай, что Зевс, как и все боги, прежде всего человек.

Теперь пришел мой черед сидеть молча, пытаясь переварить все, что мне было сказано. Я смотрел на море, но не видел его. Наконец, снова повернувшись к моему советчику, я сказал:

– Во имя богов, хотелось бы мне в это верить.

– Можешь поверить.

– Человек, который сейчас носит личину Зевса, зачал меня?

– Я уверен.

– Тогда что сказал тебе обо мне мой отец?

Но Мастер покачал головой.

– Говори же!

– Пусть твой гнев падет на меня, если ты того хочешь, Геракл, но я не должен больше говорить. Может, я и так уже слишком много сказал.

После этого мы некоторое время говорили о других вещах. Не прошло и часа, как явился вестник сказать, что царевич Астерион ожидает меня. Вскоре Мастер, забыв о своей головоломке, повел меня в Лабиринт. Из кухни вынырнул сытый и довольный Энкид и пошел за мной. Никто не стал возражать.

Наш провожатый вывел нас из дворца через одну из маленьких боковых дверок, провел по гравиевой дорожке, огибавшей угол сада. Теперь я видел, что мы шли прямиком к одной из стен таинственного Лабиринта, который здесь соединялся с дворцом. Внешняя его стена была каменной, высокой и слегка изгибавшейся. Она зловеще нависала над нашими головами.

Когда, следуя изгибу стены, мы оказались внутри, перед нами открылся проход, где двое едва-едва могли бы разойтись. Проход разветвлялся, потом еще и еще. Некоторые его отрезки были перекрыты крышей, тут и там поднимались или уходили вверх лестницы. Там были маленькие дворики с прудами, растениями и статуями.

Я понял, что в Лабиринте было легко найти определенную дорогу, если смотреть на раскрашенные штыри, в незапамятные времена вбитые в каменный пол.

Но моему провожатому они, казалось, были не нужны. Я вскоре понял то, что давно уже должен был бы сообразить, будь у меня время подумать, что Дедал ведь все тут знает, он работал в Лабиринте долгие месяцы, выполняя заказ предшественника Федры. С этим сооружением было связано много невероятных историй, а многие события уже стали легендой. Я сказал себе, что в подходящий момент сам попрошу Дедала рассказать мне правду обо всем этом.

Но расспросы могли и подождать, поскольку мы быстро погружались в недра Лабиринта. В отличие от многих прославленных чудес в этом великом мире, критский Лабиринт с его тысячами миль узких проходов, по большей части под открытым небом, производил настолько сильное впечатление, что вряд ли я мог бы представить себе более захватывающее зрелище.

Некоторые говорили мне, что царевич живет один в самом сердце Лабиринта, добровольно приняв тот образ жизни, который некогда был ему навязан. Он жил просто, почти ничем не выдавая своего происхождения и титула, и лишь время от времени ему помогали слуги. Почти всю свою жизнь он провел в этих стенах, и лишь сны приносили ему известия о событиях во внешнем мире. Он принял нас даже радушнее сестры.

Я знал из достоверного источника, что Астерион, лишь на несколько лет старше меня, был, как и я, сыном Зевса. Но когда я впервые увидел собственными глазами, как божественная сила проявилась в моем сводном брате, я с трудом подавил дрожь. Почему-то это существо с такой внешне совершенно нечеловеческой головой впечатляло сильнее, чем кентавры с их лошадиными телами.

Царевич был точь-в-точь как в моем сне, такой же огромный, семи футов ростом. Даже чуть выше, подумал я, если прибавить кривые рога, с грациозной симметрией выдававшиеся по обе стороны нечеловеческого черепа. Ноги его, видневшиеся из-под длинной набедренной повязки, были совсем человеческими, не более волосатые и не более крупные, чем у некоторых смертных. За свою короткую жизнь он стал известен миру лишь как чудовище, страшилище, питающееся человечиной. Это было, естественно, далеко от истины – царевич вообще не ел мяса. От прочих мужчин от отличался еще и тем, что был евнухом от рождения.

Царевич пригласил меня сесть на простую скамью рядом с ним под сенью решетки, обвитой гигантским виноградом, чьи плоды напоминали своей величиной скорее небольшие персики. Энкид, после того как его представили, нерешительно топтался рядом. Дедал строго предупредил его не бродить по коридорам.

– Лабиринт не худшее место для прогулок, но тут легче легкого заблудиться!

Энкид вспыхнул и поклонился, повинуясь приказу.

Когда я немного оправился от неизбежного смущения при виде человека с рогатой бычьей головой, я стал настойчиво расспрашивать царевича о нашем общем отце. Но Астерион не мог или не захотел мне рассказать чего-нибудь такого, чего я еще не знал.

Я вздохнул и перешел к другим темам.

– А ты не знаешь ли, царевич Астерион, почему Гермес послал меня к тебе?

– Знаю. Нам нужно поговорить о важных вещах, а это куда проще сделать, когда обе стороны бодрствуют. Ты ведь знаешь – я могу входить в сны других людей и завлекать людей в мои сны. Но такой способ слишком ненадежный, когда нужно четко сделать какое-нибудь дело.

Царевич немного помолчал, собираясь с мыслями. Затем сказал:

– Геракл, пока ты все делал как надо. Но все, что ты сделал до сих пор, ничто по сравнению с тем, что еще предстоит тебе.

Он снова помолчал, затем добавил:

– Надеюсь, в будущем, когда я снова вторгнусь в твои сны, чтобы поговорить с тобой, ты будешь доверять мне. Я никогда не делаю этого просто так.

Мысль о том, что кто-то может вторгаться в мои сны, не слишком-то порадовала меня. И я ответил:

– Пока у меня нет причин не доверять тебе, царевич Астерион. Но и доказательств в пользу этого у меня тоже нет.

Он подвинулся на скамье своим массивным телом, так что дерево затрещало.

– А ты дерзок, сын Зевса.

– Потому, что я мало чего боюсь.

– Никто на Крите не причинит тебе никакого зла. Я-то уж точно. Но я советую тебе страшиться только Зевса и больше ничего и никого.

– А чего боится сам Громовержец?

– Гигантов.

Скажи он одно-единственное слово «ничего», я не был бы удивлен. Но то, что он сказал, довольно сильно потрясло меня, так что я некоторое время сидел, пытаясь подавить закипавшее во мне негодование.

– Что ты знаешь о гигантах, Геракл?

Не впервые со дня моего ухода из дому дела поворачивались совершенно неожиданно. Сначала боги, потом кентавры, а теперь еще и это.

– Очень мало, царевич.

– Ты никогда не видел их?

– Никогда.

– А ты слышал о войне между расой гигантов и богами, которых мы знаем? – продолжал он.

– Что-то слышал, да. Но только из сказок няни, когда я был еще очень маленьким.

Астерион выпрямился, откинув голову назад, на росшие позади скамьи виноградные лозы, словно пытался дать облегчение своей шее.

– Хотелось бы мне, чтобы все это оставалось лишь в детских сказках или снах. Но это все слишком настоящее, слишком ужасное, хотя и незримое для большинства людей. Но так будет не всегда.

Мастер, присутствовавший при нашей беседе, кивнул головой.

– Мы с царевичем решили, – сказал он, – что настало время тебе узнать больше о том, что замышляет твой отец Зевс, с какой бедой столкнулись он и прочие боги. Мы можем только надеяться, что они одобрят наше решение.

– Прежде всего пойми, – сказал царевич Астерион, – что все боги, признаются ли они в этом или нет, страшно боятся тайного оружия, которое есть против них у гигантов. Как и стрелы Аполлона, оно поражает на расстоянии в милю или больше. Но оно совершенно незримо даже для богов. Оно никогда не поражало смертного, как тебя или меня, – на мгновение мне показалось, что бычья морда улыбается совсем по-человечески, если таковое может быть, – но когда оно поражает бога или богиню, то это конец.

– А что это за оружие? – спросил я. У меня внезапно в горле пересохло.

– Его трудно определить или описать достаточно четко, – царевич поднял обе руки в странном указующем жесте. – Из кончиков их пальцев исходят какие-то незримые лучи, или сила, которая уничтожает память всякого, стоящего на их пути, из носящих лик бога. Каждый гигант или, по крайней мере, многие из них обладают некоей разновидностью этого оружия, которое каким-то образом помещено или выращено внутри их тел. Потому каждый бог, который приблизится к гиганту на милю, рискует утратить часть или всю память, на время или навсегда, вплоть до того, что забывает, кто он такой.

Затем царевич с Дедалом отвели меня в другую часть Лабиринта, где в стену была врезана массивная дверь. Подойдя к ней, я ощутил сильный запах моря. Я удивился – ведь берег был где-то в миле отсюда. Мои провожатые знаком показали, что я должен заглянуть в маленькую дырочку в двери, и когда я это сделал, я увидел за ней комнату, превращенную в каменную темницу.

Обстановка была очень простой. Ее единственный жилец, человек средних лет, был одет в простую одежду, которая, наверное, была сделана из рыболовной сети, он сидел на простой скамье. Лицо его было пустым, как у человека, который пытается вспомнить, для чего нужны руки.

– Геракл, ты узнаешь этого бога? – спросил стоявший рядом со мной царевич.

Я даже и не знал, что смотрю на бога.

– Нет. А должен?

– Это Палемон, которого некоторые зовут Портун, бог гаваней. Вот тебе жуткий пример того, что может сделать оружие гигантов. Он так сильно пострадал, что забыл, что он – бог. Я не уверен, что есть смысл и далее называть его богом, хотя он по-прежнему носит лик Портуна.

Я был потрясен этим зрелищем. Теперь к двери подошел Энкид.

– Он не может нас ни видеть, ни слышать, – заверил нас царевич. – Он заперт в этой комнате магией Диониса.

– Почему он в заточении? – тихо спросил я, когда мы пошли назад по извилистому боковому коридору в комнату, где мы начали наш разговор.

– Для его же безопасности. Палемон пострадал настолько сильно, что не знает, кто он такой, и ему все равно, что с ним случится.

– Это ужасно, – сказал я.

– Конечно, мы пытались найти исцеление. Но пока ничего не помогает.

Я был потрясен видном падшего бога больше, чем мог бы при виде любого чудовища или гиганта.

– Но… если гиганты победят и вся сила богов исчезнет… как тогда уцелеет Вселенная?

– Меня тревожит не судьба Вселенной, – мрачно отрезал Дедал. – Она сама о себе сможет позаботиться. Главное – что случится с обычными смертными людьми, если гиганты одержат верх.

– Не понимаю. Если оружие гигантов не поражает смертных, то что им-то грозит?

Мастер убедительно рассказал мне о том, как чудовищно гиганты обращаются с обычными людьми, когда их пути пересекаются. К счастью, такие встречи весьма редки, поскольку гиганты любят уединение. Но численность обеих рас растет, и в будущем столкновение неизбежно.

– И еще остаются чудовища. Результатом совокупления некоторых богов и людей, – он огляделся по сторонам, видимо, чтобы царевич его не услышал, – является чудовищное уродство. Но остальные чудовища появились после экспериментов гигантов. Твоя гидра и вепрь – хорошие примеры.

– А кентавры?

Дедал нахмурился.

– Насчет них я не уверен. У них древняя история.

Мои наставники также рассказали мне о своих исследованиях тканей гидры и вепря. Они оба весьма сокрушались, что так и не смогли добыть ни единого образца тканей Немейского льва.

– Есть основания верить, что и лев тоже чудовище, созданное гигантами. Ты говорил, что оружие не брало его шкуру.

– Верно, – сказал Энкид, и я кивнул.

– Что знаешь ты, Геракл, о золотых яблоках Гесперид?

– Я и не слышал о них никогда, – ответил я, обменявшись взглядами с моим столь же озадаченным племянником.

Гермес и Дедал вместе с их помощниками также бились над разгадкой того, что значат яблоки Гесперид для расы гигантов, и жаждали получить образцы этих загадочных плодов.

– По всему, эти яблоки как-то связаны с оружием гигантов.

Наш разговор перешел на другие темы. Мастер походя заметил, что он брал для испытаний образцы крови царевича Астериона и был бы рад исследовать также и мою. Но, зная о моей непробиваемой коже, он не мог представить, как получить образцы.

Я не был уверен, волноваться ли мне, злиться ли или просто усмехнуться.

– Значит, тебе хотелось бы пустить мне кровь?

– Да, – рассеянно ответил он. – Конечно, будь ты женщиной, – размышлял он, – то можно было бы исследовать менструальную кровь…

– Да, а будь я оливой, ты бы выжал из меня масло. – Мысль о том, что мою кожу можно пробить, что рана будет кровоточить так же, как и у прочих людей, беспокоила меня чем дальше, тем больше. Мои чувства, несомненно, были так обострены потому, что я никогда не имел подобного опыта. Я не бил коленок, не резал пальцев, как случалось с обычными детьми с самого раннего детства.

Эта мысль пугала меня, и я начал закипать.

– Да, а будь я уткой, я еще и яйца бы нес. Но я таков, каков есть, и вряд ли ты добудешь хоть каплю моей крови.

Мастер ничего не сказал по этому поводу – он намеревался подождать до тех пор, пока не придумает что-нибудь подходящее.

– Рано или поздно, – вмешался Астерион, – мы, Геракл, должны будем выяснить, как это оружие гигантов влияет на тебя. Ты не бог, но и не простой смертный. Я тоже, но я не собираюсь покидать Лабиринт.

Астерион поднял человеческую руку, предупреждая мои возражения.

– Нет, мы не просим тебя согласиться стать подопытным животным. Мы все хотим, чтобы ты как можно позже столкнулся с этим испытанием, но в конце концов тебе не удастся его избежать.

Мы все хорошо отдохнули ночью, а поутру продолжили разговор.

Пока я с трудом разбирался в огромном Лабиринте. Мне он казался просто великолепным. Дедал указал на место, где он работал для предшественника молодой царицы, и другие места, где происходили чудесные события, многие из которых – в последние два года.

Я узнал, что на Крите весна наступает рано, точнее, тут почти не бывает настоящей зимы. Солнечный свет пробивался сквозь переплетения виноградных лоз, бросая прозрачно-зеленые тени там, где ходы Лабиринта не перекрывались крышей, погружаясь в непроглядную тьму. Где-то совсем рядом, возможно, в открытом дворике по соседству или в следующем, мелодично журчала вода, стекая из фонтана в прудик. Пока мы оставались в стенах Лабиринта, этот звук текущей воды, близкий или дальний, слышался всегда и повсюду. Изгибы стен и коридоров, по большей части каменных, иногда любопытно играли со звуком.

Астерион ошарашил меня заявлением, что недавно побывал во сне одного из гигантов.

– И по доброй воле мне не хотелось бы повторять такого. Мне казалось, что мой разум, мое существо того гляди будет поглощено землей.

У Астериона часто бывали и свои сны, о которых он рассказывал. Он редко покидал пределы Лабиринта во плоти, но во сне он странствовал по самым отдаленным концам мира и за его пределами.

Когда наш разговор вернулся к темам, затронутым вчера, Астерион и Дедал чуть глубже объяснили мне то, что происходило между богами и гигантами, пока я не стал наконец осознавать, почему даже Зевс их боится.

Говоря о гигантах, Астерион сказал:

– Даже если мы найдем путь сводить на нет действие их оружия, они все равно во многом останутся не слабее известных нам богов, а то и посильнее. Это будут страшные враги. Но пока Зевс и его помощники, существа, которых мы привыкли считать правителями Вселенной, обречены на поражение.

Услышав это, я немного походил, медленно и молча. То, что Зевс, величайший из богов, повелитель молний и громов, может бояться кого-то или чего-то, было для меня совершенно новым и требовало времени, чтобы с этим сжиться.

Наконец я сказал:

– Значит, мы знаем, что наш отец Зевс существует, является ли он тем самым воплощением, что зачало нас, или нет.

– Он действительно существует, могу поручиться. Хотя в последние десятилетия его все труднее отыскать.

– Лучше если мы просто скажем, что Зевс с Аполлоном и прочие просто осторожно себя ведут.

– Мне наплевать, как это звучит.

Царевич Астерион также сказал мне, что во сне его предупредили, что для меня весьма важно узнать кое-что о Преисподней.

– Это каким-то образом предсказывает мою смерть?

– Это скрытое предупреждение об опасности. Смерть суждена всем нам, но здесь явно не то. Однако это было слишком смутно, чтобы воспользоваться им.

– А как мы связаны с царством Аида?

– Надеюсь, не слишком тесно, – послышался из бычьего рта странный голос. – Говоря о страшных богах, Вестник надеялся, что ты сможешь поговорить с Аполлоном, когда будешь на нашем острове. Но его нет сейчас на Крите.

– О, – сказал я. Это имя, столь небрежно произнесенное, заставило что-то внутри меня сжаться от страха, и мне пришлось постараться, чтобы страх не заполз глубже. Да, мы только что говорили о всемогущем Зевсе, и правда то, что я говорил и даже спорил с самим Гермесом. И мне довелось даже мельком увидеть колесницу прославленного Диониса.

Но… Аполлон…

Далекоразящий, Лучезарный Бог, владыка Смерти, Ужаса и Расстояний. Что ни говори, Шива-Разрушитель был известен как бог чудовищной силы, и многие его боялись – но здесь, на Крите говорили, что владыка Аполлон застрелил последнее воплощение Шивы так же легко, как человек прихлопывает муху.

Энкид, сидевший рядом, не шевелился. Звук имени Аполлона заставил его вести себя как наказанный ребенок, который боится, что о нем вспомнят.

Наконец я спросил человека, которого иногда называли Минотавром.

– Ты знаешь владыку Аполлона? Самого Алексиканоса?

– Он зовет меня другом, – просто ответил Астерион. – Его стрела сразила Шиву – это было где-то с год назад или больше. Иногда я не слежу за ходом времени – это случилось неподалеку отсюда. Личина Шивы, конечно, не была уничтожена, но она упала в провал – я покажу вам где. Из ее третьего глаза до сих пор торчит стрела Аполлона.

Пару минут я просто молчал, не зная, что и сказать. Несомненно, быть сыном Зевса – славная судьба, даже если ты всего один среди тысяч, рассеянных по миру. Но быть другом Аполлона…

Когда я сказал об этом Дедалу, он тоже заявил, что знаком с Далекоразящим, хотя Мастер обычно больше интересовался решением задач без помощи магии, чем знакомством с богами.

Теперь царевич Астерион настоятельно советовал мне как можно скорее покинуть Крит и отправиться в путешествие, чтобы попытаться узнать правду о яблоках Гесперид. Дедал вторил ему.

– Геспериды – это звучит как название цепи островов, – говорил тогда Энкид. Наши наставники быстро объяснили нам обоим, что Геспериды – это такие женщины или, возможно, нимфы, носящие имена Геспера, Эгла и Эритея. Но в любом случае, яблоки могут не иметь к ним никакого отношения.

– Это поручение, Геракл, отличается от тех, что ты выполнял прежде. На сей раз мы вряд ли можем помочь тебе чем-то большим, кроме подробных объяснений.

Энкид как всегда был готов к приключениям. Но дорога к земле, где, как считалось, растут яблоки, может стать серьезным испытанием.

Даже на борту «Небесной ладьи» оно может занять много дней.

Но прежде чем покинуть Крит, я захотел удостовериться, что тут нет спуска в Преисподнюю. Такое предполагало одно из толкований смутных снов Астериона. Дедалу также было весьма интересно узнать, что находится под землей, и царевич Астерион согласился с тем, что если при этой попытке буду присутствовать я, то это очень даже разумно.

Они с Мастером проводили меня к самому краю провала. Энкид, как всегда, тащился за мной хвостом.

Мы стояли в чем-то вроде дворика, образовавшегося при частичном разрушении Лабиринта. Он был больше, чем те, что были сделаны по замыслу строителя. В самой середине его была воронка ярдов в пятнадцать шириной, и в дне ее был темный провал непонятной глубины. Ярдах в десяти-пятнадцати ниже края воронка была завалена камнями такой величины, что трещины в них могли быть началом другой, более глубокой бездны.

С радостью воспользовавшись советом Дедала, я перед спуском позволил слугам Астериона под присмотром Мастера обернуть мое тело полосами толстой шерстяной ткани, затем облить меня водой, чтобы уберечь от жара.

Я достиг самого низкого уровня, куда только спускался человек с момента образования кратера. Отсюда я решил спускаться в одиночку. Я некоторое время спускался, опираясь и держась за выступы камня в скальной стене огромного провала. Осторожно спустившись под уровень Лабиринта, я ощутил, как с каждым моим шагом вокруг становится теплее.

Вверху пробивалось еще достаточно света, чтобы я мог видеть, куда наступать. Я крикнул, что вижу что-то вроде туннеля, который уводит дальше вглубь.

Я вошел в туннель, но продвинулся лишь на несколько ярдов, прежде чем он сузился до такой степени, что продвижение дальше стало невозможным. Когда проход стал уже, я начал расширять его, выламывая из стен ударами кулаков куски камня.

Такое продвижение было невероятно медленным, поскольку мне трудно было направлять силу удара в нужную мне сторону. Через некоторое время я был вынужден остановиться, затем отступить, поскольку навстречу мне шел чудовищный жар от почти расплавленной скалы. Если ход и вел дальше, сейчас он наверняка уже заплавился. И мне оставалось только гадать – было ли там по соседству царство теней под названием Тартар.

Я мог бы рискнуть и попытаться пробиться вперед, но вряд ли я нашел бы под слоями породы, лежавшими сейчас передо мной, что-либо иное, кроме еще более страшного жара и скал.

Я не знал, способны ли силы, защищающие меня, оградить и от расплавленного камня, но приходится признать, что я испытал бы в этом случае страшную боль. Перед этим и лев, и вепрь, и гидра были просто ничто. Похоже, здесь я встретил силу, действительно управляющую миром.

Я медленно поднялся наверх к краю провала, где меня с облегчением встретили ожидавшие. Энкид особенно радовался, а Мастер засыпал меня вопросами о природе скал там, внизу.

Что случилось с ликом Шивы, я могу только гадать. Наверное, его забрал один из приспешников Аида и унес куда-то в одну из твердынь Тартара. Я подумал – а вдруг владыка Преисподней заключил с гигантами тайный союз и, скрыв лик, намерен не дать никому из людей восстановить его силы и встать на стороне богов во время схватки с гигантами. Но я полагаю, что Аид, скорее всего, намеревался создать нового Шиву, передав лик одному из смертных, которому, как он думал, можно будет доверять как своему союзнику в смутные времена, что грядут для людей и богов.

Мы с Энкидом приготовились отправиться выполнить следующее поручение. Я снова отчаянно желал, чтобы Дедал мог отправиться с нами, но он снова отказался – неохотно, насколько я видел. У него были важные дела в другом месте.

Глава 14

Место под названием Илион

Я до последней минуты надеялся, что Дедал передумает и согласится сопровождать нас в путешествии за яблоками. Он сам признавался, что ему так и не терпится подержать в руках один из этих странных плодов. Я думал еще, что он хотел бы присутствовать при моей первой встрече с гигантами, что в нынешнем нашем путешествии было весьма вероятно. Казалось, что истинная природа этих титанических врагов богов сейчас интересовала Мастера больше всего. Но Дедал лишь с сожалением повторял, что у него есть еще одно очень важное дело. В этом я не сомневался, но я сильно подозревал, что он, как и всякий человек, очень боялся гигантов.

Мы с Энкидом нашли нашу лодку там, где и оставили – у причала гавани Кандака. По обе стороны от лодки сейчас стояли на приколе более крупные суда, но наша лодка покачивалась на своем месте, незримая для всех глаз, кроме моих и моего племянника, пока она не была нам нужна.

Мастер прошелся вместе с нами до лодки и, когда мы взошли на борт, дал нам последние советы.

– Ты чудовищно силен, Геракл. Но ты не бессмертен.

– Я знаю, – нетерпеливо ответил я. Но в глубине души я думал, что и смерть меня не коснется. Так думают все юноши.

И мы с Энкидом, полные самонадеянности, покинули берега Крита в нашей маленькой лодочке, которая, к счастью, оказалась совершенно неуязвимой для ветра и волн. Мы горели желанием приступить к новому поручению богов.

Я решился, по меньшей мере, выполнить свою часть договора, который ныне, как мне думалось, заключили мы с Зевсом и теми богами, что были в союзе с ним.

Можно ли поверить, что мы были так молоды и глупы, что надеялись на успех?

Будь Мастер вместе с нами на следующий день, то в долгие часы нашего странствия он мог бы рассказать нам побольше о богах и гигантах. Хотя его обычно интересовали дела мирские, он все равно знал об олимпийцах гораздо больше, чем любой смертный в этом мире, поскольку часто встречался с ними.

На Крите мы с Энкидом узнали кое-какие тревожные вещи: не только то, насколько боги боятся этих самых гигантов, но и то, насколько мало Зевс и остальные знают о своих древних врагах и сколько они таинственным образом позабыли.

Я стал наконец понимать ту роль, которую мне предстояло сыграть. Я был зачат и воспитан, создан, как удобное орудие, которому предписывалось исполнить волю Зевса.

Вскоре мы поняли, что наш дух-покровитель, которого дал нам в спутники Гермес, все еще находится на борту «Небесной ладьи».

На сей раз наше путешествие было гораздо более долгим, чем от материка до Крита. Мы плыли даже ночью, уверенные, что изделие богов само будет держать курс по звездам. Слава богам, у нас был невероятно надежный путеводный ларчик, так что нам не надо было идти вдоль берега, чтобы не потеряться. Но даже и сейчас берег порой появлялся по правую руку, поскольку северный край Великого моря был чудовищно изрезан. Случилось так, что наше странствие привело нас к приморской равнине и городу Трое, который некоторые предпочитали называть Илионом.

Мы были уже в нескольких днях пути от Крита, когда вблизи нас берег врезался в море почти точно с запада, и я увидел на берегу какое-то светлое розоватое пятно, очертаниями похожее на человеческое тело. Я тронул Энкида за плечо и приказал ему приблизиться к берегу. Пятно двигалось, точнее, извивалось на месте.

– Ближе, – снова приказал я, прикрыв рукой глаза от солнца. Энкид, положив руку на путеводный ларчик, передал ему нужные мысли, и наша лодка повиновалась его воле.

Когда мы достаточно приблизились, золотисто-розовое пятно превратилось в человеческое существо с длинными волосами, обнаженное, прикованное к скале на обрыве чуть выше волн. От обрыва вглубь суши тянулась на расстоянии около мили, понижаясь, голая земля, образуя что-то вроде невысокого хребта. Вдоль него стояли шатры. Много шатров. Я не могу сказать, были ли люди на гребне хребта, но зато я увидел нечто вроде заранее приготовленных груд камней. Очевидно, тут предполагалось строительство какого-то грандиозного сооружения.

Когда мы снизили скорость «Небесной ладьи» и подошли поближе, мы ясно увидели, что прикованный человек – женщина, молодая и привлекательная. Совершенно нагая. Она была еще жива, поскольку она задергалась, насколько позволяли цепи, и стала звать на помощь. Правда, звучало это как тоненький отчаянный визг, у меня аж волосы на затылке дыбом встали.

– Да что же это такое? – воскликнул я, ни к кому не обращаясь. Я слышал о том, что богам приносили в жертву людей, но сам прежде никогда такого не видел.

– Наверное, какое-то жертвоприношение, – предположил Энкид. – Или она сделала что-то такое, за что ее отдают чудовищу. Или и то, и другое.

А дух, что находился на нашей лодке, оживился и стал что-то жужжать мне в уши. Я понял, что надо торопиться, однако что именно нужно делать – я не знал.

– Что бы тут ни было, я намерен положить этому конец. – Полагаю, большинство мужчин в моем положении побоялось бы вмешиваться, не желая рисковать оскорбить какое-нибудь божество, отнимая у него предполагаемую жертву. Но я уже начал привыкать к богам, а Энкиду вообще хватило бы храбрости на что угодно, тем более, что никого из олимпийцев рядом не было.

– И что мы будем делать, Гер?

– Пока не знаю. Давай высадимся на берег, там увидим.

Мы причалили среди бурунов довольно сильного прибоя. Я подхватил лодку и поднял ее на берег повыше. Свою палицу я отнес чуть подальше и положил ее у подножия скалы, чтобы освободить обе руки. Затем я начал карабкаться наверх, к девушке. Энкид, как всегда, следовал за мной, словно хвост.

Утес был не выше тридцати футов, поверхность его была достаточно неровной, чтобы на него мог забраться и не особенно искусный скалолаз. А когда мы подобрались поближе к нашей цели, я увидел хорошо протоптанную тропинку. Наверняка ей воспользовались те, кто оставил тут девушку. Ее привели сюда с вершины скалы и приковали на этом выступе. Ответвление тропинки шло вниз, огибая скалу, и я немного отклонился в сторону, чтобы подниматься уже по ней и ускорить все дело.

Теперь я снова мог идти как обычный человек. Пройдя последний поворот тропинки, я очутился достаточно близко к жертве, чтобы увидеть выражение ее глаз. В них стояла отчаянная мольба.

– Кто сделал это с тобой, девушка? – спросил я. – Не бойся, я тотчас освобожу тебя. – Энкид тоже, как мог, утешал ее.

– Скорее, о, скорее! Через несколько мгновений будет слишком поздно!

Я посмотрел на ее руки и ноги и увидел, что она ободрала их до крови, пытаясь вывернуться из оков.

С виду ей было столько же лет, сколько и мне. У нее была прекрасная фигура – если бы не цепи, растягивавшие ее и державшие в какой-то нелепой позе. Но я был не настолько смущен, чтобы не заметить, что, в противоположность моим первым наблюдениям, прикована она была гораздо выше уровня прилива, что стало ясно по виду берега. Значит, жертву должен был получить не Посейдон, являвшийся в образе высокой приливной волны.

Девушка всхлипывала. Теперь, когда помощь была рядом, она была готова беспомощно разреветься.

– Не бойся, я в минуту вызволю тебя! Как тебя зовут?

– Гесиона. Ох, быстрее, быстрее! У меня цепи заклепаны, а у тебя ничего нет!

Я уже почти добрался до нее, когда она вдруг устремила взгляд куда-то мне за спину и отчаянно завизжала:

– Оно тут, я вижу его, помогите, быстрее!

* * *

Пробормотав что-то утешительное, я обернулся и увидел морское чудовище, огромную черную тушу, плывущую к берегу из открытого моря. Оно было по меньшей мере в два раза больше гидры, но я обрадовался, что у этой твари лишь одна голова.

Быстро повернувшись спиной к чудовищу, я начал рвать цепи девушки. Это было труднее, чем можно подумать, поскольку я не хотел калечить ее нежных рук и ног. Однако все было кончено за какую-то минуту.

Энкид тем временем сбежал вниз по тропинке к подножью скалы, где схватил мою палицу. Через мгновение он приволок ее наверх и отдал мне.

Решив, что я мог бы также отвадить на будущее здешних жителей от человеческих жертвоприношений, я вырвал из скалы бронзовые кольца и шкворни, к которым была прикована Гесиона. Затем я сломал цепи прямо у наручников, которые некий искусный мастер заклепал прямо на ее руках и ногах так, что даже умудрился не обжечь ее кожу. Весьма любезно с его стороны, подумал я.

– Беги на скалу, тварь приближается! – приказал я девушке, поворачиваясь лицом к морю. Я был готов встретить любую опасность, которой оно мне грозило. Но там по-прежнему была лишь одна тварь. Сейчас она стояла на мелководье. Вытянув длинную шею, она подняла свою голову почти вровень со мной, а я-то стоял на полпути к вершине утеса.

Руки и ноги у девушки так затекли, что она едва могла стоять и ходить. Энкид не бросился наутек, а стянул с себя тунику и учтиво закутал в нее бледную дрожащую Гесиону. Затем он стал помогать ей подняться наверх.

– Куда ни пойди, – прорычал я, – всюду мир полон чудовищ!

По поводу этой твари Гермес мне ничего не говорил, так что я сам мог решить, что с ней делать. Подняв обломок камня величиной с мою голову, я с яростью швырнул его в чудовище. К несчастью, целиться лучше я не стал, так что камень пролетел в нескольких ярдах мимо твари и плюхнулся в воду в четверти мили позади нее.

Значит, придется взяться за палицу. Как правило, с палицей у меня выходило лучше. Соскользнув по ступенчатому склону к полоске берега у воды, я пару раз взмахнул палицей, чтобы размяться, и стал ждать.

Ждать долго не пришлось. Когда тварюга выбралась из воды, стало видно, что она темнее гидры, куда больше, но, как и гидра, относилась к рептилиям. Я еще раз подбодрил себя тем, что у твари только одна голова, хотя челюсти у нее были такие, что она запросто смогла бы в два приема уничтожить нашу лодку. Мне казалось, что с каждым ее шагом песок под моими ногами слегка подрагивает.

Голова с разинутой пастью ринулась ко мне, дыша таким зловонием, что я чуть не упал. Поначалу тварь, наверное, собиралась заглотить меня целиком, поскольку я стоял прямо под камнем, который не раз служил ей обеденным столом. Но как только ее голова приблизилась, то вместо вкусного угощения тварь получила в лоб палицей и проглотить ей довелось лишь горсть собственных зубов.

В конце концов оказалось, что морскую тварь прикончить куда легче, чем гидру. В единственной голове, пусть и здоровенной, явно не хватало мозгов. Тварь тупо нападала, даже не сообразив, когда надо убираться. Трех-четырех ударов по мощному черепу хватило, чтобы проломить толстую кость, и не долее чем через минуту вся туша рухнула на отмель, где немного подергалась и затихла.

Невидимый дух жужжал возле моего уха как некий доброжелательный комар. Может, поздравлял с победой, но я только раздраженно помотал головой. Чуть позже жужжание прекратилось.

– Да, Дедал, – пробормотал я, мысленно разговаривая с наставником. – Наверное, ты очень хотел бы исследовать образцы плоти этой твари, как ты исследовал мясо вепря. Тебе не досталось ничего от льва, но Гермес принес тебе что-то от гидры, разве не так? Не знаю, понадобится ли тебе это, но если и так, то тебе не повезло. Рыбешки сожрут тушу прежде, чем я вернусь.

Однако мгновением позже меня осенило. Я взял еще обломок камня. Решив, что мясо уж точно не сохранится, я отломил кусок кости морского чудовища, намереваясь передать его Мастеру, когда подвернется случай. Вдруг она понадобится ему для исследований?

Позже станут рассказывать, что я в полном вооружении прыгнул прямо в глотку морской твари и три дня провел в ее чреве, убивая ее изнутри. Некоторые готовы поверить во что угодно, только бы почуднее была история.

Я быстро вскарабкался на вершину утеса и задал девушке несколько вопросов. Оказалось, что она дочь Лаомедонта, царя Трои.

– Да что же это за царь, который подвергает дочь такому испытанию!

Ответом мне были лишь слезы и рыдания.

Стоя на вершине утеса, я сумел получше рассмотреть огромное сооружение, которое начали возводить на скалистом гребне в полумиле от моря. Там складывали толстую каменную стену. Пестрая масса внизу, под стенами, оказалась толпой. Ряд камней, из которых складывали стену, по обе стороны взбирался на скальный гребень и потом уходил за него. Я подумал, что стена, наверное, должна окружать большой город. Мне казалось, что я тут и там вижу леса. Насколько высоки должны были быть эти стены, можно было судить по уже почти законченной башне. Чуть дальше я увидел шатры и прочие навесы.

Вряд ли люди, строившие город на холме, не знали о чудовищном жертвоприношении, происходившем чуть ли не у самого своего порога.

Кто бы ни смотрел сверху, он не смог бы увидеть того, что случилось с чудовищем. Но вот появление девушки на утесе в сопровождении Энкида, а позже и меня, могло привлечь внимание.

Вскоре на склоне у незаконченных стен появился отряд копьеносцев, за ним чуть медленнее спускались какие-то сановники. Когда они приблизились, я услышал громкие крики. Только вот от радости кричали эти люди или от гнева, я не сразу сумел понять.

– Вот мой отец, – подавив последний всхлип, сказала Гесиона, показывая на кого-то среди сановников, что были сейчас лишь в паре сотен ярдов от нас. – Царь Лаомедонт.

Как только я повернулся к ним лицом, те стали приближаться осторожнее и совсем остановились, когда достаточно близко подошли к утесу и увидели, что тварь убита. Их гневные крики затихли и превратились в потрясенный шепот, когда они увидели огромную тушу в прибое. Несколько человек побежали к берегу, как только поднялись крики, что надо посмотреть, отчего голова твари превратилась в кровавое месиво.

Группа людей, возглавляемых жрецом Посейдона, подошла к нам раньше, чем царь со свитой.

Служитель Нептуна, одетый в морские водоросли, был жрецом-воином, поскольку в руках у него были не только ритуальные предметы, диски и стебли пшеницы, но и оружие. Когда он увидел, что девушка свободна, мне показалось, что его прямо на месте хватит удар. Поняв, что я тут замешан, он набросился на меня. Не спросив ни слова и, боюсь, даже не разобравшись, что к чему, он приказал одному из воинов убить меня.

– Гектор! Разберись с ним!

Меч силача-Гектора с силой опустился на мое левое плечо прежде, чем я успел что-нибудь сказать. Схватив меченосца за руку, я ощутил почти привычный теперь резкий укол, знак, что, будь мое тело просто человеческим телом, я получил бы тяжелую рану.

По воинским понятиям, я не особенно много народу убил за свою жизнь, и мне не хотелось никого больше убивать. Схватив Гектора за пояс, я сунул его как бревно под мышку, как носил в детстве двух-трех визжащих ребятишек. Своей левой рукой я держал его за правую руку, зажав его левую руку между своим телом и предплечьем. Мне было удобно его так держать, поскольку у меня одна рука оставалась свободной, хотя и пришлось немного наклониться из-за дополнительного веса, чуть большего, чем мой собственный. Но когда Гектор попал в такое положение, меч выпал из его руки, и герой уже никому не мог повредить, разве что все рядком пошли бы прямо под удары его брыкающихся ног. Мой пленник вертелся и силился вырваться, но пользы ему было от этого мало. Он коротко дышал, издавая непонятные полупридушенные звуки ярости и страха.

– Он ничего не сможет мне сделать, – заверил я его соотечественников. – Но тем, кто рядом, он опасен. Могу я куда-нибудь его поставить? Или мне швырнуть его в море? – свободной рукой я показал на синий горизонт. – Боюсь, он камнем пойдет ко дну в своих доспехах-то.

Жрец Посейдона лишь молча разевал рот, как рыба, глядя на меня и своего беспомощного бойца. Двое товарищей Гектора выступили было вперед. Это были крупные ребята, поклявшиеся, что удержат его, и я освободился от груза.

Поговорив с более миролюбивыми жителями Трои, собравшимися вокруг меня, стоявшего, опершись на палицу, я узнал, за что так поступили с Гесионой. Люди почему-то решили, что Посейдон гневается на жителей города, поскольку Зевс заставил его помогать им в постройке стен. Владыка моря наслал на город чудовище. Каким-то образом царя убедили в том, что чудовище можно задобрить, лишь отдав ему в жертву дочь. Единственной причиной этой уверенности были слова прорицателя. Я подумал, что такой бесхребетный царь долго на престоле не просидит.

Должен заметить, потом я узнал, что после освобождения троянская царевна начала вести себя настолько стервозно, что я начал понимать, почему все так жаждали от нее избавиться.

Как только стало ясно, что местные жители оставили свои попытки на нас напасть, Энкид стал болтать с ними. Люди смотрели на нас почтительно и опасливо – несомненно, они были почти уверены, что он, как и я, обладает божественной силой. Я заметил, что он не сказал ни слова и не сделал ровным счетом ничего, чтобы вывести их из этого заблуждения.

Когда я рассказал троянцам, что мы с племянником приплыли с Крита, кто-то спросил – с чего это мы пустились в такой долгий путь в лодчонке, такой маленькой для торговли. Естественно, я поднял вопрос о яблоках Гесперид.

Меня немного удивило, когда эти слова вызвали недоуменный шепот и предположения, а седовласые советники обменивались многозначительными взглядами. Я воспрянул духом.

– Что это? Что вы можете мне о них поведать?

Наконец некоторые из наших новых знакомцев радостно сообщили мне, что по крайней мере одно из тех самых яблок находится куда ближе, чем я предполагал.

Мы с Энкидом обменялись полными надежды взглядами.

– Как они выглядят, эти самые яблоки? – спросил я.

Старец с самой длинной и самой белой бородой, какие мне пришлось в жизни видеть, очень серьезно принял на себя роль мудрого советника. Он воздел руки.

– Они похожи на обычные яблоки, юноша. Ты яблоки-то в жизни видел?

– Видел.

– Они похожи на обычные плоды, говорю я. Разве только вырастают величиной с человеческую голову.

– Наверное, и яблоня тоже гигантская?

Похоже, с этим все согласились, хотя, задав несколько дополнительных вопросов, я понял, что никто из них не видел этой самой яблони собственными глазами, не знал, на что она похожа, и даже не был уверен, где она растет.

– Но кто-то сейчас сказал мне, где я, по крайней мере, могу найти яблоко?

Еще немного посоветовавшись друг с другом, троянские советники заверили меня, что я могу найти такое яблоко в некоей пещере, которая была жилищем некоего Антея. Когда они произносили это имя, их голос дрожал, а на лицах был страх.

Я тут же попытался вытрясти из них верные сведения.

– Этот Антей держит сад и выращивает яблоки? Он их ест? Кормит ими свой скот? Или что?

Ответы были самые разные. Но в точности не знал никто.

– Понятно, – кивнул я, словно и на самом деле что-то понял. – А вы сами видели этот чудесный плод в его пещере?

Как оказалось, никто из этих людей никогда не бывал рядом с этой пещерой. Они сочли нужным предупредить меня, что никто из тех, кто вошел в это логово, живым из него не выходил.

– А кто-нибудь постоянно следит за входом в пещеру, чтобы чего не случилось?

Похоже, они не слышали моего вопроса. Но в конце концов один из них рассказал мне, что несколько сорвиголов видели издалека, как Антей нес в свое убежище яблоки, и признали в них эти плоды.

– А я могу поговорить с кем-нибудь из этих самых сорвиголов?

– Увы, господин, никого из них сейчас здесь нету. Они на месте не сидят. Один уплыл с аргонавтами.

Если они думали, что это окажет на меня впечатление, то ошиблись. Когда они назвали мне имя, оно ничего мне не сказало.

Они все сходились в одном – логово или пещера, в которой жил ужасный Антей, находилась в нескольких сотнях миль отсюда вдоль по неровному берегу на запад и север.

Я прищурился и посмотрел на горизонт в ту сторону, затем повернулся к троянцам.

– Вы очень сильно затронули мое любопытство, друзья мои. Но скажите же мне теперь, кто такой или что такое этот Антей? Вы говорите о нем так, будто это не простой человек.

Ответы не особенно прояснили этот вопрос, но они уверили меня в том, что любой, кто живет в сотне миль от этого самого Антея, был бы рад избавиться от него.

Проведя половину дня и ночь в шатрах и навесах строителей стен и насладившись гостеприимством троянцев, мы с Энкидом решили немного поспать, вполглаза приглядывая за окружающими – мы часто так спали во время наших странствий. Через час после восхода мы снова были на борту лодки.

Глава 15

Антей

Розовоперстая Эос взошла на небо и ушла прежде, чем мы с племянником снова отправились в море, отчалив от берега, что лежал в полумиле от новых стен Трои. Когда мы отплыли, уже взошло солнце. На берегу не осталось и следа от твари. Думаю, его уродливую серую тушу смыло ночным приливом. А в рассказах, которые я подслушал этим утром в Трое от очевидцев нашего боя и тех, кто его не видел, туша выросла в размерах вдвое.

Мы с Энкидом повели «Небесную ладью» более-менее верно вдоль берега в направлении, которое нам указали наши хозяева, выискивая пещеру странного существа, известного им под именем Антея. Мы по очереди стояли у руля. Поначалу шли мы медленно, поскольку путеводный ларчик давал нам противоречивые указания. Это, как мне говорили Дедал и другие, было следствием того, что кормчий не может как следует представить себе цель. Мы оба пытались, и я могу представить, что наша беда была именно в этом, но ничего поделать мы не могли.

Когда мы проползли вдоль берега двадцать миль или около этого, мы стали время от времени причаливать и высматривать пещеры, а также искать людей, которые могли бы нам хоть что-нибудь рассказать по этому поводу. Дело в том, что мы считали, что троянцы, которые нам рассказывали о пещере, могли неверно оценивать расстояние, и их сведения тоже могли оказаться недостоверными.

Легенды о существе, которое мы искали, просто смехотворно расходились друг с другом. Моя короткая остановка в этой дикой малолюдной местности уверила меня в том, что Антей на самом деле никем не правил – ни племенем, ни деревней, ни разбойничьей шайкой – если, конечно, такое тут вообще могло существовать. Думаю, он был разбойником, который отлавливал всех, кого мог, хотя мы не нашли у него в пещере золотого клада, как у Ящера. Но Антей славился отвратительным характером.

Еще одна сказка о нем, которую передавали из уст в уста и в которую верили те, кто никогда не подходил к пещере, говорила о том, что он сын Посейдона и Матери-Земли. Другие врали, что он заставляет путников бороться с ним и ставит черепа убитых им на крышу храма Посейдона. Во время нашего короткого посещения я имел случай осмотреть его пещеру. Да, там действительно были черепа, как человеческие, так и черепа животных, но они были лишь частью того мусора, от которого в пещере страшно смердело. Пещера не напоминала храм, скорее, логово дикого зверя, куда более грязное и мрачное, чем у Ящера.

Строители стен заверили меня, что в пещере я найду одно из золотых яблок, которые мы искали. Но когда мы приблизились к цели, мне пришло в голову, что троянцы могли запросто наврать, чтобы только избавиться от меня. Несомненно, что как только где еще появится морское чудовище, меня будут снова рады встретить в Трое или в другом месте, но я начал понимать, что в другое время людям в моем присутствии становилось неуютно.

– Энк, как думаешь, они могли наврать? – спросил я, обсуждая дело с моим племянником после того, как мы обследовали уже третью или четвертую оказавшуюся пустой пещеру. – Рассказали нам эту дикую историю о разбойнике и его золотых яблоках, чтобы от нас избавиться? Ты говоришь, что порой я могу испугать.

– Да, Гер, бывает. И они вполне могли захотеть отправить нас подальше.

Но сейчас не это нас волновало. Антей и его странные яблоки оказались такой же явью, как и другие чудовища, с которыми мне приходилось сталкиваться.

Мы медленно шли вдоль негостеприимного берега, терпеливо выспрашивая у каждого, кто нам попадался, дорогу. Встречались нам бедные рыбаки и собиратели птичьих яиц. Временами нам удавалось вытрясти из тех, кто не настолько боялся Антея, чтобы вообще не упоминать его имени, подтверждение тому, что он и вправду живет в пещере, спит там прямо на земле, чтобы не расслабляться и все время быть наготове к любым случайностям. Эти люди даже точно указали нам, где эта пещера находится, вместе с тем настоятельно советуя нам туда не соваться.

Когда мы по описанию нашли нужное нам место, мы затащили нашу лодку на берег и просто оставили ее там, надеясь, что волшебная сила защитит ее от воров и волн. Затем мы пустились в путь по каменистому берегу. Это было странное, дикое место, где было полным-полно пещер, в которые при высоком прибое плескали волны.

Энкид показал мне признаки того, что мы приближаемся к цели, прежде, чем мы увидели самого Антея.

Мой племянник шел наклонившись, глядя на землю. Вдруг он выпрямился и тихо-тихо сказал:

– Теперь я понимаю, дядя, о чем троянцы забыли нам рассказать.

– О чем?

Энкид сделал вид, что напряженно размышляет, прежде чем дал мне ответ.

– Я думаю, это ради нашего же блага. Они не хотели лишать нас присутствия духа, пока мы не заберемся слишком далеко.

– Во имя богов, ты скажешь мне, что это, или нет? Или мне придушить тебя?

– Тихо, тихо. Дело в том, что Антей – гигант. – И мой племянник шагнул назад и торжественно показал на землю.

На мгновение я просто потерял дар речи. Затем, закипев от гнева, я чуть не приказал моему спутнику перестать паясничать и заняться делом, но тут я увидел то, на что он мне показывал. На мокром прибрежном песке виднелся ясный отпечаток гигантской стопы, пятипалой, человеческой по виду, но не по величине.

Мы успели пройти не более сотни ярдов, когда Энкид внезапно остановился и положил мне руку на плечо. Я едва услышал его шепот:

– Гер, вон он.

Я посмотрел туда, куда глядел он, и увидел косматый бурый затылок гигантской головы, торчавшей из скал в тридцати ярдах от нас. И тут я в священном ужасе шепотом призвал богов.

Осторожно и тихо мы пошли в сторону, пока не смогли увидеть нашу находку целиком. Конечно, первое, что поразило нас в этом человеке, то есть существе – с первого взгляда я не понял, к какому именно виду его отнести, – что он был действительно чудовищного роста. Представьте человека, точнее, его грубое подобие футов в двенадцать ростом, причем весьма крепкого сложения.

Второе, что меня поразило, было смутное ощущение какой-то неправильности пропорций во всем его теле.

Продолжая рассматривать нашу цель с расстояния в тридцать ярдов, я поначалу подумал, что это, может быть, не настоящий гигант или титан, сын Посейдона и Геи, а человек, наполненный магией земли. Подумав об этом хладнокровно, как мог, я решил, что если Антей настоящий гигант и легенды, в конце концов, все же не во всем врут, то он самый низкорослый из гигантов.

И все же двенадцать футов – это вам не шесть, а я и до шести-то не дотянул. «Это не человек», – пришел я к неизбежному выводу после краткого наблюдения. Я решил так, несмотря на то, что существо передо мной было одето в подобие одежды, сшитое из шкур различных зверей.

Чем дольше я рассматривал его, тем более я убеждался в том, что его тело было не просто больше человеческого, но и плоть у него иная. Я не сомневался, что это было одно из тех ужасных существ, о которых пытались мне рассказать Дедал и Гермес.

Еще одной важной вещью было то, что кожа Антея была темной и зернистой, как земля. Я был даже несколько удивлен, увидев, что она растягивается при движении, как самая обычная кожа. Морщинки, которые были там же, где обычно у людей, образовывались медленно.

Вместо того, чтобы сразу подойти и схватиться с ним в открытую, я решил немного понаблюдать за ним. Всегда есть опасность, что поблизости шляется еще один гигант. Медленно передвигаясь, мы нашли место, откуда его было видно лучше, чем между двух валунов на холме. Мы увидели, как он убил крупную овцу, свернув ей шею, словно цыпленку. Затем он целиком зажарил ее на костре и сожрал ее тоже целиком, с костями и внутренностями, оставив лишь шкуру, которую он стянул чулком с тушки и отер ею руки. Больше я не видел рядом овец, и мы решили, что Антей не держит стада, и та, которую он сожрал, была им украдена.

Наблюдая за его грубой трапезой, мы с Энкидом порой шепотом перебрасывались замечаниями, но по большей части наблюдали молча. Прикинув наши шансы, мы сумели незаметно подобраться поближе. Чем ближе и дольше я его рассматривал, тем менее похожим на человека казался мне гигант. Разница, как я уже сказал, была не только в росте. Его лоб был скошен к затылку гораздо сильнее, чем у любого человека, какого мне приходилось видеть.

Волосы на его теле и голове росли уродливыми пучками, а не более-менее равномерно, как у человека.

Лицо, на котором не было и намека на бороду или усы, было совершенно бесстрастно, таким и оставалось оно все время потом. Мощные челюсти постоянно работали. Он прекращал жевать, лишь чтобы выплюнуть кусок, который показался ему невкусным. Глаза у него были темными, и мне показалось, что с ними что-то не так.

Это существо или тварь – мне все труднее было думать о нем как о живом существе – было настолько неестественным, что у меня мурашки по коже поползли.

Мы с Энкидом постепенно приближались. Кроме прочего, мне хотелось понять, насколько чуток мой враг и насколько живо он соображает. Для удобства я оставил палицу позади, засунув ее в трещину между двумя камнями рукоятью вверх, чтобы можно было быстро ее выдернуть, ежели придется.

Как и должно было случиться, мы слишком уж долго испытывали нашу удачу. Гигант, первый в моей жизни (если бы ему повезло, он мог бы и последним оказаться), наконец заметил Энкида футах в сорока, вскочил и бросился к нему. Намерения у него были отнюдь не дружелюбные – как будто человек, который терпеть не может мышей или жуков, заметил эту тварь там, где она уж совершенно нежелательна.

Конечно же, парень дернул прочь со всех ног, а я выскочил из укрытия и бросился вперед. Гигант, у которого я оказался за спиной, преследовал Энкида и был уже в нескольких футах от него – того гляди схватит – прежде, чем я подбежал достаточно близко, чтобы вмешаться.

– Антей! – взревел я. – Сюда!

Услышав свое имя, гигант замер на месте. Затем повернулся, причем довольно быстро. Огромный рот раскрылся, обнажив ряд белых зубов. Из груди его вырвался громоподобный рык – он говорил что-то на неизвестном мне языке. Как мне описать этот голос? Не знаю. Но я часто потом слышал его в ночных кошмарах.

Теперь наш враг неуклюже потопал ко мне, быстро покрывая разделявшее нас расстояние огромными шагами.

Его первая и довольно неуклюжая попытка раздавить меня потерпела неудачу, поскольку я перехватил его ногу в воздухе и повернул ее так, что он с хрустом рухнул на спину. Поразмыслив потом над этим, я решил, что в это мгновение Антей, наверное, подумал – причем не без оснований, – что я бог.

Лежа на земле, он попытался поразить меня тем самым магическим оружием, о котором говорил мне царевич Астерион, – сверкая глазами, он направил в мою сторону растопыренные пальцы обеих рук. Боги рассчитали верно – смертельное оружие гигантов не действовало на меня. Подойдя поближе к чудовищному телу, я пнул его ногой в ребра так, что его тело взлетело в воздух, перевернулось, и из пасти гиганта послышался глухой звук, как при ударе в барабан.

Если я не могу описать голос первого убитого мной гиганта, то как я могу хотя бы пытаться описать то, что я почувствовал, впервые пристально посмотрев ему в лицо? Зернистость стала более очевидной. В это мгновение мне показалось, что все его лицо вылеплено из глины или вырезано из песчаника, а вместо глаз вставлены две темные гальки.

Все еще лежа на земле, он продолжал пытаться поразить меня магией. Это несколько нервирует, как вы понимаете. Но на деле его растопыренные пальцы и яростный взгляд не оказали никакого ощутимого влияния ни на мою память, ни на что иное.

Хотя я и не ощутил ничего, я все же отступил. Так я никогда не поступал в схватках с другими чудовищами. Сейчас я просто хотел получше понять моего врага, прежде чем окончательно с ним разделаться.

Когда я попятился, Антей кое-как встал на ноги, неуклюже, скованно двигаясь. Он хромал и держался за бок, словно я сломал ему пару ребер.

Энкид же уже метал в гиганта камни величиной с кулак с безопасного места среди высоких скал. Он неплохо целился, и я увидел, как один из камней отскочил от косматого черепа гиганта, но вряд ли Антей хотя бы заметил его.

Теперь мы с моим врагом сходились.

Огромное тело могло не просто передвигаться, но и менять направление, причем с удивительной быстротой. Моя палица была слишком далеко, так что я просто ждал. В следующее мгновение мой противник схватил меня и поднял в воздух.

Мой первый успех, когда я вывернул ему ногу, дал ему понять, насколько я силен. Но все равно через несколько мгновений он почти оцепенел от удивления. После того, как он стиснул меня с такой силой, что просто обязан был бы раздавить меня, он попытался шмякнуть меня о камень. Но вскоре он понял, что моя хватка, с которой я вцепился в его руку, была просто несокрушима. Затем он попытался задушить меня, захватив мою голову в сгиб локтя, но я уперся рукой ему в подбородок и заставил его не только разогнуть руку, но и голову запрокинуть.

Гигант бросил меня, попятился и произнес еще несколько слов, которые я понял не лучше, чем прежние. Затем он вдруг простерся на земле, что я поначалу принял было за покорность. Но через несколько мгновений он вскочил и набросился на меня. К моему удивлению, он стал вроде бы сильнее, чем прежде.

Никогда мне не приходилось испытывать такой хватки, как у него. Сила его, по сравнению с человеческой, была просто чудовищной. Я все еще не опасался потерпеть поражение, но после короткой схватки с ним я дышал с трудом.

Следя за Энкидом краем глаза, я увидел, что он перебрался на другую скалу, повыше. Он все продолжал непрерывно кидать в Антея камни и визгливым голосом выкрикивать оскорбления, но гигант ни на то, ни на другое внимания не обращал. Некоторые из камней чуть было не попали в меня, но я думал, что даже если и попадут, мне все равно никакого вреда от них не будет.

В перерывах между попытками пришибить меня гигант что-то рычал – что-то звучавшее как вопрос, хотя такого языка я никогда прежде не слышал.

Мы снова разошлись и снова схватились. Я не пытался прикончить его сразу, поскольку быстро убедился в том, что мне необходимо задать ему несколько вопросов и вытрясти из него некоторые ответы прежде, чем он сдохнет.

Руки Антея, которыми он непременно раздавил бы меня, я размозжил ударами о скалы. Рев, который он испустил, когда костяшки его пальцев треснули, был скорее воплем удивления, чем боли. Но я был поражен его необычностью. Кожа его на ощупь была похожа не на кожу, скорее, на твердую кость, даже на камень, и эластичной она была лишь в суставах, там, где без этого нельзя было обойтись.

Уже второй раз за время нашего единоборства гигант бросился на землю, не дожидаясь, пока я сам его швырну. Опасаясь, что он вскочит еще более сильным, чем прежде, я схватил его за пояс и ворот его бесформенного одеяния, поднял его высоко как мог и так держал, надеясь продержать достаточно долго, пока он не сдохнет.

Антей был не слишком силен, так что я с ним мог справиться. Но он был слишком велик, чтобы держать его над землей. У меня просто рук не хватало, чтобы удержать сразу все его конечности. Разве что две. Он выворачивался из моей хватки, касаясь земли то ногой, то, когда я поднимал ее, рукой.

Вот так держать его в воздухе было бесполезно. Тряхнув головой, я ударил его кулаком раз или два, пытаясь уменьшить его неистовую силу. Его плоть, как мне показалось, не поддавалась и не распухала, а просто крошилась. Я еще и ногой ему наподдал – тот же результат.

Я мог бы сказать, что он ревел от боли и ярости, но это не те слова, чтобы описать его вопли. Он попытался упасть на меня и придавить меня своим весом, и мы снова схватились. Конечно, он был так огромен, что мне пришлось буквально сложить его как лист пергамента, чтобы ни одной частью тела он не коснулся земли. Когда я основательно напрягся, он вдруг лопнул от удара, и из него хлынула подобная грязи кровь и полезли червеобразные кишки. К этому я не был готов.

Я был так ошарашен, что несколько мгновений не мог пошевелиться, а только смотрел. Я, тяжело дыша, стоял над искалеченным беспомощным телом. То, что от него осталось, как вы понимаете, еще жило, трепыхалось и шевелилось. Затем нижняя часть его лица исчезла, и глаза превратились в простые гальки.

К тому времени Энкид, который уже не мог сдерживать любопытство, спустился с высокой скалы. Одну коленку он разбил до крови, прыгая по камням, но в остальном был цел и невредим.

Окинув взглядом жуткие останки, которые некогда напоминали человека, племянник заговорил. Меня трясло. Но голос Энкида дрожал еще сильнее.

– Гер, что же это такое? Что это значит? – теперь, когда непосредственная опасность миновала, он чуть не рыдал, впервые по-настоящему испугавшись.

Я лишь удивленно покачал головой.

– Во-первых, – сказал я, – это значит, что мир куда страннее, чем мы себе представляли.

– Эта штука еще необычнее, чем гидра! Потому, что… потому, что она почти как человек.

– Эх, был бы здесь Дедал, – пробормотал я.

– Его тут нет, – ответил Энкид. – Но надо отнести ему что-нибудь… от этого.

– Племянник, мне кажется, что это самая умная мысль, которая когда-нибудь приходила тебе в голову.

Грубое одеяние гиганта во время нашей схватки сползло с него, и когда я перевернул тело еще раз, мы увидели, что на лобке у него волос не было, но его половые органы, как и следовало ожидать, были огромными, как у кентавра. Тут же у меня в голове возникла картина – Антей насилует человеческих женщин.

Довольно долго мы стояли и дивились на труп, не зная, что делать дальше. Наконец я сказал:

– Впечатление такое, будто скульптор хотел сделать точную копию человека, но поленился выполнить ее как следует и до конца.

– Да, – кивнул Энкид. – Именно так эта тварь и выглядит. Но на самом деле… – он помотал головой.

– Это лишь грубая подделка? – закончил я. – Да, но кто же этот самый… скульптор?

Я сомневался, что на этот вопрос мне даст ответ даже сам Дедал. Возможно, это сможет сделать мой отец.

Когда я рассматривал то, что осталось от рта Антея, я увидел, что зубы, которыми он пережевывал овцу, тоже напоминали острые камни. Язык же был маленьким и, по людским меркам, уродливым.

– Гер, меня сейчас вывернет. – Мой племянник и вправду был бледен, несмотря на загар.

Это было хуже, чем мертвые кентавры. Меня тоже мутило, но я подавил позыв рвоты.

– Нет, не вырвет тебя. У нас на это времени нет, дел слишком много.

Теперь, когда у меня было время подумать, вопросы слетелись в мою голову, словно мухи на падаль – они, кстати, уже роились над трупом. Все ли гиганты в мире созданы по одному образцу? Или Антей – коротышка среди этих чудовищ, странное существо, сотворенное из странной плоти, даже среди своей расы?

От радости и страха у меня голова кружилась, в животе бурлило, так что я отошел подальше и сел на камень, чтобы поразмыслить.

Теперь я смогу рассказать важные вещи тому, кто послал меня выяснить правду насчет гигантов. Одно его, думаю, обрадует – гигант попробовал применить против меня оружие, которое опустошает мозг богов, но, похоже, оно никак не подействовало на меня.

– Энкид, собираешься ты блевать или нет, посмотри-ка на нашего приятеля вблизи, чтобы подтвердить то, что я буду рассказывать Гермесу и Дедалу.

– Гер, я видел, как ты сражался с ним и убил его. Я вижу, на что он похож теперь – на кучу комьев глины. Не думаю, что я поверил бы в это, расскажи мне кто другой. Неужто все гиганты таковы?

– Думаю, да.

Чтобы узнать как можно больше об Антее, мы с Энкидом обшарили его пещеру, как только убедились в том, что он мертв.

– А вдруг в пещере живет его самка? – внезапно пискнул Энкид, оглядываясь через плечо на черный зев пещеры.

– Да как у такой твари может быть самка? – рявкнул я. Но затем я поразмыслил над этим как следует – и так нам на каждом шагу наяву встречалось невозможное, так почему бы и этому не быть? И откуда берутся гиганты, если у них нет самок?

– Никто ничего нам не говорил о самке. Но мы постараемся найти ее – или это, – если оно существует. – Я поднял камень и держал его наготове, чтобы пустить его в случае чего в ход наряду с палицей.

Но в пещере ничего живого не было – разве что яблоки, которые, как я предположил, можно считать живым. Мы без особых сложностей нашли в чем-то вроде сундука в одном углу пещеры настоящее яблоко Гесперид. Это был высушенный плод, который в свежем виде был не меньше головы взрослого человека. Из верхушки торчал черешок, как у настоящего яблока.

В пещере не было почти никакой обстановки, словно ее житель предпочитал спать на сухом и голом каменном полу.

В темном углу мы нашли еще яблоки. У Антея всего было около десяти яблок.

Взяв один из круглых, золотистых плодов, Энкид сказал:

– Я бы не стал называть его яблоком, Гер. Если это и яблоко, то оно не похоже ни на один фрукт или овощ, какие я видел прежде.

– А я буду называть его яблоком, – ответил я, – пока не подыщу словечка получше.

Действительно, этот плод изо всех известных мне фруктов и овощей был больше всего похож именно на яблоко.

В ту ночь мы спали на борту «Небесной ладьи». Почти спокойное море ласково качало нас, относя от берега. Я дремал, чувствуя, что, наконец, сделал хоть какой-то настоящий шаг на пути выполнения моего великого подвига, и, проснувшись утром, я обнаружил, что каким-то образом во сне принял решение. Но если сны и сыграли в этом какую-то роль, то я их не помнил.

– Племянничек, мне кажется, что нам самое время навестить родной дом.

Прежде чем ответить, Энкид, готовый было нырнуть в воду, чтобы освежиться после сна, плюхнулся за борт. Когда он вынырнул, стряхивая с глаз мокрые волосы, я увидел, что он не слишком удивлен моим предложением.

– А как же владыка Гермес, дядя? Он же будет ждать рассказа о гигантах. Мы еще должны отвезти Дедалу кость морского чудовища. А еще яблоки. Наши заказчики пожелают их увидеть.

– Владыка Гермес спокойно найдет меня повсюду. Когда он будет готов, он отыщет нас где угодно – в Кадмее или еще где. Кроме того, он наверняка ушлет меня еще в какое-нибудь приключение, а я до того хочу побывать дома. Хочу повидаться с матерью.

Мы с Энкидом приняли решение и как могли четче представили себе Кадмею, положив руки на путеводный ларчик, но тут появился Гермес. Он возник прямо из воздуха и уселся на маленьком сиденье на корме.

Мы показали ему то, что нам удалось добыть, и рассказали о схватке с Антеем и ее исходе.

Гермес вместе с нами сошел на берег, чтобы посмотреть на тело, но когда я впервые указал ему это место, я подумал, что ошибся. Останки Антея теперь больше всего напоминали кучу земли, а не разлагающийся труп.

Вестник был весьма доволен и передал нам благодарность самого Зевса за нашу добычу. Он также избавил нас от ответственности за нее и сам понес все Дедалу.

Кроме яблок, наша добыча включала прядь волос Антея (самая человеческая часть его тела), кусочки его странной кожи и плоти. Я хотел поместить их в соль, чтобы сохранить во время долгого пути, но под рукой была только соленая морская вода, и в амфоре кожа и плоть вскоре превратились в обычную грязь. Я мог только надеяться, что они хоть на что-то сгодятся Дедалу и богам.

Гермес поблагодарил нас за наше открытие и доказательство того, что тайный план Зевса пока верен, – страшное оружие гигантов не действовало на меня.

Когда он собрался уже покинуть нас, он добавил к своим поздравлениям одно важное замечание:

– Твой истинный отец очень доволен тобой, Геракл.

Почти против воли я затрепетал от гордости, несмотря на всю свою злость.

Глава 16

Мегана

Избавившись от ответственности за наши трофеи, мы сложили наши нехитрые пожитки в маленькой каюте «Небесной ладьи» и подняли паруса. Энкид сидел на корточках перед нактоузом, прижавшись лбом к путеводному ларчику из слоновой кости, направляя нас домой.

Курс, который выбрал для нас путеводный ларчик, оказался просто возвращением по тому же пути, по которому мы сюда прибыли. Сначала мы несколько тысяч миль или около того шли по открытому морю, описывая большую дугу. Потом по сложному, долгому пути по бесчисленным рекам и озерам – некоторые были широкими, другие узкими – и по каналу. Последнее было само по себе приключением, и в другой раз я об этом расскажу больше. Но подарок Гермеса до сих пор служил нам хорошо, и я доверял ему. Насколько я знаю, наш путеводный ларчик, прокладывая курс, избегал штормов и других опасностей.

Наконец мы вошли в большую реку, затем в ее приток, затем в приток притока, и вот наша лодка мягко причалила к берегу и остановилась. По моим оценкам, мы все еще находились более чем в сотне миль от нашего дома и родных.

Я ступил на берег, потянулся, закинул за спину суму с кое-какой едой и запасной парой сандалий, положил на плечо палицу и огляделся.

– Ну, что ж. Похоже, отсюда придется идти пешком.

– Хорошо, Гер. Но у меня ноги устали. Может, сумеем хоть часть пути проехать?

Мы оставили лодку неохотно, хотя решили, что она еще раз сможет стать незримой для чужих глаз и подождет нашего возвращения. Никаких бессмертных вестников перед нами не появилось, и наш дух-помощник, похоже, оставил нас. Пока боги вроде бы оставили меня в покое, по крайней мере на время, и теперь, после того как я только что добыл для них с великим трудом трофеи из логова гиганта, меня это почему-то раздражало.

Нам пришлось идти всего несколько миль. Там оказалась большая деревня, где мы смогли купить верблюдов. У нас были деньги и подарки от тех, кто хотел таким образом выразить нам свою признательность, потому мы купили двух животных, немного запасной одежды, и больше нам не пришлось идти пешком.

Наш путь, занявший еще несколько дней, привел нас к пределам Немеи, где среди пастбищ я убил льва – боги, как давно это было! Подсчитав месяцы, я понял, что прошло около года. Стада перегнали этим летом на другое пастбище, и Тарн с сотоварищами, если только они еще пасли стада, наверняка ушли следом за ними.

Чем ближе к дому, тем сильнее я жаждал увидеть знакомые места и людей. И все же когда мы с племянником снова увидели стены Кадмеи, лето было уже в полном разгаре. Издалека казалось, что в городе почти ничего не изменилось и что нас не было всего день.

Но вскоре мы обнаружили, что изменилось-то очень многое. Во-первых, моя слава опередила меня. Все, кто знал меня прежде, смотрели на меня совершенно по-другому. Некоторые были рады видеть меня, другие – нет.

Поначалу я мало обращал на это внимание, поскольку меня поразило нежданное известие о смерти моей матери.

Меня пытались об этом известить где-то шесть месяцев назад, но поскольку никто понятия не имел, где я, неудивительно, что я так ничего и не узнал. Я подумал, что Гермес-то уж мог бы мне об этом рассказать, но он молчал. А уж разговора с отцом я давно перестал ждать. Сейчас срок траура окончился, так что в смысле обрядности от меня мало чего требовалось. Так что свое горе я держал в душе.

Амфитрион приветствовал меня дома, как подобало, и я подумал, что он и вправду рад меня видеть, но, как всегда, нам мало что было сказать друг другу. Я больше не называл его отцом, но вел себя почтительно. Я думал, что он не заметил перемены. Он не стал меня спрашивать, что случилось с луком, его прощальным подарком мне, когда я отправился пасти стада. Возможно, он забыл о нем.

* * *

Ификл, мой старший брат по матери, которому сейчас было уже за тридцать, встретился с Энкидом в день нашего возвращения и с удивлением отметил, как вырос его сын.

– Еще пара лет, и парень будет готов стать воином, – заявил гордый отец, радостно похлопывая сына по плечу.

Энкид не стал в открытую протестовать, но мне было ясно, что он представляет свое будущее совсем по-иному.

– Мы слышали о тебе много любопытных историй, – сказал мой брат, когда очередь дошла до меня.

– Возможно, некоторые из них даже и не врут, – беспечно заявил я, не спросив, что именно они обо мне слышали. Я подумал, что, наверное, мое безразличие его покоробило, но мне было действительно все равно.

Я провел дома целый день, и один из наших соседей объяснил мне весьма разумно, с мудрыми умозаключениями, почему рассказы о моих невероятных победах над чудовищами не могут быть правдой.

– Теперь, к примеру, лев…

Я вежливо послушал его, затем пошел себе, не сомневаясь, что оставил его в полной уверенности в том, что я мошенник.

На самом деле рассказ о том, как я убил льва, пусть в основном и верный, везде воспринимался с недоверием. Позже я слышал, что даже многие боги поначалу ему не поверили, хотя я сомневаюсь, что те, кто мне об этом рассказывал, хотя бы раз в жизни видели богов.

– Ты тоже изменился, Геракл, – сказал один из старых приятелей, увидев меня.

– Наверное. – Я стал на несколько дюймов выше с тех пор, как покинул дом – что подтверждали старые зарубки на стволах деревьев или косяках, которыми я отмечал свой рост, – и явно возмужал. У меня начала пробиваться борода. Критически посмотрев на свои руки, я решил, что теперь я действительно выгляжу мужественнее, чем когда отправился пасти стада. Может, я и на самом деле стал сильнее, но так, навскидку, я не мог сказать более-менее точно.

Взвесившись на знакомых с детства весах в одном из наших амбаров, я узнал, что прибавил в весе фунтов десять, хотя на моем теле по-прежнему было мало жира. Но все равно ни один скульптор не выбрал бы меня своей моделью.

Будучи в гостях дома, я первый раз принял участие в давно уже планируемой охоте на крокодилов, присоединившись к отчиму и старшему брату. Они сами пригласили меня. Это была опасная игра, в которую порой играли воины, чтобы развлечься в мирное время.

Мы втроем поплыли в гребной шлюпке с низкими бортами. Я смотрел вниз, стараясь рассмотреть дно, а мои спутники ловили рыбу. Она будет нужна для наживки.

– Лучшая наживка для крокодила, Гер, что-нибудь побольше, – объяснял Ификл. – Овца там, или козел. Но рыба дешевле.

– Надо попытаться выманить тварь на мелководье, где его окружат люди с крепкими копьями, – добавил Амфитрион.

Я понимающе кивнул, и отец с сыном снова принялись за объяснения.

– Для настоящей охоты лодка не нужна.

– Когда крокодил на мелководье, мы выходим впятером или вшестером и набрасываемся на него с разных сторон.

– Приходится следить и за головой, и за хвостом.

Опытные охотники сочли, что уже наловили достаточно рыбы, и слуга подвел лодку почти к самому берегу, где мне дали последнее напутствие, на сей раз несколько встревоженно.

– Не наклоняйся здесь над водой, Гер! Будь настороже!

Мое внимание привлекло то, что я поначалу принял за большую рыбу. Я увидел только водоворотик на поверхности, прежде чем из ила на мелководье вынырнула здоровенная серо-зеленая туша, разинула пасть и вцепилась мне в плечо. Я, испугавшись, инстинктивно отпрянул, потянув за собой крокодила. Лодка перевернулась, и я оказался в воде.

Пока мои спутники кричали и шлепали по воде, бесполезно размахивая зазубренными копьями, я попрочнее встал на дно, затем поднял руки, сунул пальцы между зубами, которые безуспешно пытались прорвать мою кожу. В твари не было никакой магии, но и природа может порой порождать чудовищ.

Вокруг меня по-прежнему беспомощно бегали люди. Слуга, уже выбравшийся на берег, побежал звать на помощь. Не обращая на них внимания, я ухватился поудобнее и разжал челюсти твари – это было не сложнее, чем снять шкурку с твердого плода. Легко подбросив крокодила в воздух, я поймал его за хвост, крикнул, чтобы все держались подальше, и, размахнувшись, с силой ударил его головой о камень, который, по счастью, оказался поблизости.

Я сделал моим родичам подарок в виде ценной шкуры. С тех пор я больше не слышал сомнений насчет моих остальных подвигов.

Пока я был в гостях, я повсюду, естественно, встречал знакомые лица. Но одно лицо, которое я особенно хотел увидеть, я нигде не встречал.

– А где Мегана? – наконец спросил я, стараясь говорить как можно небрежнее. Я задал этот вопрос, когда рядом не было никого из родичей.

Те, кто был тогда со мной, обменялись взглядами, которые я не мог понять. Наконец кто-то сказал мне, что молодую женщину, о которой я спрашиваю, видели во дворце.

– Но что ей там делать? – громко полюбопытствовал я. Но в ответ люди мялись, покашливали и меняли тему разговора.

И я решил, что проще будет пойти и самому спросить.

Дворец, как всегда, был полон деятельности – люди входили и уходили по делам, и никто не окликнул меня. Когда я увидел Мегану, она сидела в подобии беседки в саду за жильем для слуг. На руках у нее был двух-трехмесячный младенец, и она кормила его грудью. Я сразу же подсчитал месяцы моего отсутствия и через несколько мгновений, еще до того, как мы успели сказать друг другу хотя бы слово, я понял, что это мой ребенок.

Мегана была одета в простое, знакомое одеяние, которое обычно носили служанки. Она спустила его с одного плеча, чтобы было легче кормить. Ее большие карие глаза были прикованы ко мне, но поначалу мы оба не могли сказать ни слова. На головенке у малыша было еще мало волосиков, но цвет их был, как у меня. Пеленка скрывала его пол. Я осторожно отогнул простынку с лица младенца, который не прекращая сосал нежную грудь Меганы.

– Наше дитя, – я даже и не спрашивал.

– Да. – Она, как показалось мне, с упреком посмотрела на меня. – Я больше ни с кем не спала.

Я покачал головой – это меня не волновало. Мне как-то и в голову не приходило, что она может спать еще с кем-то.

– А ребенок…?

Теперь она поняла, что я хотел спросить, еще прежде, чем я сообразил, как именно поставить вопрос.

– Это хорошенький крепкий мальчик, Геракл. Если в нем и есть что-то странное, то я пока этого не обнаружила.

– Хвала богам, – искренне ответил я. – А как его зовут?

Мегана сказала, что назвала его Гиллом. Ей пришлось повторить это имя для меня.

Я подумал.

– Я никого больше с таким именем не знаю, – наконец сказал я.

– Это означает «лесовик». Так звали моего отца. И если господин мой Геракл желает дать ему иное имя…

Я сунул Гиллу палец, и он вцепился в него с удивительной силой. Только потом я понял, что это отнюдь не было подтверждением нашего родства, что у всех младенцев очень крепкая хватка.

– Нет, пусть зовется как есть. Ему такое имя дала мать, и мне оно нравится.

Наверное, я целую минуту провел с Меганой прежде, чем заметил то, что должно было броситься мне в глаза сразу же. На ней был металлический ошейник рабыни. Простое железное кольцо, которое носили низшие из низших, даже не серебряное или золотое.

– Это что еще такое? – воскликнул я, прикасаясь к нему пальцем.

– Это то, что есть, господин.

– Меня не господин зовут! Давай оставим это в разговорах между нами!

– Как желает мой господин. – Она улыбнулась, и я понял, что она просто дразнит меня.

– А теперь говори, кто надел это на твою шею. Ты никогда не была рабыней и не будешь.

Теперь она посмотрела на меня с некоторой тревогой.

– Это сделал раб, простой кузнец, и хотел он этого не больше, чем я. Не будешь же ты винить его!

– Ладно. По чьему приказу?

– Мне сказали, что по царскому, хотя сам царь никогда и ничего мне не говорил. Пока мне давали только легкие поручения, я только шила и вела учет утвари и припасам.

– Но почему?

– Никто не удосужился мне объяснить. Но мне кажется, что слуги, чьи отношения с господином не совсем правильно определены, как мои с господином Амфитрионом, могут быть проданы…

– Тихо! Оставь это. Законы – это такой лабиринт, что и Критскому до него далеко. Но что бы там ни говорил закон, царь или кто еще, тебя никому не продадут.

– Возможно, господин Амфитрион не уплатил дань, и я пошла в уплату…

– Молчи.

Мне очень хотелось ее поцеловать, но прежде я осторожно, ласково снял с ее шеи рабский ошейник. Мне показалось, что то место, где стояла царская печать, было самым слабым, потому я разорвал его прямо там. Почему-то в случае Гесионы я сомневался, но сейчас я был уверен в силе своих рук. Я скатал полосу металла в комок и бросил его на землю, тут же обернувшись на звук шагов. Я так хотел, чтобы это оказался тот, кто хотел сделать рабами моего сына и его мать. Но я смотрел в слепое лицо Тиресия. Прорицатель казался куда более дряхлым, чем когда я в последний раз видел его. Он шел, опираясь на посох и обнимая за плечи молоденькую девушку, которая служила ему поводырем в делах столь ничтожных и мирских, что они просто были не достойны его внутреннего видения.

– Привет тебе, Геракл! – сказал он, остановившись в нескольких шагах от меня. – Вижу, что ты в добром здравии.

– Привет и тебе, господин мой Тиресий. Надеюсь, что и ты здрав.

– Я не здоров, юноша, и скоро умру. Ты тоже был близок к смерти при встрече с кентаврами.

Это удивило меня, и я ощутил, как подобралась Мегана.

– Правда?

Слепой улыбнулся своей страшноватой усмешкой и ничего не сказал.

Когда я увидел, что он не собирается продолжать, я сказал:

– Благодарю тебя за заботу, прорицатель. Но то, что оружие не может пронзить мою кожу, подтверждается раз от разу. Боюсь, что и копыто не сможет ударить меня настолько сильно, чтобы причинить мне зло. Кроме того, кентавры уже стреляли в меня.

– Причиняет зло не только острие и удар. Бойся мягкого и слабого.

– Еще раз благодарю тебя за совет, господин мой Тиресий… Кстати, о мягком и слабом. Кто решил сделать рабыней женщину, которая вскармливает моего сына?

– Она уже рассказала тебе столько же, сколько мог бы рассказать и я. – Слепец помолчал. – Что ты будешь теперь делать, Геракл?

– К чему тебе спрашивать? Разве ты не все можешь прозреть?

– Многое не могу.

– Это моя женщина, – сказал я, обняв ее за плечи. – И я намерен взять ее в жены. – При этих словах я повернулся к ней и поцеловал ее.

Тиресий ничего не сказал. Его девушка смотрела на меня с откровенным восхищением. Повернувшись к нему, я спросил:

– Как думаешь, царь согласится на то, чтобы я ее выкупил? Если так, скажи ему, что он может взять себе сколько пожелает из моей доли имущества Амфитриона, часть которого я унаследую.

Тиресий насмешливо улыбнулся, тихо рассмеялся, от чего его слепое лицо стало просто ужасающим.

– Можешь сам сказать об этом Эврисфею, – молвил он. – Он послал меня за тобой.

Часом позже я стоял перед молодым царем в большом зале его дворца, в том самом месте, где год назад меня судили. На сей раз Эврисфей принял меня так странно, что дальше некуда. На месте трона стоял огромный бронзовый сосуд, почти четырехугольный, со всех сторон украшенный рельефными изображениями богов и людей. Этот ящик или короб был величиной с большой саркофаг или ванну, а сверху его закрывала тяжелая крышка на петлях, тоже из бронзы. Крышка была приоткрыта с моей стороны на несколько дюймов, ее подпирали деревянные клинья. И оттуда на меня смотрели два глаза, глаза царя Эврисфея. С каждой стороны саркофага стояли слуги, держа веревки, привязанные к клиньям. Все было устроено так, чтобы захлопнуть крышку в мгновение ока, – стоит только убрать клин, и крышка бронзовой крепости царя даст ему по голове, если он не успеет ее вовремя убрать. Когда во время нашего разговора один из слуг случайно задел древком копья крышку саркофага, она тихонько, но звучно зазвенела, как большой гонг.

Конечно, ящик, в котором пытался спрятаться царь, был окружен вооруженными воинами. Дюжина копейщиков беспокойно поглядывала на меня. Ну, такого я более-менее ожидал.

Я не понимал – спятил ли царь или его странное поведение означает что-то еще, так что я едва помню слова, с которыми я обратился к царю. Или он ко мне. Но наш разговор был примерно следующим:

– Ты посылал за мной, царь.

– Нам хотелось бы услышать о твоих приключениях, Геракл, от тебя самого. – Голос молодого царя, раздававшийся из бронзового убежища, имел странный металлический призвук. – Но прежде скажи нам – можем мы что-нибудь для тебя сделать?

Я не стал тратить времени и сразу же рассказал о Мегане.

В результате нашего разговора царь пожаловал мне девушку и ее ребенка в дар.

Я вежливо выразил свою благодарность. После этого аудиенция продлилась недолго. Когда она закончилась и по дороге из дворца я встретил Тиресия, я спросил его, не могу ли я поговорить с ним наедине.

Провидец кивнул, и я пошел рядом с ним. На сей раз он опирался на плечи другой девушки.

Он сказал мне:

– Некий известный провидец впал в транс. И будучи в трансе, он изрек пророчество в присутствии царя, которое звучало следующим образом: «Бронза – защита для могущественнейшего». И молодой царь в надменности своей счел, что «могущественнейший» относится к нему.

– Понимаю. Ясно, почему он залез в бронзовый ящик. Ничего, если я предположу, что тем самым провидцем был ты? – Тиресий не возразил, и я продолжал: – А что, если я спрошу, кого же все-таки касается это пророчество? Ладно, пусть. Но скажи мне, Тиресий, почему царь решил, что ему понадобится защита, когда я буду рядом? Почему он подумал, что я опасен для него?

– Многие боятся тебя, Геракл. И завидуют.

Я медленно кивнул.

– Пока я не могу представить себе хотя бы одного человека, которому следовало бы меня бояться. Но ты прав. Иногда я совершаю такие поступки, после которых я вижу страх на лицах людей, хотя они и пытаются спрятать его за дружескими улыбками. Но мне все же кажется, что царь должен иметь особую причину, чтобы до такой степени пытаться защититься от меня. – Я покачал головой и развел руками.

– Геракл, твоя сила не превосходит твою проницательность. Царь прятался в ящике от тебя. Он уверен, что ты решил ему отомстить.

– Отомстить? За что?

Наверное, на лице моем было написано изумление, но вряд ли слепец мог прочесть это по моему лицу. Возможно, в моем голосе прозвучало то же самое, и теперь я еще думаю, что Тиресий давно уже ничего не боялся и даже не думал о том, что кто-то может причинить ему зло.

На сей раз он ответил мне откровенно.

– За то, что он обманом занял твой трон.

Я замер на полушаге, безуспешно пытаясь осознать сказанное.

– А какое отношение я имею к трону?

– Лет девятнадцать-двадцать назад было еще одно пророчество касательно потомка Зевса, который родится в Кадмее и будет в ней править. Эврисфей верит, что он, как и ты, потомок Громовержца. Также он уверен в том, что его рождение было чудесным образом ускорено, а твое задержано, чтобы поставить его впереди тебя в наследовании престола. И что ты прекрасно все это знаешь и можешь взбунтоваться против него.

Снова я не сразу сумел переварить сказанное.

– По крайней мере, что касается бунта против него, то тут он не прав, особенно после того, как с Меганой все улажено. Совершенно не прав! А в остальном-то хоть слово правды есть?

– Очень вероятно.

– Значит, у меня есть враг среди богов или богинь?

– Слухи говорят, что это Гера.

Если это правда, то это дурные новости.

– Есть ли смысл спрашивать, почему супруга Зевса так меня не любит?

– Меня – нет.

Я покачал головой. Если я когда-нибудь встречусь с Зевсом, я задам ему еще и этот вопрос. Или Гере, если нам доведется встретиться лицом к лицу. Можно при следующей встрече спросить Гермеса, но я не надеялся, что Вестник тут сможет помочь.

Я сказал Тиресию:

– Но ведь все равно я не смог бы стать царем. Амфитрион не из царского рода, да и с материнской стороны у меня царей нет. Я никогда не мог бы унаследовать трон, даже приблизиться к нему.

Слепец пожал плечами. Казалось, он был слегка удивлен.

– Я сказал только, что это было пророчество – и уж в точности не мое. Ты знаешь, что пророчества в целом похожи, или ты еще слишком молод, чтобы знать о многих пророчествах. Чем в них меньше смысла, тем большее впечатление они производят на людей. И еще труднее сказать, исполняются они или нет.

– Но, повторяю, я не хочу быть царем. Я не занял бы его трона и не взял бы его венца, даже если бы ты сам дал их мне.

– Я знаю. – Молчание. – Истина в том, что ты предназначен для более великих дел.

– Каких именно?

– Время покажет.

Мы снова пошли. Я думал, что старец все равно расскажет мне не больше и не меньше того, чем хочет, так что я не стал принуждать его.

– Ладно, пусть царь прячется в бронзовом саркофаге, если ему так легче говорить со мной. Очень возможно, что я захочу еще с ним поговорить. – Тогда я думал, что моей свадьбе будут противиться.

А в тот день я покинул дворец, думая, не был ли бронзовый ящик великой шуткой слепого прорицателя, который таким образом хотел выставить царя в дурацком виде и так сквитаться с ним за что-то.

Прежде чем снова покинуть дом, я позаботился о том, чтобы Мегана стала моей женой по закону, после публичной церемонии, так что и она, и мой сын имели такое положение и защиту, которую могло им дать мое имя.

Потеря одной рабыни вряд ли сильно подорвала благополучие царского хозяйства. Молодой царь наверняка был рад, что я взял такую жену, которая ни в коем разе не могла быть мне подмогой в притязаниях на трон.

Хотя Ификл и Амфитрион и противились порядка ради нашей свадьбе, думаю, в душе они облегченно вздохнули, увидев, что я женился на женщине, стоявшей в обществе настолько ниже меня. Моему отчиму было бы трудно устроить мой брак, а теперь от него уже ничего не зависело. Но я знал, что мать, если она все еще смотрит на меня из царства Аида, опечалилась бы, увидев, что я связал свою судьбу с женщиной, носившей рабский ошейник. Одним богам ведомо, какие мечты о моем величии – насколько мать его понимала – она лелеяла.

Ночью после брачной церемонии, когда мы с моей невестой лежали в одной постели, моя любимая, которая, как я думал, уже уснула, вдруг повернулась ко мне и прошептала:

– Ты так нежен, Геракл. Ты всегда был таким.

Видят боги – я хотел быть нежным, особенно с ней.

– Так ты не боишься меня? Моей силы?

– Тебя? – изумленно ответила она. – Нет.

Малыш в колыбельке рядом заплакал. Сначала он просто тихонько хныкал, но потом его хныканье быстро перешло в голодный вопль. Мегана взяла его, покормила и начала качать у груди. Он быстро замолчал, и на мирном нашем ложе я вскоре уснул таким сладким сном, каким никогда прежде не спал.

Глава 17

Аполлон

Я неделю наслаждался ничегонеделаньем вместе с моей молодой женой, развлекая себя мечтами о том, каких высот однажды достигнет мой сын. Но я, конечно, не собирался долго сидеть в Кадмее. Даже если великий Зевс и не призывал меня, я сам несомненно нашел бы себе поручение, которое увело бы меня из мирного и спокойного родного дома.

Вместе с домом, который подарил мне на свадьбу царь Эврисфей, мне достались и слуги, из которых ни один не был рабом. Несомненно, среди них были царские соглядатаи, но меня это не волновало, поскольку мне нечего было скрывать. Дом был не менее роскошным, чем тот, в котором я вырос, хотя он и был меньше, чем мне хотелось бы. Я был доволен, что он находится не слишком близко к царскому дворцу. Высшее сословие Кадмеи никогда не приняло бы бывшую служанку и рабыню. Я думал, что они когда-нибудь примут моего сына, но об этом он позаботится сам, когда вырастет.

Неожиданно нагрянул в гости Энкид. Он, задумчиво сдвинув брови, смотрел на малыша, которого я держал на руках. Затем он спросил меня:

– Как думаешь, кем он станет? Воином?

– Надеюсь, нет, – не раздумывая ответил я. Мой племянник недоуменно посмотрел на меня.

Ему не нравилось сидеть дома, как и мне. Энкид злился от того, что отец постоянно держал его на виду, и уже на следующий день после нашего прибытия он спросил меня, не пора ли нам снова в путь.

Но в последующие дни я больше не слышал от него ничего подобного, поскольку был занят семейными делами и мало думал о приключениях.

Энкид только-только ушел, как в окне я увидел чью-то тень и подумал было, что он вернулся. Мегана, выглянув в окно, была просто потрясена, увидев, кто меня зовет.

Глаза и рот ее округлились от изумления, она ткнула пальцем в окно, не в силах вымолвить ни слова.

– Геракл! Там… там…

Я в то мгновение пытался оценить силу, с которой мой сын стискивал мой палец. Но подойдя к окну, я тоже увидел это зрелище.

– Я знаю, кто это, любимая. – Я ласково отстранил ее. – Подожди, я выйду поговорить с ним.

– Геракл…?

– Все в порядке, – я похлопал ее по руке. – Со мной ничего не случится. Нам с Вестником временами надо разговаривать.

Но моя беспечность быстро покинула меня, когда я вышел в наш дворик и увидел мрачное лицо Гермеса.

– Дедал и Вулкан, – заверил меня Гермес, когда мы остались наедине, – благодарят тебя за яблоко, которое ты для них добыл. И, конечно, за прочие предметы.

– Это хорошо. – Я надеялся, что остальные предметы оказались не просто горшками с грязью, когда они добрались до нужных рук. – Большое спасибо… Владыка Гермес, ты сказал – Вулкан? Ты имеешь в виду Гефеста? Самого Кузнеца?

Гермес был слегка польщен тем, что умудрился напугать и поразить меня.

– Именно он. Гефест утверждает, что те предметы, которые ты добыл ему, просто бесценны.

– Я рад слышать это, даже если и ни на йоту не приблизился к пониманию того, что делают Дедал с Вулканом. А теперь, Вестник, не ответишь ли мне на один вопрос?

– Возможно.

– Возможно, ты даже угадаешь, что это за вопрос. Когда мой отец встретится со мной?

– После того, как ты выполнишь еще одно поручение.

– А. – Я положил руку на сук плодового дерева, но удержался от того, чтобы сломать его. – Тебя не удивляет, владыка Гермес, что я не удивлен ответом?

Гермес, как всегда, оставался бесстрастен.

– Зевс на сей раз ждет от тебя деяния более великого, чем прежние. Я передаю слова твоего отца. Он заверил меня, что готов увидеться с тобой, как только ты выполнишь его следующее поручение.

Я был готов к любому неопределенному ответу. Но это внезапное согласие на мои требования, даже такое, лишило меня дара речи.

Гермес снова чуть улыбнулся.

Наконец я сумел выдавить:

– Я обещаю выполнить любое поручение моего отца, если он в ответ пообещает немедленно после этого встретиться со мной.

Вестник поднял свои аристократические брови.

– А ты не хочешь прежде выслушать его поручение?

Я почувствовал, что краснею.

– Я сказал то, что сказал.

Меркурий медленно кивнул. Повертел головой, оглядываясь, заглянул в открытое окно дома. Затем сказал:

– Найдем местечко, где сможем спокойно поговорить. Это в десяти словах не изложишь.

Выйдя из двора, мы пошли по дорожке, обсаженной деревьями и виноградом, в небольшой сад за домом. Здесь мой почтенный гость принял задумчивый вид и заложил руки за спину.

Гермес сказал:

– Ты, конечно же, слышал о горе Олимп, древнем обиталище богов. Она была и любимым жилищем Зевса.

– Да, конечно. Следует ли мне понимать, что Зевс там больше не живет?

– Печально, но это так. Однако где сейчас живет Зевс – это не столь важно. Я упомянул гору Олимп, поскольку вблизи нее живет – или, скорее, пребывает – человек по имени Прометей.

Я покачал головой – я никогда о нем не слышал.

Меркурий продолжал.

– Этот Прометей уже долго терпит странное и жестокое наказание, из которого цепи еще самое малое. Твой отец велит тебе найти этого страдальца, прекратить его муки и освободить его. В это время – и это самое главное – ты должен узнать у Прометея, что ему известно о природе и местонахождении гиганта по имени Атлас.

– Так, – медленно произнес я, – а затем, когда я это сделаю, меня наверняка отправят на поиски Атласа. А затем…?

Гермес остановил меня, подняв руку.

– Твой отец может попросить тебя отыскать Атласа. Но об этом потом. Я сказал то, что сказал, Геракл. Зевс встретится с тобой лицом к лицу, как только ты найдешь Прометея и узнаешь то, что знает он. Твой отец лично пожелает услышать от тебя то, что ты узнал.

Я немного поразмыслил над этим, пока мы с богом продолжали наш путь. Затем я остановился.

– Я сказал, что сделаю это, и я сдержу свое слово во что бы то ни стало. Но расскажи мне побольше об этом Прометее. Как он заточен, в чем еще заключается его наказание?

Вестник сорвал с дерева плод и жадно откусил. Несколько мгновений он казался совсем человеком.

Затем он сказал:

– Давным-давно, как давно и почему – не имеет значения, Прометей был врагом Зевса. Или прежнего воплощения этого бога. Задолго до твоего отца.

– Понимаю. А каково его наказание?

– Вроде бы он прикован к скале. – Меркурий вдруг заговорил как-то неуверенно. Мне показалось, что ему неловко. – Еще говорили о какой-то огромной и мерзкой птице. Или их несколько. Убей их, если они будут тебе мешать. Теперь я рассказал тебе все, что знаю.

Но затем великий бог вдруг припомнил одну подробность, которой пожелал со мной поделиться.

– О, еще одно. Когда ты освободишь его, Зевс хочет, чтобы ты оставил на руке Прометея обломок цепи, которой он скован. Так не будет нарушена клятва, которую дало прежнее воплощение этого бога.

Под усыпанными плодами деревьями мы снова пустились в путь. Я сказал:

– И эта клятва, конечно же, очень важна.

– Конечно.

– Ладно. Я могу это сделать. – История о клятве и странном наказании очень захватила меня, но я не собирался выспрашивать о ней сейчас. – Расскажи, где я могу найти Прометея.

– Не знаю.

Я снова остановился. Несколько мгновений мы с Вестником молча смотрели друг на друга. Затем я сказал:

– Владыка Гермес, я обещал выполнить это поручение. А теперь скажи мне, ты что, в игры со мной играешь? Или испытываешь? Ты хочешь сделать мою задачу еще сложнее?

– Вовсе нет, Геракл. Я отвечу на любой твой вопрос, если смогу.

Я глубоко вздохнул и выдохнул.

– Отлично. Тогда ответь. Начнем с того – почему я? И ты, и мой могучий отец сможете быстрее меня добраться до Прометея, даже если я отправлюсь в путь на «Небесной ладье». Особенно если вы все же знаете, где он прикован, а я полагаю, что знаете. Любой из богов, я уверен, легко справится с такими тяжелыми для человека препятствиями, как скалы, цепи и птицы.

Гермес молчал, мрачно глядя в пространство.

– Главная причина, почему мы посылаем тебя, а не бога, – сказал он наконец, – в том, что поблизости могут оказаться гиганты.

– Понимаю. А гиганты представляют для тебя или Зевса такую угрозу, что вы не желаете рисковать своей шкурой и подходить к ним близко.

Серые глаза посмотрели на меня так, что я даже испугался.

– Мы не стали бы делать вид, что это так, если бы это действительно не было так. Я думал, тебе на Крите объяснили, что к чему. – Бог наконец начал гневаться. – Геракл, ты очень рискуешь! Помни – ты не бессмертен. Есть боги, которые раздавят тебя как клопа, если ты посмеешь разговаривать с ними так нагло.

– Понимаю, – снова сказал я и коротко поклонился. – Хорошо, Вестник, больше я с тобой спорить не стану. Я поклялся сослужить моему отцу такую службу, и я это сделаю. Где находится Олимп? Хотя бы это мне скажи, и я отправлюсь в путь.

На сей раз я и вправду ожидал прямого ответа. Но вместо этого Гермес замялся еще сильнее. Он отшвырнул кожуру плода, вроде бы небрежно взмахнув рукой, но мягкий снаряд пролетел словно камень из пращи сквозь листву соседнего дерева.

Наконец, повернувшись ко мне, он сказал:

– Этого я тоже не могу тебе сказать.

– Ты не можешь сказать, где находится Олимп? – недоверчиво воскликнул я. – Не можешь или не хочешь сказать?

Вестник сейчас был в таком замешательстве, каким я никогда его не видел, хотя он как-то сумел справиться со своим гневом.

– Я могу дать тебе примерные указания, где находятся Олимп и Прометей. Но я не могу назвать тебе точное месторасположение Олимпа, поскольку я больше этого не знаю. Дело в том, что я забыл. Я и о Прометее-то позабыл, пока Зевс не напомнил мне.

Воцарилось молчание, и я почувствовал, как по спине у меня прополз холодок. Наконец я решился спросить:

– Владыка Гермес, может, кто-то из нас спятил?

– Ты-то нет, Геракл. А со мной все не так просто. Но это так – я отчасти поражен, по крайней мере в том, что касается памяти. Как и все известные мне боги.

Я сел. Не знаю, сколько я так просидел, мне показалось, что очень долго. Я не знал, что сказать. Я впервые понял, насколько страшно сейчас все, что творится в мире.

Наконец Гермес снова заговорил. Получалось, что все боги, то есть все, с которыми он в последнее время встречался, имели стычки с гигантами, которые поражали их своим тайным оружием, или гиганты нападали на них из засады, и все боги, или почти все, забыли то же самое.

Я был не просто возбужден, и мой нрав все же одолел меня. К тому же я был очень молод, и жизнь еще мало била меня. И я сказал:

– Значит, у всех вас мозги подгнили – у кого больше, у кого меньше.

Он снова ожег меня взглядом, и я испугался, что и вправду слишком далеко зашел. Голосом, от которого я невольно сжался и зажмурился, он прорычал:

– Внемли мне, смертный! К тебе взывают о помощи ветераны великой войны!

Я попросил прощения за грубость. Но тут же снова полез в спор, хотя уже не так пылко.

– Ты, бог, ждешь, что я, смертный, отыщу для тебя Олимп и того, прикованного к скале?

Гермес постарался заверить меня:

– Поиски потребуют времени, Геракл. Но у меня есть все основания быть уверенным в том, что ты преуспеешь.

Большинство жителей Кадмеи были рады увидеть, что я ищу палицу и собираюсь в путь, хотя вслух все, естественно, жалели, когда я говорил им, что уезжаю. Молодой царь Эврисфей был особенно двуличен. Когда он глядел на меня из-под крышки бронзового ящика во время прощальной аудиенции, я увидел в его глазах довольный блеск. Как мудро он пресек мои планы занять его трон! Он, однако, нерешительно предложил мне воинов, чтобы сопровождать меня в походе. Я вежливо отказался, не желая кормить еще кучу ртов, спорить с кучей мнений и заботиться о куче тел.

Перед уходом я убедился в том, что Мегана и маленький Гилл устроены в нашем домике со всеми удобствами.

Сказав Мегане, что я готов отправиться, я сообщил об этом в первую очередь Энкиду, полагая, что он опять увяжется за мной.

Но как только племянник услышал это, глаза его, против ожидания, не вспыхнули. Он немного помялся и сказал:

– Впервые я не иду с тобой, Геракл.

– А…

В первое мгновение я был обескуражен, но, поразмыслив, перестал удивляться. Моему племяннику было почти четырнадцать лет, и он сказал, что хочет остаться дома и жениться на девушке, которая уже подросла и стала ему нравиться. Когда-то мать с Амфитрионом настаивали, чтобы я на ней женился, но теперь на это уж не было никакой надежды. Да и богатство, которое должна была принести эта свадьба, весьма много значило в глазах Энкида.

Я напомнил моему старому товарищу, что если он осядет здесь, то через год-два, как только отец решит, что он достаточно взрослый, ему светит войско и непрекращающаяся война.

Но Энкид уже об этом подумал.

– Знаю, но, похоже, война того гляди кончится. В конце концов, должна кончиться. И, клянусь Аидом, я не нужен тебе, дядя. Сейчас с тобой любой пойдет. Ты и вправду стал знаменитым.

Когда мне пришло время покидать наш милый дом, где мы с Меганой провели счастливый медовый месяц, я ушел с сожалением в душе, которое еще усугубили слезы моей юной жены. Но в душе моей всегда жило желание узнать об отце все, что возможно, и встретиться с ним лицом к лицу. И как бы ни был мне дорог дом и очаг, особенно после долгого странствия, дело мужчины в этом мире – покидать дом и искать иных деяний.

Возвращение туда, где я оставил «Небесную ладью» и где она, как я надеялся, ждет меня, заняло бы много времени. Но я отправился из дому на хорошем верблюде. Накануне моего отъезда многие принесли мне подарки – как я думал, чтобы ускорить мой уход. Несколько человек хотели отправиться вместе со мной, хотя я никому не сказал, куда я отправляюсь. Мне никто не понравился, так что я всем твердо отказал и сказал, что предпочитаю идти один.

До некоторого времени мое одинокое путешествие шло без приключений. Я был уже готов вступить на борт «Небесной ладьи», когда какое-то внутреннее чувство сказало мне о приближении божества. Готовый к новому спору с Гермесом, я обернулся, но увидел совсем другое лицо.

На сей раз в образе, возникшем передо мной, сквозило нечто настолько неизмеримо грозное, что любому Вестнику до этого был далеко. На сей раз передо мной стоял сам Аполлон.

Я никогда прежде не видел Сребролукого, но каким-то образом узнал его сразу и безошибочно. Даже не осознавая того, что делаю, я бросил палицу и преклонил колено перед ним – Гермеса я так никогда не встречал. У меня во рту пересохло, и я, наверное, впервые в жизни понял, что такое по-настоящему испугаться.

Не могу сказать, чтобы в нем было нечто особенное, внушавшее благоговейный страх. Аполлон предстал передо мной в облике прекрасного безбородого юноши, немногим выше меня. Его гибкое мускулистое тело окутывала туника с капюшоном, за спиной у него были лук и стрелы, а к поясу была прикреплена небольшая лира. От природы кожа его была белой, но сейчас ее покрывал загар, а его кудрявые волосы представляли собой странную путаницу рыжих и черных прядей.

Когда великий бог заговорил со мной, его лицо было поначалу мрачным, а приветствие прозвучало как обвинение.

– Ты Геракл, – хрипло прорычал он.

– Да, владыка.

Он нетерпеливо махнул рукой.

– Хорошо, Геракл. Кто они? Назови мне имена богов и людей, что злоумышляют против меня.

Я был слишком ошарашен, чтобы попытаться ответить хоть что-то.

Это отразилось на моем лице. Аполлон покачал головой, и жесткость в голосе и лице его чуть ослабла.

Голос его стал чуть потише, и в нем уже не было такой угрозы.

– Нет-нет, против этого слишком много свидетельств, да и в душе я понимаю, что все не так. К тому же Дедал и царевич Астерион хорошо о тебе отзывались, Геракл. Гермес тоже, но он… – он не закончил фразы и стоял, недоверчиво глядя на меня.

Наконец я нарушил молчание.

– Владыка Аполлон, Гермес объяснил мне, что память его повреждена. Возможно, что и с тобой такое случилось?

– Он так сказал, да? – Далекоразящий снова грозно глянул на меня, затем еще немного расслабился. – Это всего лишь возможно. Всего лишь слишком возможно.

– Мне горько это слышать.

Подозрительность быстро сменилась неуверенностью.

– Должен признать, Геракл, – мгновением позже сказал Аполлон, – что и мои воспоминания об Олимпе, его природе и окрестностях прискорбно недостаточны. На самом деле, чем больше я размышляю над положением вещей, пытаясь оценить, сколько я не помню, тем больше оно меня тревожит.

– Значит, и ты сражался с гигантами, владыка.

– Да, верно. Когда был в прежнем воплощении. – Правой рукой он поправил лук, затем она снова повисла вдоль тела. – Я некоторых убил, но дорогой ценой. И платой за это отчасти было то, что на долгие месяцы само существование гигантов стерлось из моей памяти.

Потом Аполлон стал задавать мне другие вопросы, но, по счастью, уже не обвинял меня. В ответ я рассказал ему о моих постоянных встречах с Гермесом и о том, что мне рассказали Дедал и царевич Астерион.

Далекоразящий сам с ними встречался, причем с некоторыми сравнительно недавно. Но он частично забыл эти встречи, и потому мой взгляд на существо дела был ему очень интересен.

– А где Гермес сейчас? – хотел узнать он.

Я понятия не имел.

– Владыка Аполлон, если ты явился просить меня или приказать мне сделать то, что повелел мне мой отец, то в этом нет нужды. Гермес убедил меня в этой необходимости. Мне нужна была всего пара дней, чтобы привести в порядок домашние дела.

– Я не с этим, – сказал Аполлон. Сейчас он говорил куда мягче, чем в момент своего появления предо мной. – Я так много позабыл, некоторые вещи стали для меня просто необъяснимы, и я стал думать, что против меня заговор… но теперь память начинает возвращаться. К счастью, урон, который гиганты наносят богам, не всегда вечен. – Он рассеянно провел пятерней по голове, и я снова не мог отвести взгляда от смеси рыжего и черного. Но я не стал говорить ничего.

Внезапно во взгляде Далекоразящего снова вспыхнула подозрительность.

– Ты, – сказал он, – кажется, знаешь о Зевсе больше, чем я. Ты можешь мне это объяснить?

В разговоре с Вестником я был способен на слабое упрямство. Но в присутствии Аполлона вся моя дерзость выветрилась без следа, и чувствовал я себя, как нашкодивший малец в присутствии взрослого, который сейчас спросит за все безобразия.

– Прости меня, владыка Аполлон, но я очень мало что могу тебе рассказать. Знаю, что великий Зевс мой отец, но ни о каком заговоре я не слышал.

Впервые он удостоил меня чем-то вроде улыбки. Казалось, Далекоразящий постепенно избавляется от своих подозрений.

Наконец он немного успокоился.

– Зови меня Джереми, ежели пожелаешь. Мое смертное имя… было Джереми Редторн. Я до сих пор не привык быть богом. Когда я надел лик Аполлона, я был моложе тебя, и мои волосы были вроде бы совсем рыжие… наверное, это было два года назад, хотя в прошлом я вовсе не уверен. Может, через год я вообще все забуду.

– Да, твои волосы, конечно. – Пока Аполлон говорил, я по-другому увидел его. Передо мной было зыбкое сочетание юности и величия, неуверенности и могучей власти.

В самом разгаре нашего разговора Аполлон вдруг замолчал, словно ему в голову вдруг пришла новая мысль.

– Бывал ли ты в кузнице и мастерской Вулкана? – спросил он.

– Никогда.

– Тебе было бы неплохо, – заявил он, – побывать там. Там и Дедал трудится, и они с Кузнецом будут рады услышать все, что ты расскажешь им об Антее. Я видел те амфоры с жижей, которые ты прислал, и они заставили меня задуматься.

– Согласен, – сказал я. Меня давно занимал вопрос о том, что боги делают с теми материалами, которые я им добыл. – Я был бы счастлив и польщен увидеть ту мастерскую, где Гефест творит свои чудеса. Но как мне туда попасть?

– Как? Я могу тебя туда отвезти, причем довольно легко. Но Зевс говорит, что сначала надо узнать все, что только возможно, об Атласе.

Глава 18

Прикованный

Несколько привыкнув к присутствию божественного собеседника, я попытался было предложить отправиться в путь на «Небесной ладье». Но великий Аполлон даже не дал мне договорить. Он поднял руку и легко взмахнул ей. Откуда-то прямо из воздуха возникла величественная колесница без седоков, очень похожая на ту, которую я видел на острове Крит. Та принадлежала Дионису. Но когда она подкатилась к нам, я увидел, что в эту впряжены не леопарды, а кони. Пара огромных яростных зверей, явно таких же сверхъестественных, как и сам Аполлон.

Солнечный бог вскочил в нее и взял поводья.

– Идем, Геракл, – сказал он. – У меня есть кое-какие мысли насчет того, где может находиться Прометей.

– Близ Олимпа.

– Да. И я примерно догадываюсь, где именно. Вдвоем мы вернее отыщем его.

Я не очень хотел ехать в колеснице, но выбора не было. Взяв в руку палицу, я храбро вскарабкался на колесницу, и через мгновение мы были уже в воздухе. Я никогда прежде не летал и потому закрыл глаза и обеими руками вцепился в борт колесницы, круша металл и дерево.

Аполлон приказал мне успокоиться.

– Не смотри вниз, если тебе страшно. Я постараюсь ехать как можно ровнее.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы открыть глаза. Стараясь овлечься от мысли, что сейчас я лечу по воздуху в нескольких сотнях футов над землей, я спросил Далекоразящего, как мы будем искать Прометея и гору Олимп, если никто из нас в точности не знает, где они находятся.

– Я примерно представляю себе, где это может быть, – повторил Аполлон. – Скажем так, в пределах двух сотен квадратных миль. Но точного места я не помню. – Он провел рукой по красивому лицу, словно стряхивал паутину. – Я не помню, чтобы там вблизи были гиганты. Если они позволят нам завершить наше маленькое путешествие, то я отвезу тебя в мастерскую Вулкана.

– Гермес тоже предупреждал меня о гигантах. – Я обнаружил, что если смотреть на облака, а не на землю, то вполне можно не закрывать глаз.

– Неужто? Наверное, Вестнику тоже приходилось сражаться с ними… Вот что я тебе скажу, Геракл, – если бы я смог припомнить врага, который лишил меня стольких воспоминаний, я побоялся бы снова встретиться с ним. Но так… невежество тоже отвага. – Аполлон встряхнулся и расправил плечи. – Довольно об этом. Зачем мы все-таки ищем Прометея?

Я рассказал моему новому спутнику о том, что Зевс хочет, чтобы его бывший враг был избавлен от наказания.

– Потому, – продолжал я, – что, похоже, один лишь Прометей может нам рассказать, где можно найти гиганта по имени Атлас. Ты ничего не помнишь об Атласе?

– Боюсь, что нет. Почти ничего.

– Ладно. Атлас, в свою очередь, так важен потому, что знает или может сделать нечто, что чрезвычайно хотят узнать Дедал с Гефестом. – Мне пришлось перекрикивать ветер. – Я не понимаю всех подробностей. Может, когда я встречусь с Зевсом, он кое-что мне объяснит.

– А, – Аполлон пожал могучими плечами, – ладно. Если Гермес говорит, что Атласа надо найти, то нам лучше это сделать. Возможно, Вестник сохранил больше памяти, чем я.

Это были не самые обнадеживающие из его слов. Колесница летела беззвучно, если не считать постоянного шума ветра. То и дело Аполлон называл определенные заметные места, города и горы, реки и озера, когда они проплывали под нами, а я по большей части смотрел на горизонт. Если судить по скорости, с которой уносилась назад земля, мы летели на диво быстро, куда быстрее «Небесной ладьи». По счастью, нас не качало, как на борту «Арго», так что я не страдал от морской болезни.

Прошло не более часа после начала нашего путешествия, когда мы начали снижаться. Мы все снижались и снижались, пока не пошли над пустынной скалистой местностью. Здесь совсем не было воды, даже маленькой речушки. Пришлось согласиться, что в этой безводной местности от «Небесной ладьи» было бы мало толку.

Теперь мы шли на высоте крыш домов, так что я уже мог смотреть на землю без страха и не испытывая морской болезни. Аполлон вел наших сверхъестественных животных зигзагом, методически выискивая что-то на земле. Мы долго летали туда-сюда прежде, чем нашли нужную скалу.

– Вот он, – внезапно сказал мой спутник. Глаза Аполлона, что неудивительно, были острее моих, так что он увидел первым. – Похоже на человека, распятого на скале. – Легким натяжением поводьев он послал колесницу резко вниз.

Вскоре мы оказались над несчастным, лежавшим на каменной плите. Я посмотрел вниз и кивнул.

– Наверное, это тот, кто нам нужен. Вряд ли кто выбрал бы такое местечко, чтобы просто позагорать.

Здесь не было ни людских поселений, ни пастушеских или охотничьих троп. Прометей был прикован на вершине маленького скалистого холма между двумя другими, чуть побольше. Пока мы минуты две снижались к нему, он пару раз пошевелился и хрипло вскрикнул.

Положение его и изумляло, и ужасало.

Когда мы подобрались поближе, мы увидели нагого человека непонятного возраста, мускулистого, распятого на скале. Его ничто не защищало ни от ночи, ни от дня, ни от жары, ни от холода, ни от солнца, ни от дождя. Совершенно очевидно, что нечто сверхъестественное не давало ему умереть, поскольку простой человек протянул бы в таких условиях в лучшем случае всего несколько часов или дней. Что именно не давало ему умереть, я даже и предположить не мог.

Его борода не была седой, но отросла она настолько, что почти обвивала холм.

Цепи были не самым худшим из мучений Прометея. Какая-то горбатая хищная птица, местами лишенная перьев, появилась в воздухе, когда мы уже были совсем близко. Здоровенная птица опустилась на скалу, как на знакомый насест, и сразу же начала терзать жертву, вырвав кровавый кусок из его бока.

Когда мы приблизились, тварь подняла голову, распахнула крылья, что были футов в десять в размахе. С конца ее клюва капала кровь. Аполлон коснулся лука, и птица с воплями взвилась в воздух.

Мгновением позже мы стояли на земле. Выскочив из колесницы прежде, чем ее колеса перестали вращаться, я радостно ощутил под ногами твердую землю. Я сразу же поспешил к бывшему врагу Зевса, чьи цепи сразу же поддались моим усилиям. Я твердо помнил приказ отца, который передал мне Меркурий, согласно которому я должен был оставить кусок цепи на Прометее, чтобы не нарушать клятву прежнего воплощения Зевса. Я оставил на его левой руке наручник с одним звеном.

Человек на скале никак не откликнулся на наше приближение и едва пошевелился, когда я освободил его. Хотя его глаза и были открыты, я сразу понял, что он не в сознании, скорее, в каком-то бесчувствии, оцепенении.

Аполлон подошел и взял его за руку, и Прометей сел, нахмурившись и озадаченно глядя на своих освободителей. Одно прикосновение бога исцеления, и отвратительная рана в его боку закрылась и перестала кровоточить.

Но даже сейчас, на пороге освобождения Прометея от его древнего наказания, снова появилась хищная птица, готовая ему помешать.

В следующее мгновение в воздухе сверкнула стрела Аполлонова лука, раздался взрыв, и до земли долетела всего пара перьев.

Уничтожив мерзкую птицу, Аполлон остался наблюдать, задумчиво сжимая в руке серебряный лук и держа наготове другую стрелу, пока я вырывал из скалы шкворни с обрывками цепей, чтобы больше никого не могли здесь так приковать.

Прометей встал на ноги и стал оглядываться по сторонам. Он не замечал Аполлона, который стоял в двух шагах у него за спиной, и почти не смотрел на меня, хотя я стоял прямо рядом с ним. Ясно было, что его разум еще не окончательно прояснился.

Но в конце концов он выдохнул:

– Неужели это правда? Я действительно свободен? – Я едва понимал его, он говорил с необычным и очень древним акцентом.

– Действительно, – заверил его я. – По приказу самого Зевса.

– Аххх! – прорычал он одновременно болезненно и торжествующе.

– Что ты можешь поведать мне об Атласе? – спросил я, не желая тратить времени.

Прометей, который, похоже, окончательно пришел в себя, нахмурился. Когда он наконец заговорил, голос его был скрипучим, словно он давно не пользовался им.

– Зачем тебе Атлас? Ты понимаешь, о чем просишь?

Я переглянулся с Аполлоном.

– Возможно, я знаю не все, что следовало бы, – согласился я. – Но я здесь по поручению самого Зевса и пытаюсь найти гиганта Атласа.

Прометей был удивлен моими последними словами. Он вцепился в свою бороду и беспокойно подергал ее.

– Гигант? – его хриплый голос вдруг сорвался. – Нет. Атлас не гигант. Может, он когда-то им был. Думаю, тут могут быть гиганты. Но тот, кого вы ищете, вовсе не так прост, как гигант. – Краем глаза я заметил, как Аполлон повернулся к нам, привлеченный таким невероятным ответом.

А тот, кого мы спасли, поворачивался туда и сюда, словно, очнувшись после долгого мучительного сна, пытался понять, где он. Когда он, в конце концов, заметил Аполлона, он лишь слегка кивнул олимпийцу, словно был привычен к присутствию богов. Надменно ведет себя, подумал я. Наверное, в прошлом это и довело его до беды.

Затем Прометей поднял руку с остатком цепи и указал на северо-восток.

– Вы найдете его в той стороне, – сказал он. – Всего несколько часов ходьбы. Видите тот пик, который, как кажется, торчит на самом краю земли? – Я стоял у него за спиной и смотрел туда, куда он показывал. Он указывал на неровный усеченный конус, голубевший вдали, зубцом врезавшийся в далекий горизонт. Вряд ли это был край света, хотя в то время я не был абсолютно в этом уверен.

– Олимп вы найдете там, – сказал Прометей, – в середине плоского круга земли в кольце холмов. Ищите Атласа на центральной вершине. Он все еще там… хотя я уже много столетий его не видел.

Аполлон стоял прямо позади нас и смотрел вдаль. Казалось, ему не надо защищать глаза от лучей садившегося солнца.

– Олимп? Да, возможно, – прошептал он, словно говоря с самим собой. – Возможно, это то самое место. – Затем он повернулся к Прометею. – Если ты не видел его несколько сотен лет, то почему ты так уверен, что он еще там?

Теперь пришел черед удивляться бывшему узнику.

– Он никуда не уходит. Как он может уйти, если он поддерживает небо?

Мы с Аполлоном переглянулись.

– Благодарю тебя за сведения, – сказал он Прометею.

Затем бог дал мне знак головой следовать за ним и пошел туда, куда показал Прометей. Колесница покатилась за нами, медленно вращая колесами где-то в футе над неровной землей.

– Если тут и правда есть гиганты, – сказал Аполлон, когда мы прошагали сотню с небольшим ярдов, – то хорошо, что мы идем пешком. Два человека на земле выглядят куда менее подозрительно, чем летящая в небесах колесница.

Позже те, кто слышал мой рассказ о событиях того дня, спрашивали меня, что потом случилось с Прометеем. Я могу только сказать, что не знаю. У нас с Далекоразящим было много других дел. Когда я последний раз оглянулся на человека, которого мы освободили, тот стоял, опираясь рукой на скалу, которая была местом его страданий, и смотрел совершенно в противоположную от нас сторону. Спина его была прямой, раны не кровоточили, и страшная птица была мертва.

* * *

По дороге мне пришло в голову сказать Аполлону, что, прежде чем делать что-либо еще, я должен отчитаться перед Зевсом. Но как сказать, что я нашел Атласа, если я не увижу его своими глазами?

Мой спутник шел быстрым шагом, но я без труда поспевал за ним. По дороге Аполлон обрисовал свой разум, как картину на холсте, настолько изорванную и продырявленную, что уже почти невозможно узнать, что же было там нарисовано первоначально.

Он добавил:

– Я должен что-то вспомнить касательно Атласа и уже почти вспомнил. Но от «почти» толку мало.

– Я не могу вот чего понять, владыка Аполлон… Джереми. Как может живое существо, каким бы огромным оно ни было, поддерживать небосвод?

– Придем – выясним.

Я шел, пытаясь представить, каким может оказаться Атлас, представить, что случится, если он просто устанет? И снова я подумал про себя: Край света? Но ведь один из моих наставников говорил мне, что мудрые люди разными способами доказали, что земля круглая.

Мы шли, и Аполлон рассказал мне то немногое, что ему удалось припомнить про Атласа. С тех пор, как он в последний раз сражался с гигантами и противостоял их странному оружию, прошло не слишком долгое время.

– Я начинаю вспоминать одну легенду, – добавил он. – Она говорит, что Атлас тоже терпит страшное наказание, которое наложил на него один из предшественников твоего отца в бесконечной цепи воплощений Зевса. Этот прежний Зевс приговорил одного особенно строптивого гиганта вечно поддерживать твердь.

– Твердь. Я полагаю, что под этим подразумевается небо?

– Это так.

– Это некая поэтическая фигура речи? – Я не мог представить, чтобы у меня на такое хватило сил.

– Думаю, да. – Аполлон повернулся и посмотрел на меня, словно мысль о том, что я могу что-то понимать в поэзии, удивила его.

Мы по-прежнему шли вперед, колесница катилась за нами следом чуть поодаль. Внезапно мой спутник сказал:

– Если мы встретим гиганта и я паду в схватке с ним…

– Зевс не допустит!

– Вряд ли у твоего отца есть власть этого не допустить. Слушай, Геракл. Если я погибну, ты должен во что бы то ни стало выполнить то, что от тебя требует Зевс.

– Если я встречу гиганта, не Атласа, – сказал я, – которого надо обязательно допросить, чтобы выяснить, что он знает, – то я сразу же вышибу ему мозги своей палицей. – И я взмахнул ею в воздухе.

– Желаю тебе успеха в твоем предприятии.

– Я уже убил одного гиганта, – заверил я своего спутника. – Антей пытался поразить меня своим оружием, которое разрушает память. Но, насколько я могу понять, безуспешно. Так что лучше я пойду первым. Это поможет сохранить тебе еще кусок памяти.

Аполлон серьезно подумал над этим, затем пришел к решению и кивнул. С божественной самоуверенностью он счел себя слишком ценным, чтобы рисковать без нужды. А риск при моей схватке с гигантом, вероятно, будет минимальным.

Мы коротко переговорили, после чего Аполлон подождал свою колесницу и забрался в нее. Он обещал издали наблюдать за мной и прийти на помощь сразу же, как только я попаду в беду.

Когда я снова огляделся по сторонам, ни бога, ни колесницы я не увидел нигде.

Я продолжал путь и шел твердым шагом еще часа три до конического холма, а потом начал взбираться на него. Подъем был куда более долгим, чем казалось издали.

К тому времени день начал угасать, и я начал искать место для ночлега. Я в общем-то существо дневное, и мой союзник Аполлон входит в полную силу при ярком свете солнца.

Когда я засыпал, звезды стояли надо мной, и последней моей мыслью было что-то вроде – как нелепо, что какая-то тварь земная может поддерживать их.

Я спал крепко, а поутру продолжил восхождение. На вершине я обнаружил источник, у которого смог утолить свою жажду. Оглядевшись, я постепенно уверился в том, что нашел то место, которое нам описывал Прометей.

На вершине огромного холма, куда я только что взобрался, было углубление в виде чаши ярдов двести в поперечнике. В середине его, в свою очередь, возвышался маленький холмик. Мне пришло в голову, что с этого холмика открывается прекрасный обзор на все небо. Потому как только я перевел дыхание, я пошел туда.

После моей встречи с Антеем я думал, что знаю, как будет выглядеть Атлас. Но вскоре я понял, что ошибся.

На вершине маленького холма, в свою очередь, тоже было углубление. Оно было не более десяти ярдов в ширину и в старину, видимо, было выложено камнями или черепицей, поскольку ее остатки до сих пор были видны сквозь клочья травы и покрывающий сейчас камни слой грязи. А посредине впадинки торчал предмет, неизбежно привлекший мое внимание, во-первых, из-за своего положения, во-вторых, он был похож на древесный пень – это среди безлесных холмов и лощин!

С легкой дрожью я понял, что его округлая внешняя поверхность чем-то смутно похожа на зернистую лысую голову гиганта, какой она могла бы быть. Но все же на пень это было похоже больше.

Что-то вроде пня высотой в четыре фута и два в диаметре. Но его материал казался не деревом, а, скорее, камнем или плотно сбитой землей. Цвет и зернистая его структура заставили меня подумать о коже гиганта. Вокруг основания этого пня или столба земля была грязной, и я подумал, что при сильном дожде на дне некогда выложенной камнем чаши возникает настоящее болото.

Я подошел к пню, небрежно положил на него руку и огляделся по сторонам. Насколько я могу сказать, этот столб действительно находился в середине неба и земли. Взгляд мой свободно устремлялся к горизонту, равно удаленному со всех сторон.

Тут мне пришло в голову, что Атлас, несмотря на всю свою силу и величину, может быть невидимым, как дух, и гигантские колонны, которые поддерживают небо, если только таковые есть, тоже незримы. Но я свободно бродил вокруг центрального столба и ни на что такое не натыкался.

Когда, наконец, я потерял терпение и окликнул Атласа, мне никто и ничто не ответило, и я ощутил странную смесь разочарования и облегчения.

Охваченный нетерпением, я схватился за странный пень и начал выворачивать его из земли.

И тут громоподобный голос, шедший отовсюду, приказал мне прекратить.

Можете быть уверены, я немедленно прекратил.

– Я Геракл из Кадмеи, – крикнул я в никуда, отвечая незримому обладателю голоса. – Я пришел сюда в поисках Атласа.

Вершина того, что казалось мне мертвым пнем, вдруг раскрылась, как цветок, но открылись не лепестки, а огромный глаз, стеклянистый и прозрачный, и он уставился на меня так пристально, что я не мог отрицать разума в этом взгляде.

– Я Атлас, – прогудел наконец этот голос, уже не так громко.

Если бы я знал страх, как все обычные люди, я тут же дал бы деру. Но я лишь отступил на несколько шагов, затем прямо спросил:

– Ты гигант?

Голос снова загудел с прежней силой:

– ЗАМОК, ЧТО ЗАМКОМ СОМНЕНИЯ ЗОВЕТСЯ, – грохотал он, – И ВЛАСТЕЛИН ЕГО – ОТЧАЯНЬЕ БЕЗ КРАЯ.

– Я не понимаю тебя!

– ГОСПОДЕНЬ МИР ПРЕВЫШЕ ПОНИМАНЬЯ.

Мое понимание эти слова превосходили точно. Я стоял молча, стараясь собраться с мыслями. Если это – эта штука – было все, что я мог увидеть у Атласа, то он ничем не походил на Антея.

Наконец я сказал:

– Значит, ты не гигант. И уж точно не человек. И не бог. Не похож ни на одного, кого я видел или кого мне описывали.

– И СТАНЕТЕ ВЫ КАК БОГИ, ЗНАЮЩИЕ ДОБРО И ЗЛО.

– Я не понимаю тебя. Я пытаюсь понять, врут или не врут легенды о тебе. Они говорят, что ты держишь столбы, которые подпирают звезды.

– И В ЧАС, КАК ЗВЕЗДЫ БРОСЯТ СВОИ КОПЬЯ И ОРОСЯТ СЛЕЗАМИ НЕБЕСА, ПОСМОТРИТ ЛИ ОН НА СВОЕ ТВОРЕНИЕ С УЛЫБКОЮ В ГЛАЗАХ?

– Это риторический вопрос. Да, да, очень хорошо. Можешь ли ты показать мне или рассказать о том, что держит звезды на месте?

Наконец мне удалось задать вопрос, который вызвал что-то вроде настоящего ответа. Но тут случилось нечто настолько выходящее за пределы моего понимания, что я до сих пор затрудняюсь это описать. Каким-то образом Атлас вызвал предо мной прямо на вершине «пня» видение, вроде картины.

Образы на этой картине были яркими и четкими и двигались совсем как живые.

Я пожалел, что Аполлон не видит этого, и еще сильнее – что его не видит Дедал.

Замечательные сцены сменяли друг друга, и голос говорил мне что-то на моем языке. У меня нет ни места, ни желания записывать все, что рассказал мне в тот день Атлас. Но среди прочего я узнал, что каждая звезда в небе – на самом деле иное солнце, и что многие из них куда больше и ярче, чем наше животворное светило, которые поэты зовут Оком Аполлона.

Голос рассказывал также о немыслимых временах и расстояниях.

И я начал понимать, что в символическом смысле легенды об Атласе верны. Когда потом мне снова довелось поговорить с Дедалом, я получил подтверждение – Атлас и вправду поддерживает свод небесный, блюдет порядок во Вселенной тем, что хранит множество сведений о мире, которые иначе были бы окончательно забыты.

Когда я спросил Атласа, откуда взялись гиганты, он сказал мне, что они возникли из земли.

Я начал понимать. Воображение мое утихомирилось, с радостью освободившись от попыток представить себе огромные колонны, посредством коих вес свода небесного ложится на плечи некоего гиганта.

Я продолжал расспрашивать Атласа о мире, и он показал мне ряд изображений людей. А еще он что-то говорил мне о каких-то механизмах Олимпа, которые усердно записывают такие сведения об определенных людях в виде образов, которые потом появляются в Аиде.

Но я больше не прислушивался, поскольку мое воображение было захвачено одной фразой. Механизмы Олимпа. Эти слова, если они что-то и значили, свидетельствовали о том, что Олимп еще где-то существует.

А пока странное существо, обитавшее в пне или вышедшее из него, продолжало рассказывать мне о призрачных существах, которые создавали передо мной эти сцены, следуя какому-то великому плану, который и люди, и олимпийцы уже давно забыли.

Там было больше, гораздо больше, чем я могу попытаться сейчас изложить, больше, чем я даже могу вспомнить. Когда, наконец, зрелище окончилось, я погрузился в грезы и раздумья.

Аполлону пришлось дважды окликнуть меня. Я огляделся и увидел его в колеснице, запряженной парой чудесных белоснежных коней. А чудесное видение, которым так ошарашил и просветил меня Атлас, угасло, и день клонился к вечеру.

Мне показалось, что Далекоразящий как-то странно смотрит на меня. Он сказал:

– Любопытство терзает меня, Геракл. Что творится?

Я показал на центральный столб.

– Атлас, возможно, сможет все объяснить лучше меня.

– Это… это Атлас? – Но бог не стал ждать ответа на этот вопрос. Вместо этого он немедленно повернулся лицом к высокому столбу и сказал:

– Скажи мне, оракул, где находится потерянный Олимп?

На сей раз ответ пришел в виде, доступном лишь чувствам богов, поскольку я ничего не видел и не слышал. Но Аполлон что-то понял, поскольку схватил меня за руку, затащил в колесницу, и мгновением позже мы уже летели назад со всей скоростью.

Мне показалось, что наш поспешный отъезд – ошибка, и теперь, глядя в прошлое, я уверен в этом. Мы с богом могли бы куда больше узнать от Атласа, не торопись так Аполлон вернуться к Олимпу и не желай я так горячо оказаться в этот миг рядом с ним.

Не могу сказать, как далеко и долго мы летели, поскольку полет наш был чрезвычайно скор, а небо почти все время было затянуто облаками. Когда мы с Аполлоном наконец добрались до места, где прежде был Олимп, мы увидели, что сейчас гора покинута и стоит почти голая.

Мы остановились неподалеку от вершины, сошли с колесницы и начали подниматься. Мы почти забыли об опасности попасться на глаза гигантам. У меня от высоты заложило уши.

Воздух был настолько разрежен и холоден, что мне порой было трудно дышать.

– Это было тут? Да, думаю… но я не могу быть уверен. – Остановившись на миг, Аполлон прижал кулаки к вискам.

К нему начали возвращаться воспоминания. Он пытался передать их мне, иногда совершенно не по-божественному запинаясь, и мне кажется, что он ощущал чувство великой потери. Некогда гора эта была истинным раем земным, но теперь здесь была лишь пыль да перекати-поле.

По мере приближения к вершине Далекоразящий начал рассказывать мне далеким, мечтательным голосом еще об одной горе, которую он посетил несколько лет назад, в прежнем своем воплощении. Там ему на мгновение показалось, что он отыскал Олимп.

– Между ними есть сходство в том, что оба этих места пробуждают воспоминания, и мне тогда показалось, что я действительно вернулся.

Я что-то пробормотал в ответ.

Он продолжал:

– Каким-то образом, когда внезапный порыв ветра обрушил груду старых костей, это место напомнило мне о здешних краях. О том времени, когда я, Аполлон, в последний раз увидел Олимп. Это было задолго до того, как родился Джереми Редторн. Как же давно это было…

Я почти не обращал внимания на старческие сетования, исходившие из уст безбородого юноши. Я пытался найти еще какие-нибудь чудеса на этой пыльной, выглаженной ветрами вершине. Увы, мои попытки были обречены на неудачу.

Повсюду были признаки того, что Олимп некогда был захвачен и, возможно, на долгое время занят гигантами и безжалостно разорен – тут и там валялись осколки стекла и черепицы, обрывки того, что некогда было тонкими тканями. Аполлон сказал мне, что долгие годы боги и богини боялись показываться здесь. А потом, что еще хуже, почти все они были полностью забыты.

Я внутренне содрогнулся. На мгновение Джереми Редторн исчез, рядом со мной на опустошенной вершине стоял Солнечный бог, Далекоразящий. Но все же он оставался божеством с нарушенной памятью. Мы шли дальше, и он порой вроде бы узнавал какие-то места, но уверенности не было никакой.

Через некоторое время Аполлон сел и закрыл лицо руками. Когда он поднял голову, он рассказал мне, что до нападения гигантов это место было невероятно красиво.

– Я понял это, владыка Аполлон, еще из того, что ты поведал мне прежде.

– Память возвращается понемногу, – вздохнул он. – Ты что-нибудь знаешь об этой войне, Геракл?

– Ничего, господин… ничего, Джереми.

Мой спутник вроде бы и не слышал меня. Или ему было все равно, как я его называю. Он тихо сказал:

– Наверное, тысячу лет назад это было. Но если сейчас я остановлюсь и закрою глаза, то я словно бы снова слышу музыку…

И, к моему удивлению – хотя мне вряд ли следовало удивляться, – я увидел слезы на его юном лице.

Глава 19

Низвергнутый

От последнего приключения я устал больше душой, чем телом, и был окончательно сбит с толку. В последние несколько дней я успел столкнуться с внушающей благоговейный страх божественной силой Аполлона, чуть не навлек на себя его гнев, а потом подружился с ним. Мы вместе спасли Прометея, затем встретились, или, по крайней мере, пережили встречу с существом по имени Атлас. Одной этой встречи хватило бы, чтобы сконфузить меня. Но по ее окончании мне еще довелось прогуляться вместе с Далекоразящим на развалины Олимпа.

Мы покинули Олимп вместе, еще раз проехались на колеснице. Наши лошади медленно ступали. Поначалу мне казалось, что мы едем просто так, куда глаза глядят.

Я мог лишь надеяться, что опыт, который я получил в странствиях, позволит мне разобраться в этом мире. А уж глубину своего невежества я уже осознал. Физическая сила – большое преимущество, поро