/ Language: Русский / Genre:sci_history,

Необыкновенные Приключения Юных Кубанцев

Федор Тютерев


Тютерев Федор

Необыкновенные приключения юных кубанцев

Федор Тютерев

Необыкновенные приключения юных кубанцев

Посвящается внукам - Юре и Оле Репьевым

Оглавление

Часть 1. Повзрослевшие досрочно

Часть 2. Необыкновенные приключения юных кубанцев

Часть 3. На хуторе после 14-го

Часть первая

Повзрослевшие досрочно

Ярое августовское солнце уже припекало вовсю, когда Андрей, поддерживая карманы, вприпрыжку сбежал с откоса гравийки и балкой, поросшей молодым ивняком да белолистом, направился наконец домой.

Обещав матери, что отлучится ненадолго, он с утра примчался сюда набрать камушков для пряща (так хуторские пацаны называли рогатку); но подзадержался, увлекшись стрельбой по "чашечкам", соблазнительно белевшим на крестовинах телеграфных столбов, что рядом с дорогой.

Тут, видимо, следует уточнить: с мозгами у будущего нашего героя обстояло вполне благополучно, и имей он неделю назад эту подростковую забаву, в свои неполные пятнадцать лет подобного вандализма наверняка себе бы не позволил. Но сегодня, когда только и разговору, что вот-вот объявятся оккупанты, он расколошматил более двух десятков керамических изоляторов ("Нехай, гады, ремонтируют!"), пока не надоело и не вспомнил, что давно пора быть дома.

Несколько слов о пряще. В августе 42-го, событиями которого начинается наше повествование, пригодная для их изготовления, "тянучая" резина была на хуторе большой редкостью. Где и как раздобыли ее пацаны - в небольшом отступлении.

Восьмого числа хутор Дальний, прилегающий к упомянутой гравийке дороге по тем временам краевого значения - был незадолго до рассвета буквально наводнен отступающей воинской частью. С несколькими пушками, походной кухней, санитарной повозкой и просто бричками, укрытыми брезентом. Все это красноармейцы - усталые, измученные, многие перебинтованы - сразу же принялись маскировать - делать невидимым с воздуха. А управившись, в изнеможении валились и мгновенно засыпали.

К обеду хуторянам стало известно, что воинская часть с наступлением темноты отойдет "на более удобный рубеж". Эта весть тяжким гнетом легла на сердца оставляемых на произвол судьбы хуторян...

Женщины, тем не менее делившиеся едва ли не последним из скромных запасов съестного, упрекали: доколе будете пятиться, на кого ж вы нас-то оставляете? В ответ на обещания вскоре вернуться лишь тяжко вздыхали.

Подростки, в отличие от матерей, пребывали, скорее, в приподнятом настроении. И тоже были заняты немалыми хлопотами.

Красноармейцы вместе с обслуживаемой техникой разместились кто под кронами фруктовых деревьев при подворьях, кто под вербами вдоль балки, а некоторым достались акациевые заросли. Последним отведать обильно уродившихся фруктов возможности были ограничены: отлучаться командиры не разрешали. Как раз их-то и выручали вездесущие пацаны, угощая кто чем располагал. В знак признательности угощаемые разрешали им поклацать затвором винтовки, подержать автомат или даже гранату.

Охотно отвечали на их многочисленные вопросы, вроде что означает метка на кончике пули? сколько патронов в диске ППШ? а в немецком рожке? как с этой лимонкой обращаться и прочее в таком же роде. Ведь все это ужасно как интересно! За такие сведения не лень притащить яблок, слив или даже молодых початков кукурузы.

За полдень над хутором появился странный, с просветом в фюзеляже, самолет. Плыл на небольшой высоте, неторопливо, словно стервятник, высматривающий добычу. Андрей - они с соседкой принесли бойцам яблок под вербы - с интересом рассматривал невиданное доселе чудо-юдо.

- Это еще что за уродина? Впервой такой вижу...

- Ихний воздушный разведчик. Рама называется, - пояснил молодой сержантик с одним треугольником в петлице. - Вынюхивает, ек-карный бабай... засекет - жди гостинцев. Хочешь рассмотреть получше? - Из потертого чехла, висевшего на суку развесистой вербы, достал бинокль. - Только не высовывайся.

- Ух ты! Совсем будто рядом. А че его не сбивают? В него же запросто попасть можно, дажеть из винтовки!

- У него, браток, брюхо бронированное. Сбить не собьешь, а себя обнаружишь.

Сержантик снова подсел к андреевой напарнице; та тоже приволокла ведро яблок, притом сладких.

- Так-таки и не скажешь, как звать? - откусив от яблока из ее ведерка и смачно жуя, вернулся к прерванным было расспросам.

- А зачем вам это знать?

- Ну, чтоб поблагодарить за вкусные яблочки, например...

- Не стоит благодарности. Кушайте на здоровьичко, - ушла она от ответа и на этот раз.

- Андрюшка тебе кем доводится? - С ним сержантик уже успел познакомиться.

- Мы с ним соседи. И старые друзья.

- А жених у тебя уже имеется? - не отставал тот.

- Это - военная тайна.

- Варь, хошь поглядеть? - предложил Андрей. - Дажеть фрицевские морды видать.

Рама, развернувшись, плыла в обратном направлении.

- Дай-ка я тебе диоптрии подрегулирую, - подхватился и сержант; он сблизил окуляры и, когда она приставила их к глазам, что-то еще заботливо вращал, интересуясь: "А так не лучше видно?"

Андрей не без гордости за "старую" подругу (она старше всего на год), наблюдал, с каким восхищением любуется ею "подрегулировщик" бинокля. Это и не удивительно: смазливенькая с лица, с длиннющей светлой косой, не по годам полногрудая - не девчушка, но вполне оформившаяся девушка - Варя и впрямь смотрелась эффектно.

- Так как же насчет познакомиться ближе?- приняв от нее бинокль и снова присаживаясь рядом, высказался сержантик более определенно.

- А никак. У меня уже есть жених. Спасибо, - поблагодарила Варя то ли за бинокль, то ли в качестве отказа от более близкого знакомства.

- Обратно, екарный бабай, не повезло нашему взводному! - пошутил один из подчиненных, употребив его же, видно - любимое выражение; остальные, тоже с удовольствием хрустевшие яблоками, весело хохотнули.

Вражеский разведчик, похоже, ничего подозрительного (а может, опасного) не "засек", и с гостинцами обошлось. Если, конечно, не считать таковыми листовок, сброшенных вскоре прошмыгнувшим ястребком.

Одна из порций, трепыхаясь, словно стая бабочек-капустниц, стала опускаться на акации, где в это время находились и Андрей с Федей, тоже соседом: они принесли бойцам вареных кукурузных початков, приготовленных матерями. Присутствовавший тут лейтенант приказал "собрать эту вражескую пропаганду и сжечь не читая". Ребята вызвались было помогать, но командир категорически запретил.

Этот запрет лишь разжег любопытство, но узнать, что же там за пропаганда такая, в этот день не довелось. Зато назавтра, после ухода наших, при прочесывании зарослей в надежде найти если не автомат, то хотя бы винтовку или гранату они собрали листовок до полусотни штук.

На листке размером с тетрадный слева был крупно тиснут рисунок красноармейца, воткнувшего винтовку штыком в землю и задравшего руки вверх. Правее в тексте утверждалось, будто Москва уже сдана, Красная Армия вот-вот будет разгромлена. Русским солдатам предлагалось поступать так, как показано на рисунке; таким обещалась жизнь и свобода. Кубанскому казачеству избавление "от большевистского ига"; представителей этого сословия просили оказывать "своим освободителям" помощь в выявлении и задержании укрывающихся комиссаров, коммунистов и евреев. Заканчивался текст листовки возмутившим всех (ребят было пятеро) пояснением, будто СССР означает "Смерть Сталина Спасет Россию".

На кубанских хуторах еще отсутствовало радио, давно не приходили сюда и газеты. Никто понятия не имел об истинном положении на фронтах. Но слухи о зверствах, чинимых фашистами на оккупированных территориях, просочились в самые глухие уголки и давно сделали пропаганду свою. И напрасно лейтенант опасался: ребята не поверили прочитанному. Потому что верить хотелось и надеяться на другое, сказанное товарищем Сталиным: "Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!"

Листовки решили не уничтожать, но припрятать, чтоб не попались на глаза матерям, не травили бы душу еще больше.

Чего хотелось, ребята в акациях не нашли, но кой-какие ценные вещи обнаружены были. Это десятка три винтовочных патронов; большая, хоть и изрядно продырявленная, плащ-палатка; телефонная трубка с капсюлями и шнуром. Но самой, пожалуй, интересной находкой была, конечно, сумка с новеньким противогазом: лучшей резины для пряща и придумать трудно! Особенно радовался Миша, давно мечтавший о такой игрушке.

Маску в тот же день аккуратно разрезали на полоски, вышло три пары заготовок. Впрочем, одна из лучших, по жребию, досталась не Мише, а Андрею, и прящ у него получился наславу.

Для него и тащил он два кармана отборного боеприпасу.

Балка, по весне затопляемая на время талыми водами, делила хутор Дальний на две неравные части: южная, где жил Андрей, вдвое меньше - всего в два десятка подворий.

Напротив крайних огородов торная стежка, протоптанная посередине, уперлась в неглубокую яму от замеса (когда-то делали саман). Вернее, она ее огибала, но Андрей обходить не стал, спрыгнул вниз. И тут же пожалел: отлетела пуговка, штаны соскользнули до щиколоток, а сам он едва успел выбросить вперед руки, чтоб не запахать носом

- ик-карный бабай! - сорвалось с языка услышанное недавно и чем-то понравившееся ругательство сержанта, - Ах ты ж подлая!

От "подлой" - верхней пуговицы на пояске осталась лишь сердцевина, крест-накрест прихваченная нитками... Положение, что и говорить, не из приятных: до хаты еще далековато. Оглядевшись вокруг, нет ли кого поблизости (кроме штанов, на нем ничего больше не было), он вылез из злополучной одежки, вытряхнул из правого кармана содержимое: на дне, под гравием, находился складной ножик. Надев снова и сложив боеприпас обратно, просунул левый край пояска в петлю правого, проткнул в нужном месте дырку и закрепил найденной поблизости палочкой. Пару раз подпрыгнул - штаны держались надежно.

Отойдя от замеса, увидел вдруг козу, привязанную на длинной веревке рядом с тропой. Удивился: несколько минут назад ее тут не было. Как и на всем этом кутке. Черной масти, лохматая, рога загнуты назад и в стороны. "Чья ж это худобина?" - подумал он.

Худобина тоже его заприметила и, дожевывая пучок зелени, сделала несколько шагов навстречу.

- Бяша, ты откуда свалилась?- заговорил он к ней приблизившись. - Че зенки вылупила - не ведьма, случайно? - вспомнился ему "Бежин луг" из школьного учебника.

В ответ "бяша", тряхнув рогами, попятилась для разгону, задиристо бекнула и устремилась к нему. Не ожидавший такой ее выходки, он, тем не менее, успел отскочить; при этом штаны, отягощенные содержимым карманов, опять соскочили вниз.

- Ах ты, чучела пузатая! - проворчал он, возвращая одежку на место. С жиру бесишься? А я вот тебя проучу, чтоб наперед неповадно было!

Снял с шеи рогатку, вложил в кожатку заряд. Собирался "вмазать между глаз", но, прицелившись, передумал: а ну как попадет не в лоб, а в глаз? Перенацелился в заднюю ляжку, зайдя сбоку. Стал растягивать резинки - и как раз в этот момент слух резанул надсадный вой пропеллера. Глянул вверх - над хутором завязывался воздушный бой.

Впрочем, вряд ли это можно было назвать боем: два куцекрылых мессера поочередно атаковали самолет с красными звездочками, а он лишь увертывался от их пулеметных очередей.

- Двое на одного, ах вы ж гады! - обругал их Андрей и, забыв про козу, стал из-под ладони наблюдать за происходящим в воздухе. - А наши дажеть не отстреливаются... Патроны, что ли, кончились?

Толчок под зад заставил оглянуться.

- Обратно ты? Ну и подлая ж животина!

На этот раз животина с разбегу даже оборвала веревку, отчего толчок получился ослабленным. Это ее, видимо, не удовлетворило, а только раззадорило. Видя, что готовится к очередному наскоку, он, сунув рогатку за пояс, приготовился к обороне.

- Давай-давай, посмотрим, кто кого...

Ловко увернувшись, успел схватить за рог и мигом оседлал драчунью. Хотел в наказание покататься, но не получилось: упав на коленки передних ног, промахнувшаяся жалобно заблеяла, словно прося пощады. Или зовя на помощь, которая и не замедлила подоспеть.

- Дурак ненормальный, не видишь разве, она же котная! - услышал он голос вероятной хозяйки, тоже непонятно откуда вдруг взявшейся.

- А хуть бы и котная! Нехай первая не нападает, - стал было обосновывать свои действия Андрей. Но заступница изо всех сил толканула так, что он очутился на земле. Схватившись за обрывок веревки, заслонила животное собой.

Поднявшись и, для устрашения, грозно насупившись, неудавшийся джигит подступился к ней вплотную:

- Щас как вздую, не посмотрю, что девчонка! Повтори-ка, как ты меня обозвала...

В двух шагах скорее с вызовом, чем с испугом, перед ним стояла ровесница - кареглазая, лицо слегка в веснушках, с косичками вразлет, одета в белое ситцевое платье с голубыми полосками по подолу и рукавам, незнакомая. "Не боится, подлая, - подумал он. - Дернуть, что ли, пару раз за косы? "

- Извини меня, пожалуйста... я погорячилась, - признала та поспешность рукоприкладства.

- Погорячилась она! Смотри мне, веснущатая... - не стал он ее наказывать.

Веснущатая окинула его любопытно-презрительным взглядом: босой, штаны на палочке, голопузый, дочерна загорелый, нос облупленный - точь-в-точь беспризорник... Затем взгляд скользнул выше головы - и глаза ее испуганно расширились.

- Глянь, загорелся... кажется, наш...

Андрей оглянулся и, посуровев лицом, процедил со злостью:

- Все-таки подбили, гады...

Пока шла перебранка из-за козы, в небе над хутором случилось то, чего и можно было ожидать от самолета, неспособного защищаться: оставляя за собой серый хвост дыма, все еще преследуемый вражескими истребителями, он резко терял высоту...

Притенив глаза ладонью, Андрей весь превратился в зрение. Вот от горящего самолета отделился какой-то предмет. Несколько секунд - и над ним, словно огромный ярко-белый зонт, возник, сразу замедлив падение, купол. К нему тут же устремился мессер, стреляя и едва не задев крылом...

До боли закусив губу, Андрей молча переживал; девчонка, потрясенная жутким зрелищем, сдерживать эмоции не умела.

- Мама, это что ж это такое! - теребила она обрывок веревки. - Это ж бесчеловечно - добивать под парашютом... Скорее спускайся же! - почти кричала она, словно это могло как-то помочь делу.

Между тем парашют скрылся из виду, стервятники растворились в белесой дымке. Андрей почувствовал резкую боль в плече и, прихлопнув, нащупал здоровенного овода.

- И как раз же над лиманом! - заметил вслух, досадливо взмахнув рукой; овод, выскользнув из пальцев, взмыл кверху. - А ведь там без лодки ему хана. Нужно поспешать на выручку!

Хозяйка козы, слышавшая эти его мысли вслух, шагнула к нему, но Андрей, даже не глянув в ее сторону, подхватил карманы и заторопился прочь. Девчонка раскрыла было рот, чтобы окликнуть, но замешкалась. Затем, бросив козу, догнала его и схватила за руку:

- Можно и мне с тобой?

- Токо тебя мне и не хватало! Пусти, че прицепилась? - дернул руку, но та не отпускала.

- Пожалуйста, очень тебя прошу!.. Может он ранен, понадобится перевязка, а я умею делать по-настоящему... Возьми, а?

- Отвали, екарный бабай! Сказал - нет. - Выдернув руку и не желая продолжать разговор, направился дальше, но не успел сделать и четырех шагов, как та "прицепилась" снова. Правда, без рук: зашла спереди и, пятясь, продолжала клянчить:

- Ну пожалуйста!.. Пойми же: его могли ранить, и даже тяжело... Потом ведь и сам пожалеешь, что не взял. У меня и бинты имеются, и все необходимое.

Настырность, эти ее жалобные "ну пожалуйста", а также весьма убедительные доводы поколебали андрееву непреклонность. "Конешно, лучше бы прихватить Мишку или Бориса, они и живут-то через огород отсюда, - размышлял он. - Но вдруг пацаны уже умотнули на ерик купаться. А насчет ранения она, конешно, права".

- А ты это самое... не брешешь? Ну, насчет бинтов и вобще. - Андрей остановился и внимательно посмотрел ей в глаза.

- Ей богу не вру! - заверила она горячо.

- Ха, тоже мне, забожилась!.. Дай честное пионерское.

- Честное пионерское! - охотно перебожилась та. - Не раз приходилось перевязывать раненных красноармейцев.

- Это ж где?

- В Краснодаре, маме в госпитале помогала. Берешь?

- Ла-адно, подумаю... может, и вправду пригодишься. Как звать?

- Меня - Марта. А тебя?

- Ну и имечко дали! - хмыкнул он. - Меня можешь звать Андроном. Козу тут привяжешь или отправишь домой?

- Она еще дороги не найдет, надо бы отвести.

- А это далеко?

- Нет! Вот наш огород, - показала на самый крайний.

Огород и его бывшие хозяева Андрею были знакомы: тут жил его приятель Рудик, и вот эту кукурузу, спускающуюся до самых верб, весной помогал садить. Правда, Рудик с матерью неожиданно съехали, неизвестно куда и почему... Оказывается, в их хате уже новые жильцы.

- А почему это он стал ваш - купили, что ли?

- Вообще-то он дедушкин. А мы с мамой живем у него, уже больше недели. Не знал?

- Слыхал... Веди свою дерезу, а я забегу на пару минут домой, тут недалеко.

- А ты меня не обманешь?

- Не по-онял...

- Не уйдешь без меня, - поправилась Марта. - Может, не стоит терять времени, сам ведь сказал - надо поспешать.

- Не бежать же в таком виде, - щелкнул он себя по загорелому до черноты животу. - Там знаешь, скоко комарья! Тебе тожеть без штанов и длинного рукава делать в лимане нечего - заедят. И поторопись: свистну, но ждать не стану!

Предупреждение показалось чересчур категоричным и Марта, убоявшись, что он может передумать и не зайти за нею вообще, решила предложить свой вариант, для чего пошла на небольшую хитрость:

- Андрон, пожалуйста, помоги мне дотащить Машку; она такая норовистая... я из-за нее не успею собраться. Очень тебя прошу!

- Начина-ается! - упрекнул недовольно. - Дорога каждая минута, а ты со своими машками...

- Если тебе домой только из-за рубашки, то можешь не заходить: я найду что-нибудь и для тебя, - предложила она.

Андрей глянул на солнце - оно уже близилось к полудню - и согласился: Ну, ежли так, то - пожалуй. Вот что: я с Машкой управлюсь один, а ты - дуй и пошевеливайся!

Коза, словно понимая, что говорят о ней, подошла к хозяйке и жалобно проблеяла, облизываясь.

- Пить захотела? Потерпи немножко, моя красавица. - Подняв остаток веревки и передав Андрею, новоявленная помощница убежала собираться.

Против ожидания, "норовистая" послушно следовала сзади. На подходе, завидев издали сарай, так дернула веревку, что та выскользнула из руки, бедолаге не терпелось, видимо, скорее укрыться и от назойливых насекомых.

Тропинка, по которой поднимался Андрей, пролегала по меже между огородом и полосой акациевой поросли, неширокой и негустой, с выкошенной между деревцами и сложенной в копешки травой. Сразу за акациями - хуторской проселок, за ним, до самой гравийки простиралось подсолнуховое поле.

У самого двора заросли акации словно бы расступились, дав место небольшому кудрявому терновничку. Сюда и завернул Андрей разгрузить карманы.

Нескольких кур, устроившихся здесь в холодке, появление постороннего нимало не потревожило: они продолжали шебуршиться в небольших углублениях, обдавая себя измельченным черноземом. Их предводитель и охранник - высокий, стройный петух с пышным малиновым гребнем и длинными сережками, в ярчайшем оперении - встретил чужака настороженным "кок-коко!", похожим на "стой, кто идет!". Затем смело подошел ближе, посмотрел одним оком, другим и громко прокудахтал. Андрей понял это как приветствие.

- Здорово, Петя, здорово, - сказал, выстругивая более приличную чеку для закрепления штанов. - Ух, какой ты красавчик!

В ответ на похвалу красавчик приблизился на расстояние вытянутой руки и кудкудахнул еще раз. В это время во дворе показалась Марта, и он, сняв с шеи прящ и повесив на сучок, выбрался наружу. Петух недовольно пробормотал что-то вслед.

Посреди двора, огороженного от улицы плетеным ивовым забором, завис на четырех деревянных столбиках и печной трубе, увенчанной старым, без дна, ведром, покатый навес летней кухни. Под ним на столике Андрей увидел другое ведро - новое и еще мокрое, и теперь только ощутил шершавую сухость во рту.

- Ты че, так и пойдешь? - удивился, найдя помощницу непереодетой; поискал глазами кружку, - А чем бы напиться?

- Напейся из ведра, Машка не брезгливая. Она уже в сарае?

- Ага, - переведя дух, подтвердил, напившись. - Вырвалась и галопом в холодок. А ты здря меня не послушалась!

- Правильно не "зд-ря", а "зря", - поправила она произношение. - Если ты насчет длинного рукава, то не беспокойся: прихватила и себе, и для тебя. Держи, - передала хозяйственную сумку. - Напою дерезу - и бежим.

- Мама знает, куда ты и с кем?

- Ее нет дома, а дедушка разрешил и даже похвалил.

- Я заскочу к нему на секунду, - предупредил Андрей, но в это время тот сам показался из сеней; подслеповато щурясь, приблизился.

- Здрасьте, деда! - первым поздоровался гость.

- Это ты, Андрюшка... А я сразу не понял, о каком Андроне речь. Тебя и не признать - так загорел да возмужал. Здравствуй, - подал он руку - Отчего не заходите?

Годы-невзгоды густо посеребрили голову, оставив нетронутыми лишь густые брови, из-под которых все еще молодо улыбались добрые голубые глаза. Под этим сызмалу знакомым взглядом Андрею стало неловко: вспомнил, что давно собирался, да так и не удосужился навестить уважаемого человека.

У старика было довольно необычное имя - Готлоб. Взрослые добавляли к нему слово "дед", а мальчишки звали просто Деда. От родителей Андрей знал, что Деда с дочерью, зятем и внуком Рудиком живет на хуторе Дальнем со дня основания здесь лет двенадцать тому назад его южной окраины. Эта смешанная (отец у Рудика русский), но очень дружная семья в числе других переселенцев из Ставрополья прибыла на Кубань накануне коллективизации. Вместе с казачьей беднотой создавали колхоз, назвав его "Путь вперед". Жизнь поначалу не заладилась: страшная голодовка 1933 года унесла многие жизни, особенно детские. Андрею, Рудику и еще четверым их сверстникам суждено было выжить.

Перед войной Деда несколько лет сторожил колхозный сад, и ребятам дозволялось приходить сюда "помогать". Веселое, счастливое было время! Фрукты, ягоды с весны и до поздней осени - ешь хоть лопни. А что за удовольствие носиться в догонялки, по-обезьяньи сигая со ствола на ствол, с ветки на ветку в высоких густых фундуках!

И после дружба его с ребятами не прекращалась: располагая свободным временем пенсионера, мастерил ребятам ивовые кубышки для рыбалки в лимане, раколовки (ерик кишел раками), научил многих вязать сетки. Если добавить к сказанному, что Деда любил ребят наравне с родным внуком, станет понятно, почему гость чувствовал себя смущенным.

- Собирались, Деда, да все как-то... - произнес он виновато.

- А я, признаться, по вас крепко соскучился...

- Дедушка, мы, может, задержимся, - вернулась с пустым ведром Марта, так ты скажи маме, пусть не беспокоится, ладно?

- Скажу обязательно. Желаю успеха!

Последние слова сказаны были вдогонку, и ребята скрылись за калиткой. Сразу за нею - неширокая пыльная дорога вдоль всего хутора, за нею доцветающее подсолнуховое поле, за которым в плавнях - в камыши или даже в воду плеса - опустился на парашюте летчик. Жив ли еще? ранен и куда именно? эти и другие вопросы волновали и тревожили обоих спасателей.

- Лиман - это далеко отсюда? - поинтересовалась Марта.

- С километр, не меньше. Токо вот где он приводнился...

- Хорошо, если б не приводнился, а приземлился бы на берегу.

- Рад бы ошибиться, да токо навряд: слишком хорошо знакомы эти места.

Сразу за двором, где дорога свернула в сторону балки, слева показался в подсолнухах проезд. Неширокий, но достаточно наторен: по весне возили сено. А прошлой ночью по нему протопало немало ботинок и конских копыт, которые основательно прибили сорную растительность. Свернув в него, Андрей предложил:

- Не возражаешь, если пробежимся? Хуть мы и сэкономили время, а чем скорее начнем искать, тем лучше.

Какое-то время она бежала с ним наравне, но недолго. Заметив, что отстает, притормозил и он.

- Ты че, уже и выдохлась? Дай руку, - предложил помощь.

- Не могу больше, сердце выскакивает... немножко передохнем.

Видя, что она и впрямь еле переводит дух, недовольства высказывать не стал, только заметил:

- А мне хуть бы что.

Зашагал рядом, помахивая сумкой и поглядывая в ее сторону. Марта, расстегнув спереди платья несколько пуговиц, подула в пазуху, достала оттуда носовой платок ("карман там у нее, что ли? "- подумал он) и стала промокать обильно выступившие росинки на разгоряченном лице.

Идти молча было как-то неприлично, но Андрей решительно не знал, о чем можно говорить с незнакомой девчонкой; молчала и она, тоже, возможно, находясь в подобном затруднении. Наконец, ему пришла на память сценка в терновничке, и он сказал:

- Петух у деда красивый... Ты заметила?

- Конечно! Тебе он тоже нравится? - оживилась она.

- А то! Такого на всем хуторе поискать. А еще он смелый и вежливый. Видя, что она слушает заинтересованно и со вниманием, охотно продолжил найденную тему для разговора: - Я был зашел в терен, что напротив груши, карманы освободить. Ну, и он тут с курами в холодке... Делаю свое дело, вдруг слышу: "Куд-кудах!". Глядь, а он совсем рядом. Важно так посмотрел на меня, неначи вспоминает: где это я тебя видел? Хвост дугой, перья так и переливаются, будто райдуга после дождя...

- Надо говорить "радуга", без "и" краткого... Это он у тебя угощения просил, - пояснила Марта, улыбаясь; она тоже все дольше и смелее задерживала на собеседнике взгляд. - Его научил выпрашивать дедушка, но он и другим проходу не дает. Стоит только мне во дворе присесть, тут как тут: "Куд-кудах, дай вкусненького!". И какой умница: возьмет из рук угощение - и сразу зовет подружек, сам никогда не съест. Настоящий рыцарь! Я его очень люблю.

- То-то он и обиделся, когда я уходил, не угостив: что-то бормотал мне в спину. Ну ты как, отдышалась?

- Ой, бежим, уже отдохнула, - спохватилась она. - Только не очень быстро, ладно?

Держась несколько впереди, Андрей стал оглядываться чаще - якобы для того, чтоб не отрываться, а на самом деле - из интереса, каковой начинала вызывать в нем новая знакомая. Оказывается, вовсе она не "подлая", как обозвал он ее про себя там, в балке. Скорее, дажеть красивая. Токо больно уж нежная с виду. Сказано - городская: проходит лето, а она загореть не успела...

Марта, полагая, что привлекает внимание своим жалким видом, в ответ смущенно улыбалась, говоря про себя: не думай, я вынесу это испытание - и бег, и жару, и любые трудности!

- А ты че, в марте, что ли, родилась? - пристроившись о бок и намеренно сбавив темп, спросил он.

- Почему так решил?

- Да у нас это самое... телочку корова в марте привела. Ну, мы ее так и назвали -Марта. Я и подумал...

- Скажешь, тоже!.. - улыбнулась она. - Просто мне дали чисто немецкое имя.

- Поп, что ли?

- Почему? Мама с папой. А они по национальности немцы.

- Ка-ак - немцы?.. ик-карный бабай! - Андрей резко остановился. - Ну и лоп-пух же я!

Марта, проскочившая немного дальше, вернулась озабоченная:

- Что случилось? Что-нибудь забыл?

- Наоборот - вспомнил, - холодно произнес он, поставив сумку к ее ногам. - Забери и возвращайся: тебе со мной нельзя.

- Нельзя? Но почему-у?

- Долго объяснять... Вобщем, я передумал.

0шеломленная неожиданным поворотом дела, Марта, казалось, лишилась дара речи. Недоуменно смотрела, как, набычившись, удаляется ее еще мнуту назад дружелюбно улыбавшийся единомышленник, к которому она успела проникнуться благодарностью и симпатией. Какая ж муха его укусила вдруг?..

Но вот он остановился, словно одумавшись. Помедлив, развернулся и, глядя под ноги, ускоряя шаг, затрусил в обратную сторону. Пробегая мимо, на нее даже не глянул. На этом ее оцепенение кончилось, она кинулась следом, решительно остановила:

- Объясни же, что случилось... Не молчи! Отказался от поиска?

- Ниче не отказался! Вот токо сбегаю за рубахой.

- Но ведь я же взяла и для тебя! ...

- Ну, это самое... Вобщем, я еще седни не завтракамши.

- Я и поесть прихватила.

Запас причин был явно исчерпан, а истинную называть не хотелось. Выручили босые ноги - именно их разглядывал он все это время:

- Кроме того, я забыл про обувку, а там знаешь, скоко разных колючек!

- Почему ж не сказал мне во дворе? - не сдавалась и она. - И я не сообразила, а дедушкины чувяки были бы тебе в самый раз. Хочешь - сбегаю? Сам ведь сказал: дорога каждая минута.

Не хотелось Андрею иметь дело с незнакомыми немцами, но все возможные отговорки были исчерпаны. Ничего не оставалось, как выложить правду в глаза.

- Ежли хочешь знать, то я немцам не доверяю.

- И мне тоже? Но почему? - искренно удивилась она.

- А ну как вы заявились к нам на хутор, чтоб шпионить на фрицев, когда придут.

Пальцы, крепко державшие его руку, враз разжались, лицо потускнело, на глазах сверкнули слезы. Спросила голосом, дрожащим от обиды:

- Ты так решил потому, что мы одной с ними национальности? Раз серый, значит, волк - так по-твоему?

- Ну, не совсем так. Про теть Эльзу, что жила до вас, я бы плохо не подумал, хуть она и немка. Их все у нас знают. Но они с Рудиком куда-то делись, а на их месте - вы. Почему?

- Тетя Эльза - мамина сестра, они даже двойняшки... - Слезы капали с ее ресниц, растекались по щекам, но Марта говорила без всхлипываний, лишь подрагивавшие губы выдавали глубину ее обиды, - Они уехали потому, что на них могли донести фашистам. Или ты не знаешь, что дядя был у вас секретарем партячейки?.. А там, где они сейчас, их никто не знает.

Андрей вспомнил, что отец Рудика действительно был, как говорили, партейный; он в числе первых ушел добровольцем на войну. Ежели все так, как она говорит, то на этот раз погорячился он.

- А твой где отец? - поинтересовался, заметно подобрев.

- Мой папа тоже красный командир и воюет против фашистов!

- Ну, ежели так, - пошел на попятную, - то извиняюсь. Беру свои слова назад.

Однако теперь Марта, отвернувшись, заходилась энергично всхлипывать, тереть глаза и шмыгать носом.

- Здрасьте, опомнилась!.. - Дотронулся до плеча, принялся успокаивать: - Не плачь. И не обижайся: не за себя я испугался, за него. Больше не буду, слышишь? Идем, а то зря время теряем. Видишь, я уже выражовываюсь правильно.

- А как же с обувкой? - улыбнувшись сквозь слезы и перестав всхлипывать, напомнила она.

- А, ерунда, не привыкать!

Обидное недоразумение было так же скоро забыто, как и возникло, а потерянное время решили наверстать бегом. Большая половина проезда оставалась уже за спиной, когда Марта начала-таки отставать; он подал руку:

- Потерпи, вон уже и край виден. Выскочим из этого пекла, а там должен быть свежий ветерок.

Но добежать до краю не получилось: в нескольких метрах от него Андрей сам, выронив ее ладошку и несколько раз прыгнув на одной ноге, сел вдруг посреди дороги.

- Что с тобой, ногу подвернул? - испугалась Марта, видя, что держится за стопу.

- Да вот, екарный бабай!.. - показал осколок бутылочного стекла; из подушечки большого пальца сочилась кровь. - От же не везет - обратно задержка!..

- Зажми ранку и подержи, я - сейчас, - посоветовала она, схватив сумку. Порывшись, достала из нее сверток, быстро развернула - в нем оказались бинты, ватные тампоны, пузырек с коричневым содержимым и небольшие блестящие ножницы.

- Ну ты, Марта, даешь! - удивился пострадавший. - Откуда у тебя все это?

- У меня мама доктор. Отпусти-ка палец. Ну вот, уже и не кровоточит. Смочив ватку потом с его лица, протерла ею пораненый палец и смазала порез йодом; ловко забинтовав, стала укладывать принадлежности.

- Если почувствуешь, что повязка ослабла, сразу скажи: надо, чтоб не слетела, а то все насмарку. Не забудешь? - предупредила, управившись.

- Постараюсь. Спасибо. Это самое... - окинул ее взглядом. - У тебя что заместо платья?

- Шаровары до щиколоток и кофта с длинным рукавом.

- Не белая, случайно?

- Голубая, а что?

- Белое сильно заметно, а это в нашем деле нежелательно. Давай-ка заодно и переоденься.

- Ты прав. - Доставая свои вещи, сообщила: - А тебе с длинным рукавом ничего не нашлось, кроме вот из маминого гардероба. Пройдет? - показала нечто цветастое и на пуговицах спереди.

- Впольне. Токо я надену потом, а то жарко.

- Слово "вполне" пишется и произносится без мягкого знака, - поправила она уже в который раз произношение и добавила: - А еще я положила тебе трусы.

- Это, как его... Тожеть мамины?

- Такое скажешь! - глянула осуждающе. - Рудькины остались. Где-то и рубашка лежит, но я в спешке не нашла. - Натянув шаровары и задирая платье, попросила: - Отвернись на минутку, - и, не дожидаясь исполнения просьбы, стала стаскивать через голову.

Андрей отвел глаза, но успел заметить "карман" для носового платка: уголок его торчал из промежутка между чашечками бюстгальтера. Похвальная, казалось бы, предусмотрительность помощницы, "положившей" трусы, поначалу оценена им не была: упоминание о них говорило за то, что его видели голозадым... Конешно, он сам виноват, что так оплошал, но все-таки неприятно, подумалось ему. А просьба отвернуться вызвала даже чувство оскорбленного самолюбия: "Сама, небось, подглядывала, а тут в ливчике - и отвернись. Цаца какая! "

Но это он подумал, а сразу ответил так:

- Пож-жалста! Не больно интересно. Не видел я, что ли, ваших сиськов, что ли!..

- Интересно, где ты насмотрелся "сиськов"? - сделала она ударение на последнем слове; однако объяснять правильность произношения в этот раз не стала.

- Мало ли где! Но я сподтишка не подглядывал, как некоторые...

- Ой, Андрошка, я сразу же и отвернулась - ей... честное пионерское! веришь?

- Ла-адно, поверил... Ты давай поторапливайся.

- Я уже готова, идем. - Заметив, что слегка прихрамывает, спросила участливо: - Болит?

- Нисколько. Это самое... Я имя свое сказал тогда неправильно: меня, вобще-то, звать Андреем. А Андрон - кличка.

- Правда? А почему именно такая?

- Да цыган был у нас в колхозе с таким именем, кузнец. Черноволосый да кучерявый, как я. Но ты не подумай, он появился, когда мне было уже лет десять. Просто батя у меня тожеть чернявый.

- Я, признаться, приняла тебя за цыганчонка... А это твое "екарный бабай" считала за цыганское ругательство.

- Ниче не цыганское и не ругательство, просто приговорка такая.

- Между прочим, неприятная на слух: так и кажется, что ты хочешь заматериться.

- Ну, ежели так кажется, то я больше и не буду, - пообещал Андрей.

Эта ли его уступчивость, или тому появились уже и другие причины, но Марта, поймав его взгляд и улыбнувшись, сказала с задоринкой:

- Ты начинаешь мне нравиться... как любила говорить одна моя учительница. - Но уточнила: - За чуткость, справедливость и еще - что слушаешься старших.

"Тожеть мне, старшая! - подумал он про себя. - Обещал заради уважения. Потому как и ты мне начинаешь".

Подсолнухи кончились, дышать и впрямь стало легче. Хотя солнце, подбиравшееся уже к зениту, калило на полную августовскую мощь, но долетавший со стороны плавней свежий ветерок, обдувая, приносил какую ни есть прохладу.

Торная дорога растворилась в спелой степной траве. От нее влево ответвилась тропинка, в конце которой виднелось кладбище с потемневшими от времени деревянными крестами, поросшее сиренью и небольшими фруктовыми деревцами. Обогнув его справа, со стороны гравийки, ребята вышли в открытую степь.

- А мы с тобой не первые, кто поспешил на выручку, - заметила Марта немного в стороне мужчину в темном картузе и белой рубашке; тот тоже их обнаружил и остановился, поджидая.

- Наверно с час потеряли с этими задержками... - Всмотревшись, Андрей нахмурился: - Интересно, что делает тут эта дылда. Не поверю, что он поспешил на выручку!

- Ты его знаешь?

- Знако-омы... Возьмем правее, не хотел бы и из-за него время терять.

- Идет нам наперерез. Мне боязно, - призналась она.

- Да ну, глупости! Не боись.

С ними сближался всего лишь рослый парень - узкоплечий, белобрысый, лет двадцати; из-под лакированного козырька казацкой фуражки времен гражданской войны выбивались вихры чуба; верхняя губа и подбородок поросли светлым пушком, еще не ведавшим бритвы; левый глаз с прищуром, придававшим продолговатому лицу насмешливое выражение.

- Це ты, Андрон, - заговорил первым, встав спереди так, что пришлось остановиться, - А я дывлюсь: шо за парочка - Сэмэн та Одарочка? - Перевел взгляд на Марту: - Чия така овэчка?

- Сам ты баран! - Андрею не нравилась бесцеремонноить, с какой тот разглядывал ее сверху донизу; встал между ними. - Отвали, че уставился, как кот на воробья...

- А шо, низ-зя? - Перевел взгляд на чеку вместо пуговицы, скривил в ехидной ухмылке тонкие губы. - И куды ж це вы направляетэсь?

Хотел отпаять позаковыристей, вроде "на кудыкало, куда тебя дерьмо кликало", но сдержался: не след задираться; сказал:

- На лимане, слыхал, ожины навалом поспело. А ты че тут шляешься?

- Хто, я? Парашуту шукаю.

- Какую еще "парашуту"?

- Та хиба нэ бачилы, як нимци яроплана сбылы?

Передернув плечом, как если бы понятия не имел, о чем речь, заметил насмешливо:

- Тебе во сне, что ли, приснилось?

- Це вы, мабуть, проспалы! - Снова пройдясь по Марте, осклабился: Вона ничогэнько - и на мордочку, и цыцькы, я б тэж прозивав.

- Ты, кугут, говори да не заговаривайся!

- А то - шо? - шагнул с кулаками, - ща як кугутну по зубах!

- Попробуй... - передав сумку Марте, Андрей воинственно сунул руку в карман. - Как бы твои не вылетели! Будешь иметь дело еще и с Ваньком.

- Та плював я на твого Ванька! - огрызнулся долговязый, утратив, однако, грозный вид и зыркнув по сторонам; затем развернулся и побрел прочь. Андрей взял сумку, глянул на солнце, проворчал сердито:

- Как не одно, ек... так другое! Теперь этого Гапона поднесло...

- Странный тип! - осуждающе заметила она. - Не о человеке беспокоится, а о каком-то парашюте... Это у него имя такое - Гапон?

- Прозвище. Фамилия Гаповский - поэтому. А вобще звать Леха. - Андрей оглянулся. - Зырит в нашу сторону, морда. Пробежаться бы, но еще подумает, что удираем да увяжется следом, вражина...

- Ты, вижу, его крепко недолюбливаешь.

- Их все пацаны не любят. И на нашей, и на той стороне хутора.

- Их - это еще кого-то?

- Два дружка у него закадышных. Тожеть кулацкие сынки.

- Кулацкие? - удивилась Марта. - Я слыхала, будто всех кулаков здешних выслали.

- Не всех. Эти, когда начиналось раскулачивание, прикинулись добренькими: сдали инвентарь и худобу первыми да еще и других подбивали чтоб выслужиться. Мама рассказывала. Такими, говорит, активистами стали, что куда там! А как пошел слух, что фрицы скоро и сюда достанут, так они вдруг вспомнили, что родом из казаков да еще и богатых. Надеются обратно стать господами.

- Так вслух и говорят?

- Старые пока помалкивают, но, видать, разговоры промеж себя ведут. Потому как их балбесы больно носа задрали: мы, мол, тут законные хозяева, а вы - так, безродные-иногородные.

- А как другие, тут ведь большинство - местные казаки?

- И большинство - бывшая голытьба. Эти жалеют: токо вроде жисть наладилась, а тут эти гитлеровские фашисты. А с пацанами здешними у нас никакой вражды.

- Из-за чего ж с этими враждуете?

- Мы, вобще-то, никого первыми не задирали. Но сдачи давать приходилось. За что? Ну, например, идет кто-нибудь из наших один с ерика, тащит ведро раков. Балкой. А тут они втроем. Отнимут и улов, и раколовки, да еще и отдубасят ни за что.

- У этого Лехи, заметила, глаза какие-то разные.

- На правом бельмо. И левым вроде плохо видит, потому и на войну не забрали. А опередил нас еще и знаешь, почему? На велике прикатил; на весь хутор токо у него и имеется.

- Я об этом догадывалась: видела прищепку на штанине. А почему так получилось, - после паузы продолжила она расспросы, - что у вас разные диалекты: ты говоришь хоть и не совсем грамотно, но по-русски, вернее по-городскому, а он - по украински.

- Это не украинский язык, а хохляцкий. Тут все так балакают. Я тожеть до школы балакал, но потом не захотел. Да и учительша требовала, чтобы в школе говорили токо по-городскому. Дажеть отметки снижала по русскому. И правильно делала! Ежели ты русский, то и говорить надо, как наши великие предки - Пушкин, Лермонтов, Тургенев. Ты с этим согласна?

- Конечно! Свой язык надо уважать и не коверкать.

- А вот ты на своем родном говоришь?

- У меня два родных: немецкий и русский. И обоими я владею в совершенстве.

- Насчет русского - я заметил. Правильно делаешь! - одобрил он.

- А ожина, которую мы, якобы, идем собирать, - это что?

- Разве не знаешь? - удивился он. - Малину-то хуть видела? С виду такая же ягода, токо черная и покислей.

- Андрюша, - спохватилась она, - ты же говорил, что еще "не завтракамши"! Я прихватила большущий пирог - хочешь?

- Вобще-то, - сглотнул слюну Андрей, - я точно не успел седни позавтракать... Верней, с утра есть не хотелось. Но ты ведь прихватила для летчика.

- Хватит и ему. И потом... может, еще и не понадобится, а ты впроголодь.

- Знаешь что, не накаркивай! Понадобится. Но ежли большой, то давай немного отрежем. И ты поешь, а то до вечера далеко и там будет некогда.

Пирог оказался удивительно вкусным. Да и мог ли он быть другим: из белой пшеничной муки, что на хуторе давно уже большая редкость; с яблочно-грушовой начинкой, в сладких янтарных подтеках. Пока половину уплетнули, не заметили, как и к лиману подошли.

По весне плавни переполняются вешними водами, затопляя прилегающие земли, и только к августу постепенно входят в берега. Поэтому несмотря на сушь и жару подступы к лиману обычно бывают зеленые, непролазно-буйные, цветущие. От обилия и разнообразия полевых цветов у Марты разбегались глаза - хотелось набрать букет; но было не ко времени, и она старалась не показывать, как вся эта красота ее волнует.

Вот она, ожина, - показал Андрей на грозди крупных розовых ягод. Видишь, скоко ее тут! Но спелой пока мало.

Марта сорвала несколько штук, разжевала, скривилась:

- Кислые, аж Москву видать!.. А до лодки еще далеко?

- Уже, считай, пришли. Видишь кусты белолиста? Напротив них спрятана в камыше. Токо вот бинт, кажись, еле держится.

- Покажи-ка! Вовремя предупредил. Присядем, - потребовала она.

- Осталось метров сто... может, на месте, в холодке?

Устроились в холодке. Сняв повязку и осмотрев порез, заметила:

- Ты знаешь, никаких осложнений. Я боялась худшего: все-таки на раздражимом месте. Но на всякий случай еще раз смажем йодиком и сменим повязку.

Она занялась пальцем, а ему представился случай хорошенько ее разглядеть. В прошлый раз довольно неприятно щемило и дергало в пальце, и он лишь смотрел на ее работу. Да и сидела так, что виден был разве что затылок. Тогда он отметил, что волосы у нее скорее каштановые, чем рыжие (как показалось в балке); заплетены в две косички, сложенные пополам и связанные вплетенными в них голубыми лентами. Они смешно торчали в стороны, напоминая уши ее задиристой Машки.

Теперь палец уже не болел, Марта сидела напротив и почти не поднимала глаз - рассматривай, сколько хочешь. Вообще-то на девчоночьи лица он пока что не засматривался: и неприлично, и не очень-то интересно. Разве что Варька: с нею, бывало, заключали спор, кто кого пересмотрит, не мигая; но она - соседка, вместе росли, вместе ходили в школу, пасли напару череду. Сравнивая теперь ее лицо с мартиным, нашел большую разницу не в пользу соседки, хоть та и считается первой красавицей на хуторе. Варька выглядит семнадцатилетней старухой, а Марта - первоклашкой; та - мызастая, коренастая, загорелая, эта - стройная, личико свежее, с ярким румянцем. Веснушки? Так их и немного, и они не ржавые, как показалось там, а скорей золотистые. У Варьки брови светлые, невыразительные, у Марты - тонкие, изогнутые, черные. .,

- Не туго стягиваю? - прервала она его мысли.

- Делай, чтоб держалось покрепче, а то мне добираться вброд по куширям, может соскочить. Ты пока посидишь здесь в холодке; я, когда вычерпаю воду и подгоню лодку к берегу, позову. Это самое... достань, что ты там для меня прихватила.

Когда Андрей ушел, она сняла кофту, постелила и легла навзничъ, заложив под голову сцепленные в пальцах ладошки. Жарко и душно. Солнце в зените, и даже небо кажется раскаленным. Ни малейшего ветерка, но, странное дело! Некоторые листья непрерывно трепещут, словно жара донимает и их. По нраву она разве что невидимым кузнечикам - они звонко стрекочут совсем рядом. Этот стрекот вплетается в неумолчный гам, образуемый многоголосьем обитателей лимана.

Вот всю эту какофонию перекрыл отдаленный глухой гул, от которого, кажется, вздрогнула земля... Близко, совсем уже рядом линия фронта. Об этом с тревогой говорили утром мама с дедушкой. О предстоящей неминуемой оккупации, о трудностях и тяжелых испытаниях, чреватых непредсказуемыми опасностями...

Но сейчас думать об этом не хотелось. Гораздо более важным казалось другое - удастся ли отыскать летчика? Как он там? И жив ли вообще? Она не взяла бы на себя смелость утверждать это с уверенностью. А вот Андрей и мысли не допускает, что может быть иначе; хотелось бы, чтоб так и было!

Как неожиданно и смешно все получилось! - вернулась она мысленно на час с небольшим назад. Пришла за Машкой, присела в кустах переждать, пока пройдет этот, похожий на беспризорника, абориген (именно так обозвала она Андрея про себя). А когда случилась с ним эта неприятность, подумала: "Сказано - деревня: взрослый, а ходит без трусов!" Но он напрасно о ней плохо подумал: она не подглядывала исподтишка, а оба раза отводила от него, голого, взгляд. Ей его нагота и подавно "не больно интересна".

Ужасно испугалась за Машку, когда он вздумал на ней покататься. Мама говорила: коза котная, ее нужно оберегать, иначе козленок может родиться мертвым. Потому изо всей силы и толканула. Могла б и поцарапать, если б попытался оседлать еще раз!..

Затем горящий самолет и парашютист заставили все забыть. А когда он сказал, что собирается поспешать на выручку, неприязнь уже прошла. Представилось, как этот несчастный, наверняка израненный, барахтается в болоте... и в это время истекает кровью, которую, может, даже нечем остановить, перевязать раны. Она знает по госпиталю, куда брала ее с собой мама: кого вовремя перевязали санитары, те выздоравливают; кого не успели газовая гангрена и... в лучшем случае ампутация. Решила что ее помощь так же необходима, как и этого мальчишки. Надо будет ему об этом сказать, а то подумает, будто напросилась в помощницы ради амурных приключений. Но это если не повезет с розыс...

Рассуждения прервал громкий свист. Схватилась, осмотрелась - не чужой ли кто? С берега Андрей помахал ей рукой.

В свободной от камыша бухточке, прижатая бортом к берегу, ждала большущая, как показалось Марте, трехскамеечная лодка. Смоленые бока ее блестели и были густо оклеены зелеными бляшками ряски. Налипла она и на штаны Андрея, из которых он успел отжать воду. Приняв от нее сумку, другую руку подал ей.

- Не боись, она устойчивая! И захочешь, так не опрокинешь, - успокоил, когда, став на борт и слегка накренив посудину, Марта боязливо ойкнула, Проходи на нос, садись вон на ту скамейку. И возьми весло, будешь им отпихиваться на поворотах, - объяснил обязанности. Выдернув шест, прижимавший лодку к берегу, оттолкнулся и повел ее узким проходом.

Водная дорожка плутала среди дремотно шелестящих высоких камышовых стенок, хранивших сумрак несмотря на полдень. На ребят тут же накинулась стая тощих, злых комаров.

- Это везде по лиману такие дорожки? - поинтересовалась пассажирка, истово отмахиваясь от нахальных насекомых.

- Нет, конешно. Этой мы специально не даем зарасти - ходим по ней на рыбалку. - Он на комаров почти не реагировал.

- А разве тут и рыба водится?

- Еще как водится! Кишмя кишит. Камыш - он ведь не сплошь. Да вон уже и плес виднеется.

Выбрались на плес, подняв на крыло стаи пернатых обитателей. Из оставшихся одни, по мере к ним приближения, исчезали под воду, другие, помогая крыльями, разбегались по ближайшим зарослям. Кроме прибрежных, широким сплошняком тянувшихся к югу на сколько видит глаз, камышовые заросли разбросаны в виде разновеликих островков по всей обширной, на сотни метров, водной глади столь часто, что сразу и не понять, чего тут больше - открытой воды или освоенной растительностью.

- Дай-ка теперь весло мне, - сев на заднюю лавочку и отложив шест, попросил Андрей.

Изготовленное из деревянной лопаты, какими ворошат на току зерно, весло заметно ускорило ход громоздкой посудины. Несмотря на солидную массу (чтоб не рассыхалась, держали в полузатопленном состоянии), она шла резво и уверенно, в чем чувствовалось мастерство кормчего; сзади тянулся расходящийся в стороны след. Но и давалось это кормчему непросто: пот с него катился градом. Ветерок, здесь более ощутимый, нежели на берегу, не был в состоянии обсушивать взмокшего на первой же сотне метров Андрея. И он уже несколько раз зачерпывал ковшиком воду и выплескивал себе на голову.

Марта, впервые в жизни оказавшаяся в столь "опасной" ситуации, поначалу вздрагивала при каждом качке и судорожно хваталась за борта, а казавшаяся ей бездонной пучина страшила и держала в постояннм напряжении.

- Какая темная под нами вода! Аж смотреть страшно... - призналась она. - Тут, наверное, очень глубоко?

- Нет. Редко где два метра. Знал бы, что ты такая трусишка, то и не взял бы, - пошутил он.

- Не такая уж я и трусишка, как ты думаешь!

Чтобы, видимо, доказать это, она встала в полный рост (держась, однако, за веревку, привязанную к скобе в носу лодки), с минуту осматривала окрестности и, покачав головой, села.

- Ума не приложу, как можно отыскать здесь человека, - проговорила безнадежно. - Легче найти иголку в стоге сена...

- У меня есть кой-какие мысли на этот счет. Магнитики, ежли хошь. На месте решим, с какого начать.

- А куда мы плывем?

- Во-он к тому островку. Он не просто камышовый, как все другие, а самый настоящий.

Островок, к которому они вскоре причалили, был, видимо, когда-то кем-то насыпан, как и многочисленные на Кубани степные курганы. Имел немногим более двадцати метров в поперечнике и возвышался над водой почти вровень с камышовыми метелками.

Взойдя на верх, Андрей сразу же занялся изучением округи - искал, не белеет ли где на ближних зарослях парашютный купол. Вниманием Марты завладели изобиловавшие и здесь всевозможные полевые цветы. Обходя их, она каждый нюхала и внимательно рассматривала. Заметив, что внимания ее удостоены и колючие шарики лопуха, он усмехнулся:

- Нос наколешь!.. Выбери два листа покрупнее, сделаю тебе козырек от солнца. А то лицо обгорит и нос облезет, как у меня.

- Ну и пусть! Я нарочно не надела панамку - хочу загореть, как ты. Ой, кто-то смотрит в нашу сторону с холма, - сообщила она тревожно. - Это не Гапон?

- С какого еще холма?

- Да вон же, с деревом на вершине.

- Точно... Токо это не холм, а курган. Нет, это не Леха: рубаха темная. Но на всякий случай спрячемся.

Спустились ниже, присели на кучу прошлогоднего камыша; высокая трава укрыла их с головой. Комары зудели и здесь, он сходил к лодке за сумкой.

- Достань платье и накинь, шея у тебя вся в волдырях, - посоветовал и добавил: - Комарье у нас ядовитое. Прошлым летом мужик рыбалил с лодки да напился и уснул. Так они его чуть насмерть не заели, на харю страшно было смотреть. Ты это... мордочку, как выразился Леха, поменьше подставляй под солнце, загорать нужно постепенно. Ежели и дальше хочешь быть красивая.

Низко, над самыми головами, просвистел косячок селезней. На островок наведалась было длинноногая цапля, но, заметив опасность, улетела, сложив зигзагом шею. Рядом в камыше стонущими голосами перекликаются пара лысух. На куширях у лодки пучеглазые лягухи затеяли громкую перебранку: "Ир-род, ир-род!" - надувая пузыри, ругают кого-то одни; "Ур-род, ур-род! " - вторят им сразу несколько других.

Все это Андрею давно знакомо, привычно и не мешает размышлять о том, как быть дальше, что предпринять в первую очередь. Для Марты - внове: ей казалось, будто попала она в некий сказочный мир - изумительно красивый, волшебный.

- Ты о чем-то размышляешь, - нарушила она молчание. - Рассуждай вслух, может, и я чем помогу. Одна голова хорошо, а две лучше.

- Можно и вслух... Я предполагал, что парашют - он ведь знаешь, какой громадный! - будет на зеленом заметен издалека. Но его пока что не видно.

-Ты считаешь, что он опустился неподалеку отсюда и притом обязательно в камыш? А вдруг в воду...

- Что где-то здесь недалеко - в этом уверен. А что опустился не в воду - парашютом можно ведь управлять с помощью строп. Но конешно: ежли он ранен, то мог угодить и в воду... А два метра, о которых я говорил, это редко где такая глубина, утонуть не должен. Верняк освободился от парашюта, выбрался на мелководье и находится в каком-то из ближних камышовых островков.

- Может, парашют видел тот, что смотрел с кургана в нашу сторону? С высоты ведь дальше видать, - предположила она.

- Стоп, ценная мысля! Зараз встанешь мне на плечи, кругозор увеличится - может, ты обнаружишь белое пятно.

Взошли на верх. Человека на кургане уже не было. Андрей присел на корточки:

- Залазь. Не боись, я буду держать тебя за ноги. Хотя - подожди: принесу шест для опоры.

Шест воткнули в землю, Марта разулась.

- Ой, придерживай, а то коленки трясутся... Да, ты прав: кругозор увеличился. Только вот ничего белого, кроме больших цветов да птиц, похожих на лебедей, пока не вижу.

- Зараз я повернусь лицом к хутору, а ты смотри, но не на воду, а на камыши. Ну, как, -парашюта не видно?

- Нет, Андрюша, нич-чего такого...

- Ну что ж... Жаль, конешно, что и этот магнитик не помог найти иголку.

- Это был уже последний? - спрыгнув, спросила она.

- Нет, и дажеть не главный. - Андрей срезал еще два лопуховых листа и принялся мастерить защиту от солнечных лучей, сшивая края стеблем травы; Марта присела рядом. - Я нескоко раз замечал, - рассуждал он вслух: - когда долго сидишь в лодке - ну, например, с удочками - ути подплывают совсем близко. Не токо они - и лысухи, и нырки тожеть. Но стоит громко чихнуть, как они всей стаей взмывают и уносятся в другое место. Смекаешь? Наш летчик таким вот образом должен обязательно себя обнаружить!

- Хорошо бы...

- Это наш главный магнитик. Ну, а не сработает и он, останется последнее средство: обойти вокруг зарослей, покричать, посвистеть; услышит откликнется. Как думаешь?

- Не знаю... Как ты, так и я, - надо же что-то делать.

Она до крови расчесала ноги выше щиколоток, на что Андрей заметил: Можно подумать, что тебя покусали осы. Натяни шаровары пониже, а то больно по вкусу пришлась нашим комарикам.

- Тобой они тоже, между прочим, не брезгуют. У тебя разве после них не чешется?

- Не так, чтоб очень. У нас, наверно, выработалось на них противоядие. Но у меня имеется и кой-что другое. - Поднялся, сдвинул охапку старого камыша и извлек кусок дернины. Из углубления достал крышку от выварки, затем резиновые сапоги. - Они хуть и дырявые, но ноги от комарья спасают.

Становилось невыносимо жарко, заливал пот. Вид у Марты стал довольно жалкий, и он спросил:

- Небось, и не рада уже, что напросилась в помощницы?

- Я, наверное, на мокрую курицу похожа? Нет, нисколечко не жалею.

- Ну и хорошо. Дальше сделаем так. Отсюда, с вершины курганчика, все видно, как на ладони. Ты станешь вести наблюдение со стороны хутора, садись спиной к солнцу, чтоб не пекло в лицо. А я - от гор. Задача такая: быть все время начеку и вовремя заметить, откудова взлетят хотя бы пятеро-шестеро утей. Тут они летают часто, но которые вспугнутые, те обычно еще и крякают.

- И долго будем так вот ждать?

- Надо бы не меньше двух часов. До вечера еще далеко, часов пять останется и на поиски, ежели что. За это время мы обследуем пол-лимана.

Между тем солнце перевалило за полдень и пекло так, словно вознамерилось поджарить не только ребят, но и все живое на островке. Несмотря на близость воды листья лопухов начали обвисать, как ошпаренные кипятком. Барашковое облако порой набросит благодатную тень, при этом ветерок тоже вроде посвежеет, только все это на короткое время. Слышно, как Марта (они сидят спиной друг к дружке) то и дело вытирается платьем; у Андрея цветастая блуза - хоть выжми.

К югу плавни тянутся на добрый десяток километров - до самой станицы Ивановской, заметной у горизонта темной полоской садов да рыжеватым куполом кирпичной церкви. Еще дальше, за Кубанью, небо подпирают полуразмытые дрожащим маревом зубцы Кавказского хребта. Во весь окоем - полированная гладь с отражениями лениво плывущих в синеве ослепительно-белых, причудливых облаков. Возвышающиеся над водой заросли камыша кажутся опрокинутыми в бездонную глубь. В ушах - беспрерывный, не стихающий ни на секунду гул незримой, но кипучей жизни.

Какое-то время Андрей занят был мыслями о том, не лучше ли было сперва обойти ближние островки, позвать - глядишь, уже в начале поисков и добились бы успеха. Но откуда начать? И сколько уйдет времени? У него, может, и силов-то на час-полтора... Нет, так будет правильней, - успокоил он сам себя.

Затем мысли перескочили на Марту. Это ж надо так случиться: еще вчера и не подозревали о существовании друг друга - и вот на тебе: вдвоем, в таком месте, где и Макар телят не пас!.. Ладно, рассуждал он, хуть на нормального человека был бы похож, а то ведь - чучело гороховое: босой, голопузый, чумазый. И такую страхолюдину еще и Андрюшей величает! Окромя мамы, никто так уже давно не называл. Ну, разве что Варька иногда, по-соседски. Интересно, о чем она сейчас думает? Наверно, токо про летчика... А она, вообще, красивая. С такой приятно общаться: умная, образованная, скромная. И не подозревал, что такие существуют на свете. Узнать бы о ней побольше; заговорить, что ли?

- Андрюша, - словно угадав его мысли, начала она первой, - а разговаривать можно?

- Конешно. Токо про дело не забывай.

- Хочу спросить... Ванько, которым ты пригрозил Гапону, он твой брат?

- Нет у меня ни братьев, ни сестер... Просто товарищ.

- Старше тебя? Я заметила, что Леха сразу же сбавил спесь.

- Всего на год с небольшим. Но он - силач, каких поискать. И они боятся его, как огня.

- Они - это кто?

- Леха и его дружки - Плешивый и Гундосый.

- У них такие дразнилки?

- Прозвища. У нас их все имеют, дажеть девчонки.

- Старайся говорить слова "даже" и "тоже" без "тэ" и мягкого знака, посоветовала она. - А какие прозвища у ваших девчонок - тоже оскорбительные?

- Ну почему? - возразил было Андрей, но, подумав, согласился: - Может, конешно, немного обидные. - Чувствуя, что такой ответ недостаточен, добавил: - Ежли интересно, могу уточнить.

- Очень интересно!

- Ну... которые девочки на нашем, значит, порядке: Нюську, к примеру, сразу прозвали Косая; у нее и вправду один глаз косит. Есть Вера-Мегера; прозвана так Борисом, он живет недалеко от вас. У него, между прочим, тожеть... вернее - тоже... имеется кличка: Шенкобрысь. Почему такая? Еще во втором, кажись, классе подписал как-то тетрадь вместо Шевченко Бориса Шенко Бриса; ну и стал с тех пор Шенкобрысем.

- А Вера - она что, сердитая и злая?

- Да нет... просто Борис за нею ухаживает, иногда пытается заигрывать, а она ведет себя с ним недотрогой. Хотя очень его уважает.

- И больше на вашем порядке девочек с прозвищами нет? - не дождавшись продолжения уточнений, спросила она.

- Еще Варька. У нее оно, пожалуй, оскорбительное. Даже говорить неохота. Или сказать?

- Если неприличное... вобщем, смотри сам. А почему "Нюська", "Варька"? - нe понравилось ей. - Можно ведь Нюся, Варя. Вы что, женоненавистники?

- Почему?.. Просто Нюська ласкательного имени и не заслуживает, а у Сломовых так повелось сызмалу: Варька да Варька.

- И за что ж вы дали ей такую кличку, что и произносить неудобно?полюбопытствовала-таки собеседница.

- Во-первых, не мы. И никто из наших, тем более я, так ее не обзывали.

- Догадываюсь, что это лехо-плешиво-гундосовская работа. Так?

- Ты угадала. А дразнят они ее "цыцьката".

- Они что, полногрудых презирают?

- За тех не знаю, а Леха - ты слышала, как он сказал и про тебя...

- Он, как я понимаю, отпетый пошляк. А как ты смотришь на таких.

- На сисястых, что ли? Для меня главное не это. И давай на эту тему не будем!

- Ты рассердился? Извини, пожалуйста...

Прошло с полчаса, но ничего из ожидавшегося пока не сбывалось. "Неужели зря теряем время?" - начал сомневаться Андрей. - "Может, не надо ждать у моря погоды"... - Его мысли снова прервала Марта:

- Андрюш, ты сказал "тем более я". Тебе, наверно, Варя очень нравится?

- Почему бы и нет? Мы с нею соседи.

- Я имела в виду другое... Впрочем, это неважно.

- Я тебя понял, - дошло до него. - Ты имела в виду любовь? - Марта промолчала, но он поспешил внести ясность: - Никакой особенной любви. Просто мы близкие соседи, вместе выросли, почти как брат и сестра. А у тебя уже была настоящая любовь? Токо честно.

- Была. Но давно, еще в пятом классе.

- А потом встречалась уже без любви.

- Я вообще ни с одним мальчиком не встречалась!

- И даже с тем, первым?

- Я любила тайно от всех. Он и не знал об этом.

- Че ж не объяснилась, ежели он стоящий парень?

- Так уж получилось...

- А у меня было совсем даже наоборот.

- Ой, Андрюша, смотри, смотри! Взлетели утки и притом - испуганные!

Оба вскочили, словно подброшенные пружиной. Утиная стайка, тревожно крякая, пронеслась над их головами.

- Усекла, откуда взлетели?

- Конечно! Вон от тех камышей.

- Я же говорил! Так и вышло! - радостно восклицал Андрей.

- Погоди ликовать, может, они просто так снялись с места...

Усомнилась она потому, что уж очень близко оказались "те камыши", всего в каких-то трехстах метрах от них. С высоты андреевых плеч она их осматривала тщательно, и никакого белого предмета на этом полуостровке (камышовые заросли простирались до восточного берега плавней) замечено ею не было.

- Ну, нет! Когда просто так, они ведут себя по-другому, - тоном знатока возразил Андрей. - Верняк, кто-то вспугнул! Садись на свое место - едем.

Прихватив сумку, Марта заняла переднюю скамейку. Два поворота - и вырулили на простор; здесь Андрей поменял шест на весло, принялся неистово грести. Заметив, что лодка в ответ на энергичные гребки слегка виляет то вправо, то влево, пассажирка пересела не среднюю скамейку, взяла шест, спросив:

- Можнo, я буду тебе помогать?

Получив утвердительный кивок, принялась и себе чиркать по воде.

И похоже, не без пользы: посудина если и не пошла быстрее, то уж точно - ровнее. Вскоре с разгону вонзились в плотную зелень стеблей, верхушки которых шуршали метра на полтора выше их голов. Сложив ладони рупором, Андрей громко позвал:

- Дядя летчик! Эге-гей! Где ты, отзовись!

Прислушались, затаив дыхание. Квохтавшие поблизости нырки, а также камышовка, выводившая свое звонкое "короп-короп, линь-линь!" на минуту умолкли, словно тоже вслушиваясь. Но... ни на эти, ни на последующие - уже из других мест - зовы никто, увы, не откликался.

- Может, слышит, да опасается, - предположил Андрей. - Позови-ка ты, у тебя голос совсем еще детский. Он смекнет: детей опасаться не след. .

Но и на мартин "детский" ответа не дождались... Решили идти вдоль зарослей. Кромка зелени, издали кажущаяся ровной, на деле изобилует выступами и бухточками, обусловленными, видимо, глубиной воды, приходилось много петлять, что требовало немалых сил. В этих закоулках было так же невыносимо жарко, как недавно в подсолнухах, но сил требовалось втрое больше, чем на бег. Взмокнув до нитки, Андрей снял блузу, затем и штаны (в душе поблагодарив помощницу за предусмотрительность); но даже оставшись в одних трусах, блестел, словно только что вылез из воды.

Следов присутствия человека обнаружить не удавалось... Наконец он положил шест, сел, лодка остановилась. Молча окунул блузу, отжал воду, вытер обильный пот; натянул штаны.

- Приморился? - спросила она участливо и грустно; у Марты заметно поубавилось веры в то, что "ути" были вспугнуты человеком.

- Есть маленько, - признался он и предложил: - хочешь, освежись и ты: скинь кофточку, прополосни, оботрись; я отвернусь.

- Спасибо, я потерплю...

- Не чуди, тоже вся мокрая! Держи, - бросил ей свою блузу. - Оботрись, знаешь, как приятно прохладненьким!

Послушалась: вытерла лицо, шею, прошлась влажно-прохладным по животу, под мышками.

- И правда полегчало. Благодарю.

- Вижу, ты совсем духом упала, - повернулся к ней лицом. - А зд-ря. Или, ежли сказать правильно, зря, - поправил себя сам, улыбнувшись.

- Запомнил? - Лицо ее тоже озарилось улыбкой.

- И здря, и впольне, и тожеть-дажеть. Так что говорить буду теперь токо правильно. Ты и дальше поправляй, я не обижаюсь. А память у меня - будь спок! - похвастался, но осекся: Марта погасила улыбку и отвела взгляд. - Я знаю, что ты зараз подумала. Что я - мелкий хвастунишка. Так ведь?

- Я подумала, что в этот раз ты с утками промахнулся: никто их не пугал. Принял желаемое за действительное.

- Ну и напрасно. Я и теперь еще вполне уверен. Просто нужно было начинать с той стороны мыска. Но еще не вечер, немного отдохну и...

Резко выделившись из монотонного шума-гама, над лиманом разнесся звук, напоминающий выстрел. Не успев закончить мысль, Андрей устремил взгляд туда, где они с полчаса тому назад начали поиск.

- Ага! Я же говорил! - вскричал он. - Видишь, видишь! - показал на нескольких "утей"', вначале кинувшихся в разные стороны, затем развернувшихся в направлении на юг. - Обратно там же взлетели!

Работая теперь вдвоем - веслом и шестом - заспешили в обратном направлении. Обогнули выступ, пошли вдоль противоположной стороны. В этот раз не звали: с помощью двух пальцев Андрей издавал свист не хуже сказочного Соловья-разбойника. Прислушивались и снова продолжали, не заходя в бухточки, плыть вдоль зарослей, пока Марта не подала знак рукой, сообщив: - Останови: мне почудился голос!

Андрей положил весло, прислушались. Точно: обзывается, и где-то совсем близко! Несколько метров - и вот уже отчетливое: - Эй, люди, я здесь!

Теперь голос слышен и сквозь плеск воды. Вот он уже напротив. Разворот - и лодка на треть длины вонзается в камыш. Налег на шест - подвинулась еще немного; но он так глубоко вошел в вязкое дно, что при попытке выдернуть лодка на столько же отошла назад. Стало очевидно: таким способом не продвинуться.

- Как же быть? - потерянно спросила Марта.

- Не расстраивайся. - Андрей зачерпнул воды, плеснул в лицо - пот заливал ему глаза. - Но без твоей помощи мне не управиться.

- Скажи, что делать, я постараюсь.

-Я спрыгну и стану толкать, а ты хватайся за стебли и тяни на себя

- Ребята, вы хотите лодку ко мне подогнать? - совсем близко послышался голос летчика, видимо, убедившегося, что имеет дело с двумя подростками. - В этом нет надобности.

- А разве... Мы подумали, что вы тяжело ранены, - сказал Андрей.

- Рана пустяковая, я смогу добраться до лодки своим ходом.

- Подождите, я вам помогу! - Андрей спрыгнул в воду и, раздвигая камыш, скрылся в его гуще.

Марта, с непривычки или от усердия, натерла шестом водянку на ладошке; та лопнула, щемило; хотела перевязать хоть наскоро, как услышала шелест и хлюпанье - вернулся Андрей. Один. На ее вопросительный взгляд пояснил:

- Решил все же добраться лодкой. Из-за парашюта. Иначе комары его ночью заедят. Ранен не сильно, сможет нам пособить.

Привязал к скобе конец стропы, зашел с кормы и, крикнув "я готов!", стал толкать. Дело пошло. Под возгласы "раз-два, взяли! " лодка рывками подавалась вперед. Метр, еще один, еще... Вот уже виден парашют: края его, скомканные, лежат на камышовых стеблях, примятых, видимо, специально, с целью маскировки. А вот и он сам - в мокрой летной форме, невысокий, нестарый; левая рука забинтована, в рыжих пятнах, согнута в локте, прижата к груди. Перехватываясь правой, тянет за стропу, наматывая ее на себя, помогает Андрею. Наконец, подтянулись вплотную.

- Как же вы здесь оказались? - вопрос улыбающейся Марте.

- Видели, как вы падали с парашютом... И решили найти и спасти. Мы вас давно уже ищем, зовем - неужели не слышали?

- Слыхать-то слыхал... И отзывался, да, видать, недостаточно громко. А потом вас не стало слышно, я не на шутку испугался и решил посигналить выстрелом.

Андрей тем временем залез в лодку, закрепил ее, воткнув шест со стороны кормы, заметил:

- Надо было вам выстрелить сразу, как токо меня услышали.

Воздерживался из осторожности. Немцы уже здесь?

- Еще нету. Держитесь и переходите, - протянул весло. - Не бойтесь, она устойчивая.

Летчик без особого труда перебрался в лодку. Сблизка стало заметней, что он бледен, искусан, все еще мокр до плеч.

- Что с рукой, кость не задета? Крови много потеряли? -- интересовалась Марта, расстегивая сумку.

- Спасибо, с костью, кажется, обошлось. А кровь - перевязал вот, остановил вовремя.

- Надо немедленно сделать настоящую перевязку, а то как бы не схлопотать гангрену. Садитесь вот сюда, я - быстренько, - потребовала она.

- Мы прихватили бинты и йод, - вставил слово Андрей, тоже от имени обоих.

- Даже это предусмотрели! - удивился раненый. - Но, по-моему, рана не настолько опасная, чтобы...

- И правда: может, выберемся на плес - потом? - предложил Андрей. - Там не так душно и комарья нет.

- По нашей вине и так много времени упущено! - решительно воспротивилась она. - Сломи метелку, будешь отпугивать этих кровососов.

Говоря это, она достала сверток с принадлежностями, вооружилась ножницами, срезала кое-как завязанный узел, стала осторожно сматывать повязку, тоже марлевую, но сделанную наспех, набухшую кровью. Андрей двумя пушистыми султанами принялся отгонять от них тощих, въедливых насекомых, радуясь в душе, что взял именно ее, а не кого-либо из ребят.

Едва Марта отделила бинт, как рана сильно закровоточила снова. - Ой, мама! - вскрикнула санитарка, однако не растерялась: - Дядя, прижмите вену, вот здесь. Андрей, быстро, нужна веревка для жгута!

Тот ножом отхватил кусок стропы.

- Здесь, перед локтем, Андрюша, - оттопырив руку, показал летчик. - Еще виток... теперь стягивай - потуже, не бойся.

Жгут свое сделал. Ватным тампоном Марта убрала кровь. Рана оказалась сквозной, рваной. Тщательно обработав края ее йодом, наложила марлевый тампон, примотала, израсходовав метровый бинт. Из жгута сделала перевязь.

- Спасибо, дочка! Тебя как звать? Очень грамотная работа, - похвалил раненый. - Где ж научилась такому мастерству?

- Помогала маме в госпитале. Мы готовы, - сообщила Андрею, пряча остаток принадлежностей в сумку. - А вас как зовут?

- Зовите меня Александром Сергеевичем. Или дядей Сашей - как вам удобней.

- Дять Саша, - тут же обратился Андрей, - перейдите теперь на заднюю лавочку, а мы втащим на лодку парашют. Иначе вам несдобровать.

- Что ты имеешь ввиду? - не понял тот.

- Эту ночь вы проведете на островке посреди лимана. Пока мы с ребятами подготовим все на хуторе. А парашют послужит вам пологом.

И впрямь громадное, наполовину мокрое полотнище с трудом втащили на лодку, насилу кое-как уместили. Затем, упираясь в нос, барахтаясь по пояс в воде, Андрей с помощью двух пассажиров стал выталкивать лодку обратно. Не без труда выбравшись наружу, отплыли на ветерок, занялись приведением себя в порядок: смыли кровь, грязь, умылись, освежились. Заметив под задней скамейкой ковшик, летчик облизнул сухие губы, попросил: - Зачерпни-ка из глубины, где похолоднее, - страшно пить хочется! Все нутро спеклось...

- Из болота, некипяченую? - ужаснулась Марта. - Ни в коем случае!

- Потерпите до островка, это близко, - поддержал ее Андрей. - Там есть и спички, и котелок, и тренога. Мы иногда тут уху замастыриваем.

- И удочки имеются? - заинтересованно спросил летчик.

- Конешно! И даже тазик с перегноем и червями.

Взяли курс на островок; пассажиры уселись на скомканный парашют, Андрей с веслом - на корме.

- Дядя Саша, - полюбопытствовала Марта, - почему вы не пытались выбраться сами, ведь прошло вон сколько времени. Не знали, в каком направлении двигаться?

- Нет, дочка, не поэтому. Я знал, с какой стороны берег доступнее рассмотрел при спуске. Но не был уверен, что сюда не достали еще гитлеровцы. Чтобы не попасться им тут же в лапы, решил дождаться вечера.

Такой ответ немного ее огорчил, так как умалялась заслуга напарника: летчик смог бы выбраться и без их помощи. Да и ранение не такое уж страшное. Но ведь могло быть и по-другому!

- Хорошо, что вы приводнились удачно, - сказала она. - Но мы искали бы вас и тогда, если б вы угодили в камыши, окруженные водой. Искали б, пока не нашли, - до самого темна!

- Я не нахожу слов, способных выразить всю мою благодарность. Большое вам пребольшое спасибо, ребятки! - Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

- Это Андрюше спасибо, - шепнула она. - Поиск организовал он.

- Андрейка, тебе наш разговор слышен? Огромное тебе спасибо, сынок!

- Пожалуста. Но мы не заради благодарности... просто нельзя же оставлять человека в беде!

- О благодарности мы и не думали! - подтвердила Марта.

В тайничке и в самом деле нашлось все необходимое. Котелок, неполный, чтоб скорее вскипел, поместили под треногу, развели под ним огонь, благо сухого камыша запасено было в достатке; кипяток взяла на себя Марта. Андрей помог раздеться, разуться для просушки. Почистил под руководством "дять" Саши пистолет, вскрыл часы: они хоть и тикали, но стекло изнутри запотело, нужно было просушить механизм. Пистолет Андрей разобрал и собрал трижды, последний раз - самостоятельно. Очень он ему приглянулся: не то что прящ!..

- Дять Саша, что вы намерены делать дальше? - поинтересовался, освобождая высохшее шелковое полотнище от строп.

- Трудный, сынок, вопрос... - не сразу отозвался летчик. - Конечно же, нужно во что бы то ни стало пробраться к своим. Только где они сейчас, свои? . .

- Наши ушли в ночь под девятое.

- Тех не догнать!.. А вот в тылу наверняка оставлены люди для организации партизанской борьбы; но этот вариант не менее трудный.

- А то! - согласился Андрей. - Попробуй с ними связаться. Небось, конспирация - железная...

- Александр Сергеевич, кипяток уже подостыл - я котелок в воду погружала. Еще немножко - и можно будет пить.

Чтобы ускорить дело, она зачерпывала воду кружкой и с высоты выливала тонкой струйкой обратно в котелок.

- Спасибо, - потерплю. Конспирация - это одно. Другое - если не к вечеру, то завтра нагрянут гитлеровцы, а сам видишь, во что я одет. Нужна гражданская одежда, иначе меня тут же схватят.

- С одеждой - придумаем! С едой тоже затруднений не будет. Даже ежли нагрянут фрицы, все равно с утра буду здесь.

- Не буду, а будем, - поправила Марта.

- Дять Саш, мы следили за воздушным боем... Правда, его и боем-то не назовешь. Почему вы не вмазали фрицам как следует, - ведь такие удобные случаи были!

- Тебе легко говорить! - вступилась, передавая котелок, помощница. -Уже пить можно. Это не на земле - кулаками драться...

- Да нет, Андрей, конечно же, прав, - залпом осушив котелок, сказал летчик. - Они действительно вели себя неосторожно - поняли, что у нас нечем "вмазать, как следует". Дело в том, что у нас уже были стычки; одного мы завалили, другой струсил и предпочел не ввязываться. Дали бы сдачи и этим, да кончился боезапас.

- Выходит, вас было двое?

- К сожалению, стрелок оказался менее удачливым: его прошило очередью.

Александр Сергеевич уронил голову, и Андрей заметил, как у него повлажнели глаза. - Славный был паренек... Жалко до слез...

Андрей тоже потупился, и Марта, чтобы как-то разрядить обстановку, достала остаток пирога:

- Дядя Саша, вы, наверно, проголодались. Съешьте вот. А завтра мы принесем еды побольше.

- Спасибо. Очень вкусный, давно такого не пробовал. - Откусив пару раз, завернул лакомство и отложил в сторонку. - Я оставлю это на завтра. За ночь может всякое произойти, и вы не сможете меня навестить.

- Пригремим в любом случае! - твердо заверил Андрей.

- И все-таки... Ты говорил про удочки; покажи, на всякий случай, где хранятся, - я - заядлый рыболов. Может, придется пожить на ухе. Рыбы здесь много?

- Навалом! Карп-болотнячок, мы его королевским называем. Вкуснятина и почти круглый год с икрой. А удилишки - вот они, из камыша торчат, видите. Черви - под этой кучей камыша. Остальное найдете в тайнике. Соль - в бутылочке.

- Запасливый ты мужик! - похвалил Александр Сергеевич. - Молодец, честное слово!

- Я тут бываю не один, с ребятами. Хочете, поймаем десяток-другой прям сичас? - предложил молодец.

- Уже поздновато, ребятки... Вы, небось, тоже проголодались, и матери наверняка хватились. Возвращайтесь к себе, отдыхайте. Да и я, признаться, устал смертельно!..

Возвращаясь, Андрей остановил лодку посреди плеса, посмотрел на помощницу - она сидела к нему лицом - и сказал:

- Это самое... У тебя тоже соль выступила на кофте. Ежли хочешь, ополосни платье и переоденься. Да и я вот весь в ряске. А стесняешься, то я отвернусь.

- Ой, я и сама об этом думала, только не решилась сказать!.. обрадовалась она. - И стесняться мне нечего, я же не ведьма с хвостиком

Она тут же избавилась от кофты и шаровар, благо комаров над плесом днем не бывает. Достала из сумки платье, принялась окунать его и теребить. После чего вдвоем, скрутив жгутом, отжали воду. Встряхнув, расстелила в носовой части лодки на положенные поперек весло и шест.

- Теперь, пожалуйста, отвернись: я прополосну и лифчик, а то щипет нет спасу.

- Об чем разговор! Можешь прополоснуть и трусы. Не боись, я тоже подглядывать не стану. Ежели, конешно, доверяешь.

- Спасибо. Тебе я вполне доверяю.

Он повернулся к корме лицом и, присев на корточки, уставился в темную, впрямь кажущуюся бездонной, воду. Неожиданно для самого себя увидел вдруг сбоку четкое, как в зеркале, отражение ее бюста, когда она склонилась над бортом прополоснуть снятый бюстгальтер. Марта об этом вряд ли догадывалась, но Андрей зажмурился и отвернулся - из желания честно исполнить обещание не подглядывать, даже если это всего лишь "сиськи". Так и просидел, не шевелясь, пока она, одевшись, не сказала:

- Все, Андрюша, спасибо. И за лифчик, и за трусы - как на свет народилилась! Сними и свое - простирну.

- Это можно. А я тем временем искупаюсь. А то давай вдвоем наперегонки сплаваем.

- Плавать я еще не научилась, к сожалению.

- Как, даже по-собачьи? - удивился он. - Ну ты даешь!..

Встал на корму, чуть присел и, слегка оттолкнувшись, скрылся под водой; лодка, качнувшись, отошла метра на три и остановилась. Поднырнув под нее, притаился у носовой части. Минуты через полторы Марта, смотревшая, где же он вынырнет, заподозрила неладное:

- Ой, мама! - обеспокоилась не на шутку. - Где же он? Ой, господи, никак утонул!.. Что же делать? . .

- А я тута! - Андрей, рот до ушей, высунул голову из-за борта.

- Ненормальный! Разве ж так можно! ... У меня сердце захолонуло, думала, утонул. - На глазах ее блестели слезы.

- Не боись, я на ерике вырос!

Довольный проделкой, откинулся на спину и, работая ногами так, что брызги летели, словно от винта, уплыл на спине метров на десять, прежде чем повернул обратно. Вода сверху теплая, даже горячая, но на метр глубже - до неприятного холодная. Наплававшись и, уже у лодки, брызнув пару раз на все еще неодетую Марту (в ответ на что та пригрозила огреть шестом), вскарабкался обратно и сел на лавочку рядом.

- Ой, мама! - взвизгнула она. - Что это у тебя на ноге?

- Где? А, это... Пьявка прицепилась. И уже насосалась, подлая, - Ногтем сковырнул и выбросил за борт.

- Фу, какая мерзость! - Соседку передернуло. - Больно кусается?

- Не-е, они совсем не страшные. Токо кровь долго после них сочится.

- Надо бы говорить не "токо", а "только", понял?

- Понял. Спасибо, учту. Какая ты еще беленькая-незагореленькая! обхватил ее за плечи и притянул к себе.

- Как сейчас смажу, так мало не будет! - отпихнув, замахнулась ладошкой - Холодный, как жаба... И много себе позволяешь!

Ни в голосе, ни во взгляде сердитости не усматривалось, но он поспешил заверить:

- Виноват, больше не буду, чес-слово!

- Смотри мне, а то схлопочешь!.. Не посмотрю ни на что...

Поднялась, бросила ему полусухие уже штаны, оделась сама; села рядом, улыбнулась, как ни в чем не бывало.

- Это самое... Ты че, в бога веришь?

- С чего ты взял?

- Ну как же: в балке сказала "ей богу", а теперь вот - "ой господи". И небось была пионеркой.

- Я к религии равнодушна, просто - мама у меня верующая.

- Она что же, верит, что на небе есть рай, а под землей черти в аду грешников на сковороде поджаривают?

- Ну, в это, может, и не верит.

- Какая ж тогда она верующая?

- Я у нее тоже спрашивала. Она объяснила так: верующий - это тот, кто не совершает богопротивных поступков, добрый и милосердный к людям и всему живому, не эгоист, не вор, не предатель... ну и все такое.

- Тогда получается, что и я верующий. Толь-ко, - разбил он неправильно произносимое слово на слоги, - бог с попами тут ни при чем! И вобще религия - это...

- Давай поговорим лучше об Александре Сергеевиче - что мы можем для него сделать.

- А че тут говорить? Я уже все обмозговал. Ежли и вправду нагрянут фрицы, он переждет несколько дней здесь. Пока рука подживет. Гражданскую одежду мы с ребятами раздобудем. Потом поживет на хуторе, спрятать есть где. Правда, насчет партизан... - Видя, что она вертит головой, спросил: - Ты че, не согласна?

- Уже все и обмозговал!.. Мог бы и со мной посоветоваться. Дядя Саша теперь не только твой, но и мой подопечный тоже!

- Пожалста! Не ндравится мой план - предложи свой. Одна голова хорошо, а полторы лучше.

- Не "ндравится", "полторы"... Хвастунишка несчастный! - обиделась за полголовы, не стала и поправлять произношение. - Совсем ни во что меня ставишь.

- Извини. Я...

- Не извиняю! Невежа...

- Больш не буду, чес-слово. Ну, брякнул шутя...

Игривое настроение все еще колобродило в нем, он взял ее ладошку в свои, стал гладить, заискивающе глядя в глаза, - заглаживал вину.

- Ох и схлопочешь, лиса! - Марта, хоть и приятно ей было такое проявление доброго отношения, ладошку выдернула и даже погрозилась влепить затрещину.

- Ну у вас и привычки: как что, так и по мордасам, - упрекнул, отшатнувшись.

- А что, уже получал?

- Я пока что нет. А вот твой брательник двоюродный не так давно от Иринки схлопотал... Он тебе не рассказывал?

- Говорим о серьезном деле, а ты - с какими то Иринками! - отвергла она постороннюю тему. - Я вот что хотела бы посоветовать: пацанам своим про летчика ничего пока не говори. Одежду и поесть приготовим мы с мамой, она мне в этом не откажет. А на дальнейшее...

- Маме твоей говорить нежелательно! - возразил Андрей.

- Если опасаешься, что как немка она ненадежная, то клянусь - это не так. Честное пионерское! Даже, если хочешь, - ленинское.

- Смотри, такими словами не бросаются!

- Я знаю, что говорю. Потом, мама ведь доктор, а вдруг случится осложнение - ты же видел, какая опасная рана.

- 0но, конешно, ты права, но... не говори пока хуть про островок. Он секретный, и мало ли для чего может пригодиться при немцах. Скажи, что дять Саша находится... ну, например...

- Нет, Андрюшка, - перебив, крутнула головой собеседница, - я маме еще никогда не лгала и ничего сочинять не буду. Расскажу все как есть, и будь, как ты выразился, спок - она не подведет.

То ли с недоверия, то ли у него появились кой-какие догадки, но он пристально посмотрел ей в глаза.

- Что ты на меня так смотришь? - заметила она.

- Как говорила и моя учителька...

- Не попугайничай!

- Сперва дослушай: ты мне начинаешь не ндравиться, - переиначил ее фразу. - За то, что не слушаешься старших.

- Во-первых, в слове "нравиться" - если выражаться по-русски - "д" не употребляется. А во-вторых, ты, конечно, старше, но я тебе не навязываю, а всего лишь прошу согласиться.

- Ох ты и хитрая! Ну, ладно: нехай один раз будет по-твоему.

С вечера долго не спалось. Перед мысленным взором один за другим возникали эпизоды закончившегося дня. При этом те из них, что касались непосредственно летчика, почему-то не казались уже главными. Гораздо большее впечатление осталось от вторжения в его жизнь этой простой и в то же время необыкновенной девчонки.

Вначале, когда эта веснущатая так бесцеременно столкнула его со своей драчливой худобины да еще и обозвала дураком ненормальным, она вызвала неприязнь и желание отодрать за косы... Вовремя извинилась, а то бы дошло и до этого. Затем неприязнь постепенно уступила место заинтересованности, перешедшей в уважение. Оказалось, что она - красивая девочка и притом "сурьезная, строгая, неразболтанная, как некоторые, хуть та же Нюська Косая". Такие, примерно, мысли не давали Андрею уснуть.

Мать видела, как он вчера, уже под вечер, мастерил себе прящ, а утром умчался на гравийку за камушками. Чей-то рыжий котище, задирака и драчун, просто житья не стал давать Мурзику, и сын собирался проучить паршивца и отвадить. Правда, не вернулся вскоростях, как обещал, но это не впервой днями пропадать на ерике. И она не особенно и беспокоилась, разве что из-за того, что весь день был, считай, впроголодь. Слыша, что тот ворочается дольше обычного, поинтересовалась: - Ты чиво, сынок, не спишь? Комаров я вроди усех передавила.

- Комары ни при чем... Видел седни воздушный бой, никак с головы нейдет. Самолет наш сбили фрицы...

- Я як раз доливку домазывала, слыхала, як гуркотели да стреляли, аж хотела выйтить поглядеть. Кажуть, летчика, сердешного, прям под парашютом застреляли, ироды. Ходили шукать, да не нашли, где упал. Мабутъ, в лиман угодил.

- Вы тоже ходили?

- Собралась було и я, а тут прибегае кума Ивга. На бригаде, говорыть, анбары открыли, разбирають по домам зерно. Так мы с нею, забыла тебе и похвалиться, тожеть по чувальчику привезли.

- А на чем везли?

- Ванько возок предложил. Они как раз с Варей цельных два притарабанили. А посля и нам с Ивгой и погрузил, спасибо ему, и довезти помог.

- И много в них было пшеницы?

- Оба анбара пошти полные. Пшеничка в мешках - мабуть семенная. А може на госпоставку готовилось, да не успели вывезти. Хорошо, хуть хвашистам теперя не достанется.

- Мам, мы же с вами русские. Надо говорить не "хва", а фашистам, поправил ее сын. И добавил: - Нужно выражовываться правильно!

- Какая, сынок, разница, - слабо возразила мать. - Ежли правильно, то имя им - изверги рода человеческого. Оно бы и понятней каждому. - Помолчав, вспомнила: - Хлопци спрашували куда это ты запропастился. Они усе были коло анбаров: Ванько навытаскивал в сторонку цельный штабиль мешков, Федя с Мышком присматривали, а они с Борькой помогали нашим развозить по дворам. Нам с кумой, Лизавете Шапорихе, Мачням завезли. Та, мабуть, усем, в ково ребятишек куча, успели.

"Ничего, - подумал Андрей, - мы с Мартой тоже не на прогулке были. Узнают - попрекать на станут".

Матъ еще долго пересказывала новости дня, душа требовала выплеснуть наболевшее; но Андрей недослушал - сморил-таки сон.

Проснулся рано: поблизости ухали взрывы, стекла в окнах беспрерывно позвякивали; Не спала и мать.

- Мам, что это за грохот, как вы думаете? - спросил, видя, что и она готовится вставать: сидя на кровати, свивает волосы в узел на затылке.

- Хто ево знаить, сынок... Арудия бьють, а може, станцию бомблять. Хронт наближаетца... Ты седни на ерик не ходи, чуть што - зараз домой беги.

- На ерик не пойду, но мне, мам, нужно отлучиться в одно место, предупредил на всякий случай.

- Што за место?

- Опосля скажу. Это не надолго.

- Ты и вчерась говорил ненадолго, а явился вечером. Неужто за цельный день не накупался?

- Да не купаться я ходил! Мы, мам, летчика ходили искать. И нашли, так что он не погиб, хуть и упал в лиман.

- В лимане - и нашли? - удивилась и явно обрадовалась мать; перестала прибирать кровать, подсела к нему. - Как же вам это удалось?

- Благодаря лодки. А упал посреди, считай, лиману да еще и раненный.

- И сильно ранитый?

- Он считает, что не очень. А вобще - руку пулей распанахало. Видать, разрывная: рана страшная, вот в этом месте, - показал.

- Пошто ж мне учерась еще не сказал? Я бы хуть исть приготовила. Он зараз где?

- Спрятанный в надежном месте. Токо вы, мам, никому, ладно? Надо, чтоб поменьше кто знал, - предупредил, зная что мать непременно захочет поделиться доброй вестью с соседями. - Потому-как не седни-завтра нагрянут гитлеровцы, как бы кто не проговорился. А насчет поисть уже договорено.

- Я, сынок, ежели б кому и сказала, то их бояться не след: выслуживаться перед супостатами не станут. А с кем же ты был, что говоришь "мы"? Усех наших ребят я видела коло анбаров.

- Девчонка одна напросилась - возьми да возьми. Я возвращался балкой, а она пришла туда за козой и тоже видела, как летчик выбросился с парашютом. Сказала, что санитарному делу обучена - сделает, ежли что, перевязку. И не возьми я ее с собой, летчик мог схлопотать гангрену, по-врачебному заражение, от которого умирают.

- Постой, это не та, конопатенькая, что поселились с матерью у деда Готлоба?

- Она самая. Токо... только она не конопатая, а немного веснущатая.

- 0х, здря ты, сынок, с ними связался! - Мать, снова занявшаяся было постелью, села на кровать обеспокоенная. - Они ить немчура, и мы не знаем, какого ляда пожаловали. Мало ли чево...

- Сперва и я так подумал. А потом рассудил: не все ж волки, кто серым родился! И потом, ее мать и теть Эльза - родные сестры.

- В народе говорят: и в семье не без урода. Знать бы, что у ей на уме...

- Нет, мам, они хуть и немцы, но - я так понял - наши, и вы о них плохо не думайте.

Было еще рановато, когда Андрей в одних трусах выскочил во двор размяться физзарядкой. Подтянувшись несколько раз на турнике, поколотив самодельную "грушу", умылся по пояс, надел новые штаны и рубашку. Есть не хотелось. Сказал матери, уже хлопотавшей по хозяйству, чтобы не переживала, если задержится опять. Огородом спустился в балку и направился в конец хутора.

Вчера, возвращаясь с лимана, торопились: матери - и его, и ее - уже, поди, беспокоились. Пожав Марте у калитки руку и сказав "До утра!", он заспешил домой. Отойдя, вспомнил про прящ, но возвращаться не стал. Интерес к этой подростковой забаве сошел на нет, уступив место более глубокому увлечению. Всю дорогу до хаты и весь остаток вчерашнего дня думалось только о Марте. Вот и сегодня: от предстоящей встречи было волнительно на душе... Не заметил, как оказался у крайнего огорода.

Межевой стежкой поднялся по пологому склону до конца кукурузы и решил немного здесь переждать: показалось, что пришел рановато. Сел под копешку, потянулся, сладко зевнул. Прошедшая ночь была душной, плелся какой-то кошмарный сон, и он явно недоспал. Солнце протискивалось сквозь оранжевую муть у горизонта и обещало день не менее знойный, чем вчера. Но это мелочь, подумал. Интересно будет, если он придет, а там ничего не готово. Несмотря на ее заверения, что приготовят с матерью все необходимое. Понадеялась, а мать решит, что ввязалась не в свое дело, отругает и больше вообще не пустит от хаты ни на шаг. Может, просто потому не пустит, что один на один с незнакомым и почти взрослым пацаном. А вобще, решил Андрей, этого опасаться не след: с Дедой-то они старые друзья, он верняк замолвит слово в его пользу!

Поровнявшись с терновничком, вспомнил о пряще; "Отдам его Мишке, он давно ими бредит", - подумал.

Шарик с будки зашелся было звонким лаем, но тут же и умолк: узнал старого знакомого. Во дворе индюк важно расхаживал около двух индюшек, довольно невзрачных с виду. А вот убранство пернатого щеголя вызвало усмешку: растопыренные крылья, хвост веером, синяя пупырчатая шея с длинной зеленой сосулей над клювом придавали ему скорее потешный, нежели важный вид. Услышав свист, задавака тряхнул сосулей и выдал несколько утробных звуков что-то вроде "куплю, плюх-плюх!" Через минуту скрипнула дверь, и из сеней показалась Марта. Пройдя к навесу летней кухни, приветливо улыбнулась:

- Здравствуй. Ты сегодня выглядишь по-другому.

- Зато ты такая же, как и вчера.

- Некрасивая?

- Скорей наоборот.

- Так я и поверила!

Одета в платье поверх шароваров - немаркое, с длинным рукавом, с двумя накладными карманами. Андрей понял: оделась специально для лимана. Но спросил:

- У тебя все в поряде?

- Ты хотел сказать - в порядке? Конечно: приготовили все необходимое. А у тебя? - кивнула на сандалет.

- Палец? Нормально! Бинт уже не нужен. Может, двинем, росы нет.

- Придется чуток подождать: мама хлеб выбирает из печи.

- А я торопился!..

- Успеем, сегодня - не вчера. 0н, наверно, еще спит. Груш хочешь?

- Принеси, я в этом году их еще не пробовал.

- Внизу не осталось - бойцы угощались. Идем влезем на дерево, наверху много. И дяде Саше нарвем.

Груша эта также знакома: ее плодами друзья Рудика угощались не один год. Усевшись на ветках, переглядываясь и улыбаясь друг дружке, они хрустели ими с удовольствием.

- На вашем порядке что, только трое девочек? - нашла она тему для разговора.

- Не считая мелких, да.

- А ребят сколько?

- Сичас пятеро. Со мной. Два приходятся тебе соседями. Еще не познакомились?

- Виделись издали. И еще я слышала, что одного зовут Патронка. Это, конечно, кличка. А почему его так прозвали?

- Мишку? Он как-то пальнул из отцовского ружья по воронам и хвалится: с первой патронки - пятерых укокошил. Отсюда и пошло: Патронка, - объяснил Андрей метод образования кличек.

- Странные у вас тут обычаи, - усмехнулась она. - У Рудика тоже кличка имелась?

- Обязательно: Рудой.

- Мар-та! - позвали от хаты.

- Бегу-у! Уже, наверно, все готово, - сказала она, спрыгнула вниз и убежала, придерживая карманы с десятком груш.

Неспеша доев свою, Андрей тоже слез и направился к навесу. Но едва отошел от дерева, как до слуха донесся странный, быстро нарастающий со стороны балки, шум. Вдруг резко, заставив вздрогуть, протарахтела пулеметная очередь. Кинулся через акации к дороге - по ней, вздымая шлейф пыли, мчали мотоциклы. За рулем и в колясках, оборудованных пулеметами, сидели, низко нахлобучив каски, военные с серыми от пыли лицами. "Так ведь это ж фрицы!" догадался он.

Мотоциклы сворачивали налево и катили вдоль хутора. Следом показались столь же быстроходные бронированные машины - танкетки. Две из них свернули в акации и заглохли в нескольких метрах от Андрея. Из люков вверху высунулись белобрысые, тоже с замызганными лицами, головы. Андрей присел за копешкой, затем, пятясь, отполз к терновничку - тому самому, где вчера приветствовал его красавец-петух.

С брони спрыгнуло трое оккупантов в комбинезонах и один, одетый иначе, - в кителе с погонами; последние, а также кобура на ремне, давали повод предположить, что он постарше званием. Захватчики, отряхивая пыль, громко переговаривались, бодро и беспечно, словно вернулись с приятной прогулки. Старшой прошел к сеням, грохнул сапогом в дверь, требовательно прокричал: Матка! Матка, виходить!

- Из сеней вышел Деда, заговорил с ним по-немецки. Подошли и остальные, обступили, загалдели. Получив пару ведер, направились к колодцу.

Шарик, до хрипоты в горле натягивая цепь, с яростным лаем кидался на проходивших рядом с будкой чужаков. Один из солдат замахнулся сапогом, но поддеть не сумел - пес увернулся. Шедший последним старшой достал пистолет и выстрелил дворняге в пасть. Собака свалилась, скребя лапами... Тем временем у колодца, раздевшись догола, по-жеребячьи ржали, обливаясь холодной водой, подчиненные. Убийца собаки неспеша сбросил китель, нательную, в серых от пота разводах, сорочку; тонкой струей ему стали сливать на спину, он отдувался, фыркал, блаженно кряхтел.

Встав на колени, невидимый сквозь густую листву, Андрей наблюдал за пришельцами. Так вот они какие, фашистские оккупанты... Эти два слова он слышал часто, и воображение рисовало их этакими пиратами-бармалеями звериный оскал, небритые, увешаны кривыми ножами, пистолетами и гранатами, с черной повязкой на глазу. Оказалось, однако, что облик вполне человеческий. Это, впрочем, не уменьшило неприязни: сытые, самодовольные "хари" вызывали отвращение и ненависть. Возмущало и то, как себя ведут - самоуверенно, хозяйски, будто прикатили к себе домой. Подлые убийцы! Застрелить собачку только за то, что добросовестно исполняла свои обязанности... Ведь не укусила же! Вот так, наверно, и с людьми: чем-то не глянулся - и на мушку. Эх, был бы автомат, изрешетил бы, гадов, - и в подсолнухи, ищи-свищи!

Но ничего, кроме складника да еще пряща с боеприпасом, у него при себе не было. Как, впрочем, не было и страха или растерянности. К злости примешивалось сожаление, что не успели выйти со двора: дять Саша вторые сутки не емши и неизвестно, когда теперь они к нему прорвутся.

Наобливавшись, солдаты отправились к машинам, а офицер с одним из подчиненных прошли к дереву. Запихиваясь, старшой тряс ветки, а солдат, одной рукой посылая в рот грушу за грушей, другой подбирал падающие в ведро; наполнив, ушел к своим угощать.

Доев последнюю грушу, старшой достал из кобуры пистолет и начал к кому-то подкрадываться. Андрей придвинулся к краю укрытия и увидел: к курам. Не подозревая об опасности, они беспечно копошились под вишней, куда хозяева специально для них высыпали пепел.

Хрястнул выстрел. Всполошно кудахча, неструхи кинулись врассыпную, а одна - трепыхалась в судорогах, вскидываясь кверху, словно подранок. Не струсил лишь петух: озадаченно топтался вокруг нее, что-то недовольно бормоча; несколько раз клюнул подопечную, как бы призывая к порядку... Не оставил ее и после того, как "охотник" выстрелил и по нем, лишь отскочил от взметнувшейся рядом земли.

Вероятно, обеспокоенная стрельбой, во двор вышла женщина средних лет и роста, даже издали удивительно похожая на хорошо знакомую Андрею "теть" Эльзу; догадался: мама Марты. Охотник поднял убитую курицу за лапу и швырнул хозяйке, что-то приказав; та ответила по-немецки и прошла к летней кухне.

А петух все еще почему-то не убегал. Недовольно бормоча, издали с опаской поглядывал на незнакомца, забравшего его подругу. Не желая вспугнуть, последний стал целиться издали, но тщательно: опустившись на колено и положив пистолет на запястье левой руки. Переливавшаяся всеми цветами радуги цель не стояла на месте, и стрелок долго не мог поймать ее на мушку. Наконец нажал на спуск, щелкнуло, но выстрела не последовало. Петух, тем не менее, подпрыгнул, сердито кудкудахнул, но... опять-таки не убежал. Немец извлек пустую обойму, затолкнул запасную. И тут случилось совсем уж непонятное: не успел изготовиться снова, как жертва, безо всякого повода высоко подпрыгнув, с кудахтаньем скрылась в акациях... Озадаченный, тот пошел следом и неожиданно заметил притаившегося в терновничке Андрея.

- О-о!.. - протянул удивленно, изогнув белесые брови. - Ком гэр!

Он что-то еще лопотал по-своему - Андрей, разумеется, не понял; зато жест пистолетом был красноречив и означал: подь-ка сюда! Такой поворот дела предусмотрен не был и застал явно врасплох. В растерянности малец даже забыл про прящ в руке. Лишь выбравшись на карачках наружу и поднимаясь с колен, спаситель петуха спешно отвел руку назад и взмахом кисти отшвырнул улику к кусту.

Не испытывая особой тревоги, прикидывал, что же предпринять? Первая мысль была - метнуться в акации, проскочить в подсолнухи, попробуй догони! Но ведь у него наготове пистолет... Уж на этот раз он не промахнется, пристрелит - и глазом не моргнет. Прикинуться чокнутым, будь что будет? Сделал три нерешительных шага навстечу, настороженно глядя в водянисто-голубые вражьи глаза. Собирался уже изобразить придурковато-покорную мину на лице, как вдруг высокомерно-презрительная физиономия гитлеровца исказилась злобной гримасой: это фашист заметил повисшую на кустарнике рогатку с резинками и кожаткой и наверняка догадался о причине неудавшейся охоты на почти ручного петуха. Словно взбесившись, зверем сорвался с места, сгреб всей пятерней правое ухо подростка и с таким остервенением крутанул, что брызнула кровь.

Стиснув зубы от боли, Андрей обеими руками вцепился в кулак, нащупал мизинец, отогнул и с силой дернул вбок. Тот отпустил ухо, но замахнулся рукояткой пистолета. От удара спасла выработанная боксом реакция: вовремя отшатнулся, и удар пришелся вскользь. Чтобы избежать следующего, отпрыгнул в сторону, но, споткнувшись (схватка случилась на грядке с окученной картошкой), растянулся в полутора-двух метрах. У Андрея екнуло серце, когда фашист взвел пистолет и нацелил дуло промеж глаз...

В этот критический момент на его руке, пронзительно взвизгнув, повисла Марта. Выстрел прогремел, но пуля ушла в землю рядом. Белая от ужаса, вся в слезах, девчонка лепетала что-то по-немецки, кошкой вцепившись в рукав кителя. В следующее мгновение подоспела мать, ухватилась за левую руку - и тоже стала умолять пощадить "киндер".

Нетрудно представить, чем все бы кончилось, не подоспей солдат с каким-то срочным сообщением. О важности его свидетельствовали возбужденный вид последнего и то, что начальник, выслушивая (Андрей с Мартой, прикрываемые матерью, тем временем пятились к хате), сунул пистолет в кобуру и заспешил к танкеткам в акации.

Во дворе, приставив лестницу к лазу на чердак, мать приказала: - Быстро наверх! И сидеть тихо, пока не позову.

Когда за ребятами захлопнулась дверца, она унесла лестницу за сарай и сунула в густой малинник.

В прохладном сумраке (камышовая, под корешок, кровля не прогревалась даже в августе) спасенные, пригнувшись и держась за руку, пробрались к чердачному окошку в одно стекло и затаились прислушиваясь.

- У те... тебя шея в крови, - часто дыша, шепотем сказала Марта. - И ру... рубашка... все плечо. Ты ранен?

- Вроде нет... Из уха, наверно: чуть, гад, не открутил совсем.

- Повернись к свету. Красное, как помидор... Больно?

Носовым платком осторожно промокнула надорванную мочку, принялась удалять кляксы с шеи.

- Печет немного... Ты не разобрала, о чем докладывал этот прибежавший фриц? Я уловил слово "комиссарен".

- Он сказал, что по шоссе скачет на лошади красный комиссар. И что он уже близко.

- И ты молчала! - Андрей встал на колени и, протерев стекло, припал к окошку.

- Я же еще не кончила же!.. - упрекнула она, тоже подхватясь. - Надо убрать, пока не засохла. - Продолжила с помощью слюны и платка убирать с шеи кровь, - Говори, что видишь.

- По гравийке со стороны Ивановки на лошади действительно скачет какой-то военный. Уже приближается к мосту... это метров четыреста отсюда. Хорошо видны портупея поверх гимнастерки... на ремне кобура, а на груди, кажись, футляр от бинокля. Фуражка, как и гимнастерка, командирские. Похоже, и в самом деле комиссар или командир.

- Все, Андрюша... весь платок в крови.

- Спасибо. - Он подвинулся, дав и ей место у окошка. - Галопом скачет... Неужли не знает, что тут уже кругом враг?

Словно в подтверждение сказанному, заработал мотор танкетки - она, видимо, развернулась на месте, и в следующий момент резко застучал пулемет. Тотчас же, вскинувшись на задние ноги, рухнула лошадь; всадник, успев соскочить, кинулся в сторону подсолнухов. Тут последовала еще очередь, продолжительнее первой, и комиссар (назовем и мы его так), словно споткнувшись, упал...

Фыркая, танкетка напрямик, подминая подсолнухи, устремилась к мосту небольшому, деревянному, служившему для пропуска весенних вод. С броневика спрыгнул старшой, крадучись приблизился к раненому (тот оказался в стороне от места падения). Через некоторое время оттуда до окошка донесся слабый хлопок выстрела. После чего танкетка тем же следом вернулась обратно.

- И чего его занесло сюда, этого комиссара? . . - вздохнув, нарушила тягостное молчание Марта. - Чтобы так вот умереть...

- Кто-кто, а он-то должен бы знать, что враг уже здесь, - заметил Андрей.

Отошли и сели в метре от окна. Разыгравшаяся трагедия потеснила собственные тревоги, и даже частая стрельба, раздававшаяся по всему хутору, не вызывала особой озабоченности: тоже, видать, на "дичь" охотятся. Когда глаза снова привыкли к сумраку, заметили кучу старого барахла. Марта взяла из нее свернутую в рулон половую дорожку домотканной работы, раскатала, предложила садиться.

- Мне бы прилечь. Что-то плечо ноет, этот черт задел-таки рукояткой пистолета.

- Ложись. - Она раскатала рядом вторую, еще одну положила заместо подушки под головы, примостилась рядом. Опершись на локоть, задумчиво смотрела на товарища. Андрей взял ее ладошку, положил себе на грудь, крепко пожал.

- Я теперь по гроб жизни твой должник, - признался, глядя в глаза своей спасительницы. Не подоспей ты, мне бы точно хана... Расскажи, как это у тебя вышло.

Она высвободила руку, легла навзничь. - Когда послышалась стрельба, а потом затарахтели эти мотоциклы, мама сразу сунула в закуток под припечком приготовленное для дяди Саши, - начала она неторопливо. - А мне велела залезть под топчан. Хотела выйти на стук, но дедушка придержал, вышел сам. Потом он вернулся и сказал, что немцы ушли к колодцу умываться, а маме приказано приготовить им горячий завтрак. Подали мне старое ватное одеяло, велели не вылезать и вышли. Постелила, лежу. Слышу - выстрел, затем еще. Почему-то стало страшно за тебя; я оставила убежище и подошла к окну на огород. Вижу, ты вылез из кустов, а он кинулся к тебе с наганом... Не помню, как я распахнула окно, как выпрыгнула, как вцепилась ему в руку... закончила она свой рассказ.

- Да-а... Еще секунда - и не успела бы. Никогда не подумал бы, что ты такая храбрая и отчаянная! Он ведь мог прикокнуть и тебя.

- Не знаю, как получилосъ, ведь я, вообще-то, трусиха. Но о себе даже не подумала. Конечно, если б не мама, он отшвырнул бы меня, как котенка. И не случись этот несчастный комиссар.

- Да, конешно, - согласился спасенный. Помолчав, добавил, с оттенком неприязни: - Я знаешь, что сичас подумал? Вдруг он предатель и спешил сдаться им в плен. Ну не может быть, чтоб командир - и не знал обстановки!

- Даже если и так, - согласилась она. - Но ты обязан ему жизнью и не должен говорить о нем с презрением. Кто б он ни был, мне его жалко.

- Ну, нет... ежли он изменник Родины, то туда ему и дорога!

- Как ты можешь такое говорить! - искренне упрекнула она. - А еще говоришь - тоже верующий...

- На изменников и предателей милосердие не распространяется, им не может быть прощения!

Последовала долгая пауза. Ее прервала Марта вопросом: - Как получилось, что ты - никак не ожидала! - не сумел спрятаться понадежней? И чем надосадил ему, что он так взбеленился?

- Случайно получилось... А взбеленился потому, что я помешал ему застрелить петуха.

- Помешал? Как это?

- Пужнул из пряща, он и удрал в акации.

- И ты рисковал из-за какого-то петуха? - не одобрила она поступка.

- Не какого-то. А красивого и умного. Навроде тебя.

- Нашел время для комплиментов! - не приняла она шутки.

- Ты же сама говорила, что очень его любишь. Да и мне он нравится. Я и решил спасти его от смерти. Как ты меня.

- Сравнил тоже!..

- Ну, а посля, когда фриц сцапал меня за ухо, я ему чуть еще и палец не вывихнул, вот он и озверел. А, что было, то прошло...

- Хорошо, если прошло. Ш-ш-ш... - подняла она указательный палец, призывая помолчать: от летней кухни донесся разговор немца с матерью; Марта прислушалась.

- Что-нибудь поняла из этой джеркотни? - спросил, когда там затихло.

- Почему бы и нет? Только не все расслышала.

- И о чем они толковали?

- Да так, ничего особенного... Я имею в виду - не о нас с тобой.

- А все ж? - настоял он.

- Ну... вначале интересовался, скоро ли будет готов завтрак, поторапливал. Мама сказала, что виновата индюшатина, она вкуснее курятины, но уваривается дольше. Спросил, нет ли шнапсу - водки, если по-нашему.

- И все? А говорили долго.

- Спрашивал за папу - служит ли на стороне большевиков.

- А она что? - допытывался Андрей, видя, что та чего-то недоговариет. Сказала, что он давно помер?

- Вроде того... Только не помер, а что его расстреляли как врага советской власти.

- Да? - всерьез удивился он. - Что, так и было? Вчера ты говорила другое.

- Ты как маленький, ей богу!.. Конечно все не так. Но если честно, я действительно была неточна... А сегодня могу сказать тебе правду. - Марта придвинулась вплотную и стала говорить шепотом, словно их мог подслушать кто-то посторонний: - Мой папа воевал против фашистов еще в Испании... Слышал про испанскую революцию?

- Немного знаю.

- Так вот, папа командовал там интернациональным батальоном. И хотя одолеть фашистов не удалось, когда он вернулся на Родину, его представили к ордену и присвоили воинское звание капитан. Потом, еще перед войной, заслали в Германию разведчиком... Я от мамы только недавно об этом узнала. И орден Красной Звезды своими глазами видела. Не веришь?

- Ну почему ж... Верю. Токо это ведь строгая-престрогая военная тайна!

- Коне-ечно! Мама меня предупреждала. Но тебе я доверяю, ты не разболтаешь.

- Даже если кишки из меня будут тянуть - про это не пикну, - заверил Андрей на полном серьезе. После паузы спросил о другом: -Ты сказала... она им что, индюшку зарезала?

- Это дедушка, вчера еще, для дяди Саши. А сварила мама не всю. Может, решила поддобриться, чтоб этот змей про нас не вспомнил.

- Да одной курицы на всех и не хватило бы, - согласился он с таким ее предположением. - А что это за чемоданчик виднеется?

- Где? - не поняла она.

- Вон, из тряпья выглядывает, - показал на кучу хлама.

- 0й, это ж мамина пишущая машинка. Из города прихватили, жалко было оставлять - новенькая.

- Ни разу не приходилось видеть! Можно посмотреть?

- Конечно.

С чемоданчика-футляра сняли крышку. В нем, отливая черным лаком, находилось чудо намного сложнее швейной машины, каковую видеть ему уже приходилось.

- Ух, ты! Красивая. Это ж надо придумать! А написано не по-нашему.

- Немецкая, "Ундервуд" называетея. Андрей потрогал клавиши, пошатал рычаг проворота валика, заметил:

- Вот бы нам такую!..

- Зачем она тебе?

- Не мне, Феде, моему соседу. Он годнецкие стихи сочиняет, хочет стать поэтом, а им машинка - во как нужна.

- Иметь такие вещи кому попадя не разрешалось. А теперь, наверно, и тем более. Вот только плохо мама ее спрятала. Давай перепрячем в более укромное место.

Диковину задвинули в темный угол и прикрыли всевозможной рухлядью.

Ухо у Андрея вспухло, но жар спал; перестало ныть и плечо. То, что их не стали искать, успокоило окончательно. Только вот что происходит на хуторе? Отчего-то стало тревожно на душе, хотя выстрелов слышно уже не было.

Марта, заложив руки за голову, молча смотрит вверх, прислушиваясь к разговору, доносящемуся со двора, - там уже завтракают. - Ой, глянь!.. показала на крышу. - Как они нас не покусали...

Андрей поднял глаза - прямо над их головами висело с блюдце величиной пепельно-серое осиное гнездо. По нему взад-вперед сновали десятка два крупных, с черно-желтыми брюшками, ос.

- Не боись, это не фашисты, они первыми не нападают, - успокоил он. Они, как мы, - нас не трогай и мы не тронем, а ежели разозлишь, тогда берегись: . . - А сам подумал: "Хорошо, что невзначай не задели головой - ох и досталось бы на бедность!"

- Неужели тут и ночевать придется? . . - понаблюдав за осиным семейством повернулась она к нему

- Ежели торопили с завтраком, можно предположить, что скоро умотнут дальше.

- Или - что сильно проголодались... Давай хоть разговаривать, чтоб скорей время прошло.

- Давай. А о чем бы ты хотела?

- Хочу вернуться ко вчерашнему нашему разговору... Помнишь, ты, перед тем, как взлететь уткам, сказал: "А у меня было совсем даже наоборот". Это как понимать?

- Чтой-то не припомню, о чем мы тогда говорили...

- А еще хвалился отменной памятью!

- Вобще, если честно, то, конешно, помню... Токо...

- Ну вот, опять "токо"; ты ведь уже перешел было на "только".

- Да понимаешь, ты такой вопрос задала...

Андрей помедлил, обдумывая, как бы поделикатней ответить. Дело том, что "было" у него с той самой Нюськой, не заслуживающей, по его словам, имени поласковей. Это была не любовь и даже не дружба - так, недоразумение, о котором лишний раз и вспоминать не хотелось.

- Если это сердечная тайна, то можешь и не говорить, - пошла навстречу собеседница, видя, что он медлит.

- Да никакая не тайна. Ежли интересуешься, могу и рассказать... Возвращались мы однажды с ерика, ходили купаться. Мы - это трое ребят и две девчонки - Варька и новенькая, которая только недавно появилась на хуторе. Тоже, если не присматриваться, красивая, к тому же веселая - хохочет по пустякам. Было уже поздно, живет она на самом краю, попросила меня проводить до хаты. Ну, провел, стоим разговариваем о разной чепухе. Она рассказала о себе такое, что уши вянут. Я даже усомнился, все ли у нее дома. Стал прощаться, а она и говорит: ты не спеши, послушай, что я скажу. Я, говорит, как увидела тебя, так сразу и влюбилась. Стал было отнекиваться, а она за свое: хочу с тобой дружить и все такое, чуть не со слезами...

Андрей умолк, не желая, видимо распространяться о дальнейшем. Однако Марта, похоже, не нашла в ее поведении ничего предосудительного.

- Совсем, как у Татьяны Лариной! - Заметила мечтательно. - А вот у меня смелости не хватило. Я так страдала!

- Только Нюське до Татьяны - как Куцему до зайца. Любовь у ней оказалась вовсе не такая, какую описал Пушкин, - возразил он.

- А по-моему, любовь у всех одинаковая. Я имею в виду девочек.

- Ты слыхала пословицу: "Мать дитя любит и волк овцу любит"?

- Нет. А при чем тут...

- Вторая ее половина - как раз про Нюську.

- Она что - хотела тебя съесть? - не взяла в толк собеседница.

- Придется объяснить, раз до тебя не доходит... Нюська в тот же вечер сама полезла целоваться и не только это. Стала мне противная, и больше я с нею не ходил, как ни навязывалась.

Помолчав, Марта заметила:

- В Краснодаре у меня осталась подружка Таня. Она немного старше меня, дружит с мальчиком. Так вот она говорила, что вашему брату от нас ничего другого и не надо.

- Тоже из непутевых?

-Я бы не сказала. Просто любит его безумно и потакает всем его прихотям.

- Ну, то в городе. А наши девчонки такого с собой не позволяют. И пацаны - редко кто.

- Если ты не из тех "редко кто", то я тебя еще больше зауважаю, пообещала она, как если б между ними уже имелась договоренность о взаимном "уважении".

- В этом можешь не сомне...

Не успел договорить из-за треска, донесшегося снаружи. Кинулись к окошку - по обочине дороги, снижая скорость перед поворотом, один за другим проскаивали не успевшие запылиться мотоциклы; следом прошумели танкетки. Стало тихо до звона в ушах.

- Мар-та! Слезайте! - послышалось через некоторое время со стороны лаза.

Андрей спустился по лестнице вторым. Старшая из спасительниц с любопытством рассматривала "крестника". - Ну, братец, и нагнал же ты нам страху! - были ее первые слова. - Жить тебе после такой переделки сто лет. Доча, принеси-ка йод, нужно обработать парню ухо, а то отгниет - кто за него и замуж пойдет. И прихвати рудикову рубашку, она в сундучке снизу. Пойдем под навес, Андрюша. Тебя ведь так звать?

- Вобще - Андрей. А вас?

- Зови пока что Ольгой Готлобовной, - улыбнулась та.

- А почему "пока"?

- Будешь моим зятем - глядишь, как-то по-другому станешь звать. Заметив его смущение, поправилась: - Я, конечно, пошутила, извини.

- Ольга Готлобовна, а почему фрицы драпанули? - оправившись от смущения, спросил он.

- Они, детка, не драпанули... Это был всего лишь передовой отряд.

- А когда нагрянут остальные?

- А может завтра, а может, аж послезавтра, - дала она понять, что он явно злоупотребляет буквой "а". -Я как-то забыла спросить, а они доложить мне об этом не додумались. Для тебя это важно?

- Подольше б их, гадов, не было!

Вышла Марта, неся клетчатую рубашку, пузырек с йодом и клочок ваты.

- Ну-ка, покажи свое ухо, черномазый... Крепко он тебя оттрепал. Но ничего, до свадьбы заживет!

- Будем надеяться, что намного раньше, - заметила дочь и перевела разговор на другое: - Мама, как тебе показались непрошенные гости - не страшно было?

- Как показались? - спокойно переспросила она, занявшись Андреем. - На мой взгляд, они излишне грубоваты, даже циничны, нагловаты, самоуверенны... Да это и понятно: не с визитом вежливости пожаловали. - Она вздохнула. - А что до страха, то разве что из-за вас, и то поначалу.

- Этот ихний старшой - он про меня спрашивал?

- Интересовался... . Ты ему палец, что ли, повредил; грозился пристрелить. Но я сказала, что вы убежали в подсолнухи, где вас разве что с собаками разыщешь.

- Я, конешно, придал вам хлопот... Извините. Не думал, что так обернется.

- Он, мама, нашего петушка от явной смерти спас, - похвалилась Марта.

- Да? Каким же образом?

- Этот черт хотел и его подстрелить, а Андрей запустил в него из рогатки - в петуха, конечно, - тот и убежал. Этим, кстати, себя и обнаружил

- Скорее, некстати. Поступок, конечно, благородный, но не стоило так рисковать из-за птицы, - не одобрила и она.

- Мама, можно, мы сейчас же и отправимся к Александру Сергеевичу? А то он там волнуется! И голодный.

- Сперва покормлю вас - и бегите. Сними-ка свою окровавленную, надень рудикову, - предложила Андрею.

- Мне нужно домой наведаться, - сказал он, сняв рубашку. - Мама, небось, переживает за меня, а у нее больное сердце. Там и подкреплюсь,

Солнце близилось к полудню, набирала силу жара. Череду пастухи - ими сегодня были женщины - обеспокоенные случившимся, тронули с пастбища раньше обычного, и она уже шла по хутору. Впереди всех трусцой бежала корова по кличке Свинья (прозванная так ребятами за исключительно "ехидный характер") она спешила укрыться - от мух и оводов в прохладном хлеву. Ей, однако, пришлось перейти на шаг почти у родного подворья: в идущем спереди мальчугане узнала одного из тех, кто частенько "угощал" по рогам. Это был Борис.

- Привет, Шенкобрысь, ты откуда чешешь? - остановил его Андрей.

- От Веры-Мегеры, а ты? - обменялись рукопожатием.

- Мать мою, случаем, не видел? - Он подумал, что если дома все в порядке, то попросит приятеля вернуться и сообщить ей, мол, "с ним все благополучно". А сам вернется, давно ведь должны быть на островке.

- Токо сичас видел. Правда, издаля, - сообщил Борис. - А ты разве еще дома не был?

- Ты, как всегда, догадлив...

- И ничего не знаешь? - удивился тот.

- А что я должен, по-твоему, знать?

- Так ведь соседку ж твою эти гады убили!..

- Какую соседку, ты че буровишь!..

- Да теть Шуру Сломову! Своими глазами видел...

- Как, за что?

- За Варьку заступалась. Ну, и...

- За Варьку? Говори толком, что ты цедишь по слову! - волнуясь, потребовал сосед Сломовых.

- Да язык не поворачивается говорить такое... Придешь - сам узнаешь. А я спешу - не знаю еще, как там мои.

- Я проходил мимо, видел и мать, и Степашку: живы и здоровы. Давай расскажи, раз видел собственными глазами, - настоял Андрей.

- Ну... - начал тот неохотно, издалека. - Я как раз был у Веры, помогал резать яблоки на сушку, когда нагрянули эти выродки... - Они не спеша двинулись в сторону борисова подворья. - Как токо заслышали стрельбу, сразу за пацанов - и на огород в кукурузу. При-таились, слушаем, что происходит на хуторе. Сперва все было тихо потом пошла стрельба. Одиночная, но перед этим несколько раз вроде как из тяжелого пулемета. Причем, на моем краю. Неужли, думаем, расстреливают людей? Говорю Вере: сбегаю домой, узнаю, как там мои может, уже и в живых нет. Она боится оставаться одна (теть Лиза куда-то отлучилась), но отпустила. Ну, крадусь, значит, огородами, чтоб не попасться им на глаза. Токо из вашей кукурузы нырнул в сломовские подсолнухи, слышу, кто-то визжит. Варька, что ли, думаю... Завернул в ихний сад, добегаю до краю - так и есть: два здоровенных лба волокут ее к ореху, что возле колодезя. У переднего в руке железный автомат, с длинным та-ким рожком. Я сперва подумал, что расстреливать, но потом дошло... Она, конешно, вырывается, визжит, как резаная, отбивается ногами, пытается укусить... А этот, ж-жупел, который второй-то, накрутил косу на руку, оттягивает ей голову назад, а у самого, козла, пасть нараспашку - ему, скоту, смешно... А у меня - ну ничего в руках. Что делать? Я - к вам во двор, думал, найду тебя, что-нибудь придумаем; а там тожеть фрицы и больше никого.

- Нужно было сразу же бежать за Ваньком, - вставил слово Андрей, тупо глядя перед собой.

- А ну как и его тожеть нет дома? Токо время потеряю. Нашел кирпичину и назад: будь что будет, думаю, а издеваться не позволю! Еще издаля замечаю: автомат висит на суку, а они возятся с нею поодаль. Бросил кирпич, крадусь к автомату, еще бы несколько секунд!.. а тут, откуда ни возьмись, - теть Шура. Подбежала да как вцепится одному в патлы! Что ж ты, кричит, с дитем-то делаешь, морда бесстыжая! А другой - хвать автомат да по голове ее хрясь... Она и повалилась.

Борис умолк, удрученно глядя себе под ноги.

- А что ж с Варей, ее не отпустили? - с надеждой в голосе поднял Андрей на него глаза.

- Какой там!.. - Борис снова умолк, не в силах продолжать. - Ты бы слышал, как она кричала, звала на помощь... А потом замолкла, как если б ей рот зажали.

- И ты на все это спокойно глядел? - с осуждением упрекнул Андрей товарища. - Надо ж было что-то делать!

- Что я мог сделать с пустыми руками? А у него автомат: взял наизготовку и зырит по сторонам, не бежит ли еще кто на выручку. А насчет "спокойно" - думаешь, мне не больно было все это видеть... слушать, как она зовет: спасите, где ж вы все подевались? . .

Оправдания Андрей вряд ли слышал. Остекленелым взглядом, потрясенный услышанным, молча и тупо смотрел перед собой, ничего не видя сквозь навернувшиеся слезы.

- Во двор не заходил? - спросил уже на подходе к борисову подворью.

- Там было полно соседей. Хотел узнать, что и как, но меня завернули, сказали - пока нельзя.

Убедившись, что с матерью все в порядке, возвращаться Андрей передумал, и когда Борис прошел в свою калитку, направился к Марте. Там его уже поджидали.

- Дома все благополучно? - поинтересовалась Ольга Готлобовна.

- С мамой? Нормально...

- Ну и хорошо, что нормально. Хотя по твоему виду этого не скажешь, От нее не ускользнуло угнетенное состояние паренька, но расспрашивать не стала. - Можете отправляться, - разрешила дочери.

Перемена не осталась незамеченной и для Марты. Передавая влажную еще рубашку (успела "простирнуть"), она посмотрела оценивающим взглядом.

- Ты че так смотришь? - заметил он.

- Какой-то ты не такой... - пожала плечом. - И могу поспорить, что ты не подкрепился.

Убежала в хату и спустя несколько минут выволокла объемистый узел. Андрей подхватил его, и они побежали к проезду в подсолнухах.

Здесь было по-вчерашнему душно, и они вскоре перешли на шаг. Андрей снял рубашку.

- Давай сюда, - запихнула в узел и ее. - Духотища такая, что и я не против наполовину раздеться... Но вчера я вроде и недолго побыла раздетой, а кожа порозовела - даже мама заметила.

- Не ругала, что при мне была раздетой?

- Она у меня понятливая.

- Мне твоя мама тоже очень понравилась... Ты шаровары скинь до лимана. И давай не сильно спешить, седни - не вчера.

- Ага, человек там ждет - не дождется... Ну-ка, два дня не евши! Да, я ж тебе пирожков прихватила. С картошкой. Будешь?

- Давай. Как ты догадалась, что я не поел дома?

- Что-то подсказало... И еще мне показалось, что ты плакал. Вкусные? не дождавшись ни подтверждения, ни отрицания, спросила видя, как он уписывает за обе щеки.

- Очень! У твоей мамы - золотые руки.

- Эти я делала сама, - похвалилась она.

- Сурьезно? Тогда у вас у обоих золотые. И руки, и сердца.

- Спасибо. Только не у "обоих", а у "обеих". Запомни.

Оттого ли, что угодила с пирожками, или по душе пришелся комплимент, а скорее и то и другое стали причиной прекрасного настроения. У нее. Держась за узел с другой стороны, шла едва ли не вприпрыжку, ловила взгляд спутника, всякий раз улыбаясь, пыталась разговорить. Но тому было не до веселья. Гнетущая борисова весть не выходила из головы ни на минуту. Теть Шуру он любил, как родную, и невозможно было смириться с мыслью, что ее уже нет в живых... А Варя - сердце кровью обливается, как подумаешь, какие несчастья свалились на ее голову. Ох, Варя, Варя, за что же судьба обошлась с тобой так жестоко? А как смотреть теперь в глаза Ваньку, куда деться от позора, ведь она его так любит!..

- Андрюша, ты пришел чем-то расстроенный, - заметила она ему наконец. И сейчас, вижу, не в настроении...

- Откуда ему взяться после всего, что произошло, - ответил, не вдаваясь в суть, вздохнул и снова умолк надолго.

Он решил не говорить ей о случившемся - все равно ведъ узнает, так пусть лучше от кого другого. Язык не поворачивался говорить с девчонкой о таком. Она, может, и слова-то такого еще не слыхала -"насильничать"; спросит, что это такое, а как объяснишь?

Лишь у лимана разговор возобновился. Марта не сдержалась, чтоб не набрать букет цветов. Каждому новому радовалась, как дитя конфете.

- Скажи, чудная гроздь? - поделилась восхищением с ним. - Не знаешь, как называется?

- Заячий горошек, - ответил безразлично.

- Понюхай, какой изумительный запах! - предложила другой экземпляр.

- Запах, как запах, ничего особенного... И вобше, нюхай ты их сама, отмахнулся от очередного "чуда".

Заметил: обиделась. Осудил себя за невоспитанность: всю дорогу молчал, как сыч, да еще и нагрубил ни за что. Она-то ведь не знает, что у него тяжко на душе. Через силу улыбнулся:

- Нет, они, конешно, очень красивые и душистые. Особенно этот. Дай-ка нюхну. - Понюхал, покрутил в пальцах. - Пахнет, как мед. А как будет по-немецкому цветы?

- По-немецки, - поправила она. - Один - ди блюме, а если много "блюмен".

- А это самое... как сказать: я люблю цветы?

- Ихь либе блюмен.

- Их либэ блюмен, - дважды повторил он. - А как по-немецки местоимение "тебя"?

- Дихь... - она задержала на нем взгляд. - А зачем тебе знать?

-Так просто... Спросил из любопытства. Мы с пацанами тоже придумали что-то вроде немецкого, - поспешил он переменить тему разговора. - Когда в войну играли.

- Интересно! Скажи что-нибудь на своем немецком.

- Пожалста: спаты-спакра-спаси-спава-спая спаде-спаво-спачка, протараторил "немец".

- Тарабарщина какая-то, а не немецкий, - пожала она плечами.

- Сперворазу никто не понимает, эт точно. Но потом быстро научается и понимать, и разговаривать.

- Как быстро - за неделю, за месяц?

- Ежли догадливый, то и за час можно.

Марта посмотрела на него с сомнением, как бы говоря: ну и мастер ты заливать!

- Все очень даже просто, - стал ей объяснять. - Слово разбиваем на слоги, например: ха-та. Потом перед каждым слогом произносим какую-нибудь приставку, допустим - "спа". Получается: спаха-спата. Уловила?

- Ну-ка, повтори-ка еще раз. Только помедленней.

- Слушай внимательно: спама-спарта, спаты, спакра-спаси-спава-спая, спаде-спаво-спачка.

На этот раз она разобрала: Марта, ты красивая девочка.

- Схватила только первое слово: Марта, - не созналась она из скромности. - Скажи еще что-нибудь.

- Кау-каже, спака-спаже-спаца, накапри-накашли, - несколько усложнил он фразу, но она тут же воскликнула обрадованно:

- Хоть ты и хотел меня запутать, но я поняла все! Ты сказал: "Уже, кажется, пришли"

- Ну вот, а ты говорила! Теперь уж точно начинаешь мне нравиться. За сообразительность, конешно.

- Спасибо и на том...

Расстояние до островка преодолели быстро: Марта все больше осваивалась с ролью помощницы, работая шестом. Попробовала было и веслом, но тут не совсем получалось: лодка норовила повернуть обратно.

Судя по широкой улыбке, какой встретил их появление подопечный, здесь и впрямь заждались.

- Уже и не надеялся, что будете сегодня у меня. - Ухватил за скобу и вытащил лодку на треть длины. - Здравствуй, Андрюша, здравствуй, Марточка! пожал он обоим руки в ответ на приветствие устное.

- Фрицы задержали...

- Я так и подумал: стрельба слышна была и сюда... И вы не убоялись среди бела дня?

- А их уже на хуторе нет. Натворили делов и укатили, изверги рода человеческого.

- Дядя Саша, как ваша рука, без осложнений? Возьмите вот, - передала узел Марта.

- Спасибо, пока что не беспокоила. Тяж-желый! Небось, устали тащить.

- Не-е, мы ж несли вдвоем.

На верху островка появился довольно просторный шалаш из зеленого камыша. Покатые стенки защищали от палящих лучей, продувался ветерком, сегодня посвежевшим настолько, что не звенел ни один комар. Здесь, в холодке, хватило места всем.

- Ну-ка, показывай, что там такое тяжелое, - видя, что Марта распаковывает узел, сказал летчик, не скрывая нетерпения.

Сегодня он выглядел отдохнувшим, посвежевшим с лица, без волдырей от комариных ужаливаний. Успел соорудить жилье и вскипятить воды: под треногой висел накрытый тарелкой котелок.

- Мы положили тут все, о чем вы вчера беспокоились, - стала объяснять хозяйка, доставая нечто большое, завернутое в полотенце. - Андрюш, расправь немного парашюта - будет заместо скатерти.

От полотенца исходил вкуснейший аромат свежеиспеченного хлеба, и глазам предстала круглая зарумянившаяся буханка, разрезанная начетверо.

- Ух-х! - потянув носом, воскликнул летчик. - Ну и дух, просто голова кружится! - Отщипнул от горбушки. - Даже еще теплый!

За хлебом на импровизированной скатерти стала появляться и другая снедь; Марта поясняла:

- Это вот вареная индюшатина. Здесь соль... Помоги же больному разломить! - подсказала напарнику; тот достал ножик и помог отделить индюшиный окорок. - А здесь завернуто сало: оно соленое, долго не испортится; будет вам прозапас. Тут еще кое-что из одежды - посмотрите сами, - отложила узел в сторону. - Куртка, рубашка, брюки; ношенные, но еще крепкие; дедушкины, должны вам подойти.

- Огромное вам спасибо! - завтракая, поблагодарил изголодавшийся островитянин.

- Подкрепляйтесь да посмотрим рану. Мама велела обязательно сменить повязку на стерильную.

- Рана не беспокоит. - Он пошевелил пальцами больной руки. - Но раз мама велела, значит, сделаем. Сами-то вы не голодны?

- За нас не беспокойтесь, - заверил Андрей. - Марта, а где ж груши?

- Ой, я и забыла! Они в самом низу. А еще вам записка! - спохватилась она. Вылезла из шалаша, достала из "кармана" на груди сложенный вчетверо и пришпиленный булавкой носовой платок - в нем лежал клочок бумаги. Вернувшись вручила его адресату.

- Ну-ка, что тут... - стал пробегать глазами, перестав при этом дожевывать откушенное. Пройдясь несколько раз, сунул в карман, снова накинулся на еду. - Так что там за делов натворили изверги рода человеческого? - спросил после некоторой паузы, глядя на все еще коричневое от йода ухо Андрея.

- Немец чуть было не застрелил Андрюшку!..

- Даже так? - испуганно вскинул голову летчик. - Ухо - это его работа?

- Ухо - ерунда... Соседку, тетъ Шуру, насмерть убили. Автоматом по голове.

Настала очередь удивиться Марте - почему ж ей не сказал?

- Да-а... Как говорит пословица, подержал недолго, а когти знать. С тобой-то как получилось?

- Глупая история, дять Саша... Не хочется и вспоминать.

- Ну, значит, этот вопрос замнем... Что прошло, то ушло навсегда. Только в дальнейшем старайся не рисковать жизнью без крайней необходимости.

- Больше на авось надеяться не стану, обещаю...

Между тем Марта убрала "со стола", приготовила медицинские принадлежности, уточнила:

- Вода в котелке кипяченая? - Осторожно, с примочкой, отделила тампон. Рана в этот раз не закровоточила. Отсутствовало и нагноение, но выглядела все еще устрашающе. - Начала заживать, - заявила, тем не менее, санитарка уверенно. Сделав, что нужно, и забинтовав стерильным, из индпакета, бинтом, предупредила: - Без меня не трогать, пожалуйста! А то как бы не занести инфекцию.

- Слушаюсь, товарищ сестричка! Тебе мама не говорила о содержании записки? - поинтересовался больной.

- Сказала только, что она поможет вам связаться с кем нужно. А что?

- Да вот... Я, пожалуй, к ночи оставлю ваш гостеприимный островок.

- Так скоро? Но обещайте хоть соблюдать осторожность, когда будете менять повязку.

- Обещаю. - улыбнулся выздоравливающий.

- Дять Саша, а че вы так скоро? Нехай бы поджила рука, а потом уж и...

- Так надо, сынок. "Куй железо, пока горячо".

- Вобще, понял. Но ежли не получится, то возвращайтесь к нам, ладно? У нас с ребятами есть надежное укрытие. А лодка будет ждать вас у берега.

- Спасибо, воспользуюсь твоим предложением обязательно. Наведаюсь дня через два-три.

Андрей догадался, что в записке указан адрес явки, где летчику помогут связаться "с кем нужно", то есть со своими. И еще - что Ольга Готлобовна как-то причастна к оставленному нашими подполью "для организации партизанской борьбы", как выразился дять Саша.

Предвидя скорое расставание, может быть - навсегда, он спросил:

- Дять Саша, может хуть вы знаете: наши скоро вернутся?

- Не стану, Андрюша, врать: я этого не знаю. Но в одно верю твердо вернутся обязательно!

- И еще хочу спросить... Он вам сильно нужен? - кивнул на кобуру.

- Ну как же, конечно нужен. Им много врагов не уничтожишь, но если случится безвыходное положение, жизнь подороже продать можно. А зачем тебе пистолет?

- Пока и сам не знаю. Просто у нас с ребятами нет никакого оружия, а оно...

- Вам и иметь его еще рано. Не детское это дело - воевать. Вы должны выжить обязательно. Чтобы отстраивать страну и продолжить начатое нами.

- А разве не может и у нас случиться так... ну, чтоб подороже. Наши вернутся нескоро - может, через месяц, а то и полгода. Что ж нам, молча терпеть издевательства?

В словах Андрея столько было решимости и недетского гнева, что Александр Сергеевич, вздохнув, заметил:

- Я тебя понимаю... Но и ты должен меня понять. - Достал записку и еще раз внимательно прошелся по строчкам, как бы запоминая написанное наизусть. - Станица Ивановская, знакомое название, - произнес вслух. - Это где-то недалеко отсюда?

- А вон она виднеется, - показал Андрей на юг. - Видите купол церкви? Там не церква, а настоящий дворец. Километров десять отсюда.

- Понятно. Тут вот сказано, чтобы я эту записку уничтожил на ваших глазах. Спички нынче дефицит, но давай, Андрюша, одну испортим. Ты, похоже, не куришь? В тайнике курева не нашлось.

- Мне что, делать больше нечего, как мозги дурманом затуманивать? И ребята наши никто такой дурью не мается. - Он зажег спичку, записка вспыхнула. - А вы курите?

- Курил... Но - брошу "такой дурью маяться". А теперь - он достал из кармана часы, - прими, Андрей, вот это в подарок и на память. Не отказывайся, ты их заслужил. Ну и что, если золотые. Бери, Андрюша, не обижай! А это, - снял кольцо с пальца, тоже золотое, - тебе, сестричка. Да, дочка, оно обручальное. Только все мои погибли - и жена, и двое ребятишек... Пусть останется тебе в знак моего глубокого уважения и благодарности.

Ребята ни в какую не соглашались принимать столь дорогие подарки, пока летчик не привел еще один веский довод:

- Мне предстоит погулять по вражьим тылам, и с такими блестящими игрушками это небезопасно.

- Но часы-то, - упирался Андрей, - вам же без них никак нельзя!

- Давай считать дело решенным, - твердо настоял на своем даритель. - И будем, пожалуй, прощаться. Я доеду с вами до берега, покажете, где тут у вас пристань. Лодка останется в моем распоряжении, постараюсь управиться с нею одной рукой. Если дня через три-четыре найдете ее у берега, значит, я свои дела устроил и сюда уже не вернусь. Ну, а если ее не будет...

- Я доберусь до вас вплавь, не беспокойтесь, - заверил Андрей.

- Значит, договорились.

И вот лодка ткнулась в берег. Прощаясь с ребятами за руку, Александр Сергеевич сказал:

- Славные вы ребятки! И друг дружки стоите. Желаю вам долгой дружбы. Хотелось бы встретиться с вами еще. После войны, если останусь жив, обязательно вас разыщу!

Возвращались налегке. Уже отдалясь, Марта вспомнила про букетик, пристроенный в воду накануне, чтоб не завял; но возвращаться не стали. Набирать новый она тоже сочла неуместным, понимая, что ее напарнику не до цветов. Он снова стал угрюм и неразговорчив. Недоумевала: почему не поделился с нею горем и отмалчивается теперь? Но из тактичности вопросов не задавала: сочтет нужным - скажет сам. Лишь на подходе к кладбищу Андрей нарушил молчанку, спросив:

- Тебе, Марта, сколько лет - уже есть тринадцать?

- Ты что, мне уже четырнадцать! Правда, исполнится в сентябре.

- А какого числа?

- Четырнадцатого.

- Интересное совпадение! Хорошо, что не тринадцать и не тринадцатого числа: говорят, несчастливое. А мне в октябре уже пятнадцать стукнет. И тоже пятнадцатого.

- Надо ж так случиться! - удивилась и она. - А ведь такое совпадение бывает только раз в жизни.

- Эт точно... - согласился он, думая, однако, о чем-то своем. Помолчав, подал голос снова: - Это самое... Извини, конешно, за такой вопрос... Ты слыхала такое слово - "снасильничать?"

Она посмотрела на него с удивлением.

- Допу-устим.

- И знаешь, что оно обозначает?

- Конечно. С десяти лет.

- Вот и хорошо, - сказал он с облегчением. - Хуть не нужно объяснять...

- А зачем тебе вдруг понадобилось?

- Понимаешь... Мы о ней говорили, о Варе.

- Ну и что с того? - все еще не могла взять в толк она. - Постой, постой... неужели ее...

- Вот именно... А когда теть Шура, ее мама, хотела оборонить, фашист ее и убил.

- Какой ужас... Вот уж, действительно, изверги! - известие потрясло и ее до глубины души. - Варя-то хоть жива осталась?

- Точно не знаю... - судорожно вздохнул он. - Я вернулся с полдороги. А сообщил мне Борис. Он случайно был свидетелем этого кошмара. - Помолчав, добавил: - Я не хотел говорить тебе об этом. И сама бы после узнала от других. Ежели б не одна просьба. У вас на чердаке пишущая машинка, и ты, наверно, умеешь печатать?

- Плохо: одним пальцем. А что?

- Напечатать бы несколько штук этих, как их, прокламаций... Можно, конешно, и от руки написать, но ежли на машинке, то тогда им будет больше веры. И знаешь, на чем бы напечатать? На фрицевских листовках, которые они сбросили с самолета, - может, видела?

- Видела, как кружились в воздухе, но не читала: их все тут же собрали.

- А мы опосля нашли штук пятьдесят. В них фрицы себя освободителями величают. Вот и напечатать бы с обратной стороны: теперь вы видите, товарищи, какие они "освободители"! Насильники и убийцы - вот они кто. Их, подлых выродков, изничтожать надо, а не помогать им. И Красная Армия скоро даст им всем по зубам! Люди знаешь, как бы обрадовались и приободрились. Что на это скажешь?

- Полностью с тобой согласна! Я спрошусь у мамы, может, она согласится помочь. Но обещать с уверенностью не могу.

- Я, на всякий случай, штук шесть листовок принесу вечером. Ну, а ежли не согласится, мы напишем от руки. Печатными буквами, чтоб по почерку не нашли.

На этом разговор о прокламациях закончился. Но Андрея удивила, если не сказать заинтриговала, осведомленность спутницы в столь стыдном деле, как "снасильничанье", и он решил внести ясность.

- Это самое... - начал нерешительно. - Хочу спросить о неприличном. Ты не рассердишься? Но можешь и не отвечать.

- Спрашивай, не рассержусь.

- Откуда ты узнала про... ну, которое называется снасильничать?

- Про изнасилование? Сперва из книжки. Не совсем поняла, что к чему, и спросила у мамы. Она мне все и объяснила.

- Ка-ак? Она? Тебе про такое? - изумился Андрей.

- А чему ты так удивился, разве твоя мама не объяснила бы?

- Да ты что! Ни в жисть.

- Может, мальчикам знать и необязательно. А вот девочкам такие подробности необходимы. Чтоб не наделали глупостей по незнанию. Так считает моя мама.

- Очень правильно считает, - одобрил Андрей. - Она у тебя грамотная, поэтому. А у моей три класса церковно-приходской. Она...

- Слушай! - прервала его рассуждения Марта. - А ведь мы совсем забыли про комиссара... Может, он тоже ранен и ждет помощи!..

- Навряд, чтоб тот гад оставил его в живых. Мы ведь слышали выстрел из пистолета.

- Все-таки зайдем узнаем.

- Конешно! Хорошо, что ты вовремя вспомнила.

У подсолнухов свернули налево, добежали до гравийки; несколько минут и они у моста. Вот она, мертвая лошадь - изрешеченная пулями, облепленная множеством зеленых мух-падальщиц. Невдалеке от нее, за кюветом в траве, человек. Лежит навзничь, гимнастерка и армейские брюки в нескольких местах продырявлены, потемнели от крови; прострелен лоб. Здесь тоже целый рой мух. Успели обсыпать раны, кровоподтеки белым налетом из личинок. Марта присела на корточки, стала соскабливать их пучком травы. Андрей хотел забрать документы убитого, но все карманы оказались пусты и вывернуты наизнанку. Кобура тоже расстегнута, пустая, хотя запасная обойма на месте. Нет и бинокля.

- Куда ж делись пистолет и бинокль? - рассуждал он вслух. - Ежли б фриц, то он забрал бы и запасную обойму.

- А может, это Леха помародерничал? - предположила Марта. - С велосипеда он не мог его не заметить.

- Не забывай, что он на один глаз кривой, а вторым плохо видит. А там черт его знает...

- Как же быть с комиссаром? Нельзя же оставлять так. - В голосе ее сквозили жалость и сострадание.

- Скажу пацанам, придем, прикопаем.

- Надо бы от мух прикрыть - вон какой рой кружит...

- Зараз наломаю подсолнуховых листьев. - В нескольких метрах от убитого нагнулся. - Марта, глянь, - пистолет ТТ. Точь-в-точь, как у Александра Сергеевича!

- Видать, сам отбросил, - подойдя, предположила она. - На сколько хватило силы. А вон и бинокль, про который ты говорил на чердаке.

- Ты гля! - еще больше удивился напарник; откинул крышку футляра, достал, приставил к глазам. - Ух ты, этот лучше, чем который я видел недавно у наших. Несмотря что одна половина повреждена пулей.

- Значит, Андрюша, комиссар не в плен сдаваться спешил. Иначе зачем бы он, тяжело раненный, стал бы все это отбрасывать? Не хотел, чтоб досталось врагу.

- Похоже, ты права... Почему ж тогда он не кокнул этого фрицевского офицеришку, чтоб подороже продать жизнь? Погодь, я кажется, догадываюсь. Точно, - вернулся он к убитому: - Не смог поставить на боевой взвод. Видишь: у него кисть раздроблена.

- Выходит напрасно ты заподозрил его в измене, - заметила Марта.

- Пожалуй... Простите мне, товарищ комиссар, что плохо о вас думал, присел он возле него на корточки. - А за то, что ценой своей жизни вы спасли наши, мы будем с благодарностью вспоминать вас до конца своих дней!

- Иди уже за листьями, - напомнила Марта, - И неси побольше.

Вечером, перед заходом солнца, они встретились снова.

- Немного припозднился, - сказал извинительно. - Ты не представляешь, сколько хлопот привалило...

- Я видела, как вы везли комиссара на тележке. Там не стали закапывать?

- Похоронить надо по-человечески, как положено, он ведь верняк не предатель. Правда, всех троих придется положить в одну братскую могилку.

- Троих? Варю тоже убили? - догадалась она.

- Задушили... хотя это одно и то же. Видать, потому, что кричала и звала на помощь. Да и как не кричать, когда мать на глазах погибла. Ну, ей и затолкали в рот подол платья. Так, с кляпом, и бросили, наиздевавшись. - Он умолк, чтобы справиться с переживаниями. - Только вот гробов сколотить не из чего... Утром повезут хоронить.

- А ты разве на похоронах не будешь?

- Хотелось бы проводить в последний путь, Варя была мне как сестра. Но завтра коров пасти, подошла наша очередь.

- А листовки принес? Маму мне уговорить удалось. Насилу упросила.

- Передай ей большое спасибо, скажи, что никто не узнает, чья работа.

-Я ей за тебя поручилась.

На верхушках акаций догорали последние отблески уходящего на покой светила. Андрей достал из кармана часы посмотреть время.

- Спешишь? Сколько натикало?

- Уже девять с четвертью.

- А я кольцо отдала маме. Она сказала, после войны сделаем из него красивые сережки.

- Мар-та! Ужинать, - позвали от сеней.

- Иду-у! До свидания, - убежала с листовками в руке.

... Примерно раз в месяц подходила очередь пасти череду. Повинность для ребят привычная, нетрудная и в хорошую погоду даже приятная. По крайней мере для Андрея. Ее он отбывал охотно, припадет ли пасти с соседом Федей или же соседкой, то есть Варькой. Последний раз пасли с нею в середине июля.

Матери, как всегда в таких случаях, подняли рано. Глаза слипались, первые шаги были сонными; но утренняя свежесть, зябкая роса с придорожных кустов вскоре взбодрили, сонливость - как корова языком слизнула.

Буренки норовили заскочить в подсолнухи, уже готовые зацвесть, чтобы урвать лакомую "шляпку". Варька всякий раз кидалась вовремя завернуть несознательную худобину, опередить в этом напарника.

- Че ты за ими бегаешь, - зевая с недосыпу, сделал замечание тот. - Дай хуть одну угостить по ребрам.

- Они же не понимают, что нельзя, - возразила она, косясь на "угощение".

- Все они понимают!.. Куд-да морду задрала?! - погрозил он кийком очередной лакомке.

Этой палкой с утолщением на одном конце обзавелся он давно, изрядно потренировался попаданию в цель и теперь промахивался редко. Шкодливые особи (киек предназначался только для них) знали об этом прекрасно. Даже самая хитромудрая из этой категории, Свинья, которая многим играет на нервах, не давая спокойно полежать в холодке в полуденную жарынь; которая только о том и помышляет, как бы улизнуть из стада в чью-нибудь молодую кукурузу, - так вот, даже она становится благоразумней, когда череду пасет Андрей. Правда, попытки "чухнуть" она изредка предпринимает и в его дни, но стоит тому показать киек и прикрикнуть, как тут же разворачивается и спешит обратно.

... Солнце поднялось над степью, припекало. Нахватавшись по холодку, буренки улеглись отдыхать, отрыгивая и сосредоточенно перетирая жвачку, сонно мотая головами и хвостами, чтобы отпугивать навязчивых мух. Сели завтракать и пастухи.

- Ты запасся, будто на цельный день, - кивнула Варька на андрееву сумку; ее запасы выглядели скромнее.

- Мамка перестаралась. - Он заглянул внутрь. - И правда: чуть не полбуханки, пять яиц, сало и целая головка чесноку, - стал перечислять содержимое. - А вот про молоко забыла...

- У меня глянь, какая бутыль! Хочешь?

- Оставишь немного. А че ты все глаз трешь?

- Что-то попало и муляет, как зараза... Ты сперва отпей, сколько сможешь, а потом я.

- Ниче, я тожеть не брезгливый, ешь, - разрешил и занялся уничтожением своих запасов. Заметив, что у той только хлеб да молоко, предложил: Угощайся: хошь - сало с чесноком, или вот яйца вареные. А то до обеда еще далековато.

- Я, вобще-то, поесть люблю... Токо мне нельзя, и так чересчур толстая.

- Да ниче не толстая! Очень дажеть нормальная. Ешь, никого не слушай.

Сумки опустошили. Андрей поднялся осмотреть стадо. Свинья тоже лежала, хотя и в сторонке - ближе к хутору. Снова растянулся на траве, раскинув руки и глядя в небо. Хорошо! В бледно-голубой, без единого облачка выси парит степной орел, лишь изредка шевеля крыльями. Пониже, заливаясь звонкой трелью, трепыхается жаворонок. Перелетают с цветка на цветок пчелы, шмели, бабочки. Одни сборщики цветочных деликатесов садятся, другие, зависая неподвижно, извлекают нектар с помощью длинного жала. Запах стоит изумительный.

Рядом Варька кряхтит и сморкается. Приподнялся - оттягивает веко за ресницы.

- Варь, хочешь, гляну, что там у тебя застряло, - предложил помощь.

- Посмотри, пожалуста! - обрадовалась она. - Режет - нет спасу...

Подошел, встал возле нее, откинувшейся навзничь, на колени. Осторожно оттянул, слегка вывернув, нижнее веко: глазное яблоко покраснело - натерла; раздражителя не видно, как ни всматривался.

- Ничего, Варь, нету.

- Смотри лучше, должно быть! Я же чуйствую. Осмотри верхнее, может, там? - Осмотр верхнего тоже ничего не дал. - Подожди чуток, нехай глаз отдохнет, - попросила передышки, вымученно зажмурилась.

Андрей сел сбоку. Ее ситцевое платье в синюю редкую горошину, тесноватое вверху. оттопырилось, обнажив груди. "Не здря тебя и дразнят "сисястая", - отводя взгляд, подумал он.

- Ты, Варвара, со всеми так или токо по знакомству? - упрекнул недовольно.

- Ты о чем? - не поняла та.

- Сиськами своими светишь, вот о чем!

Приподняв голову, она зыркнула в пазуху, придавила выкат.

- Извини... Не до того мне. Да и не боюсь я тебя.

- Это как же понимать? - набычился он.

- А так, что чужого я и на десять метров к себе не подпустила бы, запорошись хоть оба глаза.

- Спасибо за доверие... Но все одно совесть надо иметь!

- А иди ты, моралист несчастный!..

Андрей не стал отвечать на грубость, лег и занялся своими мыслями. Какое это чудо - летняя кубанская степь! Что за прелесть так вот лежать в высокой траве, среди цветов и яркой зелени, полной грудью вдыхать аромат, закрыв глаза, слушать его музыку! Ни забот тебе, ни хлопот, ни уроков вольный, как птица. Вот ежли б еще не война. По бате соскучился. Давно не было и писем. Где он зараз, что в эти минуты делает? А может, уже и в живых нет, как у Сломовых, недавно получивших похоронку. Проклятые фрицы! А поговаривают, что могут и сюда достать, - что тогда с нами будет? . .

- Андрик, ты на меня обиделся? - подала голос Варька.

- Врач на больных не обижается.

- У меня раз такое уже было. Так мама языком. Сразу и нашла.

- Давай попробую и я... - Лег наискосок, опираясь на локти и стараясь не налегать на "сиськи". - Начнем с верхнего века, подержи-ка за ресничку... Локоть чуть в сторонку, мешает. - Поелозил кончиком языка, слеза оказалась соленоватой, сплюнул. - Кажись, что-то есть!

Со второго захода, не языком, а губой явственно ощутил нечто острое. Присмотрелся - крохотная светлая песчинка.

- Вот она, твоя мучительница, полюбуйся.

Но та и смотреть не стала, вытерла слезы, поморгала, села.

- Вроде полегчало. Большое тебе спасибо, Андрик! Хочешь, поцелую за это.

- Чево-о? - отверг он предложение. - Иди вон с Лехой целуйся!

- На гада он мне сдался! - с раздражением, какого он за нею и не подозревал, отмежевалась она. - Я его презираю и ненавижу!

- А он хвалился, что ты с ним свиданировала.

- Брешет, как собака, гад одноглазый.

- Что-то ж было, раз такая на него злая, - добивался он.

- Токо не то, о чем он трепится.

- Что же, ежли не секрет?

Она помедлила, затем решительно подняла глаза:

- А было то, что пристал он ко мне в балке, затащил в вербы, повалил... Думал, осилит, но я как сцапала за... . за одно больное место, он аж взвыл. Теперь и десятому закажет!

- Почему ж ты мне не сказала об этом сразу?

- Ничего б ты ему не сделал, он знаешь, какой сильный!..

- Зато Ванько за тебя голову б ему открутил!

- Ваня? - пристально посмотрела соседу в глаза. - Думаешь, стал бы из-за меня? . .

- А то нет? Ты ж ему здорово нравишься!

- Так я тебе и поверила! Он и разговаривать-то со мной избегает.

- Заячьей крови много, токо и всего.

- Это у него-то? Брешешь ты все!...

- Честное благородное, раз уж на то пошло. Я давно хотел сказать тебе об этом, но считал, что у вас с Лехой и правда что-то есть. Да и он не разрешал: я, говорит, должен сам все выяснить. И все не решался, для него услышать "нет" - так и жить не стоит.

Андрей не ожидал, что его сообщение так преобразит соседку: щеки ее стали вдруг пунцовыми, лицо расцвело в счастливой улыбке; желая скрыть охватившую ее радость, она в смущении отвернулась, затем вскочила, чтобы убежать, но прежде призналась:

- Скажи ему, что он дурачок - я уже год, как его лю... как он мне нравится больше всех на свете! - И вдруг испуганно: - Ой, Андрик, Свинью прозевали!

Схватив киек, вскочил и он. Свинья, нагнув голову, малой рысью бежала в сторону хутора.

- Ты куд-да, зараза?! - крикнул он и помахал "угощением"; беглянка остановилась, повернула морду, тряхнула рогами - с досады, а может, вспомнила, чем это кончается - и потрусила к стаду, все еще отдыхавшему...

Этот недавний эпизод был еще так памятен! И Андрей не мог смириться с жестоким фактом, что сегодня соседки уже нет в живых...

Покойников, всех троих, положили рядом во дворе осиротевшего дома. Перед этим старухи совершили обряд, как того требует обычай: обмыли, одели в чистое, попричитали. Сейчас - а дело близилось уже к полуночи - они сидели на лавке рядом, о чем-то вполголоса переговариваясь; продежурят так всю ночь.

Женщины помоложе гурьбой стояли поодаль. Делились новостями, которых было немало. Менее четырех часов пробыли на хуторе супостаты, а сколько всего натворили!.. Перестреляли половину кур, выпили "яйки" и "млеко", подгребли все, что нашли из съестного, бесчинствовали.

Молодухи вздыхали, охали, горевали: что-то дальше будет!..

Андрей попросил разрешения взглянуть на подругу детства в последний раз. Поднес керосиновую лампу, откинул покрывало - и отшатнулся: серый лоб, темные подглазья, расцарапанная щека, почерневшие, искусанные губы; полурасплетенная коса на груди, сложенные ладошка на ладошку руки... Как все это непохоже на всегда улыбчивую, излучающую веселье Варьку! У него сжалось сердце от боли и жалости. Поспешно опустил покрывало, поставил на стульчик лампу, но не в силах был подняться с колен, потрясенный жуткой действительностью.

Была Варя - и вот, уже нет среди живых. Еще вчера видел ее вечером веселой и жизнерадостной, не сводившей глаз с Ванечки, как, не стесняясь, называла она при нем своего ненаглядного. Узнав, что и она ему "здорово ндравится", попросила Андрея ничего не сообщать, а набралась храбрости - и сама, сгорая от волнения и страха, объяснилась в своих чувствах. Встретила, понятно, полную взаимность. Вот только счастье их первой любви длилось недолго...

А теть Шура - была ведь замечательнейший человек! Добрая, незлобивая, с соседями уживчивая. Жили небогато, но ежли случалось разжиться пряников или конфет - угостит обязательно, специально позовет и угостит, один ли, с Федей или даже с кем втроем попались на глаза. Или вот комиссара - ни за что ведь убил. Ладно бы отстреливался, тогда понятно... Изверги, уроды фашистские, подлые людишки!

Подходили взглянуть и проститься Федя, Миша, Борис. Лишь Ванько почему-то посмотреть сблизка не решился - угрюмо, удрученно, молчаливо смотрел издали; это было, может, самое большое горе в его жизни...

Утром, едва проснувшись, Андрей глянул на часы: без двадцати семь. Вскочил с лежанки, потянулся; заметил на полу листок бумажки. Карандашом, корявым материным почерком было нацарапано: "сынок когда прыдеш згробков низабуть напоить марту ис дому ниотлучайса посли обеда смениш миня пасти коров". Вчера ложились уже после двенадцати, и мать - Андрей засыпал, но помнит - сказала:

- Завтра хоронить, хочется пойтить на гробки - и боюсь, сердце не выдержит. Седни так было схватило - думала уже конец мне. Мабуть, сынок, я сама погоню череду на пашу.

Пока управился по хозяйству, во дворе Сломовых уже никого не оказалось. Выскочил на улицу - процессия приближалась к крайнему подворью. Припустился и догнал, когда бричка, запряженная Слепухой, поворачивала в проезд. Одна из женщин вела клячу под уздцы, остальные, около трех десятков человек, плелись сзади нестройной колонной на сколько позволяла ширина дороги. Андрей - он из ребят оказался один - шел сзади на почтительном расстоянии.

Когда телега свернула к кладбищу, женщины сгрудились в плотную толпу. Он обратил внимание, что гомон заметно оживился. Приблизившись, разглядел бумажку с изображением красноармейца, вонзившего винтовку штыком в землю; одна из женщин читала что-то вслух, другие с интересом прислушивались, то и дело подавая реплики. Бумажки были у двоих или троих, в том числе у крестной. Она осмотрела ее с обеих сторон (читать, Андрей знал, почти не умела), удивилась:

- Ты гля, дажеть напечатано! На какой даве с араплану кидали. На, почитай услух, - передала листовку соседке, - а то я погано бачу.

Андрей навострил было уши, но расслышать толком не удавалось из-за галдежа. Догадывался, в чем дело, но не верилось, что напечатали ночью да к тому же успели оставить на видном месте. Приурочить к похоронам - это надо додуматься! Хотелось и самому прочесть, но получил отказ:

- Тоби низзя, це для взрослых. И никому не болтай про тэ, шо чув та бачив, пойняв?

Между тем прибыли на место. Мужик на деревяшке вместо ноги да дед лет семидесяти подготовили не слишком глубокую, но широкую яму

Потом выяснилось, что вырыть ее помог Ванько, но самого его здесь не оказалось.

Покойников, завернутых кто во что, бережно опустили вниз, положили рядком, накрыли домотканной рядюжкой. Бросая горсть земли, многие прослезились:

- Хай земля вам будеть пухом!..

- Царство вам небесное, мученики!..

Бросил и Андрей три горсти. Глаза его затуманились, дрогнул подбородок; стиснув зубы, чтоб не разреветься, отошел от могилы, смахнул слезы, успокоился. Не дожидаясь окончания похорон, заспешил обратно.

В сторонке от тропы заметил бумажку, поднял. Да это ж прокламация! "Дорогие хуторяне! - прочел на обратной стороне листовки. - Не верьте вражьей пропаганде - тому, что утверждается на обратной стороне: все это ложь! Столица нашей Родины Москва не сдана врагу, Красная Армия не разгромлена, она с каждым днем укрепляет свою мощь. Измотав врага, скоро перейдет в наступление, и фашистским извергам недолго осталось бесчинствовать на кубанской земле. Не падайте духом, верьте в нашу победу!"

Кроме листовок, он передал и текст, но этот показался ему намного лучше - грамотней и в самую точку. Сунув листовку в карман, на радостях сорвался с места и бежал до конца плантации: хотелось поскорее увидеть Марту и поблагодарить. У калитки свистнул, подождал, но никто не вышел. "Может, не хочут, чтоб нас видели вместе посторонние" - решил он и ушел.

После обеденной дойки коровы отдыхали в сумрачных, нежарких хлевах, пока спадет полуденный зной, и только в третьем часу пополудни их снова выгоняли "на пашу". К этому времени один из пастухов-очередников (по договоренности или кто помоложе) по издавна заведенному правилу отправлялся в противоположный конец хутора собирать гурт. Так делалось потому, что хозяйки, лишь на короткое время прибегавшие с работы, подоив, снова спешили обратно, и пастух зачастую сам отпирал хлев и понуждал корову, а то еще овечку или телка-бузевка, покидать убежище. Андрей, хоть в этот раз и не было такой необходимости - все хозяйки дома, вышел пораньше: хотелось встретиться и поговорить с Мартой. Чтобы не быть замеченным Борисом или Мишкой, прибежал балкой.

- А я тебя утром видела, - сообщила она. - Угадай, где?

- Когда пробегал мимо вашего двора? .

- Не угадал. У кладбища.

- Ну да! Тебя там не было.

- А вот и была! Разбросала прокламации и спряталась в подсолнухах. Видела как ты прочитал одну и потом припустился бегом.

- Надо было окликнуть: я так хотел тебя видеть! Чтоб поблагодарить.

- Опасалась, что нас увидят. Да ты и пролетел, как пуля. Я сперва, удивилась: говорил ведь, подошла очередь пасти стадо, но потом догадалась: маме нельзя волноваться, и она пасет вместо тебя.

- Ну ты и сообразительная, чес-слово! - похвалил он. - И еще молодчина и умница. И твоя мама - тоже. Сколько штук напечатали?

- Все шесть. Как к ним отнеслись женщины?

- Радовались - очень. Удивлялись, конешно: неужли подпольщики - у нас на хуторе, раз так быстро все сделали. Прочитали и порвали на мелкие кусочки. Я просил - не дали да еще и предупредили, чтоб не болтал об увиденном. Так что все будет шито-крыто! Но мне уже пора, доскажу опосля.

- Вечером приходи, буду ждать.

У раздавленных танкеткой ворот повстречал Мишку и Бориса, только что выпроводивших своих буренок. Поздоровался.

- Привет. Ты че это, все же дома, - заметил последний.

- Да так, по привычке...

При дележе разрезанного на полоски противогаза Мише по жребию достались неровные, хорошего пряща из них не получилось; к тому же одна резинка вскоре лопнула, что страшно его огорчило. И Андрей подарил ему свой, злополучный. Рогатка его выглядывала из накладного кармана куцих штанов, второй отдувался запасом "камушков". Заметив, что бывший хозяин остановил взгляд на карманах, Миша тут же спрятал рогатку глубже, предупредив:

- Чур, назад раки не лазят!

- Не боись, назад не потребую, - успокоил он меньшого товарища. -Только не забудь, что я просил.

- Завтра же сделаю на него засаду!

- На кого это? - спросил Борис.

- Какой-то приблудный кот Мурзика совсем забодал - житья не дает. Вы чем намерены заняться?

- Да вот, хочем к вам в помощники напроситься, - сообщил Борис.

До конца хутора к компании присоединился и Ванько. Все пятеро - друзья сызмалу: вместе росли, учились, шалили, а то и хулиганили: совершали вылазки на бахчи, виноградники, на орехи, и не только на колхозные. Случалосъ, ночью проверяли содержимое колодцев, куда в летнее время некоторые хозяйки опускают свежеприготовленный борщ с мясом, молоко либо узвар...

Этим проделкам вскоре пришел конец: двадцать второе июня сорок первого года круто оборвало беспечное, бездумное детство; кончились и радости, и шалости. А последовавшие дни, и особенно вчерашний, сделали ребят взрослыми не по годам.

Как-то само собой получилось, что они, не сговариваясь, собрались сегодня все вместе без, казалось бы, видимой причины. Пасти впятером такого еще не было. Но и не с бухты-барахты...

Когда, прибыв на место, худоба дружно набросилась - на разнотравье, друзья поднялись на высокий курган. Здесь всегда свежий ветерок, отсюда не то что стадо - вся округа как на ладони. Вон, в стороне, пасется гурт северной половины хутора. Коров намного больше, но пастухов тоже двое, на этот раз женщины. И те, и эти пастухи следят, чтобы гурты не смешивались, иначе вечером получается неразбериха. На восточной окраине хутора сиротливо стоят бригадные постройки: конюшня, бычатня с базом - еще недавно они не были пустыми. Посреди бригадного стана задрал шею колодезный журавель с деревянной бадьей на длинном шесте; вплотную к срубу примыкает дощатое корыто для водопоя -безлюдно и тут. Несколько в стороне - два деревянных амбара под черепичными крышами - это из них забрали зерно хуторяне. Поблизу от них - учетчицкая, она же бывшая контора бригады. К стану вплотную примыкает и сам хутор Дальний - два порядка хат с грунтовой дорогой посередине. Эти хаты-мазанки, саманные да турлучные, построены казачьей голытьбой еще до советской власти; крыты камышом или кугой. И лишь несколько домов, кирпичных и под железо, скрашивали унылый вид довольно невзрачной улицы.

На вершине кургана ребята расположились в холодке под развесистым ясенем, именно для холодка посадили они это дерево прошлой осенью. До этого саженцы дважды усыхали. Тогда Ванько приволок на плечах вот этот ясень, которому, судя по толщине ствола, было уже не менее пяти-шести лет. Вырыли обширную яму, удобрили коровьими лепехами, несколько раз по весне полили, и дерево оделось в богатую листву.

Кроме Андрея, никто еще не знал в подробностях того, чему невольным свидетелем пришлось стать Борису. Разговор начался со вчерашних событий: по просьбе товарищей он еще раз рассказал, как все было. Во время его рассказа на Ванька смотреть избегали... Он, казалось, окаменел. Стиснутые челюсти с подрагивающими желваками, застывший взгляд, сжатые до белизны кулачищи делали его неузнаваемым...

- Не я на них наскочил!.. - выдавил он зловеще. - Я бы выдрал им... с корнями... чтоб и помочиться было нечем!..

И это не было сказано просто так, в бессильной злобе. С пятого класса Ванько жил у тети, материной сестры, в нескольких километрах от хутора - по причине удаленности школы-десятилетки, находившейся в центре станицы. От тетиного дома, хоть он и стоял на самом краю, до школы было гораздо ближе, и родители вынуждены были мириться с разлукой.

Матрена Никитична - тетя Мотря, как с детства привык называть ее племянник - жила одиноко, бездетно и довольно зажиточно: имела неплохой дом, корову, вела хозяйство, прилично заработывала. В племяннике - души не чаяла.

На хлебном элеваторе, где она трудилась уже много лет, в числе прочих служб имелась кузница, и Ваньку нравилось проводить там все свободное от уроков время, помогая кузнецу Серафимычу. Уже в тринадцать лет он, плечистый, широкогрудый и коренастый крепыш, к немалому удивлению взрослых не всякому это удавалось - мог запросто "поцеловать" из-за плеча увесистый кузнечный молот. В четырнадцать никто не мог победить его "на локотках". А помогать Серафимычу отковывать оси, валы и другие крупные поделки, требующие от молотобойца недюженных сил и сноровки, было для него, без преувеличения сказать, истинным удовольствием.

Год тому назад отца призвала война, и Агафья Никитична, мать, забрала сына к себе напостоянно.

До его возвращения сверстникам, собравшимся ныне на кургане, жилось ох как несладко. Упоминавшиеся уже Леха с дружками - Плешивым (прозванным так из-за незарастающего волосами пятна на голове) и Гундосым - давно уже притесняли "иногородних", не давая ребятам спокойного житья. Андрею и его приятелям нужно было находиться в постоянной готовности к козням и враждебным вылазкам: на ерике - не оставлять без присмотра одежду, иначе не только рукава рубах, но и штанины придется долго особождать от "сухарей с примочкой"; ходить балкой можно было только гурьбой, в одиночку рискуешь быть встречен и поколочен. Ерик кишел раками, но часто улов, а то и раколовки бывали самым наглым образом отнимаемы "кулацкими выродками", как промеж себя называли их ребята. В столь незавидном положении находились они до тех пор, пока ихнего полку не прибыло - вернулся домой Ванько.

Случилось так, что на следующее утро Агафья Никитична обнаружила; кто-то ночью побывал в их огороде на бахче и порядком насвинячил: переколошмачено половина арбузов, исчезли начинавшие желтеть дыньки. Ванько поделился новостью с Федей и Андреем, и оказалось, что несколькими днями раньше с их бахчами сделали то же самое. При этом хулиганы утеряли фуражку со сломанным лаковым козырьком - ее не раз видели на Лехе. В тот же день как еще одно доказательство в вербах напротив огорода Гаповских обнаружили кучу свежих арбузных и дынных корок; устроили засаду.

Ждать долго не пришлось. Леха с Гундосым орешником, растущим по меже, спустились зачем-то в балку и повстречались с поджидавшими носом к носу.

- Здорово, Леша! - поприветствовал Ванько первым. - Давненько не виделись.

Тот неохотно, но все же подал руку, переложив цип (кусок железного прута, согнутого с одного конца наподобие трости), с которым не расставался, в левую. И тут же, скривившись, как если бы пальцы прищемили дверью, присел, пытаясь выдернуть ладонь из сильной лапы противника. Цип выронил, его подхватил Андрей. Гундосый попытался удрать, но его перехватили.

- Ты шо, сказывся?! - потряс побелевшими пальцами Гапон.

Сграбастав обоих за участки одежды, называемые в обиходе шкирками, и встряхнув так, что дружки клацнули зубами, Ванько подвел их к арбузным недоедкам.

- Это вы тут пировали?

- Так це ж наши кавуны, дэ хочемо, там и имо, - сипло промямлил Гундосый. При этом глаза у обоих воровато забегали.

- А почему эта фуражка оказалась на моем баштане? Или, может, это не твоя? - посмотрел Лехе в глаза.

- Моя... Може, ии найшлы собакы та и занэслы на ваши городы, - сделал тот неуклюжую попытку отвести подозрения. - Бо я цю хуражку давно уже выкынув гэть.

- И заодно потоптали кавуны? Не темни, занесли ее туда двухногие собаки, похожие на вас, - возразил Ванько. - Вот так: пока не слопаете эти три недозрелые арбуза, отсюда не уйдете. Присаживайтесь и чтоб отчитались корками!

Силком усадил арбузятников на землю. Стальной пруток в мизинец толщиной согнул в виде буквы "С", в образовавшееся полукольцо просунул их ноги одного правую, другого левую повыше щиколоток и свел цип в кольцо.

- Освободим через час. И без фокусов! - предупредили огородных разбойников и оставили одних.

Едва ребята ушли, как те попытались сдвоенными усилиями цип разогнуть, но это оказалось не под силу. Освободиться не удалось, и пришлось "слопать" и отчитаться корками.

Так был положен конец верховенству и произволу этой троицы, самой распоясанной на хуторе.

Приведен этот почти годичной давности эпизод вовсе не для того, чтобы лишний раз показать: вот-де какой силач один из героев нашего повествования; просто автор считает, что случись на месте Бориса Ванько, он сумел бы осуществить высказанную в отношении насильников угрозу. Словно очнувшись от забытья, он судорожно вздохнул.

- Даже не верится, что это было всего лишь позавчера, а не во сне... Спохватившись, что размышляет вслух, Ванько пояснил: - В понедельник везли с нею от амбаров зерно. Специально убежали от теть Шуры, чтоб поговорить о своем. В ушах звенит еще ее голос... В тот день была она такая веселая и красивая! Хотелось посадить ее поверх мешков и прокатить, как ребенка. А вечером - сидим под хатой, комары надоедают, где-то неподалеку гремит, аж стекла прыгают, а ей ничего. Хоть и война, говорит, и грешно в этом сознаваться, но все равно я сейчас самая счастливая на свете. Все просила посидеть еще немного, будто чувствовала, что в последний раз...

По гравийке ползла колонна вражеской техники. Андрей, как и другие, молча смотрел на эту армаду, но думал о другом. Душевная боль, сквозившая в словах товарища, сжимала и его сердце, была ему очень понятна. Вот почему Ванько вчера так и не решился взглянуть на замученную подругу и не остался сегодня до похорон - он верняк не сдержал бы слез... А может, хотел оставить ее в памяти такой, какую любил, какую видел в последний раз живою.

Вспомнив, что прихватил с собой бинокль, достал его из сумки, к немалому удивлению остальных. Стали по очереди наблюдать за происходящим на гравийке. В него, хоть и неисправна одна половина, видно было так, словно эти машины, тягачи и танки ползут в какой-нибудь сотне метров отсюда. .

- Ну ты, Андрон, и ж-жупел! - упрекнул его Борис, передавая бинокль Мише. - Я противогаз не стал припрятывать - сразу отдал на общий котел. А ты, выходит, нашел биноколь и решил помалкивать?

Значения слова "жупел" он (как, впрочем, и остальные) не знал и пользовался им в качестве бранного. В данном случае "жупел" мог означать что-то вроде жука или гуся.

Чтобы отвести от себя подозрения в нечестности (сокрытии находки в день обследования зарослей), Андрею пришлось рассказать, каким образом оказался у него этот бинокль; а поскольку все знали о пустой кобуре комиссара - то заодно сообщил и о найденном там же пистолете ТТ с двумя обоймами. Не желая пока упоминать о летчике и Марте, представил события так: возвращался с гравийки, услышал стрельбу, влез на дерево и увидел, как фрицы расстреляли комиссара.

Услышав о пистолете, Миша уступил бинокль Феде.

- Пистолет ТТ, с двумя полными обоймами? - переспросил он, весь преобразившись. - Ну и ну, воще! Как же его фриц не забрал?

- Комиссар, чтоб он не достался врагу, отбросил и пистолет, и бинокль далеко в сторону. Достал из кобуры, хотел, видно, пристрелить фашиста, а потом себя, но из-за ранения руки не смог поставить на боевой взвод, пояснил Андрей, сам в это поверивший.

- От бы стрельнуть, хоть разочек, из пистолета! - загорелся Миша. - Из ружья палил, наши за сливы разрешили один раз из винтовки; вчера даже из шмайссера попробовал. А из пистолета не приходилось.

- Да погоди ты, Патронка! - перебил его Борис. - Ты, наверно, и во сне стреляешь!.. Чтой-то я не пойму, - стал опять допытываться у Андрея. Получается, когда мы в обед встретились, ты про комиссара уже знал - и тянул резину до самого вечера?

- Братцы, а кто это на нашем островке поселился? - воскликнул вдруг Федя. - Какой-то тип уже шалаш поставил и уху замастыривает: виден дымок над треногой с котелком. Как же он туда попал?

Невооруженным глазом этого видно не было, Миша попросил глянуть в бинокль. Таиться дальше не имело смысла, и Андрею пришлось рассказать все от воздушного боя до подаренных часов.

- Ишь ты, золотые! - удивленно воскликнул Борис, - А не снял ли ты их с руки комиссара?

- Щас как в лоб закатаю! - вспылил Андрей. - За мародера меня принимаешь?

- А че ж тогда сразу не признался?

- Боря, перестань придираться. Значит, так надо было, - заступился Ванько. - Лично я Андрею верю. - Он тоже навел бинокль на островок и долго рассматривал. - И куда ж он теперь?

- Собирался вроде в Ивановку. Там у него, говорил, есть знакомые, они сведут с партизанами.

- Думает, что там есть партизаны?

- Так прямо не говорил, - поправился Андрей. - Но считает, что наши верняк оставили людей для подпольной работы и организации партизанской борьбы. Не только в Ивановке - может даже и у нас на хуторе. Глянь вот, достал из кармана сложенную вчетверо прокламацию, - что я нашел седни возле кладбища.

- Вот это да! Быстро сработано, - прочитав, удивился Ванько. - Но... не верится, что и у нас на хуторе могут быть подпольщики!

- Ну, может, не на нашей стороне... Или даже в станице, - пожал плечами Андрей.

- Если так, то это ж, братцы, здорово! У меня аж на душе повеселело.

Прокламация пошла по рукам, ее перечитывали, удивляясь и радуясь: в случае чего можно надеяться на защиту. Лишь Андрею становилось не по себе: он жалел, что заварил эту кашу. Выручила Свинья: намереваясь удрать на хутор, она отделилась от гурта, и он поднялся завернуть. В этот раз он был благодарен ей за возможность отлучиться: стало страшно неудобно за обман товарищей. "И зачем только дернуло меня с этой дурацкой прокламацией, корил он себя. - Одно дело, когда нужно поддержать дух и настроение у женщин; но дурить друзей - непорядочно!" И теперь промах уже не поправить поздно. Это значит рассекретить Ольгу Готлобовну. Вдруг она и вправду подпольщица? 3а это говорит многое. Взять, например, йод и бинты: не своровала ж она их в госпитале на случай, что дочь порежет палец при чистке картошки! Или хлеб: где по нынешним временам возьмешь белой пшеничной муки, да еще ежли ты приезжий? Ясно: ее снабдили всем необходимым, оставляя для работы в тылу противника. А записка дять Саше? В ней верняк указан был пароль и адрес подпольной явки. Но почему тогда пошла она на такой риск? Из уважения за то, что спасли советского летчика, который теперь уничтожит еще не одного фашиста?

Когда вернулся на курган, здесь все еще говорили о подпольщиках.

- А давайте - слышь, Андрей? - заговорщически понизив голос, предложил Миша, - давайте знаете что, разузнаем, где у подпольщиков штаб или...

- Это еще зачем? - насторожился Борис.

- Попросим, чтоб и нас приняли в партизаны. А че? Выдадут по пистолету... или даже по шмайссеру. Да! я ж вам так и не рассказал, как мне удалось пострелять из фрицевского автомата. Рассказать?

- Давай, токо покороче и без брехни, - согласился выслушать Борис. - А то я тебя, жупела, знаю...

- Ну, значит, так. Сижу это я во дворе, квасолю из стручков лузаю. Вдруг слышу - ды-ды-ды, ды-ды! Из пулемета шмаляют. Смотрю, а они - гур, гур на мотоциках вдоль хутора...

- Ты, Патронка, дело говори, - напомнил Борис.

- Так я дело и говорю. Два мотоцика с четырьмя фрицами завернули к нам во двор. У нас возле колодезя кадушка с водой, налили, чтоб не рассыхалась. Они - давай из нее обливаться. А потом один за автомат - и по курам бац, бац одиночными. Трех укокошил, подзывает меня; булькочет, как индюк, и некоторые слова по-нашему. Вобщем, заставляет скубать перья. А я показал на шмайссер и на куру: дай, мол, и я одну кокну. Он дотямкал, ухмыляется, но протягивает: карашо, делай курка капут. Оттянул затвор, показывает, как нажимать на курок - за тумака меня принимает. Три выстрела сделал. Хотел очередью попробовать, снял с предохранителя, но он заметил и отбрал.

- Как же они у тебя не разбежались, пока стрелял? - засомневался Андрей.

- Так они ж у нас в загородке, чтоб не шкодили.

- Ну и как, попал в куру? - спросил Борис.

- Дурак я, что ли, в собственную худобу целиться! А автомат у них годнецкий, нам бы таких парочку!

- И что б ты с ними делал? - заметил Ванько, отложив бинокль. - Палил бы по воронам, как когда-то из ружья?

- Почему это по воронам, - обиделся пацан. - Пригодились бы для другого! Мало ли чего... Они будут с нами что хотеть, то и делать, а мы лапки кверху и хвостиком вилять?

- А че, он дело говорит, - заступился Борис за соседа. - Ежли б я вчера успел схватить автомат, я б им показал! И вобще в другой раз в зубы смотреть не стану.

- А еще, поговаривают, бывшее кулачье станет теперь хвоста драть да фашистам прислуживать, - заметил Федя. - Оружие не помешало б.

- Теперь у нас есть пистолет на случай чего. А хвосты драть предателям долго не получится, - уверенно пообещал Андрей. - Я спросил у летчика, так он что сказал: не знаю, говорит, когда война кончится, но что фрицы у нас надолго не задержутся, так это верняк. Красная Армия им еще покажет, где раки зимуют.

- Вот и я ж про это самое! - подхватил Миша. - Как зачнут их наши дербанить да как попрут с Кубани, мы бы им и помогли.

- Нет, Мишок, хоть ты и складно говоришь, - охладил его пыл Ванько. - У меня на них руки больше твоего чешутся, но... Надо сурьезно смотреть на дело. Не наше это занятие - воевать, даже если б действительно удалось раздобыть оружие. И особенно рано тебе: мало каши поел.

- Ты не смотри, что мне токо двенадцать! Я уже давно взрослый, возразил Миша, задетый за живое "кашей". - У Феди в стихе как сказано? "Нас война повзрослила досрочно"! По-твоему, надо сидеть сложа руки и ждать у моря погоды?

- Сидеть сложа руки не придется, - спокойно объяснил старший товарищ. И тебе тоже, раз уж и ты считаешь себя повзрослевшим досрочно. Конешно, война всех нас сделала старше... И потому мы просто обязаны, пока воюют отцы, не сидеть сложа руки, а действовать.

- Не знаю, что я тогда должен делать, - повел плечом Миша.

- Вспомни, что говорил позавчера: нужно привезти пшеницы всем, у кого много ребятишек.

- Ну, говорил, так что?

- А может, им и еще чего нужно, как ты думаешь?

- Воще - конешно: корму худобе на зиму помочь припасти, топлива, сообразил он.

- А первым делом - помочь управится с огородами - картошку выкопать, кукурузу убрать, бодылку срубить, - добавил Борис. - Я теть Лизе давно уже помогаю по хозяйству.

- Не теть Лизе, а Верке, потому что в женихи набиваешься, - уточнил Миша.

- Подсолнухи вон доспевают колхозные - можно навыбивать семечек, дополнил, в свою очередь, Федя.

- А за хутором до самой станции кукуруза, - напомнил Андрей. - Свою многие зеленцом поварили да и красноармейцы помогли. Можно будет, если не днем, то ночами не поспать.

- Вобщем, ребята, делов навалом, лишь бы не ленились, - подвел итог Ванько. - Или ты только стрелять взрослый?

- Знаешь, что!.. не наедай, - обиделся любитель пострелять. - Что вы, то и я буду делать, от вас не отстану.

- Вот об этом давайте седни и договоримся: чем следует заняться уже с завтрашнего дня.

- Подождите, я только заверну Свинью, - попросил Андрей. - Обратно, зараза, удирать надумала!.. - Прихватив киек, он вприпрыжку сбежал с кургана.

Вечером матери во дворе не оказалось, но на обычном месте у сарая стояло два ведра с водой. Корова их осушила и зашла в стойло. Андрей прошел к колодцу, умылся по пояс; в комнате переоделся в новое, и прежде чем отправиться на свидание, зашел узнать, напоена ли оставшаяся без хозяев сломовская Жданка. Оказалось, что мать уже напоила ее и начала доить.

Во дворе бывших соседей к нему, помахивая хвостом, подошел пес годовалый, каштанового окраса, уши торчком. Он поскуливал и так жалобно смотрел на соседа, словно хотел о чем-то спросить.

- Остался ты, Тобик, сироткой... - присев, почесал у него за ушами Андрей. - А пойдем-ка, братец, и ты со мной, попробую помочь твоему горю. Только надо поводок из чего-нибудь сообразить.

На месте, привязав, на всякий случай, кобелька к акации, Андрей негромко свистнул. Марта долго ждать не заставила. Тобик при ее приближении зарычал.

- Не боись, он привязан. Тобик, перестань! - приказал собаке, и тот виновато лег.

- Это твой? Какой красивый песик! - похвалила она, присев на корточки в метре от животного.

- Понимаешь, он теперь как бы сирота... - стал объяснять Андрей цель привода собаки. - Чувствует, видать, что случилось несчастье: временами как заскулит-завоет, жалобно так, просто сердце разрывается. Жалко бедняжку, вот я и подумал: живете вы на самом краю, собачку этот гад убил. А Тобик - пес что надо. Может, думаю, понравится.

- Очень-очень нравится! И кличка красивая. - Обрадованная, Марта хотела приблизиться, но тот предупреждающе обнажил острые белые клыки, коротко рыкнул. - Хочется погладить, но он, наверное, злой и кусается...

- Вобще, чужим не дается. Но давай я вас познакомлю. - Взяв за ошейник, сжал ему слегка пасть. - Дай понюхать свою руку, а потом погладь. Не боись, не укусит.

- То-обичек, хороший пе-осик, давай познакомимся... Теперь я буду твоей хозяйкой. - Дав обнюхать руки, несколько раз провела ладошкой по спине. Тот поворчал, но незлобиво и виляя мохнатым хвостом.

- Надо бы угостить его чем-нибудь. Он поймет, что к нему с добром, и не станет дичиться.

- Я сейчас! - Она убежала в хату и вскоре вернулась. - Мама пирожков с творогом напекла. Попробуй и ты, такие вкусные! - Угостила Андрея и три оставила собаке.

Учуяв запах, пес заработал хвостом энергичнее, пристально смотрел на будущую хозяйку. Когда та поднесла пирожок, аккуратно взял и проглотил едва ли не целиком.

- Проголодался, бедняжечка. На вот еще. Да не спеши, хоть вкус-то распробуй!.. - Скормив гостинец, погладила его снова, и на этот раз Тобик не возражал.

Пока Андрей привязывал его к будке, она спроворила полную кастрюльку похлебки, сама же поднесла угощение, и знакомство состоялось.

Смеркалось. Слабый ветерок, напоенный терпким запахом доцветающих подсолнухов, был душноват и временами все еще горяч. Надоедали комары. Марта предложила -взобраться на навес летней кухни:

- Там их ветерком сдувает. Я раз всю ночь здесь спала, и ни один комарик не укусил. А свежо, особенно под утро, - не то что в комнате.

- А почему тогда только один раз?

- Мы с мамой разложили здесь сушиться резаные фрукты для компота на зиму.

Приставили лестницу, освободили небольшую площадку, уселись рядышком.

- А тут и правда хорошо! - понравилось Андрею. - Можно сидеть хоть всю ночь.

- Лично я не против.

- Потому что комары не кусают?

- И что рядом ты: мне с тобой интересно.

- А мама не заругает, ежли задержишься?

- Она же знает, что я с тобой. И потом, я ведь уже взрослая.

Ответ Андрею не понравился. Нюська, помнится, начинала так же: "Чиво ты стиснясся, мы ить уже зрослыи!" Неужли и эта будет такая же несурьезная? . . Пока он сомневался, опасаясь снова быть разочарованным, Марта спросила:

- А стадо пасти интересно?

- Мне нравится... Мы седни пасли впятером: все ребята собрались.

- Так веселее?

- Не поэтому. Наметили кой-какие дела на будующее.

- Правильно - "будущее", без "ю", - поправила она. - Какие именно?

- Да так... Взяли шефство над семьями, где много ребятишек. У некоторых их по трое, а то и четверо.

- Это вы хорошо придумали. А прокламацию показывал?

- Показал... Только потом пожалел. Почему? Они ведь поверили, что ее подбросили подпольщики. А мне стало стыдно: какие ж мы с тобой подпольщики? Обманывать товарищей - это нечестно.

- Хотелось, как лучше, - посочувствовала она. - Но ты ведь не...

- Разве ж можно! И ты знаешь, почему.

- Мама строго-настрого предупредила: больше нам не следует заниматься не своим делом. Напомнила насчет пистолета и парашюта - вы ведь его заберете сюда? - с ними нужно быть очень осторожными!

- Будь спок, у нас есть где прятать опасные предметы - в пещере.

- Откуда тут пещеры? - удивилась она.

- Ну, не настоящая, конешно... Однажды мы с ребятами нашли лисью нору. За бригадой есть небольшой курганчик, весь заросший терном, и мы играли там в войну. Так вот, возле этой норы увидели кости и человеческий череп: лиса выгребла вместе с землей. Решили, что она наткнулась на старинное захоронение. А там ведь могут быть меч или копье. Такой случай был: нашли не только меч, но и старинные золотые украшения. Ну, принесли лопату, стали втихаря расширять ту нору. Трудились, наверно, с неделю. Ничего такого не нашли, но зато какая получилась пещера - я те дам! Свободно впятером помещаемся. Поиграли, забросили, а недавно оборудовали как следует, сделали внутри ниши, пол застелили матами из куги, вход снаружи замаскировали - не заметишь. Это я ее имел в виду, когда говорил, что есть где спрятать Александра Сергеевича. Может, тебе это не интересно? - спохватился он.

- Что ты! Очень интересно, - горячо заверила слушательница. Познакомишь меня со своими друзьями?

- Конешно, ежели хочешь. Я им уже рассказал и о летчике, и о тебе. Хотел повременить, но так получилось.

И Андрей поведал о том, как и почему пришлось раскрыть секрет раньше времени.

- Но ты не думай, - заверил, - у них мозги и языки на месте. Я в них уверен, как ты в своей маме. - Глянул на часы: - Ничего, что задерживаемся? Уже перевалило за полночь.

- Ну и что. Я же сказала, что хоть до утра. Знаешь, как скучно без друзей и знакомых! И девочек поблизости нет.

- С подружками тебе не повезло, эт точно. На нашем порядке всего две ровесницы осталось - Вера да Нюська, - посочувствовал он.

- А почему так мало взрослых девочек и ребят?

- Много поумирало в тридцать третьем году. Тут знаешь, какая голодуха была! Я - то не помню, мама рассказывала. Страшно, что было: ели собак, кошек, крыс - ежли, конешно, удавалось кому поймать. Люди пухли, мерли с голоду сотнями. Даже людоедство было. По полстаниц вымерло!.. Ты разве не знала?

- Мама рассказывала, что был повсюду голод, но что такие ужасы... А почему так случилось - знаешь?

- Конешно: из-за вредительства. Буржуи, скрытые враги народа хотели бунт против советской власти вызвать. Блюхер, Тухачевский, еще кто-то. Мы их портреты в учебнике все почеркали, учительша велела.

- А мне мама говорила - правда, по секрету, но тебе я могу сказать, особенно теперь... будто все это устроили евреи, пробравшиеся в правительство.

- Евреи? . . - усомнился собеседник. - Что-то не верится. Получается, что они помогали Гитлеру, а он их после этого приказал всех поголовно уничтожить. Даже в листовке сказано: доносите о коммунистах, комиссарах и евреях. Да и товарищ Сталин такого бы не допустил!

- Для меня это тоже темный лес. И неинтересно. Расскажи лучше о себе, я хочу знать про тебя все-все!

- Может, давай седни заканчивать - поздно уже.

- Еще немножко посидим, а то когда теперь увидимся!..

- Ну почему? Ежли не против, я буду приходить часто: мне с тобой тоже интересно.

- Конечно, приходи! И не обязательно вечером.

- Днем как-то неудобно... Что подумают твои?

- Кто, мама? Да ничего плохого не подумает! - заверила Марта. - Я ее знаю: она о тебе очень хорошего мнения.

- Спасибо. А как ей нравится, что ты считаешь себя уже вполне взрослой?

Она помедлила с ответом.

- Намек поняла. Но мама уверена в моем благоразумии. А я, конечно, в твоей порядочности: ты ведь не из тех, "редких".

- А вобще-то мы с твоим дедушкой старые друзья, так что запросто можно приходить и днем. А зараз все-таки пора: поздновато и работы у меня на завтра - вернее, уже сегодня - уйма с самого утра.

После похорон ближайшие соседки поделили немудрящее имущество Александры - какая-никакая утварь, барахлишко, зерно, что привезли накануне, другие съестные припасы - между многодетными матерями; таких, с тремя-четырьмя ртами, было на их "порядке" несколько семей. Не сразу пришли к согласию разве что насчет Жданки. Коровенки у многодетных имелись, держать же две - у всех худо с кормами, дай бог с одной-то дотянуть до весны. Предложение забить на мясо отвергнуто было большинством: это дойную-то? у кого рука поднимется? И потом, на хуторе Кисляки живет сестра Александры с детьми - законная наследница; может, представится возможность как-то сообщить. Словом, пока в степи трава, пущай ходит в череде, а там видно будет - глядишь, через месяц-два наши вернутся...

Почти неделю жизнь текла без заметных перемен. По гравийке оживилось машинное движение - сновали и в ту, и в другую стороны, но на хуторе никто из оккупантов не появлялся. Впрочем, перемен не было лишь на андреевом "порядке"; по ту сторону балки они уже происходили. Объявился Гаповский отец. В период коллективизации он "охотно" вступил в колхоз, сдав инвентарь и худобу, но вскоре бесследно исчез - после того, как пало от потравы несколько обобщенных лошадей; поговаривали, что это его рук дело. Неизвестно, где пропадал он все это время, но с приходом немцев объявился, и новые власти назначили его старостой хутора. Вернулись и еще двое мужиков, считавшихся призванными на войну; эти дезертиры также, по слухам, заверили "господ немцев", что давно мечтали о свободе от совдепии, и стали полицаями.

Полицейский участок разместился в бывшей учетчицкой, которая стала называться теперь комендатурой. Над ее крыльцом вывесили красный флаг, но с белым кругом посередине и жирной свастикой на его фоне. Сюда стали наезжать в легковушке высокопоставленные гитлеровцы. Велась перерегистрация жителей: на обложках паспортов и документов, их заменяющих, ставили в левом верхнем углу какие-то знаки и буквы; у одних они совпадали, у других - нет, что вызывало среди хуторян толки и тревожные предчувствия...

Под вечер третьего дня ребята наведались к лиману - не вернулся ли летчик. Лодка стояла у берега. Сплавали на островок, забрали летную одежду и парашют, тайком перенесли в пещеру.

Однажды поутру у двора Сломовых остановилась автомашина. Прибежавший полюбопытствовать Андрей определил: ЗИС-5. С кузова спрыгнул пожилой мужчина с массивной нижней челюстью, сросшимися на переносице бровями и узко посаженными глазами. Серый картуз с удлиненным козырьком сшит из того же материала, что френч и штаны, заправленные в яловые сапоги. Из кабины, где за рулем сидел в такой же униформе мужик помоложе, с трудом вывалилась квадратная краснолицая, с излишней упитанностью женщина в мешковатом платье. Переговариваясь вполголоса, приезжие осмотрели хату, зашли вовнутрь; затем таким же образом обследовали турлучный, крытый кугой, сарай, заглянули в колодец. После чего мужик подал знак шоферу.

Хлопнув дверцей, тот взобрался на верх ЗИСа и стал подавать узлы, оклунки, табуретки и прочий домашний скарб, который хозяева складывали под стенку у сеней.

Подошли мать с соседкой, поздоровались, предложили помощь. Мужик в ответ лишь косо глянул, жена на приветствие ответила, но от помощи отказалась - "сами управимся". Неназойливые попытки разговорить приезжих успехом не увенчались, и соседки ушли.

Андрея непредвиденное появление такого соседа очень обеспокоило. Хата ладно, не жалко. Но ведь этот мурло со своей толстомясой кикиморой станут теперь хозяевами и сломовской Жданки! А она дает чуть ли не по ведру молока за удой.

- Мам, а как же корова - неужели им достанется? - спросил он, когда возвращались к себе.

- Мне тожеть этого не хочется, да теперь уже поздно...

- Ниче не поздно! В обед перехватим и во двор больше не пустим - вот и все. За какие заслуги делать им такой подарок?

- Бог с ними, сынок, не связывайтесь, - безнадежно махнула рукой мать. - Подальше от греха, видишь - на машине приехал: не иначе хвашисский прихвостень.

- Мам, да им и в нос не влетит! - не соглашался сын. - Ежли и знают про нее, так мало ли куда подевалась! А наши верняк не донесут.

- Кто-то ж сообщил, что хата пустуеть; може, сказали и про Жданку, стояла на своем мать. - Раньше не додумались, а теперя опасно.

В другое время Андрей сделал бы, возможно, по-своему. Подростки в его возрасте считают, что они уже сами с усами, и зачастую поступают вопреки. Правильней было бы, считал он, не допустить несправедливости: чем дарить прихвостню, лучше уж забить на мясо, раздать соседям порадовать детвору. Сам он тоже не помнит, когда ел мясо в последний раз. Но он уже имел случай дать маху - и чуть было не поплатился жизнью. Помнил совет дять Саши и обещание впредь не рисковать без особой нужды. К тому же, на кургане условились ничего не предпринимать, не посоветовавшись. И он завернул к Феде.

Сосед на год моложе, хрупче сложением, светловолос. Как и все, имел кличку. Правда, несколько необычную: Хветь Подскажи. Утвердилась она за ним с четвертого класса по причине того, что был он мастак решать задачки по арифметике, правильно расставлять знаки препинания на диктантах, писал без ошибок суффиксы и прочие падежные окончания. А самое главное - охотно делился знаниями, объяснял непонятное желающим и даже разрешал изредка списывать, если кто не успевал сделатъ уроки дома. Ко всему этому, Федя умел сочинять стихи - складные и легкие для запоминания, но это к кличке не относится. Со временем вторая ее половина - Подскажи - отпала и осталось лишь "Хветь", производное от имени.

Еще издали Андрей определил, что сосед занят выжиганием: лежа на животе, с помощью линзы от бинокля (раскурочили испорченную пулей половинку) старательно выводил на дощечке какие-то письмена. Был так поглощен занятием, что не заметил приближения товарища, и Андрей успел прочесть известное уравнение: Федя + Клава =... Спохватившись, поспешно отложил работу надписью вниз, слегка при этом порозовев.

В отличие от Бориса, не делавшего тайны из своих симпатий в отношении Веры-Мегеры, Федя сердечной привязанности напоказ не выставлял и был у верен, что никто о его тайне не знает. Но шила в мешке, как известно, не утаишь, и приятели догадывались, что ему давненько нравится Клава по кличке Пушок. Жила она далековато - на другой половине хутора, недалеко от бригадного стана. Они ни разу не "встречались", и любовь его была чисто платонической.

- От меня, Хветь, можешь не прятать. - Андрей сел рядом, кивнув на дощечку. - Да и пацаны считают, что Клава - девчуха что надо.

- Тебе больше поговорить не о чем? - не желая рассуждать на столь интимную тему, сказал тот; при этом вид его напоминал выхваченного удочкой ерша с растопыренными колючками.

- Да ты не сердись... дело житейское. Мне, между прочим, тоже одна нравится. А пришел я по очень сурьезному делу: на сломовскую хату квартиранты объявились.

- Ну и пусть себе живут!

- Ты еще не знаешь, кто они такие... Верняк фрицевский холуй.

- Да? - сбросил Федя маску обиженного. - Это уже интересно. Почему так решил?

- Так ведь курице понятно! Приехал на машине - раз; одет во все немецкое, разве что без погон, - два. По рылу видно, что непростых свиней. Но дело не в этом. Жданка-то теперь тоже им достанется - вот чего не хотелось бы!.. Она в обед опять придет к родному сараю.

- А вот этого допустить никак нельзя! - горячо поддержал его сосед, решительно стукнув себя по коленке кулаком.

- Вот я и хотел: на налыгач - и к теть Лизе или моей кресной. Но мама решительно против: говорит, это теперь опасно.

- А знаешь, она права, - подумав, согласился Федя. - Ведь если дознается да доложит своему начальству...

- Вобще-то конешно... - Андрей помолчал, размышляя, и предложил вариант: - Слышь, Хветь, этот мужик со своей бабищей, прежде чем сгружать вещи с машины, долго присматривались, словно решали, стоит ли сюда вселяться; даже в колодезь заглядывали. А что, если им туда дохлую кошку или собаку бросить? Без своей воды навряд, чтоб согласились жить.

Федя покрутил головой:

- Ничего из этого не выйдет! Немцы прислали сюда своего надсмотрщика. Есть свободный дом, и он его занял. А окажись неподходящим, захватил бы, какой понравится; с хозяевами церемониться не станут - под зад коленкой и катись, куда хочешь. Согласен?

- Ты меня убедил...

- Знаешь, что неплохо бы, - почесав за ухом, нашел, кажись, выход рассудительный сосед. - Нужно как-то разнюхать, что он за гусь и чем дышит. Глядишь, предатель, но не конченный подлец. В этом случае неплохо бы втереться в доверие, авось пригодится. И подъехать для этого...

- На Жданке, - догадался Андрей. - Это я запросто. Правда, придется поунижаться...

- Ничего, это для пользы дела. Скоро придет череда - действуй. А я пройду к Ваньку, поделюсь новостью.

В обед корова привычно свернула к себе во двор, у притворенной двери сарая нетерпеливо взмыкнула. Андрей помог ей зайти и направился к новоявленной хозяйке.

-Це шо ж за товаряка зайшла? - перестав возиться с барахлом, та подозрительно и недобро уставилась на мальца.

"Ну вот, они про нее и не знали", - с сожалением подумал он и, подстраиваясь под ее диалект, стал с напускным удивлением объяснять: - Так це ж Жданка, хиба вам про неи не казалы?

Женщина молча сопела, соображая, видимо, что к чему. Растянув губы в некое подобие улыбки, принялся растолковывать:

-Товаряка паслась у череде; у нас череду в обед пригоняють на дойку. Подоить прыдетца вам, но вы не бойтесь: молоко останется вам. А опше, корова теперича будить ваша, черес потому как живьете тута вы.

- А я й нэ злякалась. Наша, так наша. А ты хто ж такый?

- Я? Тэпэр - ваш сусид. Звать Андрий, а вас?

- Сусид, кажешь? Ну-ну... - начала она воспринимать происходящее; в голосе засквозили нотки заинтересованности.

- Не знаю, як вас по батюшке, а то б росказав про Жданку.

- Мархва Калистративна звать, - назвалась-таки полицайша.

- Так от, Мархва... калика с трактор... - умышленно запутался он в отчестве. - 0пшим, тетъ Мархва, дило було так... Та вы прысядьтэ у холодок.

Мархва Калистративна поставила одну из табуреток в тень акации, села, фартуком вытерла вспотевшее лицо; Андрей присел на корточки сбоку. - Вы, може, чулы, а може й ни, - начал он издалека, - шо стало с хазяевамы циеи хаты... Россказать?

- Як знаешь, - без особого интереса согласилась та.

- Тут жилы удвох мать с дочкою... Так от: нимци, як тике принесли нам свободу от большовыков, то у той же самый день дочку знасыльничалы - а ей не було ще й шетнадцяты, - а матиру, шо хотила ее оборонытъ, убылы автоматом по голови. - Андрей глянул на Калистративну - произвел ли его рассказ впечатление; та осталась равнодушна. - И Жданка стала беспрызорной. А я чуйствовав, шо тут станэтэ жить вы, и узявся за нэю ухажуватъ. Ий бо, хрэст на пузо! - и он впервые за всю жизнь перекрестился одним пальцем. - Так шо готовьтэ глэчикы пид молоко, а я поможу напоить товаряку. У вас видро та бичова е?

- Видро - ось, а бичовка... куды ж я ии приткнула?

Веревка нашлась, и Андрей сбегал к колодцу. Напоив "товаряку", принес воды и для мытья "глэчиков", то есть кувшинов.

- Теть Мархва, а вы доить можетэ?

- А то ж як! - уверенно заявила та.

- А теть Шура кем вам доводилась?

- Це яка ж Шура?

- Ну, яка тут жила до вас.

- А чому ты решив, шо мы родычи.

-Як же вы узналы про хату?

- Та вже ж узналы... - не стала она распространяться.

- А вашу, мабуть, разбомбыло?

- Не вгадав. - Ополаскивая посуду, она довольно благожелательно поглядывала в его сторону.

- А-а, дотямкав, - не отставал он. - Вашу нимци забралы, а вам пидсунулы паганэньку.

- Паганэнькый ты отгаднык. Нихто у нас дома не отнимав. Тилькэ вин далэченько, аж у станыци.

- За шо ж вас прогнали на цей хутир?

- Та не прыгналы, а прыслалы, хай тоби бис! - не выдержала дотошности сусида Калистративна. - Гэть уже, сорока любопытна, мини доить трэба.

"Кое-что выяснил, - рассуждал он, уходя. - Прислали командовать нами. Теперь прощупать бы самого"

Вечером снова зашел во двор вместе с коровой. Хозяин был уже дома. Видимо, только что почистил карабин: поставленный под стену, он блестел смазкой. На гостя покосился неприязненно.

- Добрый вэчир! - поздоровался Андрей. - Теть Мархва, получите вашу Жданку. Вам помогты напоить?

- Оцэ вин самый, - кивнула та мужу. - Иды, я сама напою.

- Ух ты-ы! - присел он на корточки возле карабина. - Можно подержать?

- Низ-зя! - не глянув на него, грубо буркнул полицай; он сидел на завалинке и посасывал самокрутку.

Андрей придвинулся к нему, пошмыгал носом, поковырял в нем мизинцем, сунул в рот воображаемую козулю - валял дурака.

- Дять, а як вас по батюшке? - перешел к знакомству и с ним.

- Оно тоби нэ нужно.

- А правду кажуть, шо вси нимци - хвашисты и убывають людэй ни за што?

- Це хто ж так говорыть?

- Та якась бабка казала... Ще в прошлой годе.

- Нимци - люды культурни и заздря никого нэ вбываютъ.

- Оцэ и я ж так думав. А исчо воны прынеслы нам свободу от болшовыков. Я про це узнав из ихнени лыстовкы. Хочете прочитать? - И он протянул полицаю специально прихваченный экземпляр.

- Дэ взяв? - стал ее рассматривать.

- Из араплану кынулы, колы ще тут красни булы. Тэпэр и я знаю, шо означае сэ сэ сэр.

Дочитав, полицай вернул листовку со словами:

- Тут усе оченно правильно сказано. Дай почитать усим, нехай новым властям помогають.

- А то ж як! - пообещал он, шмыгнув для верности пару раз носом и чвиркнув сквозь верхние резцы.

- А зараз ступай, спать пора! - грубовато напомнил полицай.

"Нет, с этим каши не сваришь! " - уходя, сделал вывод Андрей.

Лето, все еще жаркое и душное, заметно катилось на убыль. Отзолотилось подсолнуховое поле, посерело; тяжелые корзинки поникли долу, словно думают думу грустную - уберут ли их нынче вовремя. Пожелтели дыньки в огороде, поспели кавуны. Удались они и на колхозном баштане, но туда "наведываться" стало опасно: сторожит вооруженный полицай. Безвластие кончилось, и жизнь на хуторе переменилась резко, разумеется - к худшему. Объявлен "ноеорднунг" новый немецкий порядок, обязавший жителей строго выполнять любые распоряжения властей. "За ослушание - расстрел".

На хуторе новой властью стал полицай, сосед Андрея. Он разъезжал теперь на лошади, вооруженный карабином и трех-хвостой плеткой, которая предназначалась для устрашения не только ее. Женщин стали гонять на работы в сад на сбор фруктов, на копку картошки, на уборку овощей, на бахчу. Колхоз как был, так и остался, но требования ужесто-чились: заставляли гнуть спину от зари до зари, без выходных; отлучаться в обед домой не разрешалось. Собранный урожай отправлялся на станцию - там наладили железнодорожное движение; грузили в вагоны и увозили неизвестно куда.

Настало время ребятам на деле показать, чего стоят их намерения помогать многодетным матерям, "пока воюют отцы", о чем договаривались они на второй день оккупации, собравшись впятером на кургане.

Тогда Андрей взялся шефствовать над крестной: у нее четверо пацанов и все мал мала меньше. Навестив ее, он предупредил, чтобы со всеми своими домашними хлопотами обращалась к нему за помощью, какая только понадобится. Та поблагодарила: помощник ей ох как нужен. Обещала воспользоваться предложением, но время шло, а она так ни с чем пока и не обратилась. За хлопотами - ребята что ни день, то кому-нибудь да помогали управляться по хозяйству - он больше недели ее не навещал, пока не хватился: "Может, крестной просто некогда, ведь цельными днями ишачит!" И, дождавшись с работы мать, вечером отправился навестить ее и "поспрошатъ", не надо ли чего.

Застал с малышом на руках: кормила грудью полуторагодовалого Васятку. Только что, видимо, вернулась со степу, выглядела усталой и разбитой. Работа под палящим солнцем сделала ее неузнаваемой - так осунулась, почернела, постарела.

Устало кивнув на приветствие, перевела взгляд на свое изголодавшееся маленькое чадо. Впрочем, не такое уж и маленькое: опорожнив одну грудь, Васятка самостоятельно отыскал вторую и, обхватив ручонками, усердно трудился, косясь на гостя.

- Ай-я-яй, такой большой - и титьку дудолит! - покачал головой, глядя на него, Андрей. Малыш оторвался от сосца, показал язык и снова принялся за работу; верхняя губа его распухла и посинела. - Че это у него с губой?

- Бжолку хотел попробовать на язычок... Так, сынулечка? Прям бида с им! Даве чевой-то съел нехорошее - животиком маялся. Ноне прибегаю, а оно, бедненькое, лежить, плачеть и жар як от печки... Тем сорвиголовам токо бы бегать, за дитем присматривать некогда. Ух они какие, нехорошие! повернулась к младшенькому: - Вот отхожу усех мокрой тряпкой, так будут знать!

Трое сорвиголов тем временем, сидя за столом, уплетали кавун, принесенный матерью с работы. Как ни в чем не бывало, хихикая, постреливали друг в дружку арбузными семечками.

- Ото не будеть усе у рот тащить, - назидательно заметил самый старший, семилетний Никита. - А то как че - так и на язык.

- А я, крестная, к вам по делу, - напомнил Андрей.

- Ой, я и спросить-то забыла!.. Не с мамкой ли чего? А то мы с ей седни в разных местах работали.

- Не, с мамой нормально; я по своему. Вы мне кресная или не кресная?

- Вот те на! Чиво ето ты засумлевался? - удивилась крестная.

- Это вы, видать, во мне засомневались. Мы же с вами договорились: надо чего - только намекните. Хочете, мы вам картошку выкопаем, переберем и в погреб занесем?

- Выкопайте... Но ее ежли с мешок наберется, то и хорошо.

- Как это? - в свою очередь удивился Андрей. - Мы ведь с вами весной вон какой клапоть засадили!

- Ой, сынок! Токо ить и еды, что картошка. С июня, почитай, начала подрывать. Кагала хуть и мала, а кажен день исть просють... И красноармейцы немного помогли: перед тем, как уйтить совсем, зербаржанцы у меня стояли. Голодные, худые, замученные, просють: курсак, мол, балной - кушать нечего. Ну, я и разрешила накопать немного на дорогу. Свои итъ, жалко.

- А мы своим молодой кукурузы наварили. Правда, с колхозного поля, заметил Андрей. - Тогда, может, кукурузу выломать, она почти вся поспела.

- И выломать бы и кочаны на горище поднять, и бадылку срубить на корм коровке. Тожеть не знаю, чем зимой кормить стану...

- Завтра же с ребятами займемся вашей кукурузой!

- Но у миня, сынок, и заплатить-то вам нечем.

- А никакой платы и не надо. Батьки наши кровь проливают - о плате не думают. Это самое, - поспешил он переменить тему разговора, не желая выслушивать обычные в таких случаях "ну, дай вам бог" или что-нибудь вроде этого. - Вы и вправду меня крестили или понарошку кресной доводитесь?

- Ну как же, конешно крестила!

- Прям у попа в церкве? - спросил с пренебрежением; как пионер он не признавал бога, с предубеждением относился к религии и попам.

- Не в церкве, но крестил батюшка настоящий. Та чи матъ тебе не рассказувала? Так неладно получилось, что не приведи господь...

- Не-е... А че такое? Расскажите.

- Може, як-нибуть другим разом? А то я ище с коровкой не управилась

-Я, мам, коловку напоил, - сообщил Никита, подсаживаясь и тоже приготовившись слушать. - Ажно два ведла выпила. Я маленьким веделком наносил.

- Ты у меня молодчина, - погладила его по вихрам мать. - А в обед подоил?

- Ага. Боле полведла начвилкал. Токо мы ево усе и выдули.

- Ну-ну, вы у меня умницы!

Васятка уже "надудолился" и теребил серебряную, полумесяцем, сережку в ухе матери, то и дело поводя язычком по распухшей губе. Поцеловав его в лоб и обе щеки, крестная стала расскзывать:

- Было ето в двадцать семом году... Жили мы тогда на Ставропольщине, в селе Малая Джалга. Церкву уже были закрыли, но батюшку еще не выслали. Ну, люди потихоньку и несли к нему крестить на дом. Бабушка твоя на-абожная была, царство ей небесное: с тем что крестить и усе тут. Ну, чи крестить, то и крестить - родителям перечить было не принято, хотя батя твой был уже партейный. Кумой быть попросили меня, а в кумовья взяли... да ты кресного помнишь. Царство и ему небесное, - вздохнула Ивга. - Призвали в один день с твоим батей, а через полгода уже и похоронку принесли... Так от, укутали мы тебя потеплей и вечерком - как зараз помню: снегу навалило, месячно, морозец за нос щипеть, было ето у середине ноября - понесли мы тебя у двоем с кумом к тому батюшке домой. Бабушка снабдила нас узелком - четвертинку сальца да с пяток яиц приберегла для такого случая; жили вы бедно. Приходим. Принял батюшка подношение, отнес в другую горницу, вернулся и видим: хмурится; видать показалось маловато.

- Они, дармоеды, привыкли грабить простой народ! - заметил Андрей неприязненно.

- Здря ты, сынок, говоришь такое, - заступилась за попов крестная. Святые отцы жили тем, что прихожане пожертвують добровольно. А што нашим подношением недоволен стал, так ить и для нево трудные времена настали: отправлять службы запретили, доходу нет, а детишек - их у ево пятеро было чем-нито кормить нада... Так от, покрестил он...

- Мам, а як крестють, расскажите, - попросил уточнить Никита.

- Як крестють? Када, бывало, в церкве - любо посмотреть: люди усе нарядно одеты, в церкве празнично, обряд правитца неспеша, торжествено. Она вздохнула, помолчала. - А када Андрюшу крестили, управились враз: прочитал проповедь да наставление - вот и усе крещение. А вот с наречением вышло, как бы ето сказать... нехорошо получилось...

- А что случилось? - спросил бывший новорожденный.

- Что? Полистал батюшка книжку, где сказано, в какой день каким именем нарекать новорожденного, - полистал он ее та и говорыть: нарекается, мол, новорожденный раб божий Пахнутием.

- Пафнутием? Это он, гад, назло! - возмутился крестник.

- Хто ево знаить... Може, хотел поторговаться: мол, прибавьте платы, тогда поищу имя покрасивше. А кум як рассвирепел, як хватаеть того батюшку за бороду - да головой об стену, об стену. Это, кричит, тебе пахнутий, а это - махнутий! Ищи подходящее имя, не то усе волосья повыдергаю. Ну, и нарек он тебя Андреем... От так, сынок, тебя и крестили. Лучше б уж никак, закончила рассказ Ивга.

- Мам, а миня тожеть так крестили? - поинтересовался Никита.

- Нет, сыночек, тебя крестили не тайно и по усем правилам, как положено, - в святой церкве. Уже опосля дедушка Сталин обратно разрешил богослужение. А тех, которые до этого запрещали, усех потом засудили.

- А почему ж церквя не работали у нас? Вон в Ивановке - какая красивая, а забросили, - спросил Андрей.

- Это уже опосля... Объявили на собраниях, что религия - дюже вредный для народа опум.

- Не "опум", а "опиум", - уточнил он. - Отрава, значит, навроде пьянства или курения. Потому как никакого бога нет и никогда не было. Это доказано наукой, и нечего советским людям грамотные мозги затуманивать!

- Може, и нет... - не стала спорить крестная. - А токо нихто ище на небе не бывал и не знаить, як оно и что... Заговорилась я с вами, ребятки, спохватилась рассказчица, - а у миня работы набралось - за день не переделать.

- Никак разрешил остаться дома? - удивился Андрей.

- Об етом твой сусид и слухать не хочеть! Завтра чуть свет велел быть на картошке.

- Да-а, дожили, - посочувствовал шеф. - При наших хоть один выходной давали.

- Тут уж не до выходного! - кладя уснувшего сынишку в колыбель, посетовала мать. - Отпускали б в обед хуть на минутку - и на том бы спасиба. Цельный день душа болить: как там дети хазяинують, не случилось ли беды, особливо с маленьким. Седни бжола чи оса ужалила, а завтра, ни дай бог, гадюка укусить или ище какая напасть...

- Насчет Васятки что-нибудь придумаем, - пообещал он. - Борис своего Степашку носит к Вере Шапориной. Спрошу, может, и за нашим согласится присматривать.

- Попроси, Андрюша, попроси, детка! - обрадовалась Ивга. - У миня бы прям гора с плеч. Я уж ее чем-нито отблагодарю.

- Да, вот еще что, - пришла ему "ценная мысля" перед самым уходом. Будете копать картошку - завтра или в другой раз - постарайтесь оставить нетронутыми несколько рядков. Так, чтоб меньше кто видел. Пометьте, а потом покажете нам: мы посля выкопаем для вас. Разве ж можно в зиму оставаться без картошки!

- Ой, спасибо, што надоумил! - обрадовалась крестная. - Обизатильно зделаем. Мешочка хотя б с три-четыре - и то б хватило и исть, и на посад.

Веру упрашивать не понадобилось. - Нехай приводит, мне что пятеро, что шестеро - без разницы. И платы никакой не надо!

Выяснилось, однако, что в пригляде нуждаются еще трое малышей такого же, ясельного возраста. Заявки поступили и от других шефов - Феди, Ванька и даже Мишки: у их подшефных тоже имелась мелкота, Вера не отказала и им; но ораву в девять огольцов - у нее самой пятеро братьев помладше - потянуть, ребята это понимали, одной ей невмоготу.

- А что, ежли пригласить в помощницы Марту? - предложил Андрей. Я уверен, она согласится.

В ответ на это предложение Борис нахмурился, Федя промолчал, а Миша возразил без всяких обиняков:

- От них нужно держаться подальше! - И добавил: - Обойдемся без предателей.

Тут следует пояснить.

Некоторое время назад он, живучи по соседству, первым "засек", что за матерью Марты заезжала "фрицевская легковая". А по хутору расползся слух, что квартирантка деда Готлоба, как только в учетчицкой учредили комендатуру, поступила к немцам в услужение. И хоть работала всего лишь переводчицей, хуторская молва стала именовать ее не иначе, как предательница и даже немецкая шлюха.

Что до предательства, то Андрей смекнул сразу: верняк поступила на работу к фрицам по заданию наших; насчет же остального - Марта заверила: "Мама никогда не изменит Родине и тем более папе! " Оттого, что нельзя рассказать об этом товарищам, он мучительно переживал. Но продолжалось это недолго. Вскоре Марта сообщила: намечается изъятие какого-то зерна, которое хуторяне якобы похитили из колхозных амбаров. Более того, передала список, у кого намечается произвести обыски. В нем Андрей нашел свою фамилию, четырех своих друзей и всех тех, кому ребята в тот день помогли нагрузить возки и докатить до дому - всего более десятка фамилий только на их порядке.

Надо было срочно что-то предпринимать! В одиночку вряд ли справиться, и он рассказал обо всем Ваньку. Вдвоем, не посвящая в "военную тайну" остальных ребят, они сделали так, что когда на следующее утро нагрянули полицаи во главе с очкастым, круглым, как колобок немцем, они по указанным адресам ничего не нашли. Предупрежденные заблаговременно, хозяйки зерно спрятали кто в кукурузу посреди огорода, кто через дорогу в подсолнухах, кто прикопал оклунки землей. Экспроприаторы укатили не солоно хлебавши - ко всеобщей радости, и никто не знал, кому обязаны такой удачей.

В том числе и трое из единомышленников. Потому и встретили предложение Андрея относительно Марты холодно, если не сказать неприязненно. Заступился за нее Ванько:

- Ты, Мишок, не прав. Во-первых, дети за родителей не в ответе. И потом, Марта нашему Деду внучкой доводится, - может, у тебя и к нему недоверие?

- Его я уважаю, - буркнул тот. - Он-то надежный.

- Марта свою надежность тоже доказала - на летчике! - напомнил Андрей.

- Я, воще, не настаиваю, - пошел на уступки Мишок. - Ежли вы за, то и я не против.

- А как вы? - вопрос к Борису и Феде.

- А что если... Клавку Лисицкую? - робко предложил последний.

- О! Точно! - подхватил идею Миша. - Нехай лучше Клава Пушок. Они с Веркой и живут почти по соседству.

- А вдруг она не захочет? - возразил Андрей.

- В общем, сделаем так, - рассудил Ванько: - Поручим Андрею, раз он так уверен в Марте, попросить ее - Вере помощница нужна уже завтра. А Федя пусть поговорит с Клавой, она тоже лишней не будет.

- Я не смогу... - отказался рекомендатель, смутившись. - Пусть лучше Мишка. Они за одной партой сидели, ему легче договоритъся... поэтому.

- Ну хорошо, поручим это дело тебе, Мишок. Можешь так, чтоб поделикатнее?

- Запросто. А откажется - я ей косы поотрезаю!

- Только попробуй! - пригрозил Федя, чем окончательно разоблачил себя перед всеми.

Был, надо сказать, еще один вариант - Нюська Косая. Она и живет-то в двух подворьях от Шапориных; но Борис заверил, что Вера в помощницы ее не примет, поскольку глубоко презирает за непутевое поведение.

- Сама так боится, чтоб я, не то что обнять, а и пальцем не дотронулся, а ревнивая - жутко, - привел он еще одну причину недолюбливания соседки.

Андрей знал, что говорил: Марта даже в ладоши захлопала от радости. Коротать дни в одиночестве - "такая скукотища!". Так что назавтра у Веры уже имелась компанейская и добросовестная помощница. Не понадобилось и Мишке грозить отрезанием кос: выслушав, Клава тоже загорелась желанием "не сидеть по домам, сложа руки, когда Родине так тяжело". Это он для верности процитировал ей строчки из последнего фединого стихотворения.

Теперь день у ребят начинался с доставки "своих" яслят к Вере домой. Здесь же намечали они, чем заняться днем. Работы хватало: приспела пора управляться с огородами, и в просьбах-заявках недостатка не было.

Копаясь в чьем-либо огороде, не забывали наведываться и к нянькам - не надо ли чего подсобить и им; делать это охотно вызывался Федя.

Матери возвращались с работы поздно, усталые донельзя, и малышей ребятам приходилось самим же и разносить вечером по домам. Андрею в этом охотно "составляла компанию" Марта. Узнав однажды, что его сосед неравнодушен к Клаве и при этом ужасно застенчив, она на следующий день, улучив минутку, спросила: - Ты, Клавочка, ничего не замечала? По-моему, один из наших мальчиков как-то по-особому на тебя поглядывает... Мне показалось, что ты ему жутко нравишься.

- Не-ет, - протянула та удивленно. - А кто?

- Ну... может, мне только показалось, - ушла от ответа. - Ты присмотрись-ка сама.

"Наблюдение" подружки - а, надо сказать, девочки сошлись легко и сразу же подружились - Клаву немало заинтриговало... Ей шел тринадцатый год, а это, как известно, тот возраст, когда подобная новость не может не взволновать.

С нетерпением дождавшись, когда ребята, лихо перемахнув через ивовый шапоринский плетень, отгораживавший подворье от улицы, с веселым гомоном вновь появились в "садике", она старалась разгадать загадку по их глазам. И абсолютно ничего не заметила. Андрей, улыбаясь, тут же подошел к Марте и стал что-то увлеченно рассказывать. Борису Вера сразу же вручила два порожних ведра, и он отправился к колодцу за водой. Про Ванька она знала, что тот долго еще будет помнить Варю - ему не до нее. Мишка? Ну уж нет! Несурьезный, баламут и девчонок за людей не считает; к тому же моложе ее. Это он, Патронка несчастная, дал ей кличку "Пушок" - за то, что зимой ходила в школу в белой пуховой шапочке - мохнатой, из козьего пуха, которую бабушка связала ей ко дню рождения. Остается Федя... Он, конечно, мальчик что надо. Долго возился с нею, помогая разобраться с задачками про бассейн и трубы, когда через одну вода наливается, а через другую - наоборот. Долго потому, что умышленно делала вид, будто никак не "врубится ". Еще тогда она влюбилась в него по уши, только он ничего не заметил...

На следующий день своими безрезультатными наблюдениями она поделилась с Мартой.

- Ну, значит, мне просто показалось, - не раскрыла подружка тайны и в тот раз. - А тебе, вообще, кто-нибудь из ребят нравится, если не секрет? поинтересовалась на всякий случай.

- Признаюсь тебе по секрету: еще с прошлой зимы мне нравится Федя. Но разве ж я ему пара? . .

- Почему ты думаешь, что он тебе не пара?

- Да не он, а я ему не пара: он такой умный. И к тому ж еще поэт.

- Ты, по-моему, тоже неглупая и к тому же очень красивая девочка.

Так ответила Марта и решила испробовать тот же прием по отношению к нерешительному влюбленному: "под большим секретом" поделилась и с ним своими якобы наблюдениями.

На следующий день уже он внимательно посмотрел в глаза Клаве и даже попросил помочь донести мачневскую малышку Олю. Та согласилась охотно. И с того вечера ей не страшно было возвращаться домой через балку: у нее появился постоянный, очень обходительный и надежный провожатый.

Андрей загодя предупредил Марту, что с утра придут выкопать дедушкину картошку. Она осталась дома и к приходу ребят напекла пшеничных оладьев, а Деда приготовил большую миску душистого майского меду (он держал два улья пчел).

Последнее время внуковы друзья нечасто баловали старика своим вниманием, и он был искренне растроган, когда те, прибыв, крепко жали ему руку, проявляя прежнее доброжелательное отношение. Не разлюбили, пострелята, старого наставника! А что может быть лестнее и дороже, чем добрая память тех, кому не скупился он в свое время на дружбу и внимание.

С восторгом встретил старых знакомых и Тобик: пес помнил приятелей былой своей хозяйки...

Копкой картошки занимался обычно Ванько. И сегодня он прихватил свою, особую, лопату: по ширине - с совковую подборку, откованную из стального лемеха на заказ элеваторским кузнецом Серафимычем. Неподъемную для других, он легко вгонял ее под куст без нажатия стопой, и уже через несколько минут, ковыряя, словно бульдозер, обеспечил всех работой; клубни дружно застучали о ведра.

Борис, из уважения к помощнице своей "мегеры", которая не могла ею нахвалиться, держался возле Марты и всячески старался услужить: относил высыпать наполняемые ею ведра, развлекал байками, на которые был непревзойденный мастак.

- Слышь, Марток, не утруждала бы ты свои нежные лапки, - предложил он ей. - Займись чем-нито, а мы и без тебя управимся.

- Посмотри, - обиделась она, показывая ладошки, - какие ж они нежные? Видишь мозоли - вот и вот. Я не белоручка!

- Это я уже давно заметил, - согласился доброхот. - Беру свои слова назад. А хочешь, поделюсь жизненным опытом, как нужно управляться с домашним хозяйством. С этим у меня - будь спок!

- Поделись, - не стала та чураться чужого опыта. - Позаимствую, если он стоящий.

- Оченно дажеть стоющий! Можешь не сумлеваться.

-А я и не сум-ле-ваюсь.

Ей знакома уже была его манера "украшать" речь простонародными словечками (в обычном разговоре он ими не щеголял), и она догадывалась, что Борис хочет ее посмешить, воспользовавшись подходящим случаем.

- Токо я не у виде лекции. Расскажу один пизот, случившийся - Мишка не даст сбрехать - у самом деле. Вот токо опорожню ведра.

- Ну щас накидает, хуть эскиватором отгребай! - усмехнулся Миша. - Не стоко правды, скоко присочинит.

- Дело, значитца, було так, - начал, вернувшись, Борис. - Собрались однажды мои папаня с маманей в станицу за покупками. Было это давно, еще до войны... в конце, кажись, июня и под воскресенье. Ну, дает мне маманя с вечера наказ. Ты ж, говорит, сыночек, смотри тут: мы возвернемся где-то аж после обеда, оставляем хозяйство на тебя - чтоб был полный порядок. Долго не спи, а как встанешь, первым делом выпусти квочку с цыплятами, посыпь им пшена и налей в сковородку воды. Да почаще потом поглядывай, не нашкодила бы шулика. Коршун, значит. Хрюшка заскургычет - наложи ей в корыто жратвы, ведро будет возле сажа. И еще, сынок, вот что: в сенцах на скрыне макитра с тестом, придем - буду хлеб печъ. Так ты поглядывай и на нее: станет лезть наружу - потолкай качалкой, опара и осядет. И последнее: там же стоит махотка с топленой сметаной - постарайся сколотить масло. Ну и, конешно, жди гостинцев - пряников и конфет.

Ванько, пропахав треть делянки, воткнул лопату и тоже хотел переключиться на выборку клубней.

- С этим мы и без тебя справимся, - заметил ему Борис. - Ослобони лучше мешки, а то ссыпать некуда.

- Ой, они же тяжелые, надо бы вдвоем, - обеспокоилась Марта.

- Ко-во? Плохо ты нашего Кульку знаешь! На него, верблюда, хуть три навали - не крякнет.

И действительно: к ее удивлению, тот, позавязывав, подхватил по мешку на каждое плечо и легко понес во двор.

- Слухай, че было дальше, - вернулся он к прерванному рассказу. Проснулся я, аж когда солнце через окно стало так припекать, что мне приснилось, наче сам Змей Горыныч мне в глаза огонь из ноздрей пуляет. Свинья не то чтоб скургычет, а ореть так, как ежели б ей в пятачок второе кольцо замастыривали. Аж Тузик из конуры подвывает - то ли с перепугу, то ли из солидарности. Схватился, выбегаю узнать, че излучилось. Оказалось, хавронья всего-навсего жрать требует. Перебьешься, говорю, не околеешь; сперва цыплаков выпущу. А она, каналья, увидела меня - и пуще прежнего завизжала. Ладно, сам себе думаю, ублаготворю, а то аж в ушах лящит. А у ней в сажу, как всегда, дерьма выше копыт. Хотел из корыта вычистить, открыл дверку, а она, вражина, ка-ак сиганет через него наружу, чуть меня не повалила. Бодай ты, говорю, сдохла! 3нал бы, что такая наглая, не стал бы и гигиену наводить!.. Ну, вытащил корыто из сажа, почистил, вывалил в него все, что было в ведре, - жри, тварюка, хуть тресни, чтоб ты подавилась! А она, подлая, почавкала-почавкала, поковыряла - да как подденет рылом, корыто ажно вверх торомашками очутилось... Ах, вот ты как, ж-жупела вонючая! Ну, трескай вместях с мусором. Плюнул и пошел выпускать квочу. Отодвинул заслонку (они ночевали под грубой), а оттуда - десятка два желтых шариков: шустрые такие, пищат с голодухи, ищут, чего бы схавать. Поймал одного, самого сим-патичненького, разглядываю, а эта дуреха мамаша решила, видно, что я хочу слопать ее выродка живьем, - ка-ак сиганеть, как меня долбанеть!.. Хорошо, хуть не в глаз. Хотел, придурастую, ногой завдать, да промахнулся. Ну, посыпал им пшена - налетели, как цыганчата на орехи. Вертаюсь в сени, припоминаю: чтой-то мне еще наказывали? Ах, да: самое приятное из занятий - сбить масло. Взял махотку, сел на доливку, зажал промеж колен, шурую сбивалкой да время от времени на язык пробую. Тебе не приходилось масла сбивать? Э, жаль: вкуснотища! Через каких-нибудь минут пять слышу - кричит моя квоча да так усердно, будто из нее перья дергают. Выскочил, смотрю, а шулика величиной с орла, держит в когтях цыпленка и норовит еще одного сцапать; я к ней, а она - деру, токо ее и видел. "Эх ты, задрипанная, - говорю мамаше, - со мной так храбрая, чуть глаз не выдрала, а тут сдрейфовала? Ну, я те устрою!" Принес суровую нитку, ее накрыл ведром, а семейство поместил в тазик; связал всех за лапки, сантиметров по двадцать друг от дружки, и опосля прикрепил к ноге воспитательницы. Вот так, говорю, - не будете шастать, где неположено! И тебе, убогая, хлопот будет меньше, здря токо на меня выступала...

Ванько, сбросив рубашку, продолжал переворачивать, словно лемехом, землю, ориентируясь по бугоркам от окучивания да остаткам ботвы. Мешки по мере наполнения относил без напоминания. Федя с Андреем, знакомые с рассказываемой историей, говорили о чем-то своем; Миша, слушая, изредка почмыхивал. В то время как Марта смеялась до слез. Вроде бы в рассказе и смешного-то ничего не было, но Борис умел так преподнести, что слушавший его, даже если и не обладал чувством юмора, не мог не рассмеяться. Марта в очередной раз тыльной стороной ладошки вытерла под глазами, а Борис между тем продолжал:

- Вернулся я в сенцы - елочки-моталочки! Опара вздулась и преть из макитры; я ее качалкой, а она еще и пшикает, начи на испуг берет; но ничего, осела. Снял я и ее, поставил, на всякий случай, рядом, чтоб зевака не поймать. Сел и обратно взялся за эту самую сметану. Уже стали образовываться масляные комочки, еще чуток - и готово. И тут вдруг стрясается настоящее светоприставление, прям звериный концерт художественной самодеятельности: обратно не своим голосом ореть квоча и вроде как крыльями хлопает. Кочет объявил боевую тревогу: "Кр-р-р, кудак, кок-коко! ", Тузик рвется с привязи, ажно, слышу, будку опрокинул; хрюкала - и та вижжит как-то не по-свински. Рядом околачивался кот Барсик и тот задрал акацию - и на хвост... то исъ я хотел сказать наоборот. Ставлю махотку со сметаной к макитре, выбегаю - и что, ты думаешь, вижу? Эта контра, этот крылатый рецендивис сцапал курчонка да и вздернул в атмосферу весь садик вместях с заведующей. Преть в метре от земли, небось, пуп трещит, а не бросает, жупелина этакая! Тебе смешно, но мне стало не до смеху!.. Вобщем, я за коршуном - он от меня, а подняться выше пороху не хватает. Квоча трепыхается, волочится по траве, пока, наконец, не зацепилась за куст; тут я их и догнал. Коршун видит, авантера не прошла, отпустил добычу, еле сам ноги унес. А бедную мою квочу чуть кондрашка не схватил: уже не кричит, а токо сипение испускает. Ну, а что до чад, так те уже и клювиками не зевают... Мамашу кое-как отвязал, а их, сердешных, так связанных, будто арестанты, и положил в ведро. Сам чуть не плачу, а их успокаиваю: вы, говорю, не горюйте, я похороню вас, как героев. Вот токо сбегаю опару осажу, а то влетит мне, как сидоровому козлу... Захожу в сени, а там - мама родная! Хрюкала, этот выродок тупорылый, слопала всю сметану, опрокинула и разгатила макитру, опара расползлась по доливке... А эта мерзавка разлеглась на ней, как в поганой луже, от удовольствия кряхтит и хвостом в два колечка - туда-сюда, туда-сюда - вроде как меня приветствует!.. Тут уж я озверел до такой степени...

- Марта, глянь, что Федя нашел! - прервал Андрей разглагольствования.

Влажными от слез глазами та не сразу разглядела какой-то мелкий предмет в его пальцах, подошла ближе.

- Никак это та пуля, что предназначалась тебе? - воскликнула она. - Как раз в этом месте ты и лежал, когда я вцепилась ему в рукав...

Оставив ведра, подошли остальные, поочередно разглядывали чуть позеленевшую медную штуковину. Ванько, завершивший копку и тоже выбиравший клубни, достал из кармана пистолетную гильзу:

- И я вот нашел - тоже, кажись тут. - Он втиснул в нее пулю, передал Андрею: - Возьми на память. И давайте поднажмем да сбегаем на ерик.

Марте не терпелось дослушать, чем же кончилось борисово хозяйничанье, но пришлось сперва ответить на вопросы о подробностях того злополучного случая.

- Ну и ну, воще! А я не совсем и поверил был, думал, что Андрей прибрехнул для интересности, - признался Миша.

- Посля такого ее подвига ты, Андрюха, обязан ее на руках носить! заметил Борис. - А вечером, ежели посчастит насчет свидания, следить, чтоб ни один комарик не укусил.

- Да ну тебя! - запустила в него картошиной Марта. - То смешил, а теперь насмехаешься... Скажи лучше, чем закончилось твое хозяинование.

- А-а . . Сплошными неприятностями. Хрюшке я с досады чуть хвост не откусил, а мне всыпали как следует по мягкому месту.

По окончании ударной работы всех порадовал приятный сюрприз: оладьи с медом. Надо ли описывать общий восторг?

Марта засобиралась было снова к девчонкам, но Борис рассоветовал:

- Они, особенно Вера, жилистые. Один раз обойдутся и вдвоем. А тебя мы берем с собой на ерик - небось, еще у нас здесь не купалась? Это ж такое удовольствие! Почти как твои оладьи с медом.

- Ой, я же и плавать же не умею!..

Ерунда, научишься! - поддержал инициативу Миша. - У нас есть спасательный круг, так что не утонешь.

- Кроме того, я беру над тобой шефство, - добавил Андрей.

- А я подменю тебя у девочек, - вызвался Федя. - Мне купаться совсем не хочется.

- Ему Клавка лучше всякого купания, - поддел его Мишка.

- Тогда минутку подождите, - попросила Марта и убежала в хату.

- Смотрите мне, не утопите единственную внучку, - посварился пальцем Деда.

Марта переоделась в белое платье с голубыми полосками по подолу и рукавам. Андрей как-то заметил, что очень оно ей к лицу, и в память об известном событии, хозяйка перевела одежку из будничных в разряд праздничных.

- Давайте возьмем и Тобика, ему же тоже интересно, - предложила она, и все дружно поддержали. Пес, словно догадавшись, о чем речь, радостно прыгал, норовя лизнуть то одного, то другого в лицо.

Солнце успело раскалить проселок настолько, что пыль - а она доходила порой до щиколоток - обжигала подошвы, особенно ей, решившей отправиться, как и все, босиком.

Было жарко по-августовски, и всем не терпелось поскорее добраться до благословенной воды; поэтому весь путь до ерика - а это пятнадцать минут ходьбы - преодолели вмиг. При этом Марта, подхваченная "под ручки" Борисом и Ваньком, больше летела по "атмосфере", чем бежала; было смешно и весело.

На ерике оказалось полно народу - разумеется, мелкого; над "лягушатником", где воды было немногим выше колен, висел визг и гам, как в добрые старые времена.

- Тут вам учиться плавать будет тесновато, - заметил Борис.

- А мы найдем другое место!

- Ну а мы для начала попрыгаем с вербы, чур не я воду греть, - сказал Миша, на ходу стаскивая рубаху; разделись и остальные, побросав одежду как попало.

Выше по течению, нависая кудрявыми ветвями над самой водой, тянулся ряд старых раскидистых верб. Росли у самого уреза, отчего желтые корни, подмытые водой, напоминали космы сказочного водяного. На одной из них облюбовали для себя вышку охотники до прыжков в воду: приличная высота, надежная глубина, хочешь - ныряй головой вниз, хочешь - сигай бомбой, то есть ногами, согнутыми в коленках. Андрей с Мартой прошли метров на двадцать дальше. Здесь имелся промежуток между деревьями с несколько обрывистым бережком, но некруто уходящим под воду дном, песчаным и при небольшой глубине - идеальное место для начинающих учиться плавать. Марта с Тобиком спустились к воде, а он занялся подготовкой "спасательного круга". Его, точнее, автомобильное колесо в сборе, Мишка с Борисом ухитрились как-то спереть в МТС с целью обзавестись резиной для прящей; но та оказалась нетянучей. Камеру, уменьшив в размере, склеили снова и стали иногда брать с собой на ерик. Надув ее, Андрей спрыгнул вниз и остолбенел от неожиданности: Марта предстала перед ним в ярком, фабричной работы, купальнике, плотно облегавшем и делавшем ее удивительно изящной. Остолбенение несколько затянулось, и та, смутившись под его взглядом, спросила:

- Ты чего, впервые увидел меня без платья?

- Какая ты стала... красивая! - признался он.

- Благодаря купальнику?

- Ну почему ж? Хотя он, конешно, подчеркивает и делает еще красивше.

- Спасибо за комплимент... - Лицо ее вспыхнуло румянцем; прошла к воде, стала пробовать ее ногой.

- Не боись, водичка - чудо! - Он взял ее за руку и, пятясь, стал увлекать за собой.

- Ой, она же холодная же!.. - упираясь, закапризничала она, когда вода дошла до колен. - И тут все глубже и глубже...

- Не трусь, рядом надежный шеф! А ежли не доверяешь, то вот тебе спасательный круг. Вот, как раз по твоей фигуре. А теперь присядь и вода сразу станет теплой, - наставлял он.

Водобоязнь прошла быстро. Поддерживаемая камерой, уже через несколько минут Марта бойко колотила ногами, держась у поверхности, отбрызгивалась от заигрывавшего шефа, оба звонко смеялись. А когда он, поднырнув незаметно, дотрагивался до нее под водой, визжала так, что слышно было и ему.

Тобик тоже оказался не трусливого десятка: смело вошел в воду вслед за хозяйкой и, кряхтя, смешно загребая лапами, вертелся около. Однако вскоре понял, что тут не до него, выбрался на берег и оттуда с любопытством наблюдал за происходящим, изредка подавая голос.

Между тем Андрей принялся обучать плаванию без помощи камеры: объяснил и наглядно показал, как следует работать руками и ногами, чтобы тело держалось на плаву горизонтально. Но одно дело слова, другое на практике: ничего у нее не получалось! Стоило ему убрать руки, как ученица, лишившись поддержки, шла ко дну, хлебнув при этом почти всякий раз воды...

- Может, пройдем к малышатам, там воды по пояс, - предложил, когда она, в который раз уже захлебнувшись, выбралась на берег откашливаться.

- Я, кха-кха! уже думала, - села она на разогретый солнцем песок. - Но там, кха, Тобик может кого-нибудь укусить.

- И то правда: вздумают погладить, а он чужим не дается. - Примостился рядом. - У тебя коса расплелась, можно поухаживать?

- Нельзя. Я на тебя в обиде... Тоже мне шеф! Человек тонет, захлебывается, а тебе хоть бы что. Думаешь, так я быстрей научусь?

- Да нет, спешить некуда...

- Тогда почему не поддерживаешь, боишься, что ли?

- Ага. А то как смажешь, так мало не будет, - привел он ее фразу, сказанную в лодке на лимане.

- Припомнил!.. То было давно и неправда.

- А ежли честно, то, конешно, по другой причине. Какой? Руки часто соскальзывали с талии, а мне не хотелось, чтоб ты подумала, будто я умышленно лапаю тебя за сиськи...

Она посмотрела на него с удивлением.

- Ты этого боялся? Ну и напрасно.

- Почему - "напрасно"?

- Во-первых, я этого твоего "лапанья" даже и не заметила. Во-вторых, чем глотать воду, то лучше уж это! Тем более...

- Что - "тем более"? Договаривай.

- Тем более, что мы же с тобой не чужие! Или ты так не считаешь?

- Почему? Считаю... Но думал, что это тебя оскорбляет.

- Меня больше оскорбила твоя медвежья услуга.

- Ну, извини, ежли так.

- Извиню, когда научишь держаться на плаву! - Она поднялась и решительно вошла в воду.

Отбросив предрассудки, шеф взялся за дело по-настоящему. Ученица больше ни разу не захлебнулась, все увереннее колошматила ногами воду, более умело работала руками и через полчаса довольно сносно овладела новой для себя водной стихией.

- Давай-давай, молодец! Умница, - подбадривал учитель, уже и не поддерживая, а лишь находясь рядом. - Скоро будешь плавать лучше самого Тобика! А теперь попробуем на спинке.

Овладеть этим "стилем" оказалось и того проще: за пяток минут она не только без его помощи держалась на поверхности, но и не позволяла сносить себя довольно ощутимым течением.

- Андрюша, глянь сюда: что это за комок висит у самой воды, - показала, проплывая "на спинке" под ветвями.

- Это? Птичье гнездо. - Пристроился рядом, помог ей ухватиться за ветку, чтоб не сносило. - Не знаю, как правильно, а мы их ткачиками называем: ткут гнезда на самом кончике ветки, чтоб никто не смог добраться до птенчиков.

-А они еще там?

- Птенчики? Не-е, давно вылетели.

- Хочется посмотреть, я такого еще не видела. Оно ведь им уже не нужно?

- Конешно! Они каждый год строют новые. Плыви к берегу, я тебе его достану.

Он слегка выпрыгнул из воды, схватил ветку, отгрыз ту часть, где прикреплено гнездо. На берегу улеглись рядышком на густой теплый спорыш и принялись рассматривать чудо птичьего искусства. Тобик, как раз перед этим искупавшийся, энергично катался по траве - то ли из озорства, то ли желая скорей обсохнуть.

- Скажи, домик себе забацали! - похвалил Андрей добротность гнезда. Никакой ливень не страшен.

- Очень искусная работа, - согласилась она.

- А как крепко присобачено к веточке! Ты бы видела этих пичуг: меньше воробья. И такие башковитые.

- Ну, они руководствуются инстинктом. Но равных им в мастерстве наверное никого в природе не существует. Я вспомнила: их, кажется, ремезами зовут.

Тобик, улегшийся было под боком у хозяйки, неожиданно вскочил и сердито рыкнул. Она подняла голову и встревоженно тронула Андрея за плечо: - Глянь, - прошептала, - что нужно тем двоим возле нашей одежды?

Он посмотрел туда, где накануне побросали одежду ребята, и по тому, как воровато вели себя чужаки, все понял.

- Диверсанты... Полежи здесь, пока не позову, и придержи Тобика. Скоро все узнаешь.

Крадучись, сполз под обрывчик, нырнул в ерик, а спустя некоторое время оказался на берегу уже за чужаками. Те заметили, но слишком поздно; кинулись наутек, однако тот, что повыше - им оказался Леха Гапон - был им перехвачен, повален, и завязалась борьба. Будучи сильнее, Леха вывернулся, сел на Андрея верхом; тот исхитрился схватить противника за мизинцы обеих рук, что не позволяло последнему ни ударить, ни удрать, пока не подоспели остальные (они загорали на противоположном берегу и были Андреем оповещены)

Подоспевший первым, Ванько сгреб Гапона за брючной ремень, приподнял и поволок к одежде. Когда, по знаку Андрея, Марта отпустила Тобика и прибежала сама, то увидела такую картину: диверсант - она узнала его сразу - зубами разгрызал узел, завязанный на рукаве мишиной рубашки; Андрей держал за ошейник пса, ощетинившегося и злобно рычащего, словно тоже видел в Лехе лютого врага. Как только "диверсант" пытался развязывать "сухарь" без помощи зубов, его одергивали:

- Без рук! Иначе отпущу волкодава...

Тот брезгливо крутил носом, сплевывал, но ослушаться боялся.

- Полегче клыком орудуй! - требовал Миша. - Продырявишь - свою отдашь, понял?

- А че это ты раз-пораз сплевываешь? - ехидно подкусывал Борис. Примочка соленая или чересчур вонючая?

- Че, обписал и сам не рад теперь?

- Это, наверно, Гундосый ему удружил: у него, говорят, моча дохлятиной воняет.

Не отвечая на издевки, Леха наконец-таки с узлом справился.

- Миш, проверь: что-то рукав подозрительный, - посоветовал Борис. Тот встряхнул - из него вывалилась помятая, мертвая уже лягушка.

- Ну и ну, воще! Хотели мне козу заделать, а вышло - себе же, - не без злорадства заметил хозяин рубашки. - Но покарать все одно надо.

- Обизательно! Загнуть салазки и надавать по ушам, - предложил Борис,

- Других предложений не будет? - спросил Ванько, прочтя что-то на лице Марты.

- Можно мне сказать? - попросила она слова. - Применять силу, когда нас много, а он один... по-моему, нечестно. Если уж и наказывать, то как-то по-другому.

- Тогда, - вышел с вариантом Борис, - ихним же салом да по его же мусалам.

- Точно! - подхватил идею Миша. - Завязать на его рубахе сухаря с той же начинкой.

- Тебе, Леха, что больше по душе - салазки илу сухарь? - предложил на выбор Ванько.

- Хай будэ сухаря... Тилькэ биз жабы и прымочкы. Я и вам так хотив, та Гаврыло пидбыв, - попытался подсудимый переложить вину на дружка. - А може так отпустэтэ, га?

- Хитрый какой, воще!

- Может и правда простим на первый раз? - предложил Ванько, не жадный на расправу. - Они нам давно уже не вредят, целый год в мире живем.

- Еще вобразит, что мы стали бояться, когда батько старостой заделался, - не соглашался Миша.

- И то верно, - подтвердил Борис. - Скидавай рубаху.

- Бильш нэ буду, ий бо! Отпустить... - запросился проштрафившийся

- Мишок, простим? Он и так сам себя наказал уже.

- Первый и последний раз! - уступил-таки тот.

Диверсанта отпустили с миром. Однако, отойдя на безопасное расстояние, Леха обернулся, скрутил дулю и мстительно процедил:

- Ось вам, бачилы? Я вам еще покажу!.. - И задал стрекача.

- Видали ж-жупела? Вот и прощай таких!..

- Вот теперь ты слово "жупел" употребил к месту, - заметила Марта. - А к коршуну и хрюшке оно никак не подходило.

- Эт-то еще почему? - возразил Борис.

- Насколько я знаю, жупел -это что-то такое, чего следует бояться. Ну, вроде страшилы или пугала.

- Эт точно? Тогда оно и к Лехе не подходит: мы его нисколько не боимся.

- Кому как, а мне обратно жарко, - перевел Миша разговор на другую тему. - Айда, еще поныряем с вербы! И чтой-то слив хотца.

- Ты не желаешь сигануть разок-другой с вербы? - предложил Андрей ученице. - С камерой. Безопасно и знаешь, как интересно!

- Не-ет... я боюсь!

- Тогда забери одежу и дуй на наше место, а я поныряю. Но без камеры в воду не лезь!

- А ты недолго, ладно? Миша, ты почему рубашку не оставил? Давай, я ее постираю.

- Рукав? Я сам застираю. А потом принесем в ней слив для тебя. На той стороне сад и есть годнецкий сорт: белые, аж золотистые, и сладкие, как мед. Ты таких еще не пробовала!

- Спасибо, Миша! С удовольствием попробую. Идем, Тобик, сплаваем с тобой наперегонки, - сказала оставшемуся при ней верному другу.

Вскоре вернулся Андрей, и они долго еще продолжали нырять, играть в догонялки, перекликаться под водой, отогреваться на солнышке и снова бултыхаться до посинения.

Возвращались домой, когда порядком утомленное солнце готовилось утонуть в саду с медовыми сливами. Трое ребят, не заходя домой, отправились за малышней к Вере, а Андрей задержался "помочь отвести козу".

Она была привязана там же, где не так давно он заподозрил было в ней ведьму. При этом, как всегда, ухитрилась десятиметровую веревку почти всю намотать на кол.

- А че вы держите не корову, а козу, - хлопот меньше? - поинтересовался он, разматывая.

- Это ради меня: козье молоко не только вкусное и жирное, но еще и лечебное. Особенно с майским медом. В детстве я была болезненной и хилой, а сейчас ты бы сказал обо мне такое?

- Конешно нет! Сичас ты выглядишь, как... бутончик расцветающей розы, нашел он нужное сравнение. - Козье молоко, наверно, еше и красоты прибавляет.

- Спасибо за комплимент...

- Не комплимент, а точно: таких красивых, как ты, - поискать! - Марта зарделась счастливым румянцем, смутившись от такой оценки; присела перед Машкой на корточки и ласково поглаживала ее морду.

- А ведь это она нас с тобой познакомила, помнишь?

- Еще бы! Я ей за это благодарна, а ты?

- И я. По гроб жизни. - Они прошли под старую вербу, где не могли быть никому видны. Андрей приник к ее плечу щекой. - Горячее. И покраснело. Завтра нельзя будет дотронуться. Хорошо, ежли не облезет кожа.

- Не облезет: я не первый раз принимаю солнечные ванны. Мы у Веры в ваше отсутствие загораем в одних трусах.

- Мне б не хотелось, чтоб и у тебя носик облез, как у нас с Мишкой. Он нежно водил пальцем по ее порядком уже загоревшим щекам, стоя напротив так близко, как это делают только влюбленные. Готовился ее поцеловать, но она опередила, чмокнув в щеку. Тогда и он, обняв за талию, расцеловал в обе и даже коснулся губ. - Мы ж с тобой не чужие...

- Я сегодня такая счастливая! - призналась она. - И потому, что чудесно отдохнула, научилась плавать и что целый день рядом был ты.

- У меня тоже седни лучший день в жизни!

Столь содержательная беседа длилась бы, надо полагать, без конца, если б не дела. Она повела начавшую блеять козу, а он припустился за Васяткой.

Ванька разбудила скрипнувшая дверь. В комнате еще не рассеялся утренний сумрак, а мать уже одета по рабочему.

- Мам, почему так рано? - удивился он.

- Далеко, сынок, идти. - Она присела рядом. - Аж под садбригаду. Надо успеть к восходу, за опоздание можно и плетки схлопотать.

- Пусть, гад, токо тронет! - погрозил сын. - На тебя и так уже жалко смотреть. Может, мне отработать какой раз?

- Боже упаси! - испугалась Агафья Никитична. - Мы радуемся, что хуть детей не трогает, а ты такое говоришь. Вы столько добрых дел переделали женщины не нарадуются. Лучше уж помогайте по хозяйству. Седни что собираетесь делать?

- Нашу картошку выкопаем.

- Пора уже, сынок. Хватить ей в земле лежать, а то и куста не будет видно. Токо вы сразу и отсортировывайте: крупную отдельно, помельче - на семена, мелочь, если будет, тоже не оставляйте; зима будет трудная, все подберет.

- Сделаем, мам, в лучшем виде, - заверил он.

Управившись с яслятами, ребята собрались у Ванька, и работа закипела. Уйдя в отрыв, хозяин освободил мешки и сам принялся за выборку.

- Вань, слышишь: Туман на кого-то злится, - заметил Андрей. - Вроде как на чужака.

- Кошка чья-нибудь... Он их терпеть не может.

- Да нет, это не кошка! Слышите?

Было похоже, что Туман с кем-то сцепился и эта схватка не в его пользу: он заскулил, после чего донесся подозрительный хрип. В несколько прыжков Ванько очутился возле будки. Увидел: псина ростом с матерого волка повалил Тумана и, вцепившись в горло, пытается задушить. В следующее мгновение шея волкодава глухо хрустнула, согнутая наизлом сильными ладонями. Но его челюсти, словно сведенные судорогой, продолжали душить жертву. Расцепить их удалось не без усилия. В гневе Ванько хотел разорвать пасть напрочь, однако в этот момент кто-то вскочил ему на спину и заверещал:

- Чичас же отпусты, хамло!

Отшвырнув ослабевшего и утратившего агрессивность волкодава, он стряхнул с себя и его хозяина - им оказался Леха.

- Тебе что, делать больше нечего, что занялся стравливанием собак? Гневно смотрел он на поднявшегося с колен и стряхивающего со штанов собачье дерьмо неожиданного гостя.

-Та мы не собак, мы ходэмо... - косноязыко начал объясняться тот, но вмешался полицай, с карандашом и блокнотом в руках появившийся из-за сарая:

- Проводим учет скота и прочей живности.

- Это еще зачем? - подоспел к месту схватки Андрей, но не был удостоен ответа.

- Как фамилие? - Полицай уселся на опрокинутое вверх дном деревянное корыто и приготовился писать.

- Моя? Доганяйло. А зачем вам?

- Та ни, це нэ вин тут живе, та ще и брэше про хвамылию. Мы у их уже булы, - уточнил Леха. - А живэ тут Кулькына Гапка.

- Сам ты "гапка", - заметил Ванько. - Пишите: Кулькина Агафья Никитична.

- Отчество не нужно. Говори, какая худоба имеется.

- Корова да телок - вот и вся худоба.

- Брэше! Ще вивця та куры, - добавил Леха.

- Скоко курей?

- Четверо. С петухом. Остальных учли в первый же день освободители.

- Но-но! Смотри мне!.. - недобро глянул на него полицай.

- А че я такого сказал? Так оно и было. Да, запишите еще три худобины: кошку и двух котят, - добавил, в свою очередь, и он.

- Цего нам нэ трэба. Можешь из их сашлыкив нажарыть, - съехидничал помощник-консультант, помогая волкодаву встать на ноги; тот держался на них неуверенно, дергал мордой, поскуливал. - Мабуть, вьязы звырнув? Нэхай, мы ему прыпомнэм и це, - цедил сквозь зубы младший Гапон, оглаживая пса и косясь на Ванька.

- Худобу продавать, забивать и вобще расходовать с этого дня властями запрещено! - кончив писать, предупредил полицай и добавил: - За ослушание расстрел!

Переписчики ушли. Леха поддерживал волкодава за ошейник. Подошли остальные ребята.

- Дожили, ек-карный бабай! Собственную худобу, даже кур, - не тронь, иначе расстрел, - сообщил им новость Андрей.

- Да пошли они вон, воще! Усех оставшихся пущу на жратву, а скажу, что хорек утащил! - возмутился Миша. - А то сами уже давно мяса и во рту не держали, а эти асмадеи придут - и все под метелку... Так они и до картошки добирутся, и до всего остального.

- Эт точно, - согласился с ним Ванько. - Я видел, как он пялил глаза на мою. Все надо будет надежно прятать. Придется крепко поработать лопатой...

Туман пострадал несильно. Он поглядывал из будки и изредка покашливал. Вернулись к картошке.

- Эх, здря мы тогда не загнули салазки Гапону!.. - пожалел Миша. - Надо ж, какой мерзавец! Мало, что родитель фрицам зад лижет, так и он туда же.

Ему никто не ответил: каждый занят был своими мыслями.

- У полицая губа не дура, - сменил он тему. - Картоха у тебя в этом годе прям рекордная, воще. Такой я еще не видел: десяток картошин - и ведро! Это что за сорт?

- Сорта не знаю, да и не в нем дело. - неохотно обозвался тот. - Вы навоз из-под коровы куда деваете? На кизяки. Такое добро сжигаете! А у меня он весь идет на огород. Потому и рекордная. Земля она хоть и чернозем, а всю свою силу и щедрость выказывает, когда ее умаслишь да уходишь.

- Тебе хорошо рассуждать при твоей бычачьей силе!..

- Братцы, а учетчики-то пошли в сторону Шапориных!! - забеспокоился Андрей. - Нужно немедленно предупредить девчат, а то зайдут, а они полуголые. Марта говорила, что иногда в одних трусах щеголяют.

- Я застал их раз в таком виде, - подтвердил Федя. - Простелили рядно и лежат загорают в одних трусиках, даже без лифчиков. И примерно в такое время: детвору уложили спать, а сами ультрафиолет принимают.

- Тебе, Хветь, везет! - позавидовал Борис. - И что, так и продолжали лежать?

- Вмиг перевернулись на живот, устроили визг и потребовали, чтобы я в следующий раз оповещал свистом издалека.

- Дуй к ним, пока эти переписчики еще на подходе, - сказал Ванько. Нельзя, чтоб их застали врасплох!

Федя убежал, но вскоре вернулся: оказалось, что последние несколько дворов те обходить не стали. То ли полицай поверил Лехе на слово, то ли из-за овчарки: пес еле держался на ногах и дальше, видимо, идти был не в состоянии. Но нянек предупредил, чтоб были начеку, те ведь могут и вернуться. Для полной гарантии от неприятностей Федю вернули обратно, а уборкой и сортировкой урожая занялись вчетвером.

Август выдался на редкость не только жарким, но и сухим. Лишь однажды, и то в конце месяца, с юго-запада наползла на хутор темная, в полнеба, туча. Посверкало в ночи, погромыхало раскатисто, но хватило ее лишь на то, чтобы смыть с листьев застарелую пыль да освежить немного утренний воздух. И напрасно радовались разбуженные грозой домохозяйки: надежда остаться дома не оправдалась. Утром по дворам проехал на лошади полицай и загадал всем явиться на работы...

Зато целый день потом посвежевший ветерок гнал по небу гурты облаков, и порядком обрыдшая жара сменилась на умеренную. Когда просохла роса, ребята ушли в глубь плантации на заготовку семечек: пока не объявлен запрет, надо запастись на зиму любимым лакомством. Срезали самые крупные корзинки и сносили их в одну кучу. Затем, расстелив найденную в акациях плащ-палатку, вооруженные палочками-выбивалочками, вчетвером занялись выколачиванием зерен. Вчетвером потому, что Борис пас череду.

Возможно, за то, что хуторяне "любезно" подарили ему Жданку, полицай освобождал от работы в поле тех, кому припадала очередь пасти стадо. Сегодня она дошла до Шапориных, и Борис предложил свои услуги. Делал он это и раньше из уважения к Вере, но в этот раз услуга была особенно кстати, поскольку матери ее, Елизавете, в кои веки удалось на целый день остаться дома, где накопилась уйма дел.

На брезенте быстро вырастали кучки семян, их ссыпали в мешки. За каких-то пару часов молотьбы Ванько на трех из них затянул завязки и отнес ближе к дороге.

- Шляпки тожеть нужно будет собрать все до единой, - сказал Миша, отшвырнув пустую. - Для буренок это лакомое блюдо.

- Особенно, когда нет ничего получше, - уточнил Ванько.

- А еще знаете, чем нужно запастись? - не отвлекаясь от работы, спросил Федя и сам же ответил: - Ваткой.

- Какой еще ваткой? - не понял Андрей.

- А вот такой. - Он разломил пополам сухую корзинку и из утолщения, каким заканчивается стебель, наскреб белой, похожей на вату мякоти. - Зачем? А она знаешь, как горит! Вот смотрите. - Достал линзу, сфокусировал солнечный луч, пара секунд - и "ватка" затлелась; от нее остался лишь тонкий слой белого пепла.

- Ну и ну, воще! - крутнул головой Миша. - Гожо тлеет! А от кресала загорается?

- Конешно! С первого же удара, лучше всякого трута.

- И главное, не надо каждый раз прятать в трубочку.

А где ты увеличительное стекло раздобыл?

- Раздербанили негодную половину бинокля.

- Дай глянуть. Классная штучка! От бы и мне такую...

- Их было всего две, - сказал Андрей. - Одну я оставил себе, на память о комиссаре. А зачем тебе?

У меня появилась мысля: с помощью такой штуковины можно забацать хитрую мину-поджигалку.

- Кого ж можно ею поджечь? - с недоверием посмотрел на него Федя.

- А кого угодно! Хуть самого Гапона. Не дом, а хотя бы стог люцерны. Не косил, собака, не убирал, а хапнул от конюшни готовенького.

- Как, по-твоему, можно это сделать? - Заинтересовался и Ванько.

- Как? Закрепить увеличительное стекло над мешочком с порохом, для чего разрядить штуки два патрона. Рядом поместить тряпку, намоченную карасином, установить ночью на стог. А днем солнце сделает все остальное!

- Ты, Миша, - голова! - похвалил Андрей. - Только с Гапоном не получится: видел, какой у них собацюра? А ночью он верняк отвязан. Помолчав, добавил: - Я, когда пас за крестную, видел с кургана, как из машины выгружали в амбары какие-то ящики, тюки. Вот тут может прорезать.

- Так у них же крыша черепичная.

- Снять пару кирпичин нетрудно, - заметил Ванько, явно заинтересовавшийся возможностью навредить оккупантам. - Но тут есть одно "но". Если окажется, что в амбаре склад боеприпасов, то может так рвануть...

- Что повылетают стекла в соседних хатах, - догадался Федя. - И получится вреда больше, чем пользы.

- А давайте слазим в анбар и узнаем, что там находится. Может, что-то такое, что нам пригодится: патроны, гранаты или даже автоматы, - предложил Миша.

Эта "мысля" тоже показалась ребятам ценной. На эту тему завязался оживленный разговор. И пока наши герои фантазируют, сделаем небольшое отступление.

Побывать в одном из амбаров ребятам довелось года два тому назад. При очередном налете на бахчу дотошному объездчику удалось поймать одного из посягателей на общественное добро. Был это, кстати, податель "ценной мысли". Впредь до прихода родителя воришку заперли в один из амбаров.

Амбары стояли на довольно высоких, кирпичной кладки, столбиках, и Ванько, подобравшись снизу, спиной выдавил одну из досок. Пленник оказался на свободе. Обломив гвозди, доску установили на место так, что следов взлома даже не заметили. Этот лаз и имел в виду Миша.

Куча невыколоченных корзинок заметно усохла, когда Андрей напомнил:

- Надо бы узнать, не нужна ли помощь девчатам.

- Нужна, конешно нужна, - тут же обозвался Федя. - Может, дровец нарубить или воды в бочку наносить...

- Беги, да токо недолго, а то будешь там вокруг Клавки увиваться! - не упустил Миша случая поддеть влюбленного товарища.

- Не вякай, Патронка, пока в лоб не получил! - огрызнулся тот незлобиво и убежал.

- Ты, Мишок, наверно, и сам к Клаве неравнодушен? Скажи уж честно, Ванько подмигнул Андрею, глянувшему с удивлением: дескать, спросил в виде подначки.

- Триста лет! - возмутился заподозренный, попавшись на удочку.

- Ну как же! Сидели за одной партой, девочка она скромная и красивая... Не может быть, чтоб ты в нее не влюбился.

- Да? Скромная? Да ты б и месяца не высидел с нею рядом: вреднючая, как и вся их девчачья порода.

- Чем же она вредная? - допытывался Ванько.

- Да всем! Списать, бывало, не выпросишь; на диктанте - "не подглядывай! "; и воще, чуть что - сразу в ход когти.

- Ну, а другие из "девчачьей породы" чем тебе не угодили?

- А возьми эту, как ее, Ирку: сперва почти ни за что съездила Рудика по мордасам - на ерике, когда я ее платье нечаянно спер, чтоб подшутить. Потом, когда он сдуру простил ей эту выходку и дажеть хотел извиниться - я лично носил ей письмо с извинением - не захотела и разговаривать... Это, по-твоему, не наглость? Или вот еще ходячий пример: Нюська Косая. Эту есть за что уважать?

- А она чем тебе насолила?

- Ха, мне! Не хватало...

- Все-таки внеси ясность.

- Будто сам не знаешь! Без году неделя, как на хуторе появилась, а посчитай: Андрона соблазнила...

- Ниче не соблазнила! - буркнул тот.

-... потом Рудик стал приходить от нее под утро.

- А ты, никак, следил?

- Больно нужно, воще. Случайно видел. А недавно с Гундосым снюхалась; он дажеть пообещал поделиться ею с дружками.

- Ну, Мишок, все-то ты знаешь - удивился Ванько. - Прям, как разведчик. Откуда у тебя такие сведения?

- Случайно подслушал, когда Гундосый...

Договорить Мише не дал возвратившийся от нянек Федя.

- Тебя хочет видеть Марта по срочному делу, - сообщил он Андрею. - Она ждет у дороги.

- Не спросил, зачем он ей понадобился? - поинтересовался Миша, когда тот убежал.

- Не стал. Она какая-то сегодня неразговорчивая.

Отсутствовал Андрей недолго.

- Плохая новость, - сообщил он в ответ на вопросительные взгляды. - Не седни, так завтра у Ванька заберут барашка.

- Как это, воще, заберут? кто? - Миша перестал стучать по корзинке.

- Вобщем, я понял так: Гапон пригласил в гости немецкого представителя и хочет устроить пир с шашлыками. У фрица не то день рождения, не то еще какой важный повод.

- И староста решил поддобриться за чужой счет. Тут не обошлось без лехиной подсказки, - предположил Федя. - От же гад!

- Это он мстит за недавнего сухаря на ерике, - сказал Миша. - Или за волкодава. Я слыхал, как он грозился: "Мы ему прыпомнэм! "

- Леха или не Леха, это теперь неважно, - стал рассуждать Федя. - Раз нам дали знать, значит, думают, что сумеем что-то предпринять. Но что тут можно придумать? . .

- А нечего долго и раздумывать! - воскликнул Миша. - Барашка спрятать и сказать, что он куда-то делся - может, волк утащил.

- Думаешь, они дураки? - возразил ему Федя. - Прижмут, кто пас, а те скажут: мы с паши пригоняли. Вот тебе и расстрел за ослушание.

- Не поверят, это точно, - согласился Ванько.

- А давайте, воще, сделаем так: кому завтра пасти - подменим. И в обед череду не пригоним. Ежли, конешно, не заберут седни вечером.

- Не пригоним домой - заберут оттуда. Леха наверняка знает, что валашок пасется со стадом. Да и как не пригнать, когда многие коровы дойные? безнадежно махнул рукой Ванько.

- Да-а, ек-карный бабай!.. Не удастся, видно, воспользоваться мартиным сообщением.

- Я один выход вижу, - после недолгого раздумья, сообщил Федя. - Только он, пожалуй, не из легких.

- Выкладывай, - кивнул Ванько.

- Этого собакодава ты, видно, крепко пощекотал, раз он с трудом переставлял лапы. Что, если на шашлыки всучить им его?

- Как это? - У Миши выгоревшие до желтизны брови поползли вверх.

- А так. Выкрасть, освежевать - и сбредет за барашка.

- Ну и ну, воще! А ежли на нем за эти дни зажило, как на собаке?

- Навряд. Если он вобще не сдох. Надо уточнить на месте, - предложил свернувший "вьязы".

- Но при этом не попасться на глаза, особенно Лехе, - высказал предостережение Федя. - Иначе он нас же и заподозрит в пропаже да еще, чего доброго, смекнет, для чего это сделали.

- Не нагоняй, Хветь, страху! - упрекнул Андрей. - Разведку беру на себя. Не беда, ежли и попадусь на глаза: я придумал, как отбрехаться. Прихвачу с собой листовку, а иду якобы к самому старосте...

И не забудь прихватить хороший дрынок, - вставил слово Миша.

- Обизательно, укусить не дамся. А вот на лай кто-нибудь верняк выйдет, и ежли нельзя будет отвертеться по-другому, тогда скажу: случайно, мол, наскочил на следы какого-то диверсанта и посчитал долгом сообщить властям. Потому, добавлю, что вот в этой листовке наши доблестные освободители просят... ну и так далее. На всякий случай надо достать из пещеры что-нибудь от парашюта и подбросить на чердак конюшни на бригаде.

- Это - сделаем!

- Вот, если б удалось провернуть! - мечтательно воскликнул Миша. - И барашка спасли бы, и фрица-именинника собачатиной накормили.

- Все это пока что только мечты, они могут и не сбыться, - заметил Ванько без мишиного энтузиазма. - Один шанс из тысячи.

- Ну, так уж и из тысячи! Не прорежет с волкодавом, надо найти ему замену, - не сдавался Федя. - У кого из наших есть большие собаки?

- О! Кабыздох! - предложил кандидатуру Миша. - Который у бабки Падалки. Она не знает, бедная, как от него отделаться: здоровый - с теленка, а ленивый - гавкнуть не допросишься. Токо жрет да гадит, это я говорю ее собственными словами. Вань, ты на это как?

- Не знаю... - поежился тот. - У меня рука на Кабыздоха не поднимется: какой бы он не был, убивать жалко.

- Кончайте вы панихиды разводить! - вмешался Андрей. - Во-первых, еще не сорвалось дело с волкодавом, точнее - с собакодавом. А во-вторых... вобщем, поговорим об этом, когда вернусь.

Под вечер, с палкой и листовкой, он отправился на разведку.

У Гаповских по меже рос невысокий, но уже плодоносящий фундук. На ветках навязалось множество орешков - по два, три и более вместе. Они начали коричневеть и были почти неразличимы среди листьев. Андрей раскусил несколько щтук для пробы - вполне спелые. "Надо будет не прозевать! " подумал он.

Приблизившись к дому, услышал на огороде за орешником возню. Незаметно подкрался ближе и увидел Леху: тот копал яму. Рядом лежал на боку волкодав; было видно, что с ним не все ладно. Леха, не подозревая, что за ним наблюдают, вырыл яму глубиной в колено, присел на корточки у занедужавшего любимца.

- Жалько мэни тебэ, бидолагу, та шо ж зробышь!.. - донеслось до Андрея. - Хай тоби зэмля будэ пухом!

Сказав так, он поднялся, замахнулся лопатой, плашмя с силой огрел "бидолагу" по голове; тот судорожно повел лапами... Затем спихнул в ямку, забросал землей, потоптался и, вскинув черенок на плечо, поплелся к дому. Андрей надломил пару веток для ориентира и тоже пошел обратно, набив по дороге карманы и пазуху орешками.

Ни вечером, ни утром следующего дня за барашком не пришли. Полагая, что все же заявятся, его в череду не пустили, привязав в огороде. Замена же ему уже была готова. В ожидании дальнейших событий ребята занялись рытьем ямы для зимнего хранения картошки.

Надо ли говорить, как все они переживали! И было отчего. Во-первых, нарушен строгий приказ "худобу не расходовать", во-вторых, вдруг догадаются, что подсунули не баранину, а собачатину? . .

Незадолго до прихода череды на обеденную дойку у двора Кулькиных остановилась бедарка-одноконка. Туман разразился лаем, и Ванько вышел встречать. Его поджидали полицай с Лехой; последний в ехидной усмешке показывал редкие зубы.

- Добрый день, пан полицай, вы...

- Приехали за овцой. По распоряжению...

- За какой овцой? - сделав удивленное лицо, Ванько, в свою очередь, не дал и ему договорить.

- За обнаковэнной, яка в череди пасэтьця, - с гонором пояснил Леха. Ничого прыкыдуватьця прышелэпкуватым!

- За валашком, что ли? А я его еще вчера прирезал...

- Як это "прирезал"? - повысил голос "пан". - Тебя предупреждали об ответственности?

- Да знаю... Но понимаете, в чем дело: его корова чья-то боднула. Он бы все равно не выжил.

- Брешешь, поди, стервец! - усомнился полицай. - Мясо куда подевал?

- Да никуда. Присолил и лежит в лоханке. Принести показать?

- Показать бы тебе вот этой плеткой! - выругался тот; глянул на напарника: - Шо ж делать? Приказано доставить живого барашка... У кого тут еще есть овцы?

-Та е ще у двох... - В голосе Лехи слышалось разочарование: ему, видать, хотелось насолить именно Ваньку. - А чи вин нэ брэше? Давай подывымось.

- Тащи лоханку сюда!

Ванько обернулся мигом. Подходя, расслышал последние слова из разговора:

"... забэрэмо и ризаного, нажарым сашлыкив для сэбэ. "

С удрученным видом поставил он лохань на передок бедарки, снял крышку. Разделанная на куски, собачья туша выглядела вполне правдоподобно.

- Что-то больно синее, - не понравилось полицаю. - Ты его зарезал или задушил?

- Он, пан полицай, уже был подыхал, когда я его прирезал... оставьте его нам, я уже не помню, когда баранины пробовал, - попросил Ванько. - Если, конешно, можно...

- Накрой и ставь в ящик сзади! - приказал полицай, а Леха съехидничал:

- Голову та кышкы тоби оставляемо, ото и покуштуешь баранины!

Едва бедарка укатила, Ванька окружили ребята:

- Ну как, получилось?

- Прорезало?

Он пересказал весь разговор с приемщиками. Все остались довольны, хотя получилось не совсем так, как хотелось бы: вместо этого барашка заберут у кого-то другого, собачатина пойдет не на угощение коменданта и прочих высокопоставленных, а на "сашлык" Лехе и его приятелям...

Под вечер, как это было уже не раз, Андрей с Мартой занесли Васятку, после чего балкой неспеша направились в конец хутора. Навестив мастерицу наматывать веревку на кол, уселись под копешку, все еще стоявшую с краю акациевой поросли.

Вчера по известной причине у Андрея не нашлось свободного времени, они не "встречались"; да и сегодня перебросились всего несколькими малозначащими фразами. Поэтому новостей накопилось множество.

По пути сюда он, похвалив и поблагодарив за помощь в спасении барашка, увлеченно рассказывал в подробностях об операции "Сашлык". Она слушала внимательно, иногда улыбалась, даже смеялась - в зависимости от излагаемых обстоятельств. Но при этом от Андрея не ускользнула перемена в ее настроении - задумчивость, рассеянность, некая угнетенность. Заметив, что она и здесь уже в который раз украдкой вздохнула, он обеспокоился:

- Ты седни какая-то не такая... Не заболела, случайно? - Марта отрицательно крутнула головой. - Может, с девчонками не поладили?

- Ну что ты! нет...

- Но что-то же произошло? - Повернул ее лицом к себе. - Посмотри мне в глаза. Теперь точно вижу: у тебя что-то на душе.

Высвободившись из ладоней, она склонилась к нему на грудь. - Боюсь даже говорить...

Не на шутку встревоженный, он замер в ожидании, что вот сейчас с ее губ слетит некая ужасная новость. Но Марта, подняв на него глаза, спросила нерешительно: - Скажи, ты меня любишь? . .

- Вот те на! Конешно! С самого первого дня.

- Почему ж до сих пор не сказал мне этого?

- Так ведь... ты ведь и так знаешь. И потом, я говорил...

- Это на ерике? Под водой: "Ихь либе дихь? " То не в счет, я хочу услышать это по-русски.

- Пожалста: я тебя люблю. Очень! - Андрей обнял ее, привлек и поцеловал в обе щеки.

- Не так... Поцелуй по-настоящему.

"По-настоящему" - значит, в губы. Такое "удовольствие" он уже однажды испытал. На свидании с Нюськой: она, помусолив, напустила ему в рот слюней, которые - не сплевывать же у нее на глазах! - пришлось с отвращением проглотить... И он дал себе слово т а к вообще никогда не целоваться! Марта, конешно, не Нюська, но... мало ли чего взбрело ей в голову...

- Знаешь, что!.. Не дури, - отшатнулся от нее. - Что за блажь пришла тебе в голову!

- Значит, ты по-настоящему и не любишь... - На глаза ее навернулись слезы.

- Да люблю же! Очень люблю, чесно тебе говорю. Видя, что слова не помогают, Андрей прижал ее к груди и принялся целовать в лоб, нос, бороду и обе щеки. Она не возражала, но и не отвечала взаимностью.

- Машка просится... - Освободилась от объятий. - Пойди отпусти, она уже знает дорогу домой.

Почувствовав свободу, коза, несмотря на брюхатость, вприпрыжку пустилась по стежке наверх. Андрей сломил две веточки отгонять комаров (еще не стемнело, как они припожаловали), сел рядом, прикрыл обоим ноги сеном.

-Так ты это боялась сказать? - вернулся к прерванному разговору, обняв и притянув ее к себе.

- Я хотела сперва убедиться, что ты меня любишь. Потому что нашим встречам, Андрюшенька, приходит конец.

- Конец? Почему? . . - В растерянности он повернул ее к себе лицом: не шутит ли?

- Я вчера не успела... вернее, не решилась сказать, - вздохнула она. Гулянку с шашлыками староста устроил по случаю награды здешнему представителю властей...

- А я сказал ребятам, что у него день рождения, - вставил Андрей.

-... за то, что он хорошо наладил работы по уборке урожая и поставкам с колхозных полей. Это мне мама сказала. Теперь его переводят в станицу с повышением то ли звания, то ли должности, и он забирает ее с собой туда. Не подумай чего такого - просто как переводчицу.

- А вы с дедушкой?

- Мама сказала, что заберет с собой и нас...

- А как же... как же теперь мы?

- Я, как узнала, весь вечер проплакала... Даже мама не смогла успокоить.

- Она знает, что ты меня любишь?

- У меня от нее секретов нет. Жалеет, что так получилось, но по-другому ей поступить нельзя.

- Да... Вот так новость... - Андрей помолчал в задумчивости, затем добавил: - Ну и что! Мне в центр ходить не привыкать. Разузнаю, где вы поселились, и буду приходить в гости. Не так часто, конешно...

- Пока не надоест... А потом отвыкнешь, найдешь себе другую девочку - и все...

- Напрасно ты так... - Он взял ее ладошку и крепко сжал. - Кишки из меня вон, ежли я когда тебе изменю! Хочешь, поклянусь?

- Очень хочу!

- Слышишь, как стучит, - прижал он ее ладошку к груди. - Этим вот любящим серцем клянусь, что ни через год, ни через сто лет ты мне не надоешь, не отвыкну и не полюблю другую! Поклянись и ты.

- И я клянусь... быть верной тебе и нашей любви до самой смерти! Она подставила лицо для поцелуя, но Андрей предупредил:

- Только не по-взрослому, ладно?

- Да ладно уж... - и взяла инициативу на себя.

Подтвердив словесные заверения такими вот действиями, посидели молча, слушая взволнованный стук сердец. Несмотря на предстоящую разлуку, оба чувствовали себя в эти минуты вполне счастливыми. И неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы не все то же комарье, заставившее вспомнить о приготовленных веточках.

Вскоре услышали радостный визг, и Тобик ухитрился лизнуть сперва хозяйку, потом Андрея.

- Ты как нас нашел? - удивился тот. - А ну брысь! Ляжь и не топчись по ногам.

- Пойдем уже отсюда, - предложила Марта. - Посидим на навесе, он уже свободен. Я вчера спала там напару с ним. Ветерок, ни одного комарика. Правда, долго не могла уснуть...

- А мы тебя вспоминали, не икалось? Наверно, когда добром поминают, тогда не икается. Хотел прийти, но пока откопали да дотащили зтого "барашка", пока сняли шкуру... Он, несмотря что больной, а жирный оказался и мясистый. И псиной почти не вонял. Идем, а то комарье совсем обнаглело!

На навесе лежало старое ватное одеяло. При свете месяца было видно, что одна сторона его сшита из разноцветных лоскутков. Сложенного вдвое, его хватило для обоих впритирку, но в душе каждый находил, что это даже хорошо.

Едва они умостились, как скрипнула дверь.

- Тобик идем-ка со мной!

Мать отвела пса к будке, привязала, вернулась в сени и тут же вышла снова. Не одна.

- Сюда больше приходить не следует, - услышали они слегка приглушенный голос. - Где поселюсь, пока не знаю, но установить это вам трудностей не составит. Да, передайте...

Тут залаял Тобик, учуяв чужого, и ребята дальнейшего разговора не расслышали.

- Кто это? - спросил Андрей шепотом.

- Наверное, связной партизанского подполья, - ответила она так же тихо.

Проводив гостя, Ольга Готлобовна отпустила пса снова и ушла в хату.

- Часто приходят? - теперь уже громче поинтересовался он.

- При мне второй случай.

- Знали б они, что мы с тобой здесь!

- Мама, возможно, догадывалась.

- Еще мне знаешь, почему жаль, что вас не будет? Теперь, в случае чего, некому будет предупредить, как это было с зерном и барашком.

- Ничего не поделаешь... - вздохнула она. - Мама говорит, что теперь женщинам станет полегче - перестанут, что ни день, гонять на работы. Да и вам не надо будет возиться с малышами.

- У нас окромя них забот хватает. С огородами почти управились, теперь надо подумать о кормах для худобы, о топливе на зиму. Придется также всем подшефным выкопать ямы для картошки, упрятать ее так, чтоб не нашли, если вздумают отобрать на прокорм "новых властей".

В отличие от Марты, всякий раз просившей "посидеть еще немножко", Андрей свидания старался не затягивать дольше полуночи: "во всем надо знать меру". Но в этот раз они просидели, вернее - пролежали, почти до утра: ведь это последнее их ночное свидание здесь, на хуторе. Как будет дальше неизвестно, но лучше - вряд ли...

По погоде непохоже, что наступил сентябрь. Жаркие дни упорно не признают календарной осени, хотя на глазах тают, укорачиваются.

Разве что ночи стали свежей, прохладнее, поубавилось комара. Да еще природа дело свое знает четко: давно спровадила пернатую певчую братию; покинули лиман всевозможные перепончато-лапчатые; потянулись в дальние края журавли; поблекла, без мороза облетает листва акаций, пожухла трава, сады тронула проседь...

Все чаще заставляет вздрогнуть пронзительно-хриплый вороний крик. Разжиревшая на брошенных хлебах, дремлет многочисленная их стая на проводах и крестовинах телеграфных столбов вдоль гравийки, черной тучею время от времени накрывая подсолнухи. Серо подсолнуховое поле, в недобрый час созрел здесь богатый урожай семечек... Впрочем, почему "в недобрый"? Что ни день хуторская пацанва, а также взрослые, забираются в глубь плантации и, пригибая корзинки к ведрам выколачивают семечки запасаются в зиму; полицай, зачастивший теперь в станицу, на "уборку" смотрел сквозь пальцы, видимо, запрещать указаний не поступало. Наши ребята для себя запасы уже сделали, не забыв и про подопечных ребятишек. А сегодня закончили изготовление специальной "мажары" - тележки с удлиненным и расширенным к верху кузовом для подвозки подсолнуховых шляпок и стеблей.

В прошлом году топливо приходилось таскать за километр-полтора из степи на горбу. Пока наберешь вязанку да донесешь - на уроки времени не оставалось. А тут и уроков нет, и торчи - вот они, у самого двора: бери не хочу. Да токо че их таскать на спине, решили ребята, и "забацали" мажару.

- Воще - годится! - похвалил Миша, попробовав возок на легкость качения. - Возить будет - одно удовольствие. С кого начнем?

-Я думаю, с теть Лизы, - предложил Борис. - У нее топить совсем нечем.

- Говорил бы без фокусов: с Верки, а то замуж не пойдет, - не удержался Миша, чтоб не поддеть.

- С Веры так с Веры, - согласился Ванько. - Она того заслуживает. И ты, Мишок, на нее не наедай.

- Я не на нее, а на Шенкобрыся. Не люблю двухличных: думает одно, а говорит другое.

- Посмотрим, как ты себя поведешь, когда какая-нибудь приглянется, заметил Ванько.

- Мне не приглянется. Была охота, воще, - провожай домой, ходи вокруг на цыпочках, а уедут, так еще и чахни из-за них! ...

Это был камушек в огород Андрея.

Не прошло и двух недель, как Марта уехала с Дальнего, а ему кажется не виделись сто лет. Днем еще так-сяк, заботы и хлопоты отвлекают от мыслей о ней, а приходит вечер - тоска и скука зеленая. Тянет сходить в станицу, узнать, где поселил их фрицевский комендант, увидеться, поговорить... Но дел у ребят пока невпроворот, и он решил потерпеть. Четырнадцатого сентября у нее день рождения - заодно и поздравит, и повидаться повод подходящий. Своим намерением поделился с Ваньком и Федей.

- А как ты узнаешь, где они теперь живут? - поинтересовался сосед.

- Подежурю возле стансовета, там зараз комендатура: мать верняк ходит обедать домой.

- Я тоже давно собираюсь проведать тетю, до элеватора тебе попутчик. А хочешь - сходим на разведку вдвоем, - предложил Ванько.

- Да нет, справлюсь один, - отказался он от компаньона. - Меня заботит другое: что бы ей такое подарить в честь важной даты?

- У деда Мичурина розы в палисаде - залюбуешься. Можно преподнести букетик. Они уже редкость, а девчонки цветы любят, - подал мысль Федя.

- Не, это не то... До обеда завянут, станут некрасивыми.

- Если Марта тебя любит, то подарок не имет никакого значения, заверил его Ванько.

- Неудобно заявиться с пустыми руками...

- Тогда подари ей свою линзу от бинокля, - предложил сосед еще один вариант. - Она сама по себе красивая, а главное - как память о комиссаре, спасшем вам жизнь.

Утром четырнадцатого Андрей оделся во все новое, пообещал матери к вечеру вернуться, и они с Ваньком отправились в гости.

На здании стансовета болтался флаг - красный, с белым кругом посередине и черной жирной свастикой. Над парадным входом укреплен в золоченой раме грозный орел с хищным клювом и злобным взглядом; в когтистых лапах держал он все ту же паукоподобную свастику. У ступеней припаркован лимузин который Андрею не раз приходилось видеть на хуторе. Из распахнутого окна доносилась гортанная нерусская речь. Отойдя на почтительное расстояние, он выбрал невдалеке место напротив и стал ждать.

Одако предположение, что она ходит обедать домой, не оправдывалось: ни одна женщина не появилась ни из парадных, ни из каких-либо других дверей до самого вечера. Подумал уже о возвращении домой, когда, примерно в начале восьмого (часы на всякий случай оставил Ваньку при расставании), Ольга Готлобовна сошла-таки со ступенек комендатуры. Отойдя, свернула на мощеную кирпичом аллею - как раз ту, где на скамье облюбовал наблюдательный пост Андрей. При ее приближении он поднялся, смущенно улыбнулся и сказал:

- Здрасте, Ольга Готлобовна!

- Здравствуй... Ты что здесь делаешь? - узнав, удивилась она.

- Да вот....Захотелось вас проведать...

- Вон оно что! Ну, идем. Одна из нас как раз именинница.

- Я знаю: Марте исполнилось четырнадцать лет.

- Спасибо за внимательность. Она, полагаю, обрадуется. - Ольга Готлобовна оглядывала его с приветливо-ироничной улыбкой. - И ты не побоялся - в такую даль, один да еще и на ночь глядя.

- Мы вышли из дому еще утром.

- Это с кем же?

- А с Ваньком. У него тетя живет на край станице, так он к ней проведать.

- Ванько - это тот мальчишка, что один всю нашу картошку выкопал да еще и вам помогал выбирать? Кулькин, кажется?

- Он самый. А силища у него бычачья, эт точно.

- Видела его несколько раз - по внешности не скажешь,что силач.

- А насчет бояться, так я в станице не впервой, потому и ждал вас до последнего.

Тобик - его здесь не привязывали - встретил у калитки, прыгал, визжал от радости, ухитрился несколько раз лизнуть в лицо. У выбежавшей встретить Марты удивление сменилось едва сдерживаемой радостью.

В квартире Ольга Готлобовна сразу же прошла в комнату отца, а дочь не упустила возможности обнять гостя и приласкаться; затем, против желания хозяина, стащила с него куртку, кепку, снятые им самим сандалии и унесла куда-то.

- Вот уж не думала!.. - воскликнула вернувшись.

- Не ждала?

- Что ты, ждала! Жутко соскучилась!

- А говоришь - не думала.

- Так ведь уже смеркается. - Примостилась, обняв, к нему на колени. Почему так поздно?

- Раньше не получилось. А ты еще красивше стала. Поздравляю тебя с...

Тут вошла мать, Марта соскочила с колен, и слова поздравления остались недосказанными.

- Ты бы, доча, нас первым делом накормила. У Андрея с утра ни росинки во рту, да и я нынче без обеда.

-У меня, мамочка, давно уже все готово!

Она упорхнула на кухню, а гость попытался отказаться:

- Я, теть Ольга, всего на минутку... Только поздравить - и домой. Мама, небось, ждет-не дождется...

- Ты знаешь, что сейчас сказал наш гость? Хочет сразу же уйти домой, огорошила она дочь.

- Как?... - чуть не выронила посуду та.

- Уже ведь поздно... а я обещал вернуться седни.

- Вот потому, что уже поздно, никуда мы тебя сегодня не отпустим, твердо заявила хозяйка квартиры. - Сейчас по ночам ходить опасно. Переночуешь у нас. Мама знает, куда ты ушел?

- Знает, но...

- Никаких но. Загляни к дедушке, он занедужал, а хотел бы, говорит, с тобой повидаться тоже.

- Ой. я и забыл про него совсем!... - спохватился гость.

Не успели старые приятели обменяться несколькими фразами, как заглянула внучка:

- Ты, дедуль, с нами поужинаешь или сюда принести?

- Спасибо, я ужинать не буду. Ты ведь недавно меня покормила. И с днем аньгела я тебя уже поздравлял.

Перед праздничной трапезой Ольга Готлобовна, поздравив дочь и пожелав всего, что в таких случаях полагается, заметила:

- По такому случаю не мешало бы и шампанским чокнуться... У нас есть что-нибудь соответствующее?

- А как же! Свежий грушовый компот.

- Лучшего и придумать трудно! - шутливо одобрила мать. - Неси-ка да прихвати серебряные бокалы.

Бокалов, разумеется, тоже не оказалось. Воспользовались кружкой, граненым стаканом да фарфоровой чашкой без ручки (посуда получше все еще не была распакована после переезда)

Ритуал, пусть и чисто символически, был соблюден, и это прибавило событию торжественности, непринужденности, придало веселья. Была подана чашка еще теплых вареников с творогом. Андрей назвал приготовленное именинницей блюдо вкуснятиной, и это было, судя по ее благодарной улыбке, лучшим подарком (о них, чтоб не конфузить гостя, прибывшего с пустыми руками, разговора не велось).

- Ну, рассказывай, что нового на нашем хуторе, - поинтересовалась Ольга Готлобовна под конец ужина.

- Кой-какие перемены произошли. После вашего отъезда стало полегче домохозяйкам - их перестали гонять на работы. Да и у нас отпала надобность относить малышей к Вере в ясли, а вечером разносить обратно.

- Нам с Клавой это не было в тягость. - именинница со значением зыркнула на гостя.

- Потому что в награду предстояли свидания, - разгадала смысл ее замечания мать.

- Но у нас дел не убавилось, - продолжил рассказ Андрей. - Некоторые женщины, которых гоняли на картошку, ухитрились оставить невыкопанные рядки, и мы помогли потом их выкопать. Моей крестной, например, к мешку с ее собственного огорода добавилось еще пять.

- Какие вы, право, молодцы! - похвалила Ольга Готлобовна. - Везде бы так - и женщинам, оставшимся без кормильцев, было бы намного легче пережить это страшное время... Вы только своим подшефным помогали или. .

- Не только. Но им в первую очередь, - пояснил он.

- А на том порядке ребята тоже шефствовали? - поинтересовалась Марта.

- Да, но не все и не всем. А когда поспела кукуруза колхозная, мы и тут не прозевали, трудились с утра до ночи, - добавил Андрей. - Так что запаслись в зиму и картошкой, и семечками, и кукурузой. А также топливом и кой-каким кормом для коровы.

- Просто невероятно! - не столько ему, сколько про себя заметила Ольга Готлобовна. - Пацаны, еще совсем дети, а показали себя как взрослые, высокосознательные граждане!

- А че тут невероятного? - возразил высокосознательный гражданин. - Мы ведь не маленькие, понимаем: батьки защищают Родину не щадя жизни, матерям тоже не легче, особливо многодетным. Кто им поможет? Вот и не сидим сложа руки.

Догадываясь, что молодежи не терпится остаться наедине, после непродолжительной беседы мать предложила:

- Я уберу со стола сама, а вы можете идти. Только хочу предупредить: долго не засиживайтесь, разбужу рано. Тебе, Андрюша, необходимо покинуть станицу как можно раньше.

- Почему-у? - Марта, уже переступившая было порог своей комнаты, вернулась. Мать снова предложила им присесть.

- Так и быть, открою служебную тайну... Поступило распоряжение коменданту организовать облаву на подростков, и, по моим прикидкам, это произойдет со дня на день.

- А зачем они им? - в один голос спросили оба.

- Формируется - а может, уже и сформирован - эшелон с продовольствием для отправки в Германию. Чтобы партизаны не пустили его под откос, к составу прицепят вагоны с детьми. Это у фашистов испытанный прием...

- А где намечается проводить облавы? - обеспокоился Андрей. - Не на хуторе, случайно?

- Ни где, ни когда именно будет это происходить, мне, к сожалению, не известно. Одно несомненно: раз приказ поступил в здешнюю комендатуру, значит, где-то поблизости. Возможно, что в самой станице. Поэтому я и...

- Так ведь надо же что-то делать! Как-то сообщить людям. Это же... я не знаю...

- Милый мой мальчик, я тоже не знаю. Не пойдем же мы с вами объявлять об этом по дворам. Даже если всего лишь развесить объявления, и то меня тут же схватит гестапо: документ совершенно секретный.

- Ну и ну! - произнесла Марта. - У меня аж сердце защемило...

- Вот так дела!.. - в растерянности воскликнул и Андрей. - И что, их увезут аж в Германию?

- Всяко может случиться. Но будем надеяться на лучшее. Эшелону предстоит неблизкий путь по российской земле, через зоны, контролируемые народными мстителями. Они наверняка найдут возможность и ребят спасти, и пустить под откос паровоз вместе с награбленным добром.

- А наши, кубанские партизаны узнают про этот поезд?

- Вполне возможно, - ответила Ольга Готлобовна неопределенно. - А теперь вот и ты знаешь. И чтоб не влипнуть в историю, тебе следует уйти завтра с восходом солнца.

В своей комнате Марта ощупью нашла спички, зажгла керосиновую лампу; не успела, вкрутив фитиль, ступить и шагу, как очутилась в объятиях. Притиснув к груди, он отыскал ее губы и - впервые за все время дружбы - поцеловал не "в щечку". Затем усадил на оказавшуюся рядом кровать и сел сбоку.

- Еще раз поздравляю тебя с днем рождения и желаю большого счастья. Не против, что поцеловал по-взрослому? - спросил, хотя и знал, что ей этого хотелось давно.

- Не ожидала такой щедрости даже сегодня. Спасибо и давай я тебя тоже расцелую.

- Это в честь того, что ты повзрослела на целый год. Заместо подарка. Думали-думали с ребятами, что бы такое преподнести... Советовали букет роз, но я не схотел: завянут, потеряют вид. Федя присоветовал подарить линзу от бинокля - помнишь, нашли возле убитого комиссара и одна половинка оказалась простреленной; мы ее разобрали. - Он достал из кармана завернутое в бумажку стеклышко величиной с пятак.

- Какая прелесть! - добавив фитиля и повертев в пальцах, воскликнула она. - Теперь это стеклышко - память о нашем невольном спасителе - будет моим талисманом и самой дорогой для меня вещичкой. Спасибо и давай щечку!

Снова уселись поглубже, и полилась задушевная беседа. О чем? Ну конечно же о том, какой скучной стала жизнь после разлуки; с каким нетерпением ждали 14 сентября; что за эти полмесяца оба еще больше убедились, как дороги друг дружке... Тема, старая, как мир, и вечно новая, молодая и волнующая.

Влюбленные, как известно, часов не наблюдают. И лишь случайно глянув на ходики, показывавшие двенадцатый час, гость обеспокоился:

- Слушай, нам же велели не засиживаться! И еще: где я буду спать - не у тебя же?

- Почему бы и нет. Пойду спрошусь у мамы, она все еще у дедушки.

Марта вышла, а он только теперь обратил внимание на обстановку в комнате. Оказалось, что сидит на небольшой деревянной кровати, застланной верблюжей шерсти одеялом. В головах поверх него - подушка, вышитая по углам какими-то цветочками. У окна - столик с книжками, точнее учебниками; один с нерусским названием. На стене - вешалка, задернутая занавеской, из-под которой виднеется низ знакомого ему платья: белого, с двумя синими полосками по подолу, еще какие-то одежки.

Вернулась Марта со знакомым уже лоскутным одеялом, простыней и подушкой.

- Мама разрешила постелить тебе в моей комнате. На полу. А чтоб не холодило снизу, сложим одеяло вдвое. Подержи-ка за углы.

- Ну, вы даете, вобще! - хмыкнул он, подчиняясь.

- Теперь ложим вот сюда. Простыню тоже вдвое. Сейчас принесу что-нибудь укрыться.

- Не надо ни простыни, ни укрывачки: я пересплю одетый, - распорядился почему-то Андрей.

- Попрошу в моем доме не командовать! Ты же не цыган, чтоб спать не раздеваясь. Все помнется, погладить не успею... Может, все же разденешься?

- Сказал - не буду. Все! - поставил на своем.

- Ну хорошо, - пошла на уступки хозяйка комнаты. - Сними только хоть рубашку.

- Ладно, рубашку сниму.

Оставшись в майке, Андрей сразу же и лег. Марта дунула сверху в слегка закоптевшее стекло - лампа, пыхнув, погасла; наступила кромешная тьма. Раздевшись, юркнула под одеяло и она. Но спать, увы, не хотелось, и минут через несколько послышался ее шепоток:

- Андрюш, ты не спишь?

- Еще нет. А че? - обозвался он.

- Мне тоже ни капельки не хочется... И я забыла спросить об одном деле.

- Так спроси.

- Это не одно и не два слова. Можно на минутку к тебе?

- Н... ну, разве что на одну минутку. И чтоб без этих самых... без фокусов.

- Обещаю! - Она тут же вскочила и, в чем была, прихватив одеяло, очутилась у него под боком. Укрывшись сама, хотела прикутать и его, но Андрей вдруг резко отодвинулся.

- Я же просил: без фокусов! - упрекнул грубовато.

- Ты о чем? - не поняла она.

- Ты бы еще без трусов приперлась! ... Зараз же дуй отсюда!

- Ой, я совсем забыла, что без лифчика! - спохватилась она... - Извини. А можно, отгорожусь от тебя одеялом?

Получив молчаливое согласие и обособившись, поинтересовалась:

- Так пройдет?

- Теперь другое дело, - проведя рукой вдоль барьера-разградителя, придвинулся он ближе. - Так о чем ты не успела спросить?

- Ты так меня одернул... как неродной. Я даже забыла...

- Уж признайся честно: захотелось еще полизаться.

- Если честно, то и это тоже. Но не только.

- А что же еще?

- Вспомнила! Хочу попросить: не останешься на денек у нас? Хоть не на весь. Козленочка увидишь, он такой потешный, любит поиграть. А в обед мы с мамой тебя проводим: с нею облава не страшна, как-никак, она секретарша самого коменданта. И потом: может ее сегодня еще и не будет, я имею в виду эту проклятую облаву.

- Можно бы, конешно, но мама - она такая мнительная... Небось, тоже зараз не спит, переживает - я ведь обещал седни и вернуться.

- Жаль... И дедушка как раз приболел, некому корму Машке принести.

- У вас что, кормить нечем?

- Никак сено не привезем. Мы ее зелеными ивовыми ветками кормим; но я боюсь ходить к ерику одна.

- Ну, ежли надо помочь, тогда другое дело: до обеда задержусь, согласился он.

- Вот и чудненько! - На радостях она подсунула руку ему под шею, притянула лицо и поцеловала. - А раз не надо вставать чуть свет, то давай поговорим еще немножко.

- Да я тебе уже все новости пересказал.

- А я еще не наслушалась твоего голоса, и когда еще услышу неизвестно. Расскажи какую-нибудь сказку. Страшную-престрашную! Знаешь такие?

- Кто ж их не знает? Хочешь, расскажу которую сочинил Федя? Только она длинная и написана стихами.

- Конечно, хочу! Мне Клава давала почитать его стихи - чудо как хороши!

- Ну, тогда слушай. - Он помолчал, вспоминая, и начал:

Давным-давно одно селенье

Цыганский табор посетил...

Конешно, случай этот был

Для всех - привычное явление,

И как бывало всякий раз,

О нем забыли бы тотчас,

Как только табор удалится;

Но тот такой оставил след,

Что многими не мог забыться

На протяженьи долгих лет...

Дошли и до меня те слухи.

Рассказ о мстительной старухе

И молодых гробовщиках

Невольно навевает страх...

Андрей сделал паузу, и Марта, воспользовавшись нею, отметила:

- Складно написано! И ты всю ее выучил наизусть?

- За четыре или пять приемов.

- Теперь вижу, что не зря хвалился отменной памятью, -вспомнила она. А эта старуха, наверно, ведьма?

- Слушай дальше:

В тот раз вели себя цыгане

Совсем иначе, чем всегда:

Веселья не было; рыданья

Неслись из табора: беда

И в их кибитки постучалась

У них старуха-мать скончалась.

Она жила сто с лишним лет,

Но все не вечно на земле.

И вот вдовец, седой и нищий,

Пошел искать гробовщика,

Чтобы предать земле, пока

Стоит их табор у кладбища.

Ему сказали: "Это - там"

И показали ворота.

На стук калитка отворилась,

И с невысокого крыльца

К нему зеваючи, спустились

Два недовольных молодца.

Старик им в пояс поклонился,

Смиренно с просьбой обратился:

Оборвалась, мол, жизни нить,

Возьметесь ли похоронить?

Копач, которому Афоним

Поп при крещеньи имя дал.

Цыгану нехотя сказал:

- Мы, так и быть уж, похороним.

Но и ему, за гроб, и мне

Придется заплатить втройне.

Гробовщики назвали цену,

Сразив беднягу наповал:

Не обопрись старик о стену,

Он точно наземь бы упал...

Вчера детины перебрали,

Сегодня малость недоспали,

У них трещала голова;

Опохмелиться бы сперва,

А тут его нечиста сила

Совсем некстати принесла!

И вот они ему со зла

Такую цену заломили.

И сколько тот их не просил,

Афоним гроша не скостил...

Людскою жадностью сраженный,

Вдовец едва добраться смог

В свой табор, в траур погруженный,

Все рассказал и с горя слег.

Но делать нечего: цыгане,

Перетряхнув узлы, карманы,

Кой-как оплату наскребли

И тем детинам принесли.

Гробовщики переглянулись,

Смутившись... но, пожав плечьми,

Не повинились пред людьми

И за мошною потянулись...

Содрав три шкуры с голытьбы,

Людей неласковой судьбы.

В шинок сходивши, заложили

Гнедого с Чалым в драндулет,

Инструментарий погрузили

И в табор поторили след.

Цыгане слезно затужили

И в гроб старуху положили;

Накрыли крышкой и по ней

Забили с дюжину гвоздей.

Гробовщикам свой груз печальный

Препоручили. А затем

Старшой велел сниматься всем,

И отбыл табор в путь свой дальний,

Кляня гробовщиков скупых

За жадность и бездушье их.

Детины тронули к погосту.

Приехавши, спустили гроб.

Горилки приняли грамм по сту,

Работалось спорее чтоб.

Для ямы место подыскали,

О том о сем порассуждали

И, оголившись до пупа,

Подналегли на заступа.

Но дело двигалось неспоро:

Коренья, камни, разный хлам

Им попадались тут и там.

Земля противилась... И вскоре

Афоним выбился из сил;

Передохнуть он предложил.

- Ананий, мы сегодня ели?

Спросил, уставясь на мозоль.

- Пол-ямы вырыть не успели,

А в теле слабость, дрожь и боль.

Не может быть, чтоб с перепою!

- Неладно что-то и со мною:

Корежит самого, хоть хнычь...

Боюсь, что этот старый хрыч

Ведьмак; и мстит он нам от злости!

Коренья, камни да кирпич

Откуда? не могу постичь...

Ну ладно б попадались кости,

Такое было; но чтоб так?

Ума не приложу никак!

- Послушай, Нань, - сказал Афоним,

А мы на этот раз схитрим:

Давай в пол-яме захороним

Проклятый гроб - и леший с ним!

- Ништо! - Ананий согласился

И тут же с места подхватился.

Подкантовали, напряглись

И абы как столкнули вниз.

Потом в ладони поплевали,

Перемигнулись весело,

Подборки в руки - и пошло:

Забрасывать могилу стали.

В полнеба красное пятно

К закату близилось оно...

- Афонь, - заметил вдруг Ананий,

Вспотевший вытирая лоб,

Не обратил ли ты вниманья:

Бросаем камни мы на гроб,

А стуков никаких о крышу

Я что-то вроде бы не слышу.

А ну-ка гляну, что там. Ой,

Тут что-то не тово... Постой!

(Ананий со страху икает)

Да не кидай -ик! -землю, стоп,

Она уходит -ик! - под гроб.

А он как будто -ик! - всплывает.

Он... ик! - почти уж наверху...

Бежим отсюда! Карау...

И оба голоса лишились,

Так и застыв с раскрытым ртом.

Затем колени подкосились,

Ослабло тело; а потом,

Когда сорвалась крышка с гроба,

Похолодела вся утроба...

Цыганка... села, и тотчас

Не отверзая мертвых глаз,

К детинам руки протянула

И зашипела, как змея:

- Как жаль, што днем не вижу я!

Что не могу размежить веки

И посмотреть в глаза того

Мерзавца, а не человека!

Кто так ограбил, и кого

Цыган, голодных, полунищих!..

Оставил без гроша и пищи,

В нужде на несколько недель.

Что ж вы за нелюди? Ужель

У вас ни совести, ни чести

Не сохранилось и на грош?

Видать, всю пропили... Ну что ж,

Не миновать моей вам мести!

Сегодня, лишь зайдет луна,

Вы мне заплатите сполна!

- Ой, Андрюша, - вздрогнула Марта. - У меня аж мороз по коже!

- Под одеялом и холодно?

- Не холодно, а страшно... Ты так образно рассказываешь, что эта ведьма стоит перед глазами...

- Может, на сегодня хватит? Рассказал только до половины.

- Так хочется дослушать! Я все равно теперь не засну...

- Ладно, уговорила. Слушай:

Цыганка на спину упала,

Шепча проклятья мертвым ртом.

Опять на место крышка встала,

И гроб исчез. На месте том

Поднялся бугорок могильный.

И будто после дремы сильной

Гробовщики ожили вновь:

В их жилах заиграла кровь,

Угасший разум прояснился,

Вернулась речь и бодрый дух.

Они переглянулись вдруг,

Афоним к другу обратился:

-Ты не заметил, я не спал?

Ананий лишь плечьми пожал...

Затем вернулись к драндулету,

Впрягли вздремнувших лошадей,

Поехали. Боясь при этом

в пути заговорить о ней.

Решив, что это - наважденье,

Всего лишь сонное виденье,

Приплевшееся одному,

И каждый думал - лишь ему.

Ведь что греха таить, такое

Случалось с ними иногда:

Упьются на ночь и тогда

Кошмары снятся с перепою...

Но вот они уж дома снова.

Стемнело. Время отдыхать.

Не говоря о н е й ни слова,

Решили вместе ночевать.

Оно и раньше так случалось,

Что утром вместе просыпались.

И так бывало потому,

Что в двухсемейном их дому

Других жильцов уж не осталось:

Забрав детей, супруги их

Давно оставили одних

Терпеть пьянчуг они устали.

Но мысль о выпивке у ту ночь

Детины оба гнали прочь.

Со стороны посмотришь - скажешь,

Что каждый безмятежно спит.

Да и послушаешь, то даже

Услышишь, как во сне храпит.

Но это - видимость. На деле

Дружки не спали. И хотели

Лишь показать, что, мол, его

Не беспокоит ничего.

Как будто не было погоста,

Не знал не ведал, что о н а

Сегодня, лишь зайдет луна,

Пожаловать грозилась в гости

И заварить крутой ухи...

Пропели полночь петухи

И тотчас стены задрожали

Поднялся вой, галдеж, содом,

И стекла в рамах дребезжали,

И все ходило ходуном.

Внезапно с треском дверь открылась,

И на пороге появилась,

Прошедши сквозь земную твердь,

Седая, серая, как смерть,

Цыганка... И злорадный хохот,

исторгся из коварных уст;

Зубовный скрежет, лязг и хруст,

Невидимый зловещий топот

Дружки услышали вокруг...

Они было вскочили вдруг,

Но ноги тут же отказали;

Хотели вскрикнуть, но слова

Чуть слышно с языка слетали

И были внятными едва...

Один дрожит, как в лихорадке,

Другой в трясучке, как в припадке,

И оба с ужасом глядят,

Как будто перед ними ад.

А ведьма вот, совсем уж рядом

Почти у самого виска

Ее костлявая рука, свирепый взгляд...

Могильным смрадом

Шибает в ноздри; из очей

Искрится жар, как из печей...

Детинам некуда деваться

И жен на помощь не позвать...

А ведьма стала издеваться:

Кусать и дергать, и щипать,

Таскать за волосы; под ногти

Занозы загонять и когти

Совать то в ноздри, то под глаз,

И каждому помногу раз...

Хрипел Афоним контроктавой,

Чуть слышно стоны издавал;

Ананий только ртом зевал

В ответ на вывихи суставов...

Но кукарекнул лишь в селенье

Вторично в эту ночь петух,

Как издевательства, мученья

И пытки прекратились вдруг:

Цыганка, вздрогнув, отступилась.

Лицо досадой исказилось:

Ей не хватило тех часов,

Чтоб доконать гробовщиков.

Она зловеще прошипела:

- Благодарите петуха

Он сохранил вам потроха,

Швырнуть шакалам не успела...

Но я вас завтра навещу

И своего не упущу!

Наутро оба, еле-еле

Поднявшись, вышли на крыльцо.

Тряслись поджилки и зудели

Суставы, мышцы и лицо.

Тошнило, будто с перебору;

Но ведь вчера и разговору,

Насколько помнили они,

О пиве-бражке - ни-ни-ни!

Пора задать лошадкам корму,

Пернатых выпустить во двор,

Прошло полдня, но до сих пор

Они прийти не могут в норму...

И на прохожих, как назло,

Пока что им не повезло...

Но вот в раскрытые ворота

Неспешно к ним вошел старик;

Почудилось, окликнул кто-то,

И он зашел сюда на клик.

Седой, как лунь, согбен годами,

Он поискал вокруг очами,

Ладонью притенив лицо,

И обнаружил молодцов.

Преодолел две-три ступени

и, словно выбившись из сил,

Остановился и спросил:

- Что это с вами, люди-тени? . .

Какой такой коварный враг

Вам лица изукрасил так?

Детины честно рассказали,

Не умалив проступок свой,

О том, как сдуру обобрали

Цыганский табор кочевой

И чем за это поплатились,

Когда с погоста возвратились;

О том, что ждет их в эту ночь

И некому в беде помочь...

И молвил старец им с упреком:

- Давно известно на миру,

Что жадность не ведет к добру;

Да будет это вам уроком!

Я вашу, так и быть, беду

Для перворазу отведу,

Но при условии едином:

С Зеленым Змием не дружить,

Вернуть семью и ладно жить,

Как подобает христианину!

И вот настала ночь вторая,

Тревожный приближая час...

Наш старец Магию читает,

Афоним пьет, но - только квас;

Топор, воткнутый в половицу,

Виднеется среди светлицы;

Ананий крестится, но все ж

Его одолевает дрожь...

А ровно в полночь повторились

Вчерашний скрежет, вой и гром:

Качался пол и трясся дом.

И беспрепятственно явилась

Цыганка грозная в дверях.

Увидела топор - и "Ах!.. "

Воскликнула, как простонала;

Хотела выскользнуть за дверь,

Но та захлопнулась. Знать стала

Ей неподвластна уж теперь.

- А, добрый вечер, дорогая!

Сказал ей старец и, вставая,

Рукою поманил: - Иди

Немного с нами посиди!

Хоть стол не сильно впечатляет,

Зато отличный нынче квас

У нас имеется. Сейчас

Нальем, он жажду утоляет...

Ну, ну, еще, еще шажок!

Ты не стесняйся нас, дружок...

Цыганка раз, другой шагнула,

Дрожа при виде топора.

Сегодня вид ее сутулый

Совсем не тот, что был вчера.

Смиренно на колени пала,

Воздела руки, застонала,

И с кровью пополам слеза

Наполнила ее глаза:

- О добрый маг, не будь суровым!..

Возможно, я и не права.

Моя седая голова

С годами стала бестолкова

Ведь я покинула сей свет

С рожденья в полтораста лет.

Проникнись, старче, состраданьем,

Не будь жесток, как я. Прости!

Пожалуйста, на покаянье

Мой прах и душу отпусти.

Будь милосердным человеком,

Не дай мне до скончанья века

В геенне огненной гореть!..

- Помилуй, ты ведь эту сеть

Сама себе насторожила...

Сперва иди кваску испей,

А там посмотрим. Ну, смелей,

Ты угощенья заслужила!..

Цыганка сделала движенье,

И лишь сравнялась с топором,

Как тут же рухнула в пролом.

И провалилась в преисподню,

Туда, где правит Вельзевул.

Молва идет - там посегодня

Земля дрожит и слышен гул...

Гробовщики с тех пор не пили.

Вернули жен, детей. Сменили

Профессию. И через год

Построили квасной завод.

По слухам, их квасок целебный

Охотно брало все село.

Там вывелось хмельное зло,

Поскольку, якобы, волшебный

Напиток оказался сей.

А что? Все может быть. Ей-ей!

- Ну как, понравилась сказка? - Спросил Андрей, закончив. Э, да ты, никак заснула? - не услышав ответа, толкнул ее локтем.

- Что ты, конечно нет! Не могу справиться с впечатлениями... А сказка замечательная, красиво написана. Наш Федя - замечательний поэт.

- Ну, он немного другого мнения, - возразил рассказчик. - Говорит, что написано коряво и с какими-то погрешностями.

- Может быть. Но ему простительно: он ведь начинающий поэт. А поскольку видит погрешности, значит, способен к совершенствованию, я так считаю.

- А ты не считаешь, что пора уже спать? Ну-ка дуй к себе, - напомнил он

- Дай щечку, так уйду!

Легкий стук в дверь, а затем и ее слабый скрип разбудили Марту, когда сумрак не позволял еще разглядеть стрелки на циферблате. Увидев на пороге мать, пришедшую их будить, она приложила палец к губам, поманила к себе и спросила шепотом:

- Мама, я попросила его задержаться до обеда - сходим с ним к ерику за ветками. Чтоб не беспокоить дедушку. Можно?

- Ну, если он согласился, то можно. Но будьте настороже. Впрочем, в случае опасности я дам знать.

- А ты меня не отпустишь с ним, хоть на денек: я так соскучилась по моим новым друзьям!..

- На этой неделе мне обещали машину - перевезти сенцо. Тогда и...

Она не договорила: беспокойно заерзал, простонав во сне, Андрей. Чтоб не разбудить и его, она чмокнула дочь и также тихо вышла.

Они еще спали, когда, подоив козу и запустив к ней малыша, оравшего на весь базок, Ольга Готлобовна ушла из дому.

Проснувшись, Андрей глянул на ходики: было начало девятого. Марта сладко посапывала. Поднялся, осторожно надавил на дверь - скрип ее не разбудил. Не проснулась она и тогда, когда он через некоторое время вернулся. И только стук костяшками пальцев о быльце кровати заставил ее лупнуть глазами.

- Ты чего рано? - натянула она сползшее было одеяло до подбородка.

- Ниче не рано: девятый час. - Присел возле нее на корточки. - Я привык вставать вместе с солнцем.

- Вижу, успел уже и умыться. Не замерз под утро?

- Наоборот: мне такой сон приплелся, что проснулся весь в поту.

- Сон? Страшный? - удивилась она. - Расскажи.

- Приснилось, будто фрицы устроили облаву на наших ребят... Рудика - он почему-то тоже оказался на хуторе, Мишку, Бориса и Федю вроде связали по рукам и ногам и пошвыряли в мажару. Это такая тележка, мы сделали ее после твоего отъезда. Потом набросились на Ванька. Человек пять. Он что ни посбивает их с ног, а они обратно поднимаются и к нему. Потом все-таки связали и его и заставляют тащить возок на станцию. А тебя, Веру и еще Нюську, почемуто раздетых чуть ли не догола, полицай, мой сосед, хлещет трех-хвостой плеткой и приговаривает:

- Танцюй! Танцюй!

- Фу, какой ужас тебе приснился!... - Марта даже зажмурилась и повертела головой. - Так вот почему ты перед утром ворочался и стонал...

- Поэтому план меняется: я решил немедля вернуться домой.

- Почему-у? - спросила она разочарованно.

- Мне думается, сон приснился не зря. Фрицы верняк решат нахапать детворы где-нибудь подальше. А вдруг на нашем хуторе! Нужно срочно предупредить, чтоб были начеку.

- Что ж, может, ты и прав... Отвернись, я оденусь. - Андрей взял стул, отошел и сел к ней спиной. - Я сейчас быстренько соберу позавтракать, потом немного тебя провожу. А ты будь осторожен: в центре они, может, и не решатся, но могут сделать засады на окраине станицы.

Говоря это, она натянула лифчик, сняла с вешалки кофточку, но передумала и напялила платье с синими шелковыми полосками по рукавам и подолу, уже довольно тесноватое вверху.

Торопливо позавтракав хлебом с козьим молоком, зашли к деду. После вчерашнего массажа, сделанного опытной рукой дочери, радикулит отпустил настолько, что он собрался сходить за кормом для козы.

- Дедушка, ты подожди и меня, я недолго: провожу немножко нашего гостя, и мы сходим вместе, - на прощанье попросила внучка.

Центральная улица станицы не многим отличалась от хуторской: без твердого покрытия, без кюветов, такая же пыльная. Те же саманные, в большинстве своем под камыш, хаты. Разве что заборы не плетенные, а дощатые либо штакетные - серые, давно, а то и вообще не крашенные, покосившиеся.

Вскоре слева и несколько на отшибе показались два длинных навеса, крытых черепицей. Под каждым - в два ряда дощатые, на вкопанных в землю стойках, торговые столы. Станичный базар, обнесенный штакетным забором. Свернули к нему, направляясь ко входу на территорию.

- Пойдешь через рынок? - спросила она.

- Так ближе. Что-то седни, несмотря на будний день, народу здесь многовато... Всегда, что ли, так?

- Понятия не имею. Видела рынок всего один раз и то днем, когда проезжали с домашним скарбом мимо; тогда тут никого не было.

- Да и я вчерась никого не видел. Не хватало многих штакетин, а вот эти въездные ворота были вообще проломлены и настежь. В честь чего его так отремонтировали? - удивился Андрей.

- А видишь вон плакат - "Ярмарка", - показала Марта.

Перед входом на территорию рынка у большого щита толпилось несколько женщин и подростков. В написанном от руки крупными буквами приглашении посетить ярмарку говорилось, что по случаю очередных выдающихся успехов "непобедимой германской армии" населению на территории рынка будут продаваться дешево, за советские рубли, такие товары, как керосин, спички, мыло и другой дефицит.

- Жаль, не за что, а то взять бы спичек, - пожалел Андрей. - С кресалами мороки много.

- Кресало - это огниво, что ли? - уточнила Марта. - В следующий раз, как придешь - напомни: у нас еще десятка два коробков, если не больше.

- Спасибо, напомню. Ты дальше не ходи, дедушка ждет, - подал он руку перед входом на территорию.

- Проведу до выхода, ладно? - попросила провожатая.

Прошли за ограду. Похоже, о предстоящей ярмарке станичники были извещены заранее: на столах лежало немало всякой сельской всячины - от овощей до мелкой живности. Продавцы и покупатели - старухи, молодайки, подростки. Много народу у ларей, кучкуются в ожидании обещанного дефицита.

Впрочем, наших героев все это абсолютно не интересовало. Неспеша дошли они до противоположного края. У выхода Андрей снова напомнил:

- Все. Возвращайся. Пока!

- Когда ждать еще?

- Не раньше, как через неделю: делов пока - навалом.

- Привет от меня всем-всем!

До выхода оставалось каких-то два шага, когда у калиточного проема возник мужик угрюмого вида, объявив:

- Тута ходу нэма!

- Это еще почему? - возмутился Андрей.

- По качану. Кажу - выход с того боку. Провалюй! - грубо втолкнул обратно.

- Видала? - вернулся он к Марте. - Только что выпустил двух бабок, а меня - ни в какую. Говорит, выход с той стороны. Что бы это значило?

- Неужели готовится облава? ... - упавшим голосом прошептала она, побледнев так, что обозначились веснушки.

- Да ты не боись! Не выпустят и там, перелезем через забор.

Поспешили на выход. Уже издали заметили: и тут дежурит полицай. Просто, заходя, в тот раз не обратили на него внимания. Стали наблюдать. Бритый, одет прилично, выглядит добряком. Вот только глаза - так по сторонам и стреляют. Женщина с хозяйственной кошелкой вышла беспрепятственно. Без задержки вошло двое пацанов: один коренастый, лицо в крупных оспинах, второй помельче, в линялой рубахе, коротких штанах, с облупленным носом. А вот девчонку лет тринадцати, хотевшую выйти за калитку, остановил.

- Ты почему ж уходишь, не дождавшись, ай спички в доме не нужны? спросил участливо, с улыбкой.

- Шпычкы-то нужни, та грош нэмае...

- У немцев большой праздник, поэтому детворе будут отпускать бесплатно, - понизив голос, пообещал бритый "по секрету".

- А чи вы нэ обманюетэ? - усомнилась было та.

- Конешно, кто без грошей, тем дадут меньше - по коробку спичек и брусочку мыла, но и за то спасибо. Иди вон к тому ларьку, займи очередь, а то может и не хватить!

Поверив лжи полицая, девчонка вернулась.

- У меня отпали всякие сомнения, - сказал Андрей. - Нужно драпать, пока не поздно!

Южная сторона забора примыкала к лужайке, по-местному именуемой подыной. Сквозь штакетины видны увядающие лопухи, будяки, невысокий пыльный кустарник. Оглядевшись, не следит ли кто внутри базара, приблизились к забору. Присев, Андрей скомандовал:

- Залазь мне на плечи; - когда она, держась за штакетины, взобралась, выпрямился. - Заводи ногу на ту сторону... цепляйся носком за рейку... теперь другую... прыгай!

Перемахнул сам - Марта сидела с болезненной гримасой, держась за щиколотку правой ноги.

- Никак вывихнула? . .

- Похоже на то... больно - не могу...

- От же ек-карный бабай! - "выругался" он впервые с тех пор, как пообещал "не буду". - Идти не сможешь? Давай попробуем. Хватайся мне за шею.

Он наклонился, помог ей подняться. Но даже незначительная нагрузка на больную ногу вызвала столь резкую боль, что пострадавшая громко застонала.

- Надо бы сперва вправить вывих... Тебе не приходилось?

- Было дело... Довольно неприятная штука. Но - потерпи, раз так.

Снял туфлю, взялся за ступню обеими руками, резко дернул. Марта вскрикнула, и через минуту из-за куста вынырнул полицай. В незаметно подкравшемся Андрей узнал... своего соседа.

- 3драсьте, дядя Пантелей! - впервые столь вежливо поздоровался он. Как вы тут оказались?

В душе презирая его как предателя, он при встречах держался лояльно: здоровался и с ним, и с Мархвой Калистративной. Несколько обрадовался, что "попался" именно сосед: может, поспособствует уйти от облавщиков.

- Я-то тут по дилу, - холодно буркнул сосед, - а якого биса вы по заборах шастаетэ?

- Шли вот с нею на хутор, зашли на ярмарку, - пояснил он, забыв перестроиться на его диалект. - Стали выходить, а нас не пускают. Ну, мы и решили через забор. Да только она неудачно спрыгнула... кажись, сломала ногу. Это ж Марта, вы должны ее знать: ее мама работает секретаршей у самого коменданта, - добавил для верности.

- Шо, зовсим поламала, шой ходыть нэ може?

- Ну, может, и не "зовсим", но сильно подвернула.

- Ось тут нэдалэчко стоить якась машина, я попросю шохвера, вин одвэзэ вас на хутир.

- Ей теперь не до хутора... Хай посидит с часик, пока боль утихнет, и я отведу ее до дому, - предложил он свой выход из положения, но полицай повысил голос: - Шо сказано, тэ й робы! Поможи ий дойты до машины.

При их появлении с кузова крытого брезентом грузовика спрыгнул рыжий чубатый верзила.

- Ось, прыймы. Та нэ здумай отпустыть! - приказал Пантелей. - Може, це як раз ти, шо нашкодылы.

Верзила кивнул понимающе, легко пересадил обоих через задний борт в кузов, запрыгнул сам.

- Дять, за что нас схватили? - обратился к нему Андрей. - Мы никакого преступления не сделали! И вобще, что происходит?

- А то, шо якись пацаны - понял, нет? - напали ночью на стан... на комендатуру то ись. Охрана на минуту отлучилась, а они тем временем выпустили из каталажки - понял, нет? - аж двох арестованных бандитов. Вот их и хочут теперь заловить - понял, нет?

- Мы к этому никакого отношения не имеем. Я - вчера только с хутора, никого тут не знаю, кроме вот ее. А она - дочь секретарши здешнего коменданта. Как его звать, не знаешь? - спросил у Марты.

- Господин Безе. Вы должны его знать, если бывали в комендатуре. Отпустите нас или сообщите ему или маме - он даст такое распоряжение. А мама еще и отблагодарит. Пожалуйста, прошу вас!

- Отпустить, сообщить. . - вслух прикидывал рыжий. - Надо бы, конешно, но - слыхали приказ главного?

Послышался свисток вроде милицейского, затем громкая немецкая речь. Заработал мотор, грузовик тронулся с места. Марта - они сидели на откидной скамье рядом - шепнула на ухо:

- Приказано подать машину ко входу на рынок. Сейчас начнется...

- Вы шо там шепочетесь? А ну марш аж до кабинки - понял, нет?

Ничего, однако, не "началось ". Остановились у ворот. Тут уже поджидала большая толпа подростков, в основном мальчишек, и с ними тот, бритый и прилично одетый полицай.

- Откинь борт и помоги ребятишкам подняться наверх, - приказал он рыжему, но не строго - с улыбочкой на лице.

Ребята тянули руки, и тот втаскивал их под брезент. Никто не протестовал, напротив: слышался непринужденный разноголосый гомон и даже смех.

- Чему это вы все радуетесь? - спросил Андрей у коренастого, с оспинами на лице пацана, виденного ими ранее и поднявшегося одним из первых в кузов.

- Ты че, не понял? - удивился тот. - Съездим на склад, поможем нагрузить машину, а нам за это спички, карасин и мыло - бесплатно!

Вскоре вместительный кузов оказался набитым до отказа; было слышно, как закрепили задний борт, даже не вместив всех желающих получить дефицит бесплатно. Андрей смекнул, что можно, прорезав брезент, выпрыгнуть - и никто их обратно загонять не станет. Попросил Марту подняться - из-за нехватки места она сидела у него на коленях - чтобы достать из кармана складник. Но машина дернулась и стала быстро набирать скорость; вырулив на дорогу, шофер дал газ...

Куда везут, в какую сторону? Из-за вздыбленной дорожной пыли определить было невозможно. Вскоре, впрочем, он сориентировался: слева показались развалины взорванного нашими при отходе хлебного элеватора. Значит, везут к железнодорожной станции.

Наконец грузовик остановился. Вместо рыжего сзади оказались два гитлеровца с автоматами. Они откинули борт, кузов стал пустеть. Андрей попросил рябого помочь ссадить сестру, сказав, что у Марты неладно с ногой. Тот, взяв ее под мышки, поддержал, пока он снизу подхватил на руки. Щиколотка еще болела, но "уже не так".

Из кабины вылез третий немец - щеголеватый, в черной форме, со знаками отличия, которых Андрей не знал, но догадывался: высокое начальство.

- Репьята! - обратился к детворе на ломаном русском. - Фсем паташоль плише. Слюшай меня корошо. Ме вас сапыль скасайт... как это? ... што... склат, на котори... нушни нам товар... ехайт ната на поест. Ви тут потоштайт, никто ухотит нелсья!

Сделав такое объявление, офицер ушел, наказав что-то автоматчикам.

Злополучные грузчики разделились на две группы (семеро девчонок несколько в сторонке), переговаривались, глазели по сторонам. Место, в общем-то, большинству хорошо знакомое: слева подъездные коммуникации к элеваторским зернохранилищам; спереди - метрах в сорока, - довольно высокая железнодорожная насыпь, откуда доносилось шипение невидимого из-за вагонов паровоза; справа - продолговатое кирпичное здание вокзала; рядом с ним импровизированный пристанционный базарчик с двумя грубо сколоченными столами под развесистой гледичей (по-местному - дикой акацией). Оттуда глазело несколько женщин-торговок.

Андрей отозвал Марту в сторонку:

- Который ушел, он не сказал, куда и зачем?

- Нет. Приказал этим глядеть в оба и все.

- Ты это самое... Когда вернется, поговори с ним по-вашему. Скажи, что вы с мамой тоже немцы, что она давно уже сотрудничает с новой властью. Напомни, что работает секретаршей у здешнего коменданта. - Марта отрицательно повертела головой, но он не дал ей возразить. - Прибреши, что вы с нетерпением ждали ихнего прихода и все такое. Он тебя верняк отпустит.

- Нет, Андрюша, я этого делать не стану, - наотрез отказалась она. Обоих нас он не отпустит, а без тебя мне ни свобода, ни даже жизнь не нужна. Вместе кашу заварили, вместе будем и расхлебывать, чем бы это ни кончилось.

- Ну и напрасно! Нужно попытаться использовать этот единственный шанс: спасешься сама, а может, с помощью мамы и меня выручишь.

- Пока доберусь до мамы - я ведь не только станицы не знаю, но даже, где она работает - тебя уже увезут.

- Спросишь, люди подскажут. Зато хоть ты не пострадаешь. Я не хочу, чтоб из-за меня...

- Нет! И слушать не желаю. Вовсе не из-за тебя. А шанс не единст венный: мама вот-вот придет домой обедать...

- Вчера она не приходила, - перебил он.

- Впервые за все время. Придет, узнает, что я не вернулась, как пообещала дедушке, и сразу догадается. Не пройдет и полчаса, как она появится здесь.

- Сегодня все идет нам назло. Поэтому я не советую, я приказываю: делай так, как я...

Разговору помешал подошедший к ним рябой.

- Вы не здешние... Держитесь отдельно да и своих я знаю почти всех. Чо такие невеселые? - Лицо его светилось добродушной улыбкой, и несмотря на крупные оспины, казалось довольно красивым.

- Да, мы случайно попали в вашу компанию, - ответил Андрей, недовольный, что помешали разговору. - А ты напрасно радуешься! Не знаешь, в какой переплет попал...

- Ты на что намекаешь? . .

- Так вас же надули! Не за товаром повезут нас на поезде.

- Почему так думаешь?

- Не думаю, а знаю совершенно точно. Нас с сестрой схватили намного раньше, и тот чубатый, что помогал влезть на машину, он говорил совсем другое. Будто ваши пацаны выпустили из каталажки арестованных бандитов. Их, мол, решили "заловить" и узнать, кто именно это сделал.

- Брешет: ничего этого не было, - заверил рябой.

- Я тоже так подумал. А посля узнал - немного волоку по-фрицевски - что на самом-то деле нас хочут угнать в Германию.

- Как - в Германию? Ах, гады! Ну, козел! - скрипнул зубами рябой, пригрозив кому-то, по всей вероятности, в станице, - я тебе устрою...

- Никому ты теперь ничего не устроишь, - заметил Андрей, кивнув в сторону охраны.

- Да? Ты не знаешь Степана Голопупенка! Гад я буду, если не убегу прям отсюда. Спасибо, что предупредили, - пожал он обоим руки. - Как зовут-то?

- Меня - Андрей, а сестру - Марта. Но учти: они гнаться не станут пристрелят и все.

- Нехай лучше убьют на родине!...

Степан вернулся к своим, стал что-то с ними обсуждать. Затем вчетвером перешли на край, от вокзала, озираясь на автоматчиков. А те поначалу стояли врозь, затем сошлись вместе: тот, что стоял от базарчика, не смог прикурить - отказала зажигалка. Пройдя к напарнику, он закинул автомат за спину, прикурил сигарету, и они, поглядывая в сторону девчонок, стоявших отдельно и ближе к ним, стали увлеченно что-то обсуждать.

Первым с места сорвался Степан. Следом - еще трое. Стража среагировала с опозданием: схватились за оружие, кода те отдалились на добрых два десятка метров. Стрелять поверх ребячьей толпы было несподручно, нужно было ее обогнуть, что один и сделал. К тому времени беглецы, пригнувшись и кидаясь из стороны в сторону, отбежали еще дальше. Автоматная очередь настигла последнего: взмахнув руками, паренек упал без крика...

Стрельба привлекла внимание людей на насыпи, но пожелавших перехватить беглецов не оказалось. Стрелявший прошел к убитому, носком сапога перевернул лицом кверху. Оно было окровавлено, а малец мертв.

После такого происшествия ребят пинками и окриками сгрудили в плотный табунок и в дальнейшем держали под дулами наизготовку.

Под гледичей начали появляться разбежавшиеся было торговки. Забрав свои ряженки да семечки, смывались. Лишь две из них несмело, с остановками, приблизились к убитому. Автоматчики не обращали внимания, и мальца унесли.

Еще через четверть часа вернулся офицер. Спокойно выслушал доклад о случившемся, дал какие-то указания, и под строгим конвоем горе-грузчиков увели наверх, где на запасном пути их поджидал состав из десятка вагонов. В товарняк, что стоял впереди паровоза, по свежесколоченному трапу затолкали упиравшихся мальчишек и хнычущих девчонок и задвинули тяжелую, на колесиках, дверь...

Яркий день остался по ту сторону, по эту - полумрак и духота. Два узких окошка вверху да голый, притрушенный застарелым мусором, пол - вот и все "удобства". Когда глаза приспособились к сумраку, на лицах большинства узников можно было прочесть растерянность, отчаянье и страх. Девочки, сбиваясь в отдельный угол, продолжали хныкать и растирать слезы по лицу.

- Пройду к ним, - сказала Марта. - Объясню, что происходит и попробую успокоить. Заодно познакомлюсь, теперь у нас судьба общая.

- Говори, что мы с тобой брат и сестра, - посоветовал Андрей. - А я займусь ребятами.

Он протиснулся в самую гущу.

- Кончай, братва, шуметь и послушайте, что я вам скажу! - попросил внимания. Шум поутих. Девчонки, переставая хлюпать носами, тоже придвинулись вплотную. Стало слышно, как пшикает стоящий под парами локомотив. - Вы верняк не знаете, что с нами случилось. Я малость волоку по-фрицевски и из ихних разговоров кой-чего усек. Так вот, нас заманили под видом спичек и мыла, а теперь еще и заперли в этой духотище не для того, чтоб везти на какой-то там склад! Мы им понадобились, чтоб спастись от партизан.

Это открытие вызвало глухой ропот.

- А хиба тут е партизаны? - усомнился шкет лет двенадцати.

- Не перебивай, дослушай до конца, - посоветовали ему, и Андрей продолжил:

- Вы думаете, что в тех вагонах, позади паровоза? Не знаете. А я разобрал из ихнего разговора: в них пшеница и картошка. А еще разное награбленное добро. Теперь они хочут все это сплавить в свою фрицевскую Германию. А чтоб партизаны не пустили под откос, прицепили спереди вагон с детворой. Теперь про партизан: и тут е, и повсюду на кубанской земле, особенно вдоль железной дороги, - явно закусил удила Андрей. - Фрицы токо про них и долдонят: партизаны мерещутся им под каждым мостом, под каждым кустом вдоль дороги и в каждом камыше, ежели я правильно понял. И спасти нас теперь смогут только партизаны.

Видя такую его осведомленность, товарищи по несчастью стали задавать вопросы. Некоторые ставили его в тупик. Но он решил, что если где и подзагнет, вреда не будет. Главное - успокоить и вселить хоть какую-то надежду на благополучный исход.

- А як партизаны узнають, шо в вагони мы? - спросил кто-то.

- Думаешь, они не догадливые? Зачем нужен вагон спереди паровоза? И потом, - пришла более убедительная догадка, - фрицы верняк прикрепят на вагон объявление. Большими, конешно, буквами, чтоб можно было прочитать издаля.

- А если не спасут партизаны, что будет с нами потом? поинтересовалась девчушка с вьющимися кудряшками и миловидным личиком, на вид лет двенадцати.

- Об этом у них разговоров пока не было... Но я думаю так: отпустят на все четыре стороны, как только проедем партизанскую угрозу.

Его ответы вернули заложникам некоторое присутствие духа. Вернувшись в свой угол, девчонки окружили Марту. Мужская часть строила предположения, как же все-таки пойдет дело дальше: станут ли кормить, будут ли выводить до ветру или придется ходить в угол вагона. Выдастся ли случай задать лататы, как это сделал Степка Голопуп (его знали многие как отчаянного заводилу).

Спустя час, а может, и все два, паровоз вдруг ожил: задышал чаще, коротко свистнул, вагон дернулся, и под колесами сперва нечасто, потом во все возрастающем темпе застучали стыки. Вернулась Марта в расстроенных чувствах.

-У тебя ножик острый? - спросила, присев рядом.

- Конешно. А зачем он тебе?

- Надо спороть с платья синие ленточки. И немедленно.

- Зачем? - удивился он. - Пацаны, а ну отвали, дайте поговорить с сестренкой! - Те послушно отодвинулись.

- Ты, возможно, не обратил внимания... Когда мы были еще внизу, эти два верзилы пялили глаза на девочек. И говорили такие гадости... У меня сердце кровью обливается, как подумаю!..

- Уж не снасильничать ли собираются?

- Именно так... Даже Лена с Нелей, вон те, что постарше, догадались, хоть и не понимают их языка. И особенно не избежать этого мне.

- Почему так решила? - обеспокоился не на шутку Андрей.

- "А вон та, в платье с синими полосками, - настоящая конфетка! " Так, если слово в слово, сказал обо мне один из них. И добавил: жаль, мол, что старшой заберет это лакомство себе...

- Что ты говоришь! - ужаснулся Андрей.

Вот я и подумала: нужно поскорее убрать с платья это украшение - буду не так приметна.

- Полоски убрать нетрудно. Но ты больше приметна другими своими украшениями. Как быть с ними?

- Ты о чем? - не поняла она.

- Будто не знаешь: привлекательная мордочка, стройная фигурка. А особую похоть вызвали у них, мне думается, твои выпуклости спереди. Их тоже надо бы убрать.

- Груди что ли? Но как же их уберешь...

- Придумать надо. Ленты в темноте спороть не получится, но мы отчекмарим их вместе с подолом. Платье длинное, и три сантиметра его почти не укоротят. Как и рукава.

- И зачем только я его напялила, такое приметное! - пожалела она.

- Лучше б ты родилась не такой красивой, - в свою очередь пожалел и он. - Но я тебе помогу. Лицо мы обезобразим, с помощью слюны и пыли. Косы расплетем, волосы перепутаем. Будешь выглядеть, как полоумная идиотка, на которую и смотреть-то противно. Не возражаешь?

- Конечно, нет! Спасибо, что додумался.

- А вот сиськи... их надо примотать туго-туго, чтоб стали, как лепешки Наверно, больно будет, они ведь у тебя еще твердые.

- Потерплю. Только чем примотаем?

- На мне новая майка. Сделаем из нее широкий бинт, но чтоб хватило обмотать тебя раза два-три. А закрепим примотку лентами.

- Ты у меня такой сообразительный! - Исполненная благодарности, она обняла его и приникла щекой к лицу.

Через некоторое время состав сделал остановку на какой-то станции. Взобравшись на плечи высокорослого крепыша по имени Серега, Андрей через зарешеченное окошко хотел сориентироваться, куда их завезли. Но не удалось: никаких построек видно не было; похоже, что стоят в тупике. Оставив вагон здесь, паровоз куда-то укатил.

Еще засветло (если можно так сказать про полутемный вагон) они с Мартой успели управиться со всем, что намечали. Переделывая "выпуклости" в "лепешки", он поинтересовался:

- А что это твердое под левой сиськой?

- Твой вчерашний подарок, - пояснила бывшая именинница. - Я догадалась прихватить его утром с собой.

- Нашла место! Давай мне в карман. А то потеряешь.

- Не потеряю. Низ лифчика двойной, я, когда ты сидел отвернувшись, сделала прорезь в чашечке, и наш талисман там, как в кармашке.

- Ты сурьезно веришь в талисманы? А по-моему, это такая же выдумка, как про бога или этих, как их, аллаха, будду и прочих.

- А я в талисман верю. И он отведет от нас всякие беды.

- Пока что этого не вижу... Вот теперь ты похожа на пацана, - проведя ладонью по спине, а затем спереди, сказал Андрей, довольный своей работой.

В темноте и неизвестности время тянулось томительно медленно... Хотелось есть, а еще больше - пить. Дневная духота стала несколько спадать, но воздух в вагоне становился все более спертым, поскольку кое-кто "сходил" в угол. Разговоры стихли, все стали укладываться на ночь. В отличие от ребят, улегшихся покотом, девочки решили коротать ночь сидя, плотно прижавшись друг к дружке, чтоб не мерзнуть: почти все они были одеты в легкие платьица или кофточки. Марта примостилась рядом с "братом". Андрей укрыл ее пиджаком, а голову она пристроила ему на грудь.

Но уснуть не успели. Снаружи послышался веселый, похоже - пьяный, смех, клацнул засов, и дверь со скрежетом отошла. В узком проеме блеснул свет, в вагон поднялись двое. Кое-кто вскочил.

- Лешаит! фсем лешайт! - приказал, задвинув дверь до упора, офицер.

Неожиданные посетители, раздвигая ногами лежащих, направились в угол к девчонкам. Те сидели, опустив книзу лица, так как свет от электрического фонарика слепил глаза. Один из охранявших, беря за волосы, поворачивал их к свету, разглядывал каждую, пока не осмотрел всех семерых. Кончился осмотр тем, что отобрали троих: Лену. Нелю и малявку с вьющимися кудряшками. Их подняли и стали подталкивадь к выходу:

- Пошоль, пошоль!

Чувствуя недоброе, старшие упирались, плача навзрыд. Меньшая визжала, как резаная, вырывалась из рук охранника, пока тот не передал ее поджидавшему внизу напарнику.

Когда снова клацнул снаружи запор и стих плач уводимых, в притихшем вагоне послышались голоса:

- А нашо их забралы?

- Ты чо, идоси не знаешь?

- Невже ж совисти хватэ? Светки ж ще и трынадцяты нема.

- От же гады! Хрицы прокляти!

Андрей расслышал, что Марта всхлипывает. Обнял, принялся успокаивать:

- Не плачь, слышишь? . . Что ж теперь... теперь уже ничем не поможешь. Ты из-за девочек?

- И за них, и за себя страшно. Они ведь долго искали меня. По полоскам на рукавах платья. Я чуть не умерла от ужаса: ну как найдут здесь... - И она опять залилась слезами.

- Не переживай так, - заходился он уговаривать. - Видишь, все обошлось. Первый раз сработал талисман. Да ежли б и нашли... офицер увидел бы, какая ты страхолюдная и заехал бы в морду этому черту. За то, что хотел подшутить над своим начальством.

- Ты так думаешь? - перестала она всхлипывать.

- Уверен. Ты сейчас похожа не на конфетку, а на эту, как ее, на кикимору болотную. Да и платье-то оказалось бы без приметных полосок.

- Ночью-то, может, и пронесет, но днем...

- Да, надо что-то предпринимать... Поговорю с братвой, придумаем, как обезопаситься. Безвыходных положений не бывает.

Уговоры несколько успокоили ее и приободрили. Вскоре она задремала, но и во сне изредка судорожно всхлипывала.

Андрей уснуть больше не смог. Размышлял, что бы такое придумать для спасения не только своей ненаглядной, но и оставшихся четырех малолеток.

К утру все продрогли и потому проснулись раньше, чем в вагоне начало сереть. Послышались приглушенные разговоры. Находившиеся поблизости Сергей Попченко со станичниками о чем-то совещались. Андрей шепнул Марте, что хочет принять участие.

- Об чем разговор, пацаны? - подключился и он.

- Думаем как бы сбежать, - сказал Серега. - Хочем надрезать доски в полу, чтобы в подходящий момент проломить дыру и смыться.

- Одни или с девчатами?

- Надо бы всем. Но - как получится.

- "Как получится" - не пойдет, - возразил он. - Неужли душа не болит за землячек? Ведь эти гады тремя не ограничутся. А до Германии еще далеко.

- А ты вроде обнадеживал, что нас освободят партизаны, - поймал его на слове пацан по кличке Сухарь.

- На партизан надейся, но и сам не плошай, - переделал он известную поговорку на свой лад. - Это когда еще будет!

- В следующую ночь мы их просто не впустим. Застопорим двери с помощью, например, ремня.

- Не ночью, так днем зацапают, - возразил Андрей. - Нет, это не выход!Я предлагаю другое: как токо они задвинут дверь и направятся к девчонкам, давайте все, сколько нас есть - а нас на каждого из них по десятку - разом набросимся, свалим, кляп в пасть, коленкой на горло и... ну, там видно будет.

- А третий - вдруг он с автоматом? - Это опять подал реплику Сухарь.

- Навряд. А чтоб не догадался, что происходит внутри вагона, подговорим девчат, чтоб погромче кричали. Когда пистолет офицера окажется в наших руках, приоткроем дверь и кокнем его в упор. Машинисты навряд чтоб...

Совещание прервано было возней снаружи. Отъехала почти на всю длину вагонная дверь. Посветлело, внутрь хлынул свежий воздух. В вагон по приставленному трапу поднялся офицер. Потянув носом, брезгливо сморщился.

- Сейдшась ви путет тишайт свеши востух. Фсем вихотит нис - пистра! распорядился он.

Андрей быстренько стер с лица Марты излишний марафет ("перебор тоже опасен"), перепутанные волосы уместились под кепкой, пиджак тоже отдал ей. Осмотрев, сказал с удовлетворением:

- Ты стала неузнаваема. Даже я сомневаюсь, что вижу тебя, а не какую-нибудь замухрышку.

Спустившихся вниз построили в колонну по два и куда-то повели под бдительным присмотром. Что за станция, узнать не удалось и сегодня, так как она оставалась в стороне. В промежутках между соседними колеями там и тут видны скелеты обгоревших вагонов, черные рваные цистерны, сваленные набок.

Привели в некое полупустое помещение, стоящее на отшибе. Здесь их ждала молочная фляга с водой и кружкой, и возле нее сразу образовалась очередь жаждущих напиться. Двое в гражданском приготовили завтрак - хлеб и какое-то варево. Оно оказалось с неприятным запахом, невкусным. Но голод не тетка ели, хотя и с явным отвращением. Марта отказалась наотрез:

- Не могу эту гадость проглотить, с души воротит...

- Привыкай. Лучшего от них не дождешься.

Но уговорить не получилось, и Андрей съел обе порции, а хлеб, свой и ее, сунул в карманы пиджака:

- Проголодаешься сильнее - съешь, он вроде ничего.

В этом помещении продержали почти до обеда. Затем строем погнали ли обратно. Уже издали они заметили надпись на "своем" вагоне: короткое слово "Д Е Т И", выведенное белой краской, занимало треть боковой площади. Впереди него стоял теперь пассажирский вагон, за ним - платформа с балластом, поверх которого лежали несколько рельс и с десяток шпал. Метрах в десяти от нее виднелась дрезина.

И еще одно новшество: широкий вход в вагон забран решеткой из толстых реек, которая откидывалась книзу, служа в то же время и сходнями. Пол внутри посыпан ракушечником. У входа - фляга с водой и кружкой. В углу, служившему отхожим местом стояла алюминиевая кастрюля с крышкой. А в девчачьем... сидели уведенные ночью.

Вид у девочек был жалок, если не сказать ужасен. У Нелли лицо в синяках, опухшая нижняя губа искусана. У Лены надорвано, к тому же, платье спереди так, что видна грудь, тоже с кровоподтеком, но она наготы даже не замечает. Самая младшая, Света, прислонилась к ней мертвенно-бледным личиком и кажется спящей. От них все еще несло винным перегаром...

Решетку подняли, закрепили. Состав, громыхнув буферам, тронулся с места, набирая скорость. Снова из-под колес понеслось надоедливое "тук-тук тук-тук". 3а насыпью мелькали телеграфные столбы, проплывали поля, оставались позади речушки и перелески, небольшие населенные пункты. Один красивый пейзаж сменялся другим, вот только сквозь слезы все это было плохо различимо...

Часть вторая

Необыкновенные приключения юных кубанцев

К а к п о м н и т читатель, знакомый с первой частью нашего повествования, состав с награбленным на Кубани добром предназначался для отправки в Германию. Так полагала Ольга Готлобовна, так теперь считали и Андрей с Мартой. Правда, вагонов пока маловато, всего десяток, но их, видимо, добавится в пути. Поставленный впереди их товарного вагона пассажирский заселили двумя десятками вооруженных солдат. Причем, пожилого возраста; возможно, по приезду их тут же демобилизуют как выслуживших положенный срок. Платформа с рельсами и шпалами - на случай, если путя окажутся поврежденными. Дрезинщики будут ехать впереди состава и заблаговременно предупредят машинистов - так рассудили ребята. Теперь, предположили они, ехать будут не только днем, но и по ночам.

Но ошиблись: еще не свечерело, как поезд снова остановился на каком-то глухом полустанке. Как оказалось, на ночевку, и с наступлением сумерек у вагона впервые поставили часового.

Андрея, Серегу и Сухаря это новшество огорчило, так как шанс "смыться", прорезав в решетке лаз, сошел на нет. А у Марты появилась надежда, что девочек - а значит, и ее - оставят в покое - неужели ж позволят себе бесчинства на глазах у старших, которые годятся им в отцы? Подумав, Андрей с нею согласился и разрешил умыться, привести в порядок волосы, а также убрать (теперь уже с помощью подруг по несчастью) "обмотку", не позволявшую вздохнуть полной грудью и до боли натрудившую "лепешки".

Прикорнувшие с вечера, ребята постарше устроились возле решетки подышать свежим ночным воздухом родных мест; завтра, возможно, они будут уже далеко... Разговаривая вполголоса, наблюдали за прохаживавшимся взад-вперед часовым.

- А что, ежли заговорить с этим асмадеем? Может, хуть что-нибудь удастся узнать, - предложил Андрей, когда тот присел на рельс и закурил, посветив спичкой у циферблата часов; похоже, скоро должен был смениться.

- Слышь, фриц, сколько там натикало? - обратился он к нему.

- Ихь бин хайсе Отто, - ответил тот, добавив что-то еще, чего Андрей не понял, за исключением последней фразы: - Унд руссише нихт ферштейн.

- Он сказал, что зовут его не Фриц, а Отто и что по-русски не понимает ни слова, - перевела Марта. - Можно, я задам ему несколько вопросов по-немецки? Судя по выговору, это интеллигентный человек.

- Ты так думаешь? Поговори.

- Онкель Отто, заген зи, битте, ви шпэт эс? - обратилась она к часовому ("Дядя Отто, скажите - который час?")

- Двенадцатый, - ответил он миролюбиво. - А почему вас это интересует?

- Так просто... Спросила, чтоб узнать, удостоите ли нас ответом. Можно еще спросить?

- Спроси. Ты где ж это так хорошо по-нашему говорить научилась?

- В школе. Я была отличница.

- Похвально. До войны я работал учителем, и у меня тоже были ученики-отличники. Вот только русский у нас не изучали. Так о чем же вы хотите еще спросить?

- Заранее вам благодарны... Вы, видать, добрый человек и на фашиста не похожи. - Немец ничего не сказал на это, и она продолжила: - А вопросов много. Скажите, у вас дети есть?

- Есть и дети, уже взрослые, и внучок. Я понимаю, почему ты об этом спросила... Но, хоть я и не фашист, а помочь вашему горю не смогу.

Марта переводила жадно вслушивавшимся в их разговор ребятам свои вопросы и ответы на них "доброго нефашиста". Андрей вполголоса направлял ход их беседы.

- У нас давно кончилась в баке вода, и мы умираем от жажды, - снова заговорила она. - Не могли бы вы...

- Бедняжки! Вы, наверное, и голодны, - с полуслова понял ее Отто. - Ах, я старый пень! Нет, чтобы самому поинтересоваться. Сейчас что-нибудь придумаю.

Не успела Марта перевести ребятам, как он подхватился, чтобы идти к своему вагону. Испугавшись, что вернется со сменщиком и она не спросит о главном, окликнула:

- Если можно, воды потом... Скажите, нас везут аж в Германию?

- Думаю, намного ближе, - вернулся он к самой решетке.

- А куда - не скажете?

- Сказал бы, но и нам не объяснили.

- Как вы думаете, когда прибудем на место, нас отпустят?

- Затрудняюсь сказать... Возможно, так и будет.

- Спасибо, дядя Отто, это главное, что нам хотелось узнать! Не говорите никому, что я с вами по-немецки, ладно?

- Обещаю.

Вскоре он вернулся, как и предполагала Марта, со сменщиком. Они принесли ведро воды и три булки хлеба. Но, как поняла из их препирательства, тот не разделял доброты напарника.

С рассветом состав двинулся дальше. Ехали, правда, на небольшой скорости - возможно, из-за дрезины, державшейся на приличном расстоянии от платформы.

Равнинная местность вскоре перешла в холмистую, и железная дорога все чаще рассекала косогоры, поросшие густым кустарником, уже раскрашенным в яркие цвета осени. Начало попадаться редколесье, впереди темнели лесистые горы.

Для детворы, выросшей в станице и дальше нее не бывавшей, успевшей повидать лишь хлебные поля, степи да лиманы, все было внове и интересно настолько, что на какое-то время забылись тревоги и беспокойство о дальнейшей судьбе. Так, по крайней мере, можно сказать об Андрее и Марте, делившихся дорожными впечатлениями. Они сидели у самой решетки, свесив ноги наружу, поскольку в дверном проеме места маловато, а смотреть хотелось всем.

- Как красива кубанская земля! - сказала Марта скорей печально, чем восторженно. - Жаль, что повидать все это довелось таким вот образом...

- Не говори, - в тон ей обозвался Андрей, задумчиво наблюдавший, как проплывают, оставаясь позади, лужайки, овражки, кустарники, купы деревьев они стали попадаться все чаще. - А скоро въедем в лес, там еще красивше. Говорят, там навалом каштанов, фундуковых зарослей.

- Фундуки - это орешки, какие ты у Гапона нарвал? Вкусные! У меня аж слюнки потекли... Ты точно уверен, что в горах много партизан.

- Ежли по правде, то не совсем. Выдаю, как ты однажды сказала, желаемое за действительное.

- Я вижу, мои подсказки не остаются без внимания: твой выговор становится грамотней и чище. Но еще много всяких "ежли", "хуть", вместо "если", хотя" или вместо "опять" - "обратно". Неужели не замечаешь?

- Привычка - дело труднопреодолимое. Но я стараюсь. А почему ты спросила про партизан?

- Помнишь, мама сказала, что они, возможно, знают про эшелон. Может, им как-то сообщили уже и про нас?

- Про нас - навряд, чтоб успели... Разве что по рации.

Между тем достигли предгорий, и железная дорога уже не рассекала препятствия, а обходила их стороной, часто изгибалась то в одну сторону, то в другую. Одинокие купы деревьев и небольшие заросли сменил густой и высокий, казавшийся непроходимым, лес.

На равнине дрезина придерживалась дистанции в сто, а то и двести метров; теперь расстояние сократилось метров до пятидесяти. Заметно снизил скорость и поезд.

- Боятся, - заметил Андрей. - Значит, есть причины.

- Что ты имеешь в виду - нападение партизан? - обеспокоилась Марта.

- Вce может быть, но скорей просто порча колеи. А это, если прозевать, дорога под обрыв.

- Ты меня пугаешь... Это ведь верная смерть и для нас.

- Чему быть, того не миновать - есть такая пословица. Ты, никак, разуверилась в талисмане? Не потеряла его случайно?

- Он все время напоминал мне о себе, словно испытывал терпение.

- Как это? - не понял он.

- Пришелся не плашмя, а ребром и сильно беспокоил.

- Надо было сказать, я бы помог развернуть. А что это мы вроде как останавливаемся... Точно: слышишь, тормоза скрежещут?

Поезд резко сбавлял ход, а затем и встал вовсе. Все тут же отхлынули от решетки и стали укладываться ничком на пол. В пути Андрей, взявший на себя роль старшого, дважды напоминал, как следует себя вести, если вдруг нападут партизаны. С Сергеем Попченко, смышленным и волевым пацаном, они поделили заложников на две группы с тем, что если придется убегать, то половина должна держаться Андрея, другая - его заместителя; а также выполнять все распоряжения беспрекословно.

Оставаясь у решетки, старшой просунул голову наружу и стал наблюдать за тем, что происходит впереди, поскольку и выстрелов не слышно, и не трогались с места. Благодаря изгибу полотна видна была дрезина, а сразу за нею - куча наваленных на рельсы деревьев. Несколько солдат растаскивали завал, остальных видно не было - похоже, залегли в ожидании нападения.

- Метрах в стах отсюда кто-то накидал на рельсы деревьев, - сообщил он обстановку товарищам. - Фрицы сбрасывают их под откос. Скоро, наверно, поедем дальше. Хотя... чтой-то не пойму... два, три, пятеро солдат и с ними начальник эшелона спешат сюда. Как бы не за нами...

Догадка подтвердилась: офицер распорядился откинуть решетку и, когда это было сделано, приказал:

- Стат! Фсем виходит нис, пистра, пистра!

Но "пистра" не получилось: Андрей распорядился "тянуть резину", и желающих добровольно оставить вагон не нашлось. Поднялся солдат, в ход пошли пинки и подзатыльники. На насыпи ребят хватали за шиворот и по двое уводили за платформу, где строили в колонну по два. Андрей вполголоса напоминал каждому становиться в свою команду и быть готовым ко всяким неожиданностям.

- Нами хочут прикрыться от партизан, - делился своими догадками. Завал - это верняк ихняя работа... а за ним, может, еще и рельсы развинтили... ждут, пока станут ремонтировать.

Последними привели группу из четырех человек, из них две девчонки. Еще издали все заметили кровь на лице Лены. Андрей знал уже, что в ту злополучную ночь над нею измывался начальник эшелона. Как рассказали они Марте, в вагоне их сначала попытались "угостить" ужином. Все наотрез отказались. Тогда стали заставлять выпить шнапсу, а когда и из этого добром ничего не получилось, стали силком, каждой поотдельности, вливать из фляжки в рот, пока не напоили допьяна. Что было потом, помнили смутно, как дурной сон. Лена, по словам Марты, поклялась: если такое повторится - "выколоть гаду бельмы" . Похоже, подумал Андрей, она не стала дожидаться повторения и набросилась на мучителя при первой возможности, за что и поплатилась расквашенным носом. Однако на лице офицера царапин видно не было.

Держа наготове пистолет, он скомандовал:

- Фсем шагайт перет! Кто будет убегайт, ме будет стреляйт, как сапак!

Метрах в десяти за дрезиной один из стыков был разворочен взрывом, о мощности которого говорили растрощенная шпала, согнутый рельс и глубокая воронка. От дрезины принесли ящик с ключами и другой инструмент, и несколько солдат, прикрываемых ребячьми шеренгами, принялись развинчивать болтовые крепления. Тем временем с платформы сбросили запасные рельсы и шпалы.

Видимо, гитлеровцы и мысли не допускали, что среди ребят есть кто-либо, понимающий по-немецки, а потому говорили меж собой без опасения быть понятыми; не придавалось значения и шушуканью ребят.

Отто Марту не выдал, и она все пыталась угадать его среди других пожилых немцев, оставленных ремонтировать железнодорожное полотно. Не этот ли, присматривающийся к девчонкам и прислушивающийся к их голосам? Пару раз он посмотрел и на нее, но недолго - видно, она не внушала доверия своей искуственной неопрятностью. А вот Андрея, пожалуй, вычислить сумел и даже догадался, что он здесь за вожака: все время поглядывал в его сторону.

Фашисты ужасно нервничают, опасаясь, как бы не нагрянули партизаны, сообщала между тем Марта, переходя иногда на "немецкий", которому обучил ее Андрей; торопятся, хотят успеть с ремонтом засветло. Начальник, поторапливая, ходил от одной группы ремонтников к другой, успокаивал: дескать, партизаны не откроют стрельбу из-за детей, а если все-таки решатся сделать хоть один выстрел, он тут же пристрелит пару выродков и пригрозит так же поступить с остальными заложниками. Эти русские дикари ради своих зверенышей пойдут на любые уступки - не раз, дескать, проверено на практике.

Эти его намерения заставили Андрея не на шутку встревожиться. Он напряженно искал выход из могущего создаться положения. Знать бы, что партизаны действительно где-то поблизости и ведут наблюдение, ожидая подходящего момента, можно бы и не ждать этого выстрела. Сговориться и всем разом - под обрыв и врассыпную; но могут быть убитые... А может, никаких партизан и нет: взорвали путя на всякий случай и ушли. Откуда им знать, что именно седни проследует товарняк да еще и с детьми в переднем вагоне... Нет, в это тоже не верится: зачем тогда устраивать еще и завал? Эх, стрельнули бы хоть раз, хоть в воздух - мы, мол, здесь, будьте готовы. Что ж придумать?. .

- Слушай, Марта, - поделился он, не глядя, впрочем, в ее сторону, предосторожностью, - нужно объявить всем, чтоб знали: как только я свистну, нехай сразу падают и скатываются с насыпи. Это будет после первого же выстрела из лесу.

- Думаешь, они где-то здесь поблизости?

- Вполне возможно . И хоть тянут резину, но какой-то план у них есть.

По цепочке в обе стороны был передан приказ: услышишь свист - падай и катись вниз.

Снятие гнутых рельсов и установка новых, закрепление их на шпалах заняло немало времени. Когда брали на болты последний стык, солнце уже висело над лесом низко. И все это время - ни намека на кaкoe-либо присутствие партизан. Может, ждут, пока отремонтируют?

Гитлеровцы заметно повеселели: они уверовали в отсутствие опасности. Офицер отдал команду группе прикрытия подняться наверх. Ремонтники уже складывали инструмент, когда он отправился к паровозу отдать распоряжение машинисту. Партизаны, видимо, только этого и ждали: в промежутке между дрезиной и платформой он был сражен короткой пулеметной очередью из леса.

Не мешкая Андрей сунул в рот два пальца и издал пронзительный свист. И если для гитлеровцев стрекот пулемета стал полной неожиданностью и привел в замешательство, то ребята сигнала для себя ждали давно - их как ветром сдуло всех до одного. Подрастерявшуюся охрану точас накрыл свинцовый ливень. Скатываясь с насыпи, ребята слышали лишь дикие крики раненых, не успевших, похоже, даже вскинуть оружие. Когда стихла стрельба, только несколько человек сидя подняли руки над головой.

Появились и сами нападавшие; детвора спешила им навстречу, многие на радостях кидались обнимать своих спасителей.

Марта, найдя среди других Андрея, поспешила к нему и тоже обвила его шею руками; следом подошла Лена.

- Мне показалось, что тот гад, которого подбили первым, - показала в сторону дрезины, - он вроде еще живой: ворочается. Я хочу задушить его своими руками! - добавила она с недетской ненавистью в голосе.

- Вон, по-моему, идет партизанский командир - бежим к нему, может, он разрешит, - сказал Андрей.

Заметив бегущих, мужчина остановился, поджидая. Пожилой, судя по бороде с проседью, буденновские усы; одет в гражданское, но подпоясан кожаным армейским ремнем с портупеей, на груди - бинокль. Это и позволило предположить в нем начальство.

- Товарищ командир, - обратился к нему Андрей, - вон тот фриц, которого подстрелили первым, он еще живой.

- Офицер?

- Да, начальник эшелона. Он вооружен пистолетом, будьте осторожны. Если б вы знали, какой это гад! Лена хочет задушить его своими руками

- Он ударил меня по лицу так, что я умылась кровью, - поспешила она объяснить причину ненависти, побоявшись, что Андрей проговорится о настоящей. - Я плюнула ему в харю, когда он хотел помочь мне сойти по трапу.

Командир приставил бинокль к глазам.

- Кузьма Петрович! - обратился к сопровождавшему его партизану. Займись-ка вон тем субъектом: он еще живой. Будь осторожен, у него в левой руке пистолет. Если сможешь, пока не добивай.

- У нас к нему особый счет, - пояснил Андрей. - Мы хочем собственноручно.

- Есть! Попробую разоружить.

Пока другие партизаны проверяли убитых и раненых, Кузьма Петрович подкрался к дрезине, понаблюдал и, с автоматом наизготовку, подошел к раненому офицеру вплотную. Снизу было видно, как, ударом сапога выбив пистолет, он поднял его и подал знак подойти.

Ребята, первыми вскарабкавшиеся наверх, приблизились к Петровичу. В метре от них лежал скрюченный, окровавленный начальник эшелона. Ранен в обе ноги выше колен, прострелена кисть правой руки ("вот почему не отстреливался, - подумал Андрей. - Как и когда-то комиссар, не смог взвести пистолет"). Жалкий, беспомощный вид фашиста не вызвал сочувствия, а глаза Лены горели ненавистью пополам со злорадством.

- Что, не нравится? - сквозь зубы процедил Андрей. - Собирался нас "стреляйт, как сапак", а вышло по-другому? Товарищ командир, так вы разрешаете Лене прикончить этого гада? Не только за то, что раскровянил ей нос, он...

- Он держал нас впроголодь и мучил жаждой, - перебила его Марта, не дав пояснить истинную причину мести.

- Да уж ладно... хотя мне и не следовало этого делать. Петрович, покажи, как обращаться с пистолетом.

- Я умею, - едва ли не выхватил Андрей пистолет; взвел, протянул Лене: - Держи двумя, вот так, а когда прицелишься, нажми на этот курок.

Та дрожащими руками обхватила рукоятку, направила дуло на недавнего мучителя, зажмурилась, но стрелять не решилась.

- Не могу, сделай это за меня ты...

- Что у вас тут происходит? - строго спросил подошедший со стороны дрезины безбородый, одетый по-военному партизан.

- Да вот, комиссар... Уступил просьбе ребят: уж очень им необходимо собственными руками. Видать, крепко насолил офицеришка.

- Не надо бы этого делать, командир! Это же дети...

- Нет, надо! Видели б вы, как они с нами обращались!. . - Андрей выхватил у Лены пистолет и, боясь, что комиссар запретит, направил его в живот еще более съежившегося фашиста: - Это тебе за Лену! За Нэлю! 3а Свету! - Третью пулю всадил промеж глаз, после чего тот перестал дергаться .

- У них, похоже, веские причины для мести, - приняв пистолет, заметил командир явно не одобрявшему происшедшее комиссару. - Что там у вас? кивнул в направлении дрезины, откуда донеслось несколько одиночных выстрелов.

- Приказал пристрелить раненых... А один оказался невредимым; уверяет, что немецкий коммунист.

- Говорит по-русски?

- Лепечет по-своему: Тельман, мол, гут, а Гитлер капут.

- Это, случайно, не Отто? - схватила Марта за руку Андрея. - Дядя комиссар, пожалуйста, не убивайте его! Мы его знаем, он не фашист. Он хороший, правда, Андрей?

- Если тот, то конешно. Товарищ командир, можно глянуть?

- Туда - нельзя! - завернул его комиссар. - Чем же он вам понравился?

- Этой вочью, когда мы стояли на каком-то полустанке, он дал нам напиться воды и еще - три булки хлеба. И по разговору мы поняли, что он не как другие.

- Он говорил с вами по-русски?

- Нет... Но вот она хорошо говорит и понимает по-ихнему. У них в школе изучали немецкий.

Комиссар пообещал, что немца убивать не будут, и Петровичу приказано было собрать всех бывших заложников и увести в глубь леса.

Здесь, у небольшого ручья со вкусной водой, они впервые за несколько суток вволю напились, умылись, привели себя в порядок. Подошедшие вскоре несколько партизан принесли поужинать - хлеб, консервы, галеты. Подкрепившихся и повеселевших, их построили в колонну по одному и едва различимой тропой, а часто и без таковой, повели вниз по ручью. Переход был трудный, особенно для босоногих, но недолгий: через какие-нибудь час-полтора, когда ручей кончился, влившись в более широкую и шумную горную речку, добрались до небольшой деревянной избушки. Здесь и устроились на ночлег, постелив сена из кем-то заготовленной копны. В избушке, по всей видимости - охотничьей, нашелся керосиновый фонарь, буржуйка, а поблизости поленница сухих дров. События минувшего дня, ночной переход выбили из сил, порядком измотали детей, а мягкая постель - не то что на вагонном полу! - и распростран