/ / Language: Русский / Genre:child_prose, / Series: Каролина

Дети теней

Мария Грипе

В третьей книге тетралогии ее героини – Берта и Каролина – продолжают распутывать клубок взаимоотношений, связывающих обитателей Замка Роз. Рассудительная Берта курсирует между домом и замком, тогда как пылкая и непредсказуемая Каролина поступает и бродячую группу актеров, затем вновь появляется в замке, но теперь уже в своем подлинном обличье. Наследники замка Арильд и Розильда лишаются отца, но обретают мать…

Мария ГРИПЕ

ДЕТИ ТЕНЕЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эту книгу я написала довольно давно, года четыре назад. Тогда я еще ходила в школу. Сейчас я студентка, учусь на медицинском, и до последнего времени старая рукопись не слишком занимала мои мысли.

Но вот в один прекрасный день я узнала, что Каролина написала книгу о себе – «Тайник теней». Подумав, что мне в этой истории должна отводиться не последняя роль, я отыскала собственную рукопись и начала ее перелистывать. Читала не по порядку, выхватывая страницу то здесь, то там, листала дальше, вчитывалась внимательней – и все больше удивлялась.

Неужели все действительно было так?

Или все-таки иначе?

В памяти вдруг стали всплывать забытые слова и интонации, жесты и выражения лиц, на которые тогда я не обратила внимания. Все это не слишком отличалось от того, что было в рукописи, однако достаточно, чтобы я начала сомневаться. Даже незначительные детали казались исполненными особого смысла. И все это, вместе взятое, наверняка могло сложиться в какую-то иную картину.

Хоть я и знаю, что действительность постоянно меняется, но всегда полагала, что мои впечатления от нее должны оставаться неизменными. И я не могла себе вообразить, что правда, моя правда, совершенно без моего ведома вдруг начнет преображаться, а я этого даже не почувствую. Чья это работа – времени или памяти? Или все дело в том, что я повзрослела, стала другой? И неужели это происходит со всеми?

Кто знает?..

Первый вариант этой книги я написала прежде всего из-за Каролины – чтобы попытаться понять, кем она была и что для меня значила. А возможно, и для Каролины, чтобы она смогла лучше понять меня – прежнюю и настоящую.

И вот пожалуйста – Каролина сама написала книгу!

Я долго не решалась ее прочесть.

Но когда в конце концов прочла, во мне словно что-то перевернулось. Во-первых, я в каком-то смысле увидела новый, неожиданный образ Каролины. А во-вторых, ее книга – хотя в ней было не так много о наших отношениях, как я ожидала, – все же заставила меня изменить собственное представление о том, что произошло между нами.

Даже не знаю, как это случилось. Понятно было только одно: я просто обязана переписать свои воспоминания заново, вернуться в прошлое и пережить все, как будто впервые.

Так я и сделала! Это было нелегко и уверенности мне не прибавило, поскольку, оглядываясь назад, я больше ни на что не могу до конца положиться, и меньше всего – на свидетельства моих чувств. Но рукопись в итоге стала короче, а это уже само по себе достоинство. И пусть потом другие решают, какая версия выглядит правдивее. Мне же, боюсь, полной ясности не добиться, коль все так мудрено устроено, и правда никогда не бывает одной и той же.

Берта.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Пока, мама.

Она обернулась, потом как-то нерешительно шагнула ко мне и сказала:

– Берта, тебе не кажется странным, что?..

Я прекрасно поняла, что она собирается сказать, но слушать мне не хотелось…

– Пока, мама! – повторила я.

Ей казалось, меня огорчает, что из Замка Роз и от Каролины так и не пришло ни одного письма. Но она ошибалась. Я раз и навсегда поставила крест на Замке Роз, даже думать о нем было больно, а говорить и подавно.

– Берта, детка… – Она протянула ко мне руки.

Я отвела глаза, чтобы уклониться от ее испытующего взгляда. Мои родители, люди очень деликатные, никогда не донимали лишними вопросами. Мама скрывала свое беспокойство, хоть это ей и нелегко давалось. Я благодарно улыбнулась и поспешила выйти.

Я слишком долго прожила в мире, перевернутом вверх тормашками. Сначала незнакомая девушка, придя в наш дом в качестве горничной, вдруг стала утверждать, что она моя сестра [1].

Теперь, переодетая юношей, она разгуливала по Замку Роз и представлялась моим братом. Попробуй тут не усомниться в здравости собственного рассудка!

Замок Роз, этот старинный, фантастический дом с привидениями… И по нему еще, как беспокойный дух, бродила странная женщина, тайком наблюдая за своими детьми, которые давным-давно считали ее умершей…

Конечно, я понимала свою маму. Она не знала, что происходит в замке, но, разумеется, заметила, в каком смятении я вернулась оттуда. Да и вряд ли это можно было скрыть.

Я почти не помню, как провела дома первые дни после возвращения. Мне хотелось только спать, сутки напролет. Стоило только сесть – и я уже спала. Как будто проваливалась в глубокую черную дыру, и казалось, все мои силы уходят на то, чтобы вырваться из этого кошмарного забытья.

И еще мне снился сон, повторявшийся из ночи в ночь, – сон, похожий на то, что иногда происходило наяву.

Я сижу за столом, передо мной – горящая свеча. Густой мрак по углам. Свет – лишь от этой маленькой свечи.

Каролина где-то рядом. Я не вижу ее, но отчетливо ощущаю се присутствие. Только что растаяли последние звуки ее голоса. В комнате абсолютная тишина. И вдруг она выскальзывает из тени, подходит к столу, наклоняется, приближает свое лицо к моему, но на меня не смотрит.

Она задувает свечу передо мной, вот так, запросто, – и уходит. Я остаюсь одна в темноте.

Когда Каролина так поступала в действительности, это нисколько не означало, что она хочет меня обидеть. Для нее такое поведение было естественным. Выходя из комнаты, она просто гасила за собой свет. Я знаю, здесь не было никакого умысла. И все же чудилось в этом какое-то пренебрежение ко мне, как если бы она сказала: зачем тебе свет, если я ухожу?

И вот теперь это преследовало меня во сне. Сама я старалась реже думать о Каролине. Об Арильде и Розильде не вспоминала вовсе. Замок Роз постепенно стирался из памяти; с каждым днем образы этого дома и его обитателей становились все менее отчетливыми. Я ничего не делала для того, чтобы их удержать. Позволить им раствориться, сойти на нет было облегчением. Притом что эти люди все же так много значили для меня! Как я могла?

Неужели в глубине души я была настолько холодным и бесчувственным человеком?

Я не скучала по ним. Не тосковала. Внутри я ощущала абсолютную пустоту…

Еще я помню, что постоянно мерзла. Дни стояли теплые, солнечные, и все только и говорили о том, какая чудная погода. Но я даже в доме тряслась от холода, хотя все печи были растоплены – исключительно ради меня.

Возвращаясь из Замка Роз, я всегда чувствовала себя немного странно, но никогда – так, как теперь. Обычно я охотно общалась с родными, мне нужны были их участие и близость. А в этот раз все только мешали, никого не хотелось видеть.

Начались занятия в школе – это в каком-то смысле было хорошо. Теперь я могла с головой уйти в свои учебники и уроки. Но я продолжала себя изводить, и в один прекрасный день учительница потеряла терпение. Она задала мне вопрос, а я сидела молча, и вид у меня, вероятно, был отсутствующий и страдающий.

Ее просто перекосило от бешенства.

– Ну все, хватит с меня этих трагических спектаклей! – прошипела она и обратилась к другой ученице: – Биргитта, может быть, ты ответишь?

Такая взбучка наконец привела меня в чувство.

Благожелательность мне не помогала, а эта внезапная вспышка гнева вызвала стыд от того, что я вела себя как манерная примадонна, и заставила прийти в себя. Я снова стала такой, как обычно.

В Замке Роз мне, в сущности, никогда не удавалось быть самой собой. Приходилось притворяться, следить за каждым своим словом. Из-за того, что Каролина ходила переодетой, выдавая себя за моего «брата», я была вынуждена подыгрывать, чтобы не разоблачить ее. В итоге я постоянно врала и обманывала людей, которые мне доверяли.

Вряд ли кто-либо выдержал бы такую жизнь долгое время. Если, конечно, не быть прирожденной актрисой, как Каролина. Для нее все гораздо проще. Она все схватывает на лету, молниеносно принимает решения и немедленно действует. Я же скорей тугодумка. Мне требуется не один час для того, чтобы понять, что на самом деле произошло. Прежде всего я должна хорошенько разобраться в своих мыслях и переживаниях – до того, как что-либо предпринять, и даже после. Только тогда я чувствую себя уверенно. А если не обдумаю все как следует – теряю почву под ногами.

В Замке Роз меня постоянно втягивали в отношения, которых я не понимала, и в то же время не было никакой возможности спокойно о них поразмыслить. Я страдала от этого, а для Каролины все было нипочем. Вообще-то мы неплохо дополняли друг друга – она со своей быстротой реакций и я со своим «благоразумием», как она это называла.

Вероятно, именно поэтому мы с ней и ладили, несмотря ни на что.

Но так или иначе, особые обстоятельства вынудили меня покинуть Замок Роз. Я случайно столкнулась с тайной, которую нельзя было знать никому, так что мне пришлось бежать оттуда очертя голову.

Ранним утром я исчезла из замка, даже не попрощавшись – ни с Каролиной, ни с Арильдом и Розильдой. Я просто не могла смотреть им в глаза, храня в себе ужасную тайну. Особенно это касалось близнецов [2]. Они имели гораздо большее право знать о ней, чем я, а в моей причастности было что-то похожее на предательство. И одновременно я понимала, что сейчас это может им только навредить – известие о том, что их мать не умерла, а находится совсем рядом, в этом же замке.

Вернувшись домой, я первым делом должна была написать Арильду и Розильде. Я не хотела, чтобы они приняли мой отъезд на свой счет. Подать весточку следовало и Каролине, моей «сестре». Она утверждала, что у нас с нею общий отец. Бывали моменты, когда мне самой хотелось, чтобы это было так, но сейчас я чувствовала необходимость отдохнуть от Каролины. До чего же искусно она лицедействовала! Ни одна душа в замке не разгадала ее игры. Никто не воспринимал ее иначе, как красивого юношу, в которого Розильда была влюблена, и к которому Арильд испытывал сильнейшую привязанность. Для Каролины-то это было развлечением. Но не для меня. Хорошо, что теперь все позади!

Однако с письмами все вышло не так просто, как я полагала. Мне казалось, я точно знаю, что хочу сказать, но когда взялась за перо, меня словно околдовали. Письмо Каролине не получалось совсем. Я подозревала, что она расценивает мое исчезновение как предательство. И, что бы я ни написала, это будет выглядеть так, будто я оправдываюсь.

В последние дни до моего отъезда нам стало сложней находить общий язык. Я критиковала ее за отношение к Арильду и Розильде. Их дружба, на мой взгляд, превратилась в жалкое подобие оной. Все началось как легкая романтическая игра, а теперь – не слишком ли много выспренности, витания в облаках? В особенности дружба с Арильдом, ставшая чересчур восторженной. Когда я сказала об этом Каролине, она тут же обвинила меня в ревности. Так что вряд ли играло какую-то роль, что именно я ей напишу.

С Арильдом и Розильдой было не легче. Как могла я быть откровенной с ними – теперь, когда я знала?.. Что бы они подумали? Розильда, которая считала себя виновной в том, что ее мать покончила с собой, и переживала это так сильно, что потеряла дар речи! А мать-то ее не желает, чтобы дети об этом знали! Но я-то об этом узнала! Следовательно, что бы я ни написала Розильде, это будет сплошной ложью. То же самое и с Арильдом. Если быть откровенной с ним – придется разоблачить не только его мать, но и Каролину. Ведь именно к ней он прикипел всем сердцем… Нет, никому из них я не могла написать и при этом не мучиться угрызениями совести.

Вместо этого я написала формально-вежливое письмо Вере Торсон [3], в котором объясняла свой отъезд внезапно нахлынувшей тоской по дому. И тем, что я неважно себя чувствовала и не хотела разболеться в замке. А внезапно я уехала потому, что не люблю прощаться. Что, в общем, было чистой правдой. Я всегда терпеть не могла всякие проводы и расставания.

В конце письма я попросила Веру передать от меня привет всем-всем. Вот так, не называя имен. Моего «брата Карла» мне не хотелось упоминать. Возможно, это их удивит, по тут уж ничего не поделаешь.

Я не ждала ответа на свое письмо – никто и не ответил.

ГЛАВА ВТОРАЯ

И все же Каролина оказала на меня гораздо большее влияние, чем я думала. Я то и дело замечала в себе такие черты, о которых раньше и не подозревала, – скорее, они были свойственны Каролине.

Например, я всегда считала себя натурой постоянной, а теперь вдруг обнаружила в себе переменчивость, о которой даже не догадывалась.

Лучшей подруги у меня не было никогда, но с несколькими одноклассницами я общалась довольно близко. Когда Каролина вошла в мою жизнь, у меня почти не осталось времени ни для кого другого. Теперь, когда ее не было, я попыталась вернуться к своим подружкам. Они ничего не имели против. Но оказалось, совсем не просто снова вдохнуть жизнь в нашу дружбу, и подруги в этом были не виноваты. Они старались, как могли. Это я постоянно сравнивала их с Каролиной, и сравнение было не в их пользу! Если бы тогда мне кто-нибудь сказал об этом, я бы, наверное, рассердилась. Я не желала признавать, насколько сильно к ней привязана. Просто рядом с Каролиной все казались такими обыкновенными и скучными… Поэтому я перестала думать о подругах и переключилась на учителей.

У нас появился новый учитель немецкого – молодой и довольно симпатичный. Многие мои одноклассницы в него влюбились. Я было тоже решила влюбиться, но потом вдруг заметила, что голос у него какой-то дурацкий. Вот так все и кончилось, не успев начаться. Взамен я начала вздыхать по учителю рисования, которым никто не интересовался. Он носил бархатный берет, и было в нем что-то загадочное.

Вздыхать приходилось на расстоянии: в нашем классе он не преподавал. Поэтому не успел наскучить мне слишком быстро, и моя любовь продлилась несколько недель. Но затем мне стало все сложней поддерживать в себе этот пыл, и он постепенно угас. Когда все закончилось, я не почувствовала ни малейшего сожаления.

Тем временем было решено, что к весне я пройду конфирмацию. К обряду нас готовил учитель катехизиса, но в него я не могла влюбиться. Он был слишком старым…

Уроки катехизиса начались уже осенью, и мы стали заниматься вместе с параллельным классом. В нем училась девочка чуть старше меня, на которую я давно обратила внимание. Звали ее Ингеборг.

Еще год назад я и мечтать не могла о том, чтобы познакомиться с такой девушкой, как Ингеборг. Я бы ни за что не осмелилась на это. Она, великолепная яркая бабочка, – и я, маленькая серая мушка.

Ингеборг была, что называется, «мыслящей» личностью. К тому же красавица. Нежная кожа, лучистые глаза, копна вьющихся золотистых волос… Она была выше и физически крепче меня, но, несмотря на это, производила впечатление существа едва ли не воздушного. Остальные рядом с ней казались неуклюжими и грубыми.

Ее внешнюю красоту видели все, и восхищаться мог каждый, но вскоре я обнаружила, что ее внутренний мир был еще прекрасней. Ингеборг – единственный человек, чью душу я действительно смогла увидеть. Звучит высокопарно, но это правда. Ингеборг не боялась быть искренней во всем, что делала.

В школе об Ингеборг знали немного, разве только то, что она жила у каких-то родственников. Вообще она приехала к нам из других краев, откуда-то с севера. Ее родители владели большой усадьбой и считались людьми состоятельными. Ингеборг была поздним ребенком. Старшие дети давно стали взрослыми, а родители состарились. О них она всегда говорила с большим почтением и считала чуть ли не святыми.

Мы подружились. Первый шаг сделала Ингеборг. Она обнаружила, что у нас схожий «образ мыслей», а также одинаковые «высокие идеалы». Я бы наверняка понравилась ее родителям – так считала она.

Голос у нее был чистый и звонкий, просто ангельский. Я не понимала, что она нашла во мне, и поначалу держалась довольно скованно. Ингеборг казалась мне «птицей высокого полета», и я не знала, как вести себя в ее обществе. В ней все было так красиво и благородно, что я терялась. А иногда находила ее слишком уж серьезной и начинала сомневаться: а не притворство ли это?

Но тут я, конечно, ошибалась. Напротив, она была удивительно искренней, и серьезность в ней сочеталась с юмором. Чем бы она ни занималась, это шло из самого сердца. Все сомнения исчезали, стоило ей взять скрипку. Ингеборг была еще и очень музыкальной. Не передать, какое волнение вызывала во мне ее игра!

Еще я помню одно сочинение, которое она дала мне прочесть, – речь в нем шла о тех местах, где она родилась. Написано было, в общем, незатейливо, но каждая строчка буквально дышала любовью. Конечно, это может показаться преувеличением, когда говоришь на такую прозаическую тему: маленькая девочка едет со своими родителями изучать окрестную флору. Но как чувствовалось, до чего она дорожит каждой минутой того путешествия!.. В этом сочинении была видна вся цельность се натуры. Я поняла: она никогда меня не обманет.

Другими словами, Ингеборг представляла собой прямую противоположность Каролине.

Она была истинно и глубоко религиозна. Конфирмация была для нее важным событием. Я же, если честно, относилась к этому не слишком серьезно. Дома мы никогда не говорили о религии, и в общем, я могу сказать, что происхожу из неверующей семьи. Когда мы были маленькими, мама читала с нами вечернюю молитву, а позже следила, чтобы мы продолжали делать это сами, но, скорее, просто потому, что «так положено», как она выражалась. Вот и конфирмация – потому, что так положено.

– Для чего положено? – спросила я однажды.

– Для воспитания, конечно, – ответила она. Поэтому, когда мы начали изучать катехизис, мне и в голову не приходило, что в этом может заключаться какой-то больший смысл, помимо того, что просто «так положено». Но, увидев, с какой серьезностью относится к занятиям Ингеборг, я пришла к другому мнению.

Уроки пробуждали в ней совесть, и так чуткую от природы; она подвергала себя беспощадному самоанализу и обнаруживала столько недостойного, что теперь практически все, что бы она ни делала, представлялось ей греховным. Или «нечистым», как она говорила. Мне показалось, что это зашло слишком далеко, и я пыталась с ней спорить, но вышло наоборот – она переубедила меня.

Она помогла мне понять, как бездумно жила я до сих пор, не замечая страданий, которыми полон мир. Мои родители в своей любви ограждали меня от этого знания. Я жила беззаботно, в то время как миллионы людей на земле испытывали жестокие лишения, умирали от голода или убивали друг друга в борьбе за пропитание.

С ужасом я осознала, что тоже причастна к мировому злу, и меня охватило чувство раскаяния за свою пропащую жизнь. Я зачастила в церковь и стала посвящать все свободное время благотворительности. Вместе с Ингеборг, конечно. Она очень радовалась моему преображению. А вот с домашними все было иначе.

Я пыталась спасти мою бедную семью, пробудить их дремлющую совесть, открыть им глаза на то, что они идут путями греха, но они напрочь отказывались что-либо понимать. Хотя достаточно было посмотреть на меня – чем не пример для подражания?.. С болью в сердце мне в конце концов пришлось сделать вывод, что их духовная слепота, к сожалению, неисцелима. Пронять их было невозможно, они упрямо продолжали жить своей эгоистичной, пустой и бездушной жизнью.

Я была глубоко разочарована, особенно в папе. Уж он-то, со своими философскими интересами, должен был задуматься… Каждый вечер я молилась за него и за всех родных, и Ингеборг тоже – но что это меняло?

Впрочем, тех, за кого нам пришлось молиться, оказалось даже слишком много. С духовностью повсюду обстояло неважно. Даже на уроках катехизиса.

Бессмысленная болтовня и хихиканье. Шелестение светскими газетами. Богохульные шуточки. Мы с Ингеборг чувствовали себя единственными, кто думает о Боге. Это укрепило нашу дружбу, и мы заключили «священный союз» с очень строгими правилами, поклявшись, что никакие силы не смогут разлучить нас друг с другом.

Или с Господом Богом.

Если немилосердная судьба все же заставит нас идти разными дорогами, наша вера в Отца Небесного останется такой же крепкой. Каким бы сильным искушениям мы ни подверглись, каких бы замечательных людей ни встретили на жизненном пути, мы никогда не забудем друг друга. Мы не поддадимся на красивые слова и грубую лесть, но сохраним нашу верность и всегда будем помнить: в целом мире невозможно найти более истинной и преданной подруги.

Мы всегда будем честны и откровенны. Мы не допустим снисхождения к нашим грехам и порокам, но, кротко указав друг другу на ошибки, терпеливо поможем исправить их и выйти на праведный путь – так, чтобы однажды предстать пред лицом Господа очищенными и настолько безгрешными, насколько это вообще возможно для несчастной человеческой природы.

Эти правила мы сочинили вместе, но именно Ингеборг придала им возвышенную форму. Все было задумано как договор – с одной стороны, между нею и мной, а с другой – между нами двумя и Господом Богом. Мы переписали его набело в трех экземплярах, она написала мой, а я – ее. Предназначавшийся для Бога мы каллиграфически вывели вместе, золотыми буквами.

Потом мы встретились на церковном дворе у старого дуба. Под его багряной кроной вырыли глубокую яму и положили в нее экземпляр для Бога, в конверте с большими сургучными печатями. Слегка припорошив конверт землей, мы укололи себе пальцы и с этой землей смешали нашу кровь. А потом засыпали яму.

Затем мы подписали собственные экземпляры, также нашей смешанной кровью, и обменялись ими.

– У тебя получилось лучше, – заметила я. – Неравноценный обмен.

Почерк у нее был, конечно, куда красивей моего. Но она покачала головой, любовно глядя на мои каракули.

– Мне нравится твой почерк, Берта. Он честный, – сказала она.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ингеборг я никогда не рассказывала ни о Каролине, ни о Замке Роз. Да и вообще ни о чем, что касалось моей собственной жизни. Она про свою тоже не распространялась. В нашей дружбе это выглядело бы неестественно, свое доверие мы выражали иначе – и при этом были удивительно близки.

Говорили мы в основном о вере и самых главных вопросах жизни. Еще, разумеется, о музыке, которой она увлекалась, и книгах – что интересовало меня. Но только не о «суетном», как называла это Ингеборг, то есть не об одежде, внешности и тому подобном.

Хотя нет. Платья для конфирмации мы все-таки обсуждали. Но на то были свои причины. Тогда в моду входил белый цвет вместо черного, а Ингеборг была категорически против.

Мы ведь не должны выглядеть как невесты! – горячилась она.

– А по-твоему, лучше, если мы будем выглядеть будто на похороны собрались? – возразил кто-то из девочек.

Да, считала Ингеборг, лучше пусть так. Тем более что конфирмация состоится еще до Пасхи, на Страстной неделе. Но причина была даже не в этом. Важнее то, что у некоторых попросту не было средств, чтобы сшить себе платье. Помощь оказывала община, и тут никакого выбора не оставалось. Община выдавала только черную ткань.

Но потому-то многие и хотели быть в белом. Чтобы их не приняли за «неимущих», как это называлось. Ведь надеть черное платье при таких обстоятельствах – все равно что расписаться в собственной бедности. Это возмущало Ингеборг. Разве можно сводить все только к вопросам моды или классовых различий? Да тогда лучше вовсе отказаться от конфирмации!

В этом я могла с ней согласиться. Хотя вообще-то я считала, что не так уж важно, какого цвета на мне будет платье. И мы поклялись друг другу свято и нерушимо: любой ценой, что бы ни случилось, быть в черном!

Дома этот вопрос пока не обсуждался, но я обещала Ингеборг постоять за себя, если потребуется. Она была у нас в гостях несколько раз, но не думаю, что мои родные поняли, что она за человек. Ее считали красивой и хорошо воспитанной, однако немного замкнутой.

И все же ей удалось внушить им уважение к нашим благотворительным заботам. Раньше, когда я говорила об этом, все только шутили и подтрунивали надо мной. А теперь, похоже, наконец-то поняли, о чем идет речь.

Нуждающихся в стране было очень много. И не только в духовной пище, но и вполне материальной. Так что работы у нас с Ингеборг хватало. Ее изобретательность в том, чтобы заставить человека расстаться со своей собственностью, была поистине удивительной. Она-то в основном и занималась сбором пожертвований. У нее было больше богатых знакомых, и она умела найти к ним подход.

А мне просить было тяжело. Я чувствовала себя униженной, хотя и хлопотала не за себя.

– Но мы ведь не попрошайничаем, Берта! – серьезно говорила Ингеборг. – Мы просто помогаем людям понять, что они приобретают слишком много и у них есть масса ненужных вещей. И что им же самим станет гораздо легче, если они отдадут какую-то часть. Разве это попрошайничество?

Чем лучше я узнавала Ингеборг, тем с большим уважением к ней относилась. Она была по-настоящему цельным человеком, который знает, чего хочет от жизни, и не ведает иного страха, кроме Божьего. Но когда я выразила ей свое восхищение, она только отмахнулась:

– Не забывай, я всего лишь послушное орудие!

Да, Ингеборг оказалась для меня подарком судьбы. Я была счастлива оттого, что мы вместе.

И вот однажды прихожу я домой в перерыве между уроками – и ничего не понимаю. С меня не сводят глаз, все наблюдают за мной с любопытством и ожиданием. Что случилось-то?

Мы садимся за стол, и у своей тарелки я нахожу открытку. И тут до меня доходит! Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, от кого она. Я взяла ее и украдкой сунула в карман.

– Не прочтешь? – удивилась мама.

– Нет, не сейчас, – ответила я.

По Роланду и Наде было заметно, что они уже успели сунуть нос. Надю просто распирало от любопытства, и она выпалила:

– Это от Каролины! Она в Париже!

Я, естественно, разозлилась.

– Нельзя читать чужие письма! Тебе это известно?

А что тут такого? Они оба укоризненно уставились на меня. Это же не письмо! А открытки читать можно. Если у человека есть какие-то секреты, тогда он действительно пишет письмо и кладет его в конверт. Это совсем другое дело. Роланд и Надя трещали наперебой. Я не стала им отвечать.

Только войдя в свою комнату, я вытащила открытку. На ней было красивое цветное изображение Триумфальной арки. На обратной стороне я прочла:

«Дорогая Б.! Пишу тебе уArcdeTriomphe. Мы сейчас в экипаже, на нашей первой прогулке. ВиделиMonsieurlePresident – он встречал нашего короля, с которым мы прибыли вчера одним поездом наGareduNord[4]. Мы прошествовали по перрону под звуки шведского гимна. Представляешь? Париж великолепен! Просто бесподобен! Все, больше нет времени. Привет от меня всем вашим.

С неизменной преданностью, К.»

Моей первой мыслью было: это не от Каролины! Это какой-то розыгрыш. Конечно, открытка подписана буквой К. Но это не обязательно должна быть она. Каким образом Каролина могла оказаться в Париже? И потом, она постоянно клялась, что никогда не покинет Замок Роз.

Но это, несомненно, была ее рука! Ее почерк с другим не спутаешь. Я вертела открытку так и сяк.

Париж бесподобен, написала она. Вот как – теперь Париж! А ведь еще совсем недавно в мире не было ничего более прекрасного, чем Замок Роз!

Но штемпель на открытке действительно был парижским, от 19 октября. Стало быть, Каролина бросила ее в какой-то почтовый ящик в Париже три дня назад.

Я достала лупу и принялась изучать открытку со всех сторон – сверху и снизу, вдоль и поперек, – как будто там могло быть спрятано какое-то микроскопическое сообщение.

Все кончилось тем, что я сгребла с полок карты и географические справочники, улеглась на иол и стала исследовать весь Париж, прочесала его, как сыщик, идущий по следу преступника. Я рылась в книгах как одержимая, даже узнала, как зовут президента.

Арман Фальер!

В справочнике я нашла его портрет. Значит, вот этот человек недавно был с Каролиной в одном и том же месте, дышал с ней одним воздухом.

Не знаю, чего я ждала от своих изысканий, но географическая сторона в этой истории была для меня единственно доступной. Остальное было непостижимо.

Ну что Каролине делать в Париже? Вдобавок, она определенно была там не одна.

«Мы» – написала она. Что еще за «мы»?

Из раздумий меня вывел удивленный голос:

– Чем это ты занимаешься?

В дверях стояла мама. Я даже не услышала, как она вошла! В недоумении она смотрела на карты и книги, разбросанные по полу.

– У нас сочинение завтра. Сказали, будет что-то о Франции… – попыталась я выкрутиться.

– Вот как? Но ведь ты обычно не пишешь на географические темы.

Она подошла к окну, поправила занавески. Конечно, она видела меня насквозь. География никогда не была моим любимым предметом. Разозлившись на саму себя, я собрала книги в охапку и помчалась в школу.

И с чего я так разволновалась? Что на меня нашло, в самом деле?

Впрочем, стоило мне на школьном дворе увидеть Ингеборг, все как рукой сняло. Она подбежала ко мне и сообщила, что ей удалось уговорить одного закупщика, известного своим скопидомством, отдать нам целую партию подпорченного сыростью шерстяного белья – при условии, что мы заберем его сегодня, сразу после уроков.

Нас ждала большая и важная работа. Нам с Ингеборг было для чего жить. Пусть Каролина порхает себе по Парижу и предается светским удовольствиям. Какая же это жалкая и пустая жизнь по сравнению с нашей, богатой и деятельной!

В течение следующих недель открытки из Парижа пошли сплошным потоком – маме, папе и Роланду. С видами Нотр-Дам, Эйфелевой башни, Лувра, Елисейских нолей, собора церкви Сакре-Кёр – и все с теми же бесконечными восторгами.

И еще она все время писала «мы» и «нас», не объясняя, к кому это относится.

Но меня эти открытки больше не трогали. Наши с Каролиной дороги безнадежно разошлись. И я из-за этого не горевала – ведь у меня была Ингеборг. Хотя дома, естественно, о Каролине теперь говорили часто.

– Вы что, поссорились с Каролиной? – спросил однажды Роланд.

– Нет. Почему ты так решил?

– У тебя такой странный вид, когда мы о ней говорим.

Меня это задело за живое, а тут еще Надя, впившись в меня взглядом, добавила:

– Раньше у тебя что ни слово, то Каролина, а теперь только эта Ингеборг…

– Но послушайте… Что я могу сейчас сказать о Каролине? Ее же здесь нет.

Надя с Роландом посмотрели на меня осуждающе.

– Вот как? Значит, можно не говорить о своих друзьях только потому, что их сейчас нет? Вообще забыть о них? Ты это имеешь в виду?

– Нет… конечно, не это.

Но Надя не сдавалась, она решила меня доконать.

– Ты больше не скучаешь по Каролине?

Ну что я могла на это ответить! Мы все были привязаны к Каролине. Но если ей нечего сказать нам, кроме того, что было в открытках, то она могла бы и вовсе оставить нас в покое. Зачем ей нужно, чтобы о ней постоянно вспоминали?

Я теперь дружила с Ингеборг. Мы были знакомы не больше трех месяцев, но казалось, что знали друг друга всю жизнь. С тех пор как подружились, мы каждый день проводили вместе.

Ингеборг никогда бы себя так не повела, как Каролина. Сначала совсем забыть о нашей семье, а потом забрасывать ничего не значащими открытками!..

Как-то в пятницу, в начале декабря, я была дома у Ингеборг. На чердаке дома, где она жила, была каморка, которую нам разрешили использовать для наших благотворительных целей. Мы называли ее штаб-квартирой. Сюда мы стаскивали все, что Ингеборг удавалось раздобыть. Частью это были непригодные вещи, мы откладывали их в сторону и только что разобрались с последней рождественской посылкой. Большой ящик стоял готовый к отправке. Нужно было успеть до того, как все ринутся посылать подарки. Ингеборг сказала, что займется этим сама. Как правило, мы помогали друг другу и ходили на товарную станцию вместе. Но в этот раз она заявила, что я не понадоблюсь. Ей помогут родственники. Она настаивала на этом. Я могу совершенно не беспокоиться.

Уже потом я припомнила, что в тот вечер она вела себя как-то иначе. Когда я собралась домой, она пошла меня провожать. В этом не было ничего необычного. Но теперь она вдруг взяла меня под руку, крепко сжала ее и не отпускала всю дорогу. Мне подумалось, это должно что-то значить. Но, поскольку в остальном все было как всегда, я не стала об этом размышлять.

Я помню, мне показалось, что она серьезней обычного. Торжественней, что ли. Как всегда, дойдя до крепостного моста, мы остановились попрощаться. Сняли варежки, и она взяла мои ладони в свои. Это был наш ритуал.

– Черный! – сказала Ингеборг.

– Черный! – повторила я.

Это означало, что мы обещаем сдержать слово и быть на конфирмации в черных платьях.

Она торопливо поцеловала меня в щеку и побежала домой.

Я даже не оглянулась, чтобы посмотреть ей вслед.

Я ничегошеньки не заподозрила.

Когда на следующий день я пришла на урок катехизиса, ее в классе не оказалось, и учитель коротко сообщил нам, что Ингеборг на занятиях больше не будет: она уехала домой, в Портланд.

Это было непостижимо. Как гром среди ясного неба.

Лишь спустя несколько дней я нашла в своей парте маленький запечатанный конверт. Он лежал между страницами географического атласа. Что удивительно – рядом с картой Парижа – из всех возможных стран и городов! В конверте было письмо от Ингеборг, написанное, судя по всему, второпях.

«Берта! Дорогая подруга!

Эти несколько строчек – на случай, если сегодня вечером, когда мы увидимся, мужество мне изменит. Я должна сказать тебе, что уезжаю домой, в Вестерботтен. Сейчас я в таком же замешательстве и недоумении, в каком, наверное, будешь и ты, когда узнаешь об этом. Но на то не моя воля, а Божья. Не будь я убеждена в этом, я бы ни за что не подчинилась – ведь ты это знаешь, правда?

Большего я не могу тебе сказать. Мне горько оттого, что приходится покидать тебя без объяснений. Но это не значит, что я с тобой расстаюсь, ты не должна так думать. Я навсегда останусь твоей подругой и знаю, что ты всегда будешь моей. Вверим же наши судьбы Господу.

Письма я писать не люблю, поэтому и не обещаю, что буду это делать.

Да благословит тебя Господь.

Прощай и будь счастлива.

Навеки преданная тебе подруга,

Ингеборг».

Я остолбенела. Ингеборг никогда не вернется. Это было ясно. Не знаю почему, но я не сделала ни единой попытки найти ее. Потеря с самого начала показалась такой безвозвратной, что мне это даже не пришло в голову.

Но, как ни странно, я могла думать о ней без горечи. Я поверила в ее слова о том, что мы не расстаемся. Между нами образовалась как бы тайная связь. Словно в то время, что мы провели вместе, нам посчастливилось найти волшебный источник, из которого теперь я могла черпать силы.

Я не размышляла о причине, из-за которой она исчезла. На то воля Божья, написала она. Во всяком случае, она так считала. Сама я не поняла ничего, но для меня это было неважно. Божья это воля или нет, главное, что Ингеборг я больше никогда не увижу. Единственное, что я могла сделать, это попытаться жить дальше – так, будто ничего не произошло.

Я подолгу молилась за Ингеборг каждый вечер, и мне казалось, я чувствую, как она молится за меня. И в то же время мое религиозное рвение стало быстро убывать. Да и какой смысл был теперь в конфирмации, если Ингеборг не будет рядом?

В школе после ее отъезда, как водится, поползли слухи.

Повсюду шептались о том, что она ждет ребенка. Потому и уехала в такой спешке. Но в нашей школе всегда было так: чуть что – сразу ребенок.

Объяснение не менялось из года в год, и я не думаю, чтобы кто-то действительно в это верил.

Ингеборг забыли на удивление скоро.

Пошел снег, наступила зима, начались праздники. После рождественских каникул, когда мы пришли в школу, о ней больше никто не говорил.

Постепенно даже мои воспоминания стали тускнеть, я вспоминала об Ингеборг с грустью, но без особой тоски. Зато ощущение внутренней пустоты вернулось, и мало-помалу я снова начала думать о Каролине.

ГЛАВА ЧЕРВЕРТАЯ

Моему терпению пришел конец. Я просто обязана была выяснить, каким образом Каролина очутилась в Париже, с кем она там была. И почему она уехала из Замка Роз.

Поразмыслив, я решила написать Акселю Торсону [5]. Он-то должен был знать. Но это было нелегко: ведь я понятия не имела, что могло произойти в замке. Возможно, Каролина просто сбежала оттуда. Или, может, ее разоблачили и выставили за дверь. К тому же нельзя было забывать, что она представлялась моим «братом», и возникал вопрос: неужто мне так мало о брате известно, что приходится спрашивать?

Аксель Торсон обещал напомнить о себе, когда это «потребуется». То есть когда мать Арильда и Розильды, которую считали умершей, почувствует себя в силах открыться перед детьми. А до этого, как было сказано, я должна держаться в стороне.

Стало быть, для письма к нему нужна причина. Но какая?

С грехом пополам я решила эту головоломку. После вступительных фраз о здоровье, погоде и тому подобном я написала следующее:

«Карл в Париже – подумать только! Хотя чему тут удивляться! Это у девочек одни обязанности, а мальчики всегда делают что хотят. Мы получили от Карла кучу открыток, но ни одного письма, и боюсь, он забыл, что нужно дать свой адрес. Он, вероятно, считает, что достаточно послать открытку с видом улицы и поставить крестик у дома, где живешь.

Так вот я и подумала: может, кто-то из вас знает сто адрес? И в таком случае не могли бы вы его дать? Дело не в том, что мы беспокоимся. Карл нигде не пропадет. Но как-то глупо, когда не можешь написать собственному брату».

Я положила письмо в конверт и отослала.

В ожидании ответа я не находила себе места. Из Парижа открытки приходили что ни день, а из Замка Роз не было ни строчки. Я уж и в самом деле начала бояться, что Каролину разоблачили. В таком случае Аксель Торсон, скорее всего, мне не ответит, а обратится прямо к моим родителям, и эта безобразная история выйдет наружу. Родители узнают, что за обманщица у них дочь.

Все это мучительно долгое время почтальон был самым важным человеком в моей жизни. Мне приходилось следить за тем, какие письма получают родители, сторожить у почтового ящика всякий раз, когда приносили почту. Ох, как это было тяжело! Я довела себя до того, что стоило мне завидеть почтальона, как сердце начинало бешено колотиться… Время шло, приближалось Рождество. А письмо все не приходило!

Утро выдалось чудесное. Ветра не было, медленно падал снег. Снежинки мерцали в мягком свете, льющемся от газовых фонарей. Тишина стояла полная, не слышно было даже собственных шагов. Все дышало покоем. Мы читали в школе утреннюю молитву, на партах горели свечи. А меня терзала тревога. Каким оно будет, это Рождество?

Так долго тянуть с ответом – это не похоже на Акселя Торсона. С его-то обязательностью… Да и требовалось от него всего одна строчка – сказать мне, есть у него адрес или нет. Значит, что-то все же произошло! Наверное, нас разоблачили, но Аксель не решается написать. Характер у него миролюбивый, и не в его привычках затевать скандалы. С другой стороны, как человек чести он наверняка счел бы своим долгом так или иначе поставить моих родителей в известность. Поэтому, когда придет письмо, я должна перехватить его любой ценой.

Теперь до меня дошло, что имела в виду Каролина. Она говорила: то, что я тайная дочь твоего отца, касается не только нас двоих, но и всей семьи. И эта история, разумеется, тоже станет известной. Пошатнется одна карта – рушится весь домик. Потянешь за одну ложь – размотается весь клубок. Вот в чем дело.

Словом, я приготовилась к худшему. И мне даже поделиться было не с кем. Ах, если бы со мной была Ингеборг! Она единственная, кому бы я смогла об этом рассказать. Она бы выслушала и поняла меня как никто другой.

От одной только мысли о ней мне стало легче. Да, я это чувствовала: где бы она ни находилась, она не забыла обо мне. Порой я почти физически ощущала, что она здесь, рядом. И все эти дни ее незримое присутствие придавало мне силы. Не знаю, как бы я справилась, если бы не думала об Ингеборг. Вот, значит, какой крепкой была наша дружба! Она творила чудеса. Мне удавалось выглядеть спокойной – при том, что в душе царил кромешный ад.

Дома все говорило о приближении Рождества. Запах пряного печенья и шафрана, генеральная уборка, секретничанье с подарками, маканые свечи [6], всеобщая радостная суета… Никто и не догадывался, что в любой момент может разразиться катастрофа.

И вот оно пришло, это письмо…

Но не маме с папой, а мне! Аксель Торсон просил прощения за задержку: он был в Стокгольме, по делам. В спокойном и дружеском тоне он сообщал, что Карл уехал в Париж вместе с Арильдом и Розильдой, которые должны встретиться со своим отцом. Максимилиам Фальк аф Стеншерна получил отпуск на несколько недель [7], и хотел провести это время с детьми. Он снял для них небольшие «апартаменты» на маленькой улочке рядом с Булонским лесом – и вот их адрес.

По многим причинам эта поездка оказалась весьма кстати, и не в последнюю очередь из-за «несчастной особы, которая, как я надеюсь, скоро сможет воссоединиться со своей семьей». Аксель намекал на Лидию Фальк аф Стеншерна [8].

Кое-что меня удивило. Аксель писал, что София Фальк аф Стеншерна, вдова Вольфганга, брата Максимилиама, поехала во Францию вместе со всеми. Но, как я поняла из разговоров с Верой Торсон, эту даму не особенно любили. Муж Софии погиб при катастрофе «Титаника», и теперь она жила одна в небольшой усадьбе поблизости от Замка Роз. Овдовев, она вдруг решила, что должна стать хозяйкой замка, поскольку ее муж был старшим из братьев. Вольфганг, в свое время занимавшийся коммерцией, обанкротился и продал свою часть имения Максимилиаму, младшему брату.

Поводом для поездки был, конечно, еще и недуг Розильды. В Париже ее хотели показать врачу и сделать последнюю попытку избавить ее от немоты. Я помню, что этот вопрос обсуждался, – говорили как раз о каком-то парижском враче.

Зимой под гнетущими сводами замка всегда было неуютно. От холода и темноты страдали все, но особенно Арильд. Вот и прекрасно, что им удалось вырваться из этого мрачного, насквозь промерзшего дома!

Короче говоря, все было в порядке. Я наконец могла перевести дух и целиком отдаться праздничному настроению.

– Я так рада, что ты наконец повеселела, – сказала мама. И, помолчав, добавила: – Ты, наверное, скучала по Ингеборг?

Я не ответила. Мне было тяжело говорить об Ингеборг.

– Как ты думаешь, бабушка приедет? – спросила я, чтобы сменить тему.

Маме тоже хотелось бы это знать. Бабушка всегда приезжала без предупреждения, так уж ей это нравилось. Она не хотела, чтобы ее ждали, да и не любила связывать себя обещаниями. Так было каждое Рождество. Но за день до сочельника она все-таки являлась, с небольшой сумкой в руках. Подарки, для собственного спокойствия, она отправляла загодя, на случай, если не приедет сама.

Это Рождество прошло тихо и мирно. Совсем не так, как в прошлом году, когда с нами была Каролина. И Свея, наша старая экономка, без которой, как всегда считала мама, в доме просто не обойтись. Свея работала у нас очень давно, и мама от нее полностью зависела. Но вот Свея ушла, Каролина тоже, а жизнь тем не менее продолжалась.

В прошлое Рождество у нас было шумно. Каролина со Свеей постоянно ссорились, споря об избирательных правах и женском движении. Вмешалась бабушка, и Свея разбушевалась вовсю. Бабушка, как и Каролина, выступала за то, чтобы женщины голосовали. А Свея была против. Она с презрением говорила об этих «синих чулках», которым права подавай…

– Что это ты улыбаешься? – услышала я папин голос.

– Да так, Свею вспомнила…

Он легонько поцеловал меня в макушку и пошел зажигать свечи на елке. Я проводила его взглядом.

Неужели он действительно отец Каролины?

Не сказать, чтобы она была на него похожа. Скорее на бабушку – и даже не столько внешне, сколько но характеру. Та же любовь к жизни. То же чувство юмора. И умение постоять за себя. Конечно, это могло быть всего лишь совпадением: сходство бывает не только между родственниками. Но бабушка с Каролиной так хорошо понимали друг друга, что это поневоле наводило на мысль о тайном родстве.

Значит, бабушка могла знать правду о происхождении Каролины. И о том, какое отношение имел к нему папа.

И ведь именно бабушка привела Каролину к нам. Но, с другой стороны, она часто находила для нас горничных, так что это ничего не значило…

Мама села за рояль, чтобы сыграть «Тихую ночь». А Надя вдруг прошептала:

– В прошлое Рождество с нами была Каролина.

– Да, – сказал Роланд, – без нее стало пусто.

– И Свеи тоже нет, – повернувшись на стуле, задумчиво произнесла мама.

Я украдкой посмотрела на бабушку. Она стояла спиной ко мне у праздничного стола, но, почувствовав мой взгляд, обернулась. В этот момент я думала о том, что, возможно, она такая же бабушка Каролины, как и моя. Наши взгляды встретились. Что-то в ее глазах подсказывало мне: она тоже думает о Каролине, и, может быть, наши мысли схожи.

С Рождеством Каролина нас не поздравила. Открытки неожиданно перестали приходить. Я тоже ей не писала, хотя теперь у меня был адрес. Лишь на третий день Рождества из Парижа пришла бандероль от Арильда и Розильды. Они прислали мне подарки – флакончик духов и шелковый носовой платок с вышивкой. К ним была приложена открытка с несколькими строчками, написанными Розильдой. Она сообщала то, что мне уже было известно: они поехали во Францию, чтобы встретиться со своим отцом. Жаль, что я не с ними, писала она.

И в конце передавала привет от «Карлоса» – так она называла Каролину.

Когда бабушка увидела подарки, выяснилось, что она тоже получила много открыток из Парижа.

– Но Каролина не дала своего адреса, – сказала она.

Это я прекрасно понимала. Иначе просто нельзя. Ведь там ее звали Карлом. Не могла же она просить бабушку писать Карлу вместо Каролины. По этой же причине и я не могла дать бабушке ее адрес. Но она меня об этом и не просила. Вздохнув, сказала как бы между прочим:

– Сдается мне, от Каролины скоро придет письмо. Так что можешь не давать мне ее адрес. – И бросила на меня быстрый взгляд. Она что – читала мои мысли? – А тебе так не кажется? – продолжила она.

– Что кажется?

– Что от Каролины скоро будет письмо?

Я опустила глаза, покачала головой.

– Не знаю. Может быть…

ГЛАВА ПЯТАЯ

В школе мы читали о Марии Стюарт. Это было интересно. Ее везде изображали как сильную личность с неотразимым обаянием, под власть которой попадали все, кто оказывался на пути: и друзья, и враги. Ее внешности и характеру пелись бесконечные дифирамбы.

«Душа мужчины в теле женщины», – так отзывался о ней один современник. Сильная, честолюбивая, умная и своенравная как немногие, она всю жизнь пыталась сама управлять собственной судьбой. Но при этом в ней было так много чего-то необузданного, страстного, глубоко трагичного и рокового, что это шаг за шагом привело ее к гибели.

Мария Стюарт, без сомнения, принадлежит к выдающимся историческим личностям, но, если задуматься, что она оставила после себя? Чем, кроме своей красоты, одаренности и трагической смерти, запомнилась она потомкам?

«У звезд – огонь ее очей.

Лишь потому они и светят

И столь прекрасны несказанно»,

– писал влюбленный поэт. Другой восторженно восклицал:

«Глаза мои, вам нечего искать.

С ней никому на свете не сравниться!»

Но, как ни странно, в портретах Марии Стюарт нет ничего подобного. Напротив, они на редкость невыразительны. Черты лица почти до обидного безжизненны и тусклы, им не хватает силы. Ее изображения настолько отличаются от поэтических описаний, что просто удивительно, откуда взялись эти восторги. И спрашивается: смогла бы вообще эта женщина занять такое видное место в истории, если бы королева Елизавета не отрубила ей голову?

Да, я была сильно разочарована, когда увидела портреты Марии Стюарт. Тогда же, роясь в письменном столе, я наткнулась на фотографию Каролины. Я давно просила у нее карточку и в итоге получила эту, сделанную городским фотографом. Помню, когда я ее взяла, она мне сразу не понравилась. Отчасти потому, что Каролина была на ней непохожа на себя. Но было еще что-то, от чего делалось неприятно, хоть я и не могла сказать, что именно.

И вот, увидев портреты Марии Стюарт, я тут же поняла, в чем дело. Я собрала все фотографии Каролины, какие у меня были: снятые Роландом у нас дома и другие, из Замка Роз, где снимали я и Розильда. Каролина везде выглядела одинаково скучной и бесцветной. Абсолютно неинтересной. Глаза без огонька, будто неживые. Очертания губ вялые, безвольные. Лицо Каролины, которое в жизни производило такое яркое, неизгладимое впечатление, превращалось на фотографиях в пустую, бездушную маску. Совсем как у Марии Стюарт.

Пока я видела Каролину каждый день, я не замечала, что на снимках она такая невзрачная. Но теперь, в долгой разлуке, это бросалось в глаза.

Почему это происходило?

Неужели она нарочно старалась выглядеть такой неинтересной? Не хотела показывать свое настоящее лицо? Очень может быть! У нее ведь была теория о том, что удачность снимка зависит от фотографа больше, чем от того, кто снимается. Другими словами, фотограф руководит тобой, а ты, осознанно или нет, играешь для него роль. И Каролина, которая считала себя прирожденной актрисой, возможно, просто не хотела подчиняться фотографу. Во всяком случае, не любому. Поэтому намеренно «уродовала» свое лицо перед камерой. Вот, наверное, в чем причина. Она сама хотела быть собственным режиссером…

Как я уже говорила, вестей от нее опять не было довольно долго. За исключением новогодней открытки с поздравлениями всей нашей семье. И вот наконец пришло письмо. Хотя не мне, а Роланду. Но он, конечно, дал прочитать всем.

Она начала с того, что описала свой парижский дом. Это было узкое четырехэтажное здание. На первом этаже жил привратник, на четвертом, мансардном, разместилась прислуга. Остальные два занимала семья Стеншерна, и Каролина жила вместе с ними, в комнате на третьем этаже. С ней обращались как с членом семьи – интересно, что думала об этом София Стеншерна? Ведь она так блюла сословные приличия! Но, вероятно, помалкивала, когда рядом был Максимилиам. Каролина писала, что с ним очень легко. Он всегда в хорошем настроении, весел, и говорить с ним можно о чем угодно. В его обществе все чувствовали себя прекрасно. Единственной причиной для беспокойства было то, что в любой момент его могли призвать на фронт. В Европе стало тревожно. Но пока были только мир и счастье. И Каролина наслаждалась жизнью.

Еще она упомянула в письме одну юную француженку – «la petite Leonic» [9], девушку из семьи дальних родственников Софии Стеншерна. Леони, которая была чуть младше близнецов, занималась с ними французским. Каролина присоединилась к ним, и Леони уделяла ей особое внимание. С самого начала Каролина не знала ни слова по-французски, но схватывала все так быстро, что уже через несколько недель могла вполне прилично говорить. София, считавшая Каролину слугой, была, разумеется, не в состоянии смотреть на это спокойно, но ее чувства никого не волновали. Уж во всяком случае не Максимилиама.

Каролина не знала, когда они вернутся в Швецию, но предполагала, что не так скоро. Арильд и Розильда хотели пробыть со своим отцом как можно дольше…

По всему было видно, что Каролина не собирается прекращать отношения с нами. Но почему она написала Роланду, а не мне? Ведь она так хотела, чтобы мы были сестрами!

Или она уже отказалась от этой идеи? Уяснила себе, что это могло быть всего лишь фантазией? А может, до нее наконец дошло, каково приходилось мне?

Я могла понять и простить ее. Я думала, достаточно мне узнать правду – и мы поставим крест на этой истории, будем по-настоящему дружить. Если выяснится, что Каролина действительно моя сестра, – это будет просто замечательно. Только бы покончить с тайной, которая отравляла мне жизнь и делала болезненно подозрительной – к папе, Каролине, бабушке… Это было невыносимо.

Вот Ингеборг никогда не заставляла меня страдать! Даже когда исчезла. Я доверяла ей. И мне хотелось, чтобы с Каролиной было так же.

Но как бы я ни старалась думать о Каролине просто, без надрыва, стоило чему-нибудь напомнить о ней – и со мной творилось что-то невероятное.

Однажды вечером, например, я услышала, как папа спросил маму:

– Ты знаешь, кто вчера стал президентом Франции?

– Нет, а уже известно?

– Да. Пуанкаре.

В этом не было ничего удивительного. Но я вдруг испуганно вздрогнула и выпалила:

– А как же Арман Фальер?

Они озадаченно посмотрели на меня.

– Он больше не президент, – спокойно сказал папа.

– Но что с ним теперь будет?!

– Доченька, во Франции выбрали другого президента, вот и все. Правление Фальера закончилось. Но с ним ничего не случится, если ты об этом. Это же не Великая французская революция. Так что успокойся, пожалуйста.

Я почувствовала, что сморозила глупость. Папа внимательно посмотрел на меня и начал говорить о политике.

– Ты, наверное, боишься, что начнется война, – сказал он.

Однако причина моего волнения была вовсе не в страхе перед войной. Это выглядело глупо и дико, и вряд ли я хотела себе в этом признаться, но Арман Фальер был тем президентом, которого Каролина видела на вокзале в Париже, когда вышла из поезда. И поэтому, просто оттого, что оказался рядом с ней, он мистическим образом как бы связывал нас друг с другом. Вот какой кавардак творился у меня в голове!

После короткого перерыва от Каролины снова стали приходить открытки, в которых она демонстрировала свои успехи во французском. Ей и впрямь было чем похвастаться. Предложения она строила не очень сложные, зато без ошибок, и в этом, конечно, была заслуга «маленькой Леони». Французским Каролина занималась со всей отдачей, сразу было видно. Сама я изучала этот язык уже несколько лет, но не сказать, чтобы далеко ушла.

Каролина много рассказывала о Леони, но еще больше читалось между строк. Нетрудно было догадаться, что там происходило. Ведь Каролина выдавала себя за юношу, и Леони наверняка в нее влюбилась. Так же, как и все остальные. Сама Каролина смотрела на подобные вещи легко. Она находила в этом другой смысл. Чем больше восхищения – тем лучше. Это была ее слабая струнка. Наверное, все актрисы такие. Им нужно, чтобы все в них влюблялись: тогда они ощущают свою значимость.

Но что чувствовала Розильда? И Арильд?

Разумеется, Каролина не хотела их потерять, это было бы для нее поражением. Возможно, она смотрела на них – так же, как и на всех вокруг – как на партнеров в собственном тайном спектакле, где сама была режиссером.

Розильда включилась в этот спектакль. Она воспринимала его просто как романтическую игру. Но Арильд, со своими высокими идеалами и восторженным отношением к дружбе, – как он это переживал? В многочисленных посланиях из Парижа Каролина, кстати, почти не упоминала о нем. А сам он не писал.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Был конец февраля – с начала нового, 1913 года прошло немало времени. К Пасхе, меньше чем через месяц, я должна была конфирмироваться.

Ульсен, наша портниха, уже приехала. Вообще-то ее звали Марет, но когда мы говорили о ней, то почему-то называли только по фамилии – Ульсен. Она была родом из Бергена, что в Норвегии. Каждую весну и осень она приезжала к нам шить одежду к новому сезону. Но в этом году явилась раньше – из-за платья для конфирмации.

Ульсен всегда высказывала свое веское слово, когда речь шла о выборе ткани, покроя и тому подобном. Она любила показать свои знания, а если не получала одобрения, то считала, что ее не ценят по достоинству, и немедленно обижалась. Мама делала все, чтобы этого не допустить, но, как бы она ни старалась, их мнения иногда расходились.

В этот раз все уперлось в ткань для моего платья. Мама вдруг решила, что на конфирмации я должна быть в белом. В Стокгольме все чаще надевали белые платья, хотя в провинции по-прежнему предпочитали черные. Но в классе многие девочки не желали отставать от столичной моды. Споры разгорелись нешуточные. Священник в них не вмешивался, он сказал, что мы можем поступать как хотим, но нужно сойтись на чем-то одном. Чтобы не отличаться друг от друга.

Для меня этот вопрос был давно решенным. Я дала клятву Ингеборг и не могла ее нарушить. Сначала казалось, что мама понимает меня, но когда выяснилось, что большинство родителей высказывались за белые платья, которые можно носить после конфирмации, она изменила свое мнение. Белое платье легко перешить, и потом, его всегда можно выкрасить в другой цвет. А с черным уже ничего не сделаешь.

– Ведь Ингеборг здесь не будет, – пыталась убедить меня мама. – И может, она сама уже передумала. Кто знает?

– Нет, мама, этого не может быть! Ингеборг всегда делает то, что обещает. Почему я должна поступать иначе?

– Но она же об этом не узнает…

– Ты это серьезно?

Мама смутилась.

– Нет, конечно, прости… Но белое платье гораздо практичнее. Считай, что я так хочу. Пусть это будет для тебя оправданием.

– Нет, ни за что! Даже не подумаю!

Мама растерялась окончательно и попыталась привлечь на свою сторону Ульсен. Но Ульсен лежала на полу, чертила выкройку и молчала, хотя было видно, что ей весь этот спор кажется детским лепетом. У нее было собственное мнение, и она не желала никому высказать поддержку.

Тогда мама обратилась к служанкам Ловисе и Эстер. Ловису я давно перетянула на свою сторону. Она сочувствовала неимущим. Поэтому лишь угрюмо покачала головой и твердо заявила, что белый никак не подойдет.

Эстер, наша маленькая горничная, напротив, поддержала маму.

– Я считаю как госпожа. Это правильно, – сказала она, кивнув своей понятливой головкой.

У самой Эстер в шкафу висело черное платье, которое ей перед конфирмацией дали в общине. Она надевала его только на похороны. Это платье оказалось почти что дурным знаком: после того как оно появилось, в ее родне раз за разом кто-нибудь умирал. А вообще-то Эстер не понимала, почему бы общине не выдавать белую ткань, раз уж она настолько практичнее. Тем более если заботиться о неимущих: ведь у девочек в этих семьях иногда бывает одно-единственное платье.

Но я не сдавалась. Стояла на своем. Если мама не даст мне черной ткани, что ж, ладно, я попрошу у общины. Или откажусь от конфирмации.

Мама снова попыталась привлечь к нашему спору Ульсен, но та благоразумно отмалчивалась.

И что-то в ее поведении подсказывало, что она в любом случае вряд ли согласится с мамой.

Тем временем пришло письмо от Каролины, и на этот раз оно было адресовано мне. Но пришло оно не из Парижа, а из Замка Роз.

Каролина сообщала, что Максимилиаму Фальк аф Стеншерна, который был приписан к полку, сражавшемуся против турок в Балканской войне, пришлось срочно отправиться в Адрианополь. Его отсутствие могло быть долгим, поэтому они собрали свои чемоданы и уехали домой. Без Максимилиама все уже было не то.

Так что они снова были в Замке Роз. И Леони вместе с ними. Каролина писала, что в замке ужасно холодно. Леони, не привыкшая к нашему суровому климату, постоянно мерзла. Письмо заканчивалось просьбой:

«Дорогая сестра! Пока мы здесь не замерзли до смерти, не могла бы ты пригласить меня и Леони в ваш замечательный теплый дом – хотя бы на пару дней после Пасхи? Это было бы так здорово!»

Дальше следовал небольшой постскриптум, полностью в духе Каролины:

«Ты ведь понимаешь, сестричка, здесь могут удивиться, почему твой брат никогда не ездит домой повидать родственников».

Хитрая Каролина! Она знала, с какой стороны подойти! Но тут ей не повезло: днем раньше я получила письмо от Веры Торсон, в котором меня приглашали отпраздновать Пасху в Замке Роз. Этого хотели Арильд и Розильда, они «соскучились» по мне, писала Вера. Это радовало. Значит, они меня не забыли.

Но как могла Каролина собираться к нам вместе с Леони, если в это же время меня ждали в Замке Роз? Разве она об этом не знала? Судя по дате, она написала свое письмо за день до Веры. Неужели они не говорили об этом? И вообще, что она себе думала? В замке она для всех была юношей. Но не могла же она ходить переодетой у нас! Как она собиралась решить эту проблему?

Я была совсем не прочь съездить в Замок Роз. Может, это был выход из моего затруднительного положения. Не лучше ли в самом деле отказаться от конфирмации? Будь со мной Ингеборг, все было бы иначе. Мы могли бы подготовиться вместе. Но теперь я была одна и, честно говоря, не испытывала ни малейшей потребности в конфирмации и причастии. Все это могло превратиться в плохой спектакль. У меня не было настоящей веры.

Я подошла к маме и сказала, что я хорошо подумала и решила: конфирмироваться мне не стоит.

Мама недоуменно уставилась на меня.

– Но, детка, кто же так поступает?.. Осталось-то всего несколько недель… Ты, кажется, не понимаешь, что делаешь. Нужно было решать гораздо раньше! А теперь уже слишком поздно!

– Это серьезно, мама! Я не собираюсь конфирмироваться.

Она с ужасом смотрела на меня.

– Но что случилось? Должна же быть какая-то причина.

– А что, обязательно нужно все объяснять?

Она подошла, положила руки мне на плечи и, пытаясь поймать мой взгляд, спросила умоляющим голосом:

– Берта, скажи, пожалуйста, что с тобой происходит?

Я отвела взгляд в сторону.

– Ты можешь посмотреть мне в глаза?

– Нет, сейчас не могу.

Сбитая с толку, она помолчала. Затем продолжила, стараясь говорить мягко и с пониманием:

– Ну послушай, дружочек! Конечно, я знаю, это из-за Ингеборг. Вы были лучшими подругами и договорились о черных платьях…

Дальше слушать я уже не могла. Я просто взорвалась.

– Перестань, мама! Ингеборг тут совершенно ни при чем. Я сама не хочу, вот и все!

– Даже если будешь в черном платье?

– Да.

– Но подумай хорошенько… Это ведь касается не только тебя…

– Меня пригласили на Пасху в Замок Роз…

Я прикусила язык. Вот уж чего не собиралась говорить!

Мама обхватила голову руками. Но ей как будто стало легче, она даже слегка улыбнулась.

– Но Берта, дорогая… ты же не хочешь сказать, что…

– Для меня это важно, мама!

Она принялась ходить по комнате. Вид у нее был такой усталый и измученный, что мне стало стыдно.

– Мамочка, прости меня… Но разве мы не можем отложить конфирмацию? В следующем году я не откажусь, обещаю!

Она остановилась и задумчиво посмотрела на меня.

– Ты кого угодно сведешь с ума, честное слово!

И все-таки она не сказала «нет», так что у меня появилась надежда. Но тут в дверь постучали – это была Ульсен. Она хотела поговорить с мамой. И мама, которая явно желала выиграть время, тут же вышла к ней. Я попыталась задержать ее, по ничего не получилось.

– Мамочка, ну пожалуйста, давай договорим! Я должна написать в замок. Они ждут ответа.

Но мама лишь отмахнулась:

– Мне нужно поговорить с папой.

И с чего это вдруг ей понадобилось? В любом случае решала она. Папа, как обычно, был с головой погружен в работу. В этот свой философский трактат, который никак не мог закончить: все время находилось что-то новое, в чем следовало разобраться.

Не знаю, что там происходило между мамой и Ульсен, но, очевидно, терпение Ульсен наконец лопнуло. Часа через два она заглянула в гостиную и сказала, что хочет поговорить с нами обеими. Вид у нее был мрачнее тучи. В конце концов, должна она знать, какую ткань мы выбрали! Она строго посмотрела на меня, потом на маму и снова на меня.

Мама обескуражено пролепетала:

– Ну, вы же знаете, что я думаю. Но может, пусть лучше Берта сама решает?..

А я мысленно была уже в Замке Роз, и этот вопрос застал меня врасплох. Ульсен смотрела нетерпеливо. Не дождавшись ответа, она выпалила на своем звонком норвежском:

– Тогда будем шить черное! Кому это платье надевать, тот и решает. Все!

– Хорошо, – устало согласилась мама, – пусть будет так.

– Отлично! – сказала Ульсен и торопливо покинула комнату, не дожидаясь, пока – не дай бог! – мы снова передумаем. Выходя, она понимающе переглянулась со мной, и я, наверное, должна была в душе поблагодарить ее за поддержку, но, как уже говорила, мысли мои были заняты другим.

На следующий день пришло еще одно письмо от Каролины, совсем в другом тоне. Похоже, она была несчастна.

«Ты знаешь, Берта, что время от времени мне снится один и тот же сон. Кошмарный сон о какой-то тайной комнате без окон. Стены увешаны портретами людей с испуганными лицами, и эти люди смотрят на меня. Но я никого не знаю… Теперь этот сон начал преследовать меня каждую ночь.

Я тебе его рассказывала. Помнишь, две рамы там были пустые, без портретов. Они были похожи на черные дыры, и из них тянуло ледяным холодом. А теперь осталась только одна пустая рама, и она предназначена для меня. Я это знаю. Скоро меня туда засосет. В эту черную бездну. Да, скоро я тоже буду там, застывшая и безжизненная.

Я попыталась разглядеть, кто оказался во второй свободной раме, но мне это не удалось. Я одновременно и хочу, и не хочу знать это.

Помнишь, однажды твой – или наш – отец показал нам портрет дамы с камелиями? Он считал, что портрет был написан сразу после ее смерти, или в те дни, когда она умирала. Мы этого сразу не заметили: она выглядела цветущей, со здоровым румянцем, на лоб ниспадали блестящие локоны. Маленький рот был свежим, как только что сорванная вишня, и казалось, что она – совсем юная девушка. Но была одна странность – лоб ее скрывала глубокая тень, которая, как сказал наш отец, «постепенно погасила свет ее глаз». Я думала, что тень похожа на траурную вуаль, но смысл был в другом.

Тень намекала на то, что эта женщина уже покинула мир живых и перешла в мир мертвых.

Так вот, мне пока не удалось рассмотреть во сне, кто там во второй раме. Возможно, я знаю эту женщину, но забыла, кто она такая. Может быть, она ждет меня?.. Я ее боюсь».

Я помню, Каролине иногда снились кошмары. Об этом сне я слышала несколько раз. Бледная и дрожащая, Каролина приходила ко мне утром, садилась на край кровати и начинала говорить. Описав сон от начала до конца, она обычно успокаивалась. И всегда повторяла, что я – единственный человек, которому она может это рассказать.

Письмо заканчивалось следующим постскриптумом:

«Не беспокойся, что я себя разоблачу. Можешь на меня полностью положиться. Я все предусмотрела. К вам я приеду, разумеется, не как твой „брат“, а как сестра. Это для Леони. А для всех вас я буду, как обычно, бывшей горничной. Леони совершенно очаровательна, но, прямо скажем, не семи пядей во лбу. При этом она достаточно умна для того, чтобы не задавать лишних вопросов. И умеет молчать. Два ценнейших качества! Без них я бы не решилась взять ее с собой. Так что не волнуйся. Леони верит мне слепо и не упадет в обморок от изумления, увидев меня в юбке. Такие вещи кажутся ей просто забавными».

Я должна была срочно поговорить с мамой! Она вместе с Ловисой пересаживала комнатные растения на застекленной веранде.

– Мама, мне нужно поговорить с тобой. Наедине.

– Ты разве не видишь, что я занята?

Тут вмешалась Ловиса, добрая душа.

– Я сама все доделаю, госпожа. Здесь немного осталось. Пусть девочка расскажет, что хочет!

Я поблагодарила Ловису и потащила маму в дом. У меня ум заходил за разум, сама я разобраться не могла. Я просто не знала, чего хочу. Конечно, я бы с удовольствием съездила в Замок Роз. Но точно так же мне хотелось, чтобы Каролина приехала к нам – одна или с Леони.

Мы вошли в мамину комнату. Она закрыла дверь и теперь стояла, молча глядя па меня. Ждала, когда я сама заговорю. И я начала без обиняков:

– Каролина спрашивает, не могла бы она приехать к нам на Пасху.

– Но тебя же пригласили в замок!

– Да, поэтому я и хотела поговорить с тобой. Дело не только в этом…

Я рассказала о Леони и о том, что Каролина хочет взять ее с собой. Мама решительно покачала головой.

– Было бы неплохо, если бы она приехала. Но, насколько я понимаю, ее пригласили в замок составить компанию Арильду и Розильде. Так что не стоит Каролине отнимать ее у них. Нет, это не годится.

Хорошо. С этим, по крайней мере, было ясно. Оставались конфирмация и приглашение в Замок Роз. Мама взяла календарь и начала перелистывать.

– Так, давай посмотрим. У вас длинные пасхальные каникулы. 22 и 23 марта, в Страстную субботу и на Пасху ты должна быть дома: как тебе известно, у тебя конфирмация. Но потом ты будешь свободна почти целую неделю. Так что, если хочешь, можешь отправляться в замок хоть на следующий день. Я не возражаю.

Я не верила собственным ушам.

– Значит, я могу ехать?

– Ну да. И скажи спасибо папе. Он считает, что тебе нужно иногда выбираться из дома.

А я-то всегда думала, что папу не волнует, как я живу. Что он даже вряд ли замечает, дома я или нет. Как же я была несправедлива!

Мама захлопнула календарь.

– Ну что, мы все правильно рассчитали?

– Да, все отлично. Но что нам делать с Каролиной?

– Одно не исключает другого!

Она снова заглянула в календарь и подсчитала, что, если Каролина приедет к нам за неделю до Пасхи, то сможет поприсутствовать на моей конфирмации, а потом мы вместе поедем в замок. Лучше и придумать было нельзя. Я пошла к себе и сразу же написала Каролине. Объяснила, почему мы не можем пригласить Леони, и попросила Каролину не обижаться на наше решение. Пусть Леони подольше поживет в Швеции, а потом – пожалуйста, мы ее пригласим.

Ответ пришел с обратной почтой. Каролина была «благодарна и счастлива», что может приехать. Леони она даже не упомянула, Зато говорила о папе.

«В Париже я часто завидовала Арильду и Розильде – тому, что у них есть отец. Моя тоска вспыхнула с новой силой и до сих пор не прошла. Мне ужасно хочется видеть своего отца, думаю об этом постоянно. Иногда я злюсь и мысленно ругаюсь с ним из-за того, что он такой обманщик, не достойный ни любви, ни ненависти. И все равно скучаю по нему. Увы!.. Пожалуйста, не передавай ему привет от меня. Если ты это сделаешь, я на тебя страшно рассержусь. Передаю привет твоей маме, обнимаю Надю и Роланда. Скажи им, что мне не терпится их увидеть».

От этих слов мне стало как-то не по себе. Вдруг ей стукнуло в голову, что сейчас, в Пасху, она должна поговорить с папой начистоту?! Это было бы ужасно. На всякий случай я написала ей несколько строчек, сказав, что встречу ее с поезда. То есть в пятницу, 15 марта, в пять часов я буду стоять на перроне. И добавила:

«Ты приедешь к нам па Страстной неделе. Я как раз об этом думала. Когда мы вместе, то всегда что-нибудь устраиваем, но, поскольку я конфирмируюсь, нам стоит вести себя потише. Дома у нас спокойно, мы все друг с другом ладим, и, наверное, нам с тобой не нужно делать ничего такого, о чем мы потом пожалеем, правда?»

Я долго колебалась перед тем, как отправить это письмо. Каролина могла обидеться. Мне не хотелось ее поучать, и все-таки необходимо было, чтобы она поняла: неприятности нам не нужны. К сожалению, я так и не узнала, как она восприняла мое письмо. Ответа я не получила.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В пятницу, 15 марта, мы – Надя, Роланд и я – стояли на перроне в ожидании поезда, который вот-вот должен был подойти. Вообще-то я хотела прийти одна, но от них невозможно было отвязаться.

День был холодным и довольно ветреным, но в воздухе уже пахло весной. Мы стояли, глядя в ту сторону, откуда должен был появиться поезд. Солнце проглядывало из-за рваных туч, рельсы блестели в его лучах.

Роланд заметил старушку, продававшую крокусы около станции. Подбежал к ней и вернулся с тремя крокусами, зажатыми в кулаке. Раньше я никогда не видела, чтобы он покупал цветы. Они были, конечно же, для Каролины. Надя тоже не хотела встречать Каролину с пустыми руками. Она взяла у Роланда несколько монет, помчалась к киоску и купила шоколадное пирожное.

Поезда не было. Он опаздывал, и Надя подпрыгивала от нетерпения. Ветер пронизывал насквозь. Мы здорово замерзли, несмотря на солнце.

И вот наконец поезд пришел!

Состав остановился, пассажиры начали выходить. У дверей собралась толпа. Не увидев Каролины, мы принялись бегать вдоль вагонов, заглядывая в окна. Может, она пряталась от нас? Шутила?

Стоянка поезда была десять минут, времени хватало, но Роланду не терпелось. Он запрыгнул в последний вагон и прошелся по всем вагонам, на случай, если она вдруг уснула или так увлеклась разговором с попутчиком, что забыла выйти. Вернулся он совершенно сникший.

– Похоже, ее в поезде нет, – сказал Роланд.

– Но она должна быть! – возмутилась Надя.

К этому времени все уже вышли. Минуты пролетали, а мы все смотрели и смотрели. Больше никто не появлялся. Поезд медленно тронулся. Мы продолжали стоять, пока он совсем не исчез из виду. Каролины не было… Перрон опустел и стало тихо.

А Роланд все держал свои крокусы. Надя была бледна и смотрела ошарашено. Мы все растерялись… Это было так странно! Домой идти никому не хотелось.

– Может, она перепутала день? – предположил Роланд.

– Вряд ли. В письме я специально подчеркнула дату и время.

– Она могла заболеть.

– Но тогда она послала бы телеграмму.

Нет, все дело в ее обычной своенравности: Каролина всегда поступала как хотела, и в этот раз тоже. Я почувствовала, что начинаю злиться. Надя стояла рядом; продрогшая и несчастная, она едва сдерживала слезы. В руках она неуклюже держала свое шоколадное пирожное. Я выхватила его и сорвала обертку. Надя попыталась остановить меня:

– Что ты делаешь? Это же для Каролины!

– Нет уж! Это для нас. А Каролина обойдется, не заслужила.

Я разделила пирожное на три части, каждому по кусочку.

– Вот так! Сами съедим!

– Мы же не знаем, что с ней случилось, – сказал Роланд. Мрачно глядя на свой кусок, он повертел его, а потом все-таки съел.

– Может, она опоздала на этот поезд и приедет следующим, – пробормотала Надя. – Давайте купим еще одно пирожное, на всякий случай.

Но в ближайшее время никаких поездов не ожидалось. На станции мы узнали, что следующий будет только глубокой ночью. Не исключено, что она могла приехать завтра, в это же время, если вообще не забыла, что мы ее ждем.

Обескураженные и грустные, мы продолжали стоять. Во мне все просто клокотало от злости. Как нам заявиться домой без Каролины? Что скажет мама?

Мама, впрочем, отнеслась к этому довольно спокойно.

– Наверное, произошло какое-то недоразумение. Она обязательно даст о себе знать.

Но она ошиблась. Было уже почти десять вечера, а Каролина так и не позвонила.

– Я, пожалуй, попробую связаться с замком, выяснить, что там произошло, – сказала мама.

Вот уж этого никак нельзя было допустить!

– Может, лучше оставить это на крайний случай? – спросила я, пытаясь не выдать волнения.

– Да, я тоже так думаю. Не стоит зря их беспокоить, – согласился папа. – Она наверняка приедет завтра.

Ну вот, хоть какая-то передышка. Мне оставалось только встать завтра как можно раньше, пойти на телеграфную станцию и позвонить в Замок Роз. Если Каролина не собиралась приезжать, она должна была немедленно телеграфировать маме. Иначе ее разоблачат, она должна это понимать!

Вечер был испорчен. Настроение у всех было хуже некуда. Надя сидела надув губы, как обиженный ребенок. Роланд тоже ходил угрюмый. Чувство было такое, будто из нас выкачали воздух. Я ушла к себе пораньше.

В комнате было холодно. Я разожгла печь, уселась перед огнем и смотрела на него, пока дрова не догорели, превратившись в мерцающие угольки. Потом забралась в кровать, взяла книгу, почитала немного, но скоро буквы стали расплываться, и я уснула.

Проснулась я среди ночи от какого-то звука. Мне показалось, он доносится из печи, но там ничего не было: огонь окончательно угас и за решеткой было темно. Я могла спать дальше.

Спустя какое-то время я снова проснулась, и опять мне почудился странный звук. Я прислушалась, но, ничего больше не услышав, решила, что разыгралось воображение. Я все-таки сильно нервничала. Завтрашние заботы уже давали о себе знать.

В третий раз я просто подскочила на кровати и теперь на самом деле испугалась. Что-то потрескивало, и вся комната была залита светом. Когда я открыла глаза, то подумала, что в доме пожар. Может, угли выпали из печи и загорелся ковер?

Но нет. Огонь горел только в печке. Кто-то его разжег. Наверное, заходила Эстер, а я не заметила. Значит, уже утро?

И тут раздался приглушенный смех.

Перед печкой кто-то сидел на корточках, протянув руки к огню. Надя, подумала я. Неужели она растопила печь? Но ведь ей запрещали это – как она могла! Темная фигура сидела абсолютно неподвижно. Только ее тень медленно качалась на стене, взад-вперед. Надя наверняка думала, что я сплю. Я осторожно выбралась из-под одеяла, опустила ноги на пол.

Фигура поднялась с корточек и медленно повернулась ко мне. Это была не Надя. Это была Каролина!

Мы так и застыли друг напротив друга. В ее глазах, отражавших огонь, плясали озорные искры. И снова раздался тихий смех.

– Надеюсь, ты не испугалась?

Я стояла как столб и не могла выдавить из себя ни слова.

– Тебе нечего бояться, сестричка. – Она протянула ко мне руки. – Ты не рада меня видеть?

Я попыталась выйти из оцепенения, но одна нога у меня затекла и подвернулась. Меня качнуло в сторону, я рухнула на пол. Каролина ринулась ко мне.

– Что с тобой?!

Она опустилась рядом, встревожено заглянула мне в глаза, но я не проронила ни слова. Она обхватила меня руками.

– Ну скажи хоть что-нибудь! Ты же раньше никогда не падала в обморок!

Она так смешно перепугалась, что мне пришлось сдерживать себя, чтобы не расхохотаться.

– Ты чудовище, Каролина. Ты это знаешь?

– Еще бы! Конечно, знаю. Но именно поэтому я тебе и нравлюсь.

– Ты это серьезно? Кому может нравиться такая, как ты?

Она улыбнулась, но рук не разжала. Обняла меня еще крепче и заботливо спросила:

– Ты не ушиблась?

Я покачала головой и начала шутливо бороться с ней, вырываясь из объятий. Это ее развеселило, и мы продолжали возиться, пока, обессилев от смеха, не свалились на пол.

– Я голодна как волк! – заявила Каролина, сделав театральный жест.

Мы прокрались на кухню, быстренько согрели чай, сделали бутерброды, взяли еду с собой наверх и подкрепились, сидя у печки.

Каролина ни словом не обмолвилась о том, почему она оказалась здесь среди ночи вместо того, чтобы приехать днем, как мы договаривались. А я вопросов не задавала. Но она могла бы попросить прощения по крайней мере! Мне, наверное, следовало бы рассердиться, но я совершенно растерялась.

В ее самоуверенности было что-то обезоруживающее. Вот она сидела здесь, как будто мы виделись только вчера, а на самом деле прошел почти целый год.

Как, кстати, она попала в дом? Кто открыл ей двери?

Этого я тоже не спросила, и вообще решила не задавать никаких вопросов. Не хотела выглядеть любопытной. Расскажет сама, если захочет.

– Твоя комната готова, – только и сказала я. – Там постелено.

– Спасибо…

– Утром я должна быть на мессе в церкви, а завтрак у нас, как обычно, в половине десятого, но ты можешь спать, сколько захочешь. Я скажу всем, что ты приехала, чтобы они не слишком удивлялись.

Я поднялась, но Каролина продолжала сидеть на полу.

– Мне нужно выспаться. Спокойной ночи, Каролина!

Я забралась в кровать, повернулась к ней спиной и натянула на голову одеяло. Какое-то время было тихо, и вдруг снова раздался ее голос:

– Ты думаешь, я поверю, что ты спишь?

– Извини… ты что-то сказала? Я уже почти уснула.

– Да брось ты, Берта! Кого ты хочешь обмануть!

Я чуть было снова не расхохоталась, но вместо этого громко зевнула и притворилась, что сплю. А на самом деле навострила уши и слушала, что происходит. Дрова почти догорели, слегка потрескивали угольки. Других звуков не было. Что делала Каролина? Может, уже ушла?

Прошло несколько минут. Ни гу-гу. Ни малейшего движения. Наверное, действительно ушла.

Не тут-то было! Раз – и с меня стаскивают одеяло! Я вскакиваю и пытаюсь схватить его. Но она швыряет одеяло на пол и плюхается сверху. Сидит прямо, точно кочергу проглотила, и глаз с меня не сводит.

– Какой же ты бываешь противной, Берта!

– В каком смысле? Я противная, потому что спать хочу?

– Да не хочешь ты ни капельки. Если бы я сейчас ушла, ты бы и глаз не сомкнула!

– Почему ты так думаешь?

– Потому что очень хорошо тебя знаю.

– На твоем месте я не была бы так уверена.

– Да ладно! Если я кого-то знаю, так это тебя. А ты всегда на себя похожа, сестренка. И слава богу! За это я тебя и люблю. Никогда не меняйся.

Ее голос вдруг смягчился, она посмотрела на меня почти умоляюще.

– Я тоже не изменилась, Берта.

Я промолчала, и в ее взгляде мелькнуло любопытство.

– А почему ты ничего не спрашиваешь?

Я пожала плечами, напустив на себя безразличный вид.

– Интересно, о чем я должна спрашивать?

– Обо мне, конечно!

– О тебе? Нет, вы только посмотрите на нее! Да я уже забыла, когда последний раз о тебе думала. И быстро отдай мне одеяло! Я хочу спать.

Она поднялась, подошла к печке и встала ко мне спиной. Одеяло осталось на полу. Я было наклонилась, чтобы подобрать его, но тут же передумала. Не я его туда бросила. Пусть Каролина и поднимает!

– Сейчас же подними мое одеяло! – потребовала я воинственно.

Она неторопливо повернулась.

– Даже и не подумаю.

Я рассвирепела. Схватила ее за руку и, указывая на дверь, прошипела прямо в ухо:

– Вон отсюда!

Ее глаза сверкнули. Мне показалось, я сейчас задохнусь от злобы. И вдруг она присвистнула – и как дунет мне прямо в лицо! Стоит передо мной, сверкая глазами, губы трубочкой, и в лицо дует. Это окончательно меня взбесило. Но тут до меня дошло, как смешно все это выглядит. Бросившись на одеяло, я одновременно плакала и хохотала, до колик в животе. А потом лежала, икая и всхлипывая.

Такая встряска была для меня чересчур… Каролина села рядом и ласково погладила меня по голове. Сейчас она была серьезной.

– Берта, дорогая, давай поговорим! Хоть минуточку. Вы, наверное, удивились, что я не приехала вчера, как мы договаривались?

Я поднялась, взяла спички, зажгла лампу на столе перед кроватью, села на постель и успокоилась. Каролина подошла с одеялом и укутала меня.

– Не хочу, чтобы ты простудилась.

Потом она рассказала, что действительно выехала тем самым поездом, которого мы ждали. Но поезд был переполнен, а ей нужно было успеть переодеться до нашей станции. Но оказалось, что это совершенно невозможно. У туалета все время стояла очередь. Не могла же она войти туда юношей, а выйти девушкой. Вот это был бы номер! Поэтому единственное, что можно было сделать, это сойти на какой-нибудь промежуточной остановке, переодеться на станции и доехать к нам следующим поездом. Беда только, что в ближайшее время, вопреки ее ожиданиям, поездов не было, и пришлось ждать несколько часов. Одной, на холодном полустанке посреди глухомани.

– Почему ты не дала телеграмму?

Да уж, телеграмму! До ближайшего телеграфа было несколько миль…

Она смотрела на меня так, что я сразу поверила. Такой взгляд не обманывает. В Каролине не было сейчас ни самоуверенности, ни бравады – только смирение и кротость.

Я, конечно, устала, но как давно я мечтала об этом! Сидеть с ней рядом при свете лампы, разговаривать по душам, спрашивать и слушать. Каролина рассказала о Париже, о Максимилиаме, который ей очень нравился, и о Софии, которая не нравилась совсем.

Она очень хорошо говорила о Леони, девушке своеобразной и, наверное, непростой, но очаровательной. Как я и предполагала, Леони была к ней неравнодушна. А проще говоря, по уши влюблена – и это беспокоило Каролину.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня.

– Тебе не кажется, что я очень странная?

– Ну да, а ты как думала?

Она кивнула и улыбнулась.

– Да я и сама так считаю. Иногда. Но чаще я кажусь себе абсолютно обыкновенной. Как бы то ни было, измениться я не могу.

– А ты когда-нибудь пыталась?

Она пожала плечами.

Время шло, уже начинало светать. Каролина описала свою жизнь в Париже, но ничего не сказала о Замке Роз, как поживают там Арильд и Розильда. В Париже Розильду показали врачу-специалисту. Она прошла курс лечения, но это не помогло. Врач сказал, что ничего не может для нее сделать. Во всяком случае, до тех пор, пока она сама не захочет выздороветь.

– А разве она не хочет?

– Не уверена. И в каком-то смысле я могу ее понять. Розильде кажется, что она получает от жизни больше, оставаясь немой. Ей не хочется растрачиваться на пустую, поверхностную «болтовню». Поэтому и не слишком огорчилась, что ее не смогли вылечить.

– Но ведь она калечит собственную жизнь! – воскликнула я.

– Нет, она так не думает. Она пытается чего-то добиться благодаря своей немоте. Ей кажется, это делает ее жизнь богаче. Когда ей нужно сказать что-нибудь другому человеку, приходится писать каждое слово, а значит, она обдумывает все намного серьезней, чем все мы. И потом, Розильда не хочет, чтобы ее жалели. Если ей потребуется сочувствие, она сама об этом скажет. Я, кстати, такая же…

– То есть ты вообще не хочешь, чтобы тебя жалели?

– Попробуй – увидишь!

Она засмеялась, довольная своим ответом, а я покачала головой.

– Нет уж, спасибо… Пожалуй, не буду.

Она встала, подошла к окну, раздвинула шторы.

– Скоро утро.

– Да, наговоримся завтра. А сейчас нам надо поспать.

Она кивнула. И точно как в моем сне – подошла и протянула руку, чтобы погасить лампу на столе передо мной. Я остановила ее.

– Нет, Каролина, пусть останется!

– Разве ты не ложишься?

– Ложусь. Но я хочу погасить свою лампу сама.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

За завтраком я рассказала о ночном явлении Каролины. Она и мама еще спали, а папа сидел с нами за столом, пролистывая утреннюю газету.

– А как она оказалась в доме?

Это спросил Роланд. И все тут же посмотрели на меня.

Действительно, как она вошла внутрь? Этот вопрос я ей так и не задала, поэтому понятия не имела. Не знаю, что меня дернуло за язык, но вместо того чтобы признаться, я сплела историю, будто Каролина разбудила меня, бросив в окно камешек. Я не хотела, чтобы они заподозрили, что Каролина попросту открыла дверь отмычкой, хотя, вероятно, так она и сделала. Каролина и не на такое способна.

– А потом вы, конечно, всю ночь сидели и болтали! – завистливо сказал Роланд, а Надя укоризненно добавила:

– Почему ты нас не позвала?

– Я ее только впустила. А потом пошла к себе и снова легла.

– Можно подумать…

В глазах Роланда читалось сомнение.

– А чего тут думать? Она меня ужасно разозлила. Заявиться среди ночи и даже не предупредить!

– Ей нужно было разбудить меня, – сказала Надя. – Я бы ее накормила.

– Думаешь, я не накормила? – вырвалось у меня сгоряча.

Они уставились на меня во все глаза. Покраснев, я объяснила, что отправила Каролину на кухню, и она сама сделала для себя бутерброды.

– Она же у нас как дома…

На самом деле для вранья особых причин не было, но я не хотела, чтобы меня подвергали перекрестному допросу из-за каждой мелочи.

– Как бы то ни было, она приехала и сейчас спит в своей комнате! – сказала я, закрывая тему.

– Вот видите, – захлопала в ладоши Надя. – Я была права! Она все-таки приехала!

Все это время папа сидел, уткнувшись в свою газету. Только теперь он опустил ее и взглянул на меня. Он ничего не сказал, но в его глазах мелькнуло что-то странное. Когда мы поднялись из-за стола, я почувствовала, как он проводил меня взглядом.

Дальше так продолжаться не могло. Как только появлялась Каролина, сразу начинались неразбериха и вранье. Она не желала ничего плохого, однако ей следовало научиться уважать других. Она должна наконец понять, что ее актерские выходки и сюрпризы могут обернуться неприятностями для тех, у кого меньше любви к приключениям. Ради нее я городила одну бессмысленную ложь за другой, и мне это надоело. Но, конечно, я все равно была ужасно рада видеть ее снова!

С тех пор как она была у нас последний раз, многое переменилось. Теперь она приехала как гостья, а не как горничная. Интересно, что она чувствовала?

Мама тоже подумала об этом.

– Наверное, ей не так-то просто быть гостьей в нашем доме. Мы должны это помнить, – сказала она.

– Не беспокойся! – возразил Роланд. – Каролина не принцесса на горошине.

В этом он был прав. А мне, к сожалению, нужно было отправляться в церковь, не дождавшись, когда она выйдет. Скоро начиналась месса. Я заметила, как Надя прошмыгнула к комнате Каролины, хоть и обещала оставить в ее покое и не будить. Мама попыталась задержать Надю, но, когда я вышла на улицу, из дома уже вовсю раздавались вопли и веселый смех. Кидались подушками, не иначе!

Когда я вернулась домой, мама рассказала, что Каролина спустилась вниз, поздоровалась с ней и с папой. Но настояла на том, что позавтракает с Эстер и Ловисой, на кухне. Маму это немного огорчило.

– Стол был накрыт, мы ее пригласили, сказали, что она наша гостья, но она даже слушать не захотела!

– Не стоит с ней так носиться, – ответила я. – Пусть делает что хочет.

– Мы просто хотели, чтобы она чувствовала себя свободно.

Мама не понимала, почему в Замке Роз Каролина обедала вместе во всеми в столовой, а у нас не могла.

– Там же она никогда не ест на кухне?

– Да, мама, но все-таки есть разница. В замке Каролина никогда не была горничной. Вот в чем дело!

Мама помолчала, а потом задумчиво произнесла:

– Это ясно, но, может быть, здесь что-то еще? У нее не очень приятный взгляд, когда она смотрит на папу…

От этих слов меня бросило в жар, но я справилась с волнением и сказала:

– Что может Каролина иметь против папы? Не понимаю.

– Нет, разумеется, папа не сделал ей ничего плохого, но, возможно, это старая обида? Помнишь, Свея с Каролиной постоянно ругались из-за женского движения, которое папа не очень-то жалует? А своего мнения он никогда не скрывал.

– Да, возможно, – ответила я и заговорила о другом.

Маме проще было думать, что все дело в политике, но она была несправедлива к папе, когда говорила, что он противник женского движения. Я ничего подобного не замечала. Напротив, политика его не особенно интересовала, а его взгляд на женщин был разве что слегка консервативным. Он не возражал против того, чтобы женщины отстаивали свои права, пусть только не становятся «воинственными», как он это называл.

Вот что меня действительно беспокоило, так это поведение Каролины. Уж не надумала ли она выяснять отношения с папой?

Мама отметила, что Каролина повзрослела и, похоже, стала более уравновешенной.

– Но какая-то она грустная, тебе не кажется?

– Да нет, я не заметила.

Но мама считала, что не ошибается.

– В этом замке не слишком весело живется. Ты и сама как в воду опущенная, когда оттуда приезжаешь.

Пока я была в церкви, Каролина много чего успела. Она ворвалась в нашу жизнь, как шторм. Эстер и Ловиса были рады, что она позавтракала с ними на кухне, а Ульсен улыбалась до ушей от того, что Каролина расхвалила мое платье для конфирмации. Настроение у всех было приподнятое.

Только папа выглядел подавленно. И за завтраком, когда я рассказывала о Каролине, он непонятно смотрел на меня. Что-то витало в воздухе… Я должна была с ним поговорить.

Когда я к нему постучалась, он не сидел за письменным столом, как всегда, а стоял у окна, глядя на улицу. Казалось, он о чем-то тяжело задумался. Он стоял спиной ко мне и обернулся не сразу. Я подошла к книжным полкам – так, для предлога.

– Мне нужно посмотреть кое-что в Скандинавской энциклопедии, – сказала я, вытащив наугад один из томов.

Книги в комнате лежали повсюду. Даже на подоконнике перед папой. Он взял ближайшую и погрузился в чтение. Я поняла, что он не решается заговорить. Точно так же, как и я. Мы стояли, уткнувшись каждый в свою книгу. Но потом он подошел и как бы вскользь, через плечо, посмотрел, что я читаю. Я знала, что он это сделает! Лучшего способа поговорить с папой было просто не придумать. Ему всегда становилось любопытно, что ты ищешь в справочнике. Обычно это заканчивалось тем, что он осторожно спрашивал: «Могу я чем-нибудь помочь?»

И сейчас он тоже это сказал.

– Я просто хотела посмотреть, что здесь написано о Мартине Лютере.

– Тебе нужно узнать о нем что-то конкретное?

– Да нет, вообще.

– Тогда лучше возьми книгу с собой, прочтешь спокойно. О Лютере здесь километры статей.

– Хорошо…

Я захлопнула энциклопедию и направилась к двери.

– Не забудь потом поставить на место.

– Конечно.

Я совершенно растерялась, в голове было пусто, оставалось только уйти. И я уже взялась за дверную ручку, когда он сказал:

– Послушай, Берта…

Я сразу же обернулась. Он стоял посредине комнаты, потирая руки, как будто ему было холодно.

– Тебе холодно, папа?

– Когда долго сидишь неподвижно, всегда немного мерзнешь.

– Сказать Эстер, чтобы растопила печь?

– Да нет, я сам справлюсь. Дрова есть.

Мы помолчали. Я так и продолжала стоять в дверях.

– Хочешь, я тебе помогу?

– Спасибо, мне будет приятно.

Я отложила книгу и открыла печную дверцу. Дрова мы, не торопясь, заложили вместе, а папа поджег. Пламя занялось сразу и загудело так, что затряслись дверцы поддувала. Папа открыл их, взял кочергу и протолкнул пару поленьев подальше внутрь.

– Берта, – сказал он, не глядя на меня, – ты знаешь, как Каролина попала этой ночью в дом?

Сердце мое ушло в пятки.

– Что?..

– Ночью я работал. Засиделся допоздна, так что слышал, как пришла Каролина.

Он выдержал паузу и испытующе посмотрел на меня.

– В доме все уже спали, кроме меня. Около половины двенадцатого я услышал какой-то звук со стороны сада. Было похоже, будто кто-то ковыряется в замке, пытаясь проникнуть в подвал. Еще через несколько минут звук раздался снова, на этот раз со стороны веранды. Я выглянул и увидел, что это Каролина. Я догадался, что она не хочет будить нас среди ночи, но подумал, что она выбрала слишком своеобразный способ, и решил над ней подшутить. Осторожно пробрался в прихожую и приоткрыл входную дверь. Представляю, какое у нее было бы лицо, если бы она меня увидела! Но, обнаружив открытую дверь, она прошмыгнула и исчезла, как мышка. Я себя не выдал, но она наверняка поняла, кто ей открыл. Свет горел только в моей комнате.

Папа замолчал, повернулся ко мне спиной и снова подошел к окну. Из деликатности он ни словом не обмолвился о том, что я наврала о камешках, брошенных в окно. В его голосе не было упрека, так что я могла не стыдиться. Наверное, он все понял, но я не находила что сказать.

– Видишь ли, Берта, я просто хотел рассказать тебе об этом, поскольку понял, что ты ничего не знаешь. Но у тебя, наверное, были свои причины сочинять. Ты хотела выгородить Каролину.

– Прости меня, папа…

– Ладно, забудем об этом. И никому не скажем. Маме будет трудно понять, почему Каролина так себя ведет.

– Ты на меня сердишься?

– Нет, не сержусь, но вот что меня удивляет… Ты, кажется, стала плясать под чужую дудку. Это на тебя не похоже. Нужно быть осторожней, девочка моя, чтобы тобой не пользовались.

Он повернулся ко мне с заботливой улыбкой, но я опустила глаза.

– Я знаю, папа. Мне и самой это не нравится.

Он кивнул и сказал тихо:

– Каролина странная девушка, ей хочется завоевать всех вокруг.

– Да, похоже на то.

– А сама-то она что чувствует? Мы для нее что-нибудь значим?

– Я думаю, она нас любит. Хотя по-своему, конечно. Ее не так-то просто понять.

Папа вздохнул и вернулся к своему столу.

– Что верно, то верно…

Это было сказано от души. Он собрал бумаги, сел за стол и снова погрузился в свои мысли.

Потом я зашла к Каролине. Они с Надей лежали на полу у печки, разомлев от тепла. Увидев меня, Надя закричала:

– Сюда нельзя! У нас свои секреты. Уходи!

Каролина попыталась уговорить ее, чтобы я осталась, но Надя вдруг заупрямилась, как маленький ребенок. Ей нужно было все внимание Каролины. Точно так же она вела себя и раньше, когда Каролина жила с нами. Надя смотрела на нее как на свою собственность. Она так сильно привязалась к Каролине, что я даже подозревала, будто она чувствует в ней родную кровь. Возможно, папа чувствовал то же самое?

Но Каролина в этот раз вела себя на удивление скромно, и Роланд, влюбленный в нее, тоже успокоился; они вели себя скорее как брат и сестра. Я даже начала верить, что Каролина решила наладить с нами простые родственные отношения, и если так, то ей это удавалось.

Сама я видела ее не так часто, как мне хотелось. У меня были последние уроки катехизиса, отнимавшие почти все время. Но я надеялась наверстать упущенное после конфирмации, когда мы поедем в Замок Роз.

Однажды, придя из школы в перерыве на завтрак, я увидела Каролину в прихожей: она драила пол, стоя на коленях. В отдалении маячила мама, и я знала: ей не нравится, что Каролина берет на себя роль служанки. Мама хотела, чтобы она была просто нашей гостьей. В воздухе собирались тучи.

– Ну зачем ты это делаешь?! – прошептала я Каролине.

Она скривила губы в презрительной усмешке.

– А какая разница? Сама подумай! Что бы ты предпочла: быть гостьей или служанкой в доме собственного отца?

Хорошо, что мама ничего не услышала! Я шикнула на Каролину и быстро ушла, пока она еще чего-нибудь не брякнула. Кажется, она ступила на тропу войны.

Но когда мы столкнулись с ней в следующий раз, было видно, что она раскаивается. И больше за грязную работу она не бралась.

В один из вечеров, когда мы остались наедине, я не удержалась и спросила, как она попала в дом той ночью, когда приехала.

– Это было несложно.

– Вот как? Но ведь все двери были заперты!

– Покажи мне замок, который я не смогу открыть!

Она таинственно улыбнулась и перенесла лампу на пол – так, чтобы мое лицо было освещено, а ее осталось в тени. Но я чувствовала, что она улыбается. Это было слышно и по голосу, когда она самодовольно прошептала:

– Да будет тебе известно, двери сами открываются, когда я прихожу.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Бабушка обещала приехать на конфирмацию. Мы ждали ее к Великому Четвергу. Но в среду вечером она позвонила и сказала, что простудилась и приехать не сможет. А ведь она была так мне нужна! С тех пор как Ингеборг исчезла, я не слишком-то много размышляла об истинном смысле конфирмации. Я просто зубрила, чтобы хорошо отвечать на уроках, послушно ходила в церковь каждое воскресенье и считала, что, в общем, делаю все, что нужно. Но однажды я услышала слова, которые глубоко меня взволновали:

«То, что происходит лишь один раз в жизни, невозможно потом изменить или сделать лучше. Конфирмация бывает только один раз, подумайте об этом! Вы должны получить от нее все, что она может вам дать».

Об этом нам напомнил наш добрый священник, и на этот раз его слова попали точно в цель – в мою бедную бесчувственную душу.

Все невозвратимое – то, что происходит один раз в жизни, – всегда производило на меня сильное впечатление. Раньше я просто не понимала, насколько серьезный и важный шаг мне предстоит сделать. Я осознала это только теперь.

Но присягнуть в вере… Нет, не могла я верить во все это! Воскресение из мертвых! Святая Троица!.. Значит, я буду стоять в церкви и лгать. Давать слово, прекрасно зная, что не сдержу его.

Земля существует миллиарды лет, человечество – несколько сот тысяч, а христианство – всего лишь неполные две тысячи. Как же быть с теми, кто жил до Христа, понятия не имел о его грядущем пришествии и не принадлежал к «святой соборной церкви»? Неужто вовеки гореть им в адском огне? А те, кто исповедовал другие религии и, стало быть, не имел истинной веры? Мои одноклассницы тоже вряд ли во все это верили, но их это явно не огорчало. Почему же я так переживала?

Конечно, можно было найти отговорку. Например, что Библию нужно воспринимать не буквально, а символически, образно. Но ведь это значит обмануть тех, кто верит по-настоящему? Разве это не лицемерие? Можно ли в самом деле допускать компромиссы в том, что касается веры?

Вот о чем я хотела поговорить с бабушкой. Все не могло быть так несправедливо, как казалось. Иначе нет никакой высшей силы! Иначе, кроме своего всемогущества, Бог ничем не отличается от нас, живущих на земле.

Да, это нужно было как-то объяснить.

Бабушка была в церкви на конфирмации Роланда, а он тогда верил не больше, чем я. Если бы не было никакого объяснения, она бы не стала слушать, как он лжет и бросается пустыми обещаниями. Бабушка была порукой тому, что все не зря. И вот она не приехала! Я утешала себя только тем, что она хотела приехать. Значит, она видела в конфирмации какой-то смысл, хотя наверняка понимала, что особой веры у меня нет. Я могла положиться на бабушку – даже если ее не было рядом.

Больше мне не с кем было поговорить.

Каролина никогда не конфирмировалась. Она об этом ничего не знала, да и вряд ли размышляла на подобные темы. Маму я бы просто поставила в тупик, а у папы хватало своих раздумий. Но ведь священник должен был понимать, что вера сильна далеко не у всех. Однако позволял же он всем стоять в церкви и бубнить заученный наизусть Символ веры! Странно, честное слово!..

Это было непростое испытание. Я заставляла себя надеяться, что, несмотря на всю фальшь, которую я чувствовала, существует какой-то скрытый смысл, который я когда-нибудь обнаружу.

Кстати, я все-таки не удержалась и спросила Каролину, почему она не конфирмировалась. Она удивленно посмотрела на меня и ответила, что об этом даже речи никогда не возникало. Никто не интересовался, есть ли у нее такое желание.

– А оно у тебя было?

Каролина пожала плечами.

– Не знаю. Я ведь неверующая.

– А твоя мама?

Она покачала головой. Когда Каролине пришла пора конфирмироваться, ее мамы давно уже не было.

– Я ничего не имею против самой роли. Я бы сыграла ее великолепно. Выглядит очень даже заманчиво – такая торжественность в церкви… Ты ведь знаешь, что я актриса.

Вероятно, на лице у меня отразился ужас, потому что она вдруг обняла меня и с улыбкой сказала:

– Да нет, я просто шучу. Для меня найдутся роли и получше.

Рано утром в субботу, когда я собиралась в церковь, позвонила бабушка. Она хотела, чтобы я знала, что она обо мне помнит. Рядом никого не было, и я воспользовалась случаем, чтобы поговорить с ней.

– Бабушка, а ты веровала, когда конфирмировалась?

Немного помолчав, она ответила:

– Думаю, я смогла себе это внушить.

– Но, бабушка, разве это не лицемерие – конфирмироваться, если не знаешь, веруешь ты или нет? А я об этом понятия не имею!

– Ты не одна такая, дружочек.

– Тем хуже! Значит, поколение за поколением стоит в церкви и лжет. Зачем? Ну конечно, затем, что так положено. Так должно быть…

Снова зависло молчание. А потом бабушка спокойно сказала:

– Ты говоришь, что не знаешь, веруешь или нет. Правильно?

– Да…

– Но тогда ты точно так же не можешь утверждать, что ты не веруешь, не так ли?

– Да, не могу…

– А ты хотела бы верить?

Это был неожиданный вопрос. Откуда же мне знать? Я никогда об этом не думала.

– Вот видишь!

Бабушка высморкалась. Она была все еще простужена.

– Берта, детка, завтра ты можешь спокойно идти к причастию. Люди очень часто делают то, чего не понимают. Подумай о том, что мы все похожи. Никто ничего не знает. Все сомневаются. Человек хочет. Или не хочет. Или не знает, хочет ли. Или не знает, чего хочет. Страстно желает веровать. Или отказывается от веры. Вот так. Это постоянная борьба. Даже священники не все понимают. Они тоже могут сомневаться.

– Но разве можно верить в то, чего не понимаешь, бабушка?

Она на секунду задумалась. А когда отвечала, в ее голосе угадывалась улыбка.

– Да, Берта, думаю, что можно, – сказала она. – Хотя это не так просто. Но становится проще, если помнить, что не все на свете доступно разуму. И ты не должна чувствовать себя лицемеркой. Ты ведь показала, что относишься к конфирмации серьезно. Этого достаточно.

Потом она попросила позвать Каролину. Сказала, что хочет слышать ее голос. Мало кого я видела счастливей, чем Каролина, когда я передала ей, что бабушка хочет с ней поговорить…

Ну вот. Я наконец-то конфирмировалась. Но помню я не особенно много. Думаю даже, что от конфирмации Роланда у меня осталось больше впечатлений. Субботний экзамен накануне Пасхи прошел, во всяком случае, хорошо. Священник у нас добрый.

– Я уверен, что вы всё выучили как следует, и я не собираюсь устраивать вам настоящего экзамена, – сказал он почти извиняющимся тоном. – Чтобы вы не нервничали, я расскажу, какие вопросы буду задавать. Таким образом, вы сможете больше думать о смысле своего первого причастия.

Так мы узнали, на какие вопросы придется отвечать. Но что касается смысла… Интересно, многие ли из нас его понимали?

Некоторые девочки всерьез беспокоились, уместно ли на причастии плакать. Мнения разделились. Одни считали, что даже необходимо. Нужно показать, как ты взволнована и растрогана.

Другие утверждали, что слезы могут выдать нечистую совесть. Те, кто плачет, возможно, вовсе не достойны приступить к Господней трапезе. Нельзя «осквернять» причастие – от этого грех становится еще больше.

Ингеборг тоже говорила о нечистой совести, но она имела в виду совсем не то, что эти маленькие дурочки, которые исподтишка следили друг за другом и шептались, кого можно считать нечистым. Для них «нечистой» была любая девочка, которая гуляла с парнями по вечерам и поздно приходила домой.

Рассказывали об одной девочке, которая конфирмировалась несколько лет назад. Она безудержно рыдала перед алтарем, а потом поперхнулась облаткой и вином. Она каждый вечер гуляла на улице и приводила парней к себе. И вот наступила расплата. Иисус не захотел, чтобы она причастилась его тела и крови. Поэтому и попало не в то горло. А через несколько месяцев причина открылась – девочка была беременной.

Большинство девочек решило не плакать. Они не хотели рисковать. Но атмосфера была напряженной. Пересудам не было конца. Особенно доставалось одной девочке, чье поведение считали сомнительным. Она постоянно врала и ни за что не желала признаваться в проступках, в которых ее подозревали. Вот теперь-то все станет ясно! Наверное, она заплачет и разоблачит себя пред лицом Господа. Любопытно будет посмотреть. Все тайное в конце концов становится явным.

Да, у алтаря нужно смотреть друг за дружкой в оба!

Но перед причастием были литургия и долгая исповедь, так что за это время многие устали, и когда мы наконец подошли к алтарю, вряд ли у кого-то нашлись силы, чтобы «шпионить». Некоторые нервничали, некоторые были по-настоящему взволнованы серьезностью момента, и, вероятно, несколько слезинок все же упало.

Когда вместе с другими я встала на колени у алтаря и услышала, как священник, переходя от одной девочки к другой, тихо повторяет: «Тело Христово, за тебя преданное!» и «Кровь Христова, за тебя пролитая!» – я вспомнила об Ингеборг.

Время от времени кто-нибудь из сидевших в церкви приглушенно покашливал, сморкался или шаркал ногами. Был слышен каждый звук. По обе стороны от меня на коленях стояли девочки в белых платьях. В черных платьях, не считая меня, были только две конфирмантки.

Когда священник подошел ко мне, все мои мысли были об Ингеборг. Я представляла, что она, может быть, сейчас тоже стоит на коленях в своем черном платье и думает обо мне – в какой-то церкви далеко отсюда. Мне казалось, наши мысли встретились. Это было сильное переживание.

Когда церемония закончилась, все собрались на заднем дворе. Там были школьные учителя и множество знакомых. Все говорили, что сегодня мы сделали первый шаг на пути к взрослой жизни. Но я считала, что сделала этот шаг давно когда узнала, что у нас с Каролиной, возможно, общий отец. И потом, когда мы приехали в Замок Роз, я окончательно распрощалась с детством. Ребенком скорее я чувствовала себя именно сейчас.

Каролина тоже была в церкви. Она сидела между Эстер и Ловисой, в стороне от нашей семьи. Но во двор вышла с Надей.

Когда мы вернулись домой и я получила подарки, мама по-настоящему меня порадовала. Она не забыла об Эстер. Купила ей серебряную брошь, цветок из шелка и красивый шарф к ее черному платью. Это было самое замечательное из того, что случилось в тот день. Эстер была так счастлива!

Роланд и папа фотографировали меня – я позировала в своем платье. А потом папа решил снять меня вместе с Роландом и Надей и поставил нас у стены. И тут я почувствовала на себе взгляд Каролины! Глаза у нее были черные, зловещие… В следующее мгновение она молнией сорвалась с места, подбежала и втиснулась между Надей и мной. И с вызовом уставилась на ничего не понимающего папу.

А как хорошо все шло до этого! И что будет теперь? Папа сказал, что хочет сфотографировать «всех своих детей». И поскольку Каролина – его ребенок, она рассудила, что тоже должна быть на этом снимке!

Прошло несколько секунд. Надя прильнула к Каролине, а Роланд улыбался. Они ни о чем не подозревали и восприняли это как удачную шутку.

– Снимай, папа! – весело выкрикнула Надя.

Сверкнула вспышка, а потом Каролина незаметно вышла из комнаты.

Больше ничего не произошло.

Вечером, придя к себе, я зажгла две свечи: одну за Ингеборг и одну за себя. Папа сделал несколько снимков, на которых я была в черном платье. Когда их проявят, я решила выбрать лучший, положить в конверт и отослать Ингеборг. Пусть она знает, что я сдержала свое слово.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В ночь перед нашим отъездом в Замок Роз я проснулась от жуткого тарарама. Вой сигнальной трубы, топот копыт по мостовой, звон колоколов, крики, переполох… Это могло означать только одно – пожар!

Пожарная станция находилась в нашем квартале, и я видела в окно, как отправляются пожарные кареты. Их снарядили в считанные секунды, и вот лошади уже мчались, громыхая телегами с инструментами и бочками с водой. Пожарные уехали все до одного – значит, горело сильно. Пламя поднималось высоко в небо, освещая комнату. И в доме скоро запахло дымом.

Я оделась и сбежала вниз. Все уже собрались на веранде, откуда был виден пожар. Казалось, что огонь совсем близко, но Ловиса нас успокоила. Горящий дом находился гораздо дальше, и ветер дул не в нашу сторону. Но это все равно выглядело страшно. Перепуганные люди метались по улице – они боялись, что огонь перекинется на их дома.

Говорили, что в доме, который горел, был какой-то праздник. Лампу, висевшую под самым потолком, забыли погасить, загорелась штора, и пламя быстро распространилось. Сейчас оно добралось уже и до соседнего дома.

Нам пока было нечего бояться. Мама послала Ловису узнать, не нужна ли какая-нибудь помощь. Мы могли приютить тех, кто остался без крыши над головой, пока все не устроится.

Ловиса ушла и вернулась с пожилой супружеской парой. Бедные старики нас очень благодарили. Теперь им было где спрятаться от огня и дыма. Мы напоили их кофе и коньяком, чтобы они согрелись. Женщина без конца причитала о золотых часах, оставшихся на ночном столике в спальне. Другие украшения и ценные вещи она захватила с собой. А часы, которые были дороги ей, как память, – не успела. Ей подарили их в день конфирмации, почти шестьдесят лет назад.

Роланд вызвался сбегать к пожарным, узнать, не могут ли они что-нибудь сделать. Мама была не в восторге от этой идеи, но старушка так благодарила, что маме не хватило сил отказать.

Было уже почти пять часов. Солнце еще не взошло, и мы ждали, когда рассветет. Утром пожар выглядит не таким страшным.

Вдруг я заметила, что Каролины нет. Ее вообще не было видно все это время.

– Пойду разбужу ее! – воскликнула Надя, сидевшая на коленях у папы, но он удержал ее.

– Не надо. Пусть Каролина поспит. И Берте тоже нужно отдохнуть перед дорогой.

Но разве я могла уснуть! Я стояла у окна, наблюдая, как тушат пожар. Иногда казалось, что пламя разносится во все стороны. А если загорятся и другие дома? Тогда сгорит весь город…

Роланд вернулся с утешительной новостью: золотые часы наверняка будут спасены. Огонь не добрался до спальни наших знакомых, его удалось погасить еще возле кухни. С другим домом было гораздо хуже: он полыхал вовсю.

Наконец стало светло. Ловиса подала завтрак. Но Каролина так и не появилась.

– Пора ее разбудить, – сказала мама. – Уже почти девять.

Надя помчалась наверх, и через секунду донесся испуганный крик:

– Ее здесь нет! Каролина ушла!

Я рванулась по лестнице – и точно. Каролины в комнате не было. Она исчезла, вместе с сумкой и пальто. Наверное, уже уехала.

И даже записки не оставила!

Я ничего не могла понять. Мы должны были отправиться вместе через пару часов. Что она хотела этим сказать?

– Да она на пожар пошла смотреть, точно, – сказала Надя.

Но в таком случае она не взяла бы с собой сумку!

Мама покачала головой, озабоченно посмотрела на меня.

– Какая теперь может быть поездка? Без Каролины… Все-таки до чего же она странная! Ехала к нам – села не на тот поезд. А когда вам уезжать, взяла и исчезла! Ты ведь не поедешь одна?

Но именно это я и собиралась сделать! Почему я должна менять свои планы из-за Каролины? И без нее прекрасно доберусь. Пусть ей станет стыдно!

– Ну и что, все равно поеду! – заявила я как можно уверенней.

– И правильно сделаешь, – сказал папа. – Поезжай!

Но мама сомневалась.

– Не уверена, что это правильно, – возразила она.

– Знаешь, что я об этом думаю? – продолжил папа. – Берта не должна зависеть от Каролины. Пусть решает сама.

Было начало одиннадцатого, пожар уже почти потушили, и я могла со спокойным сердцем отправляться на станцию. Багаж был небольшой, только легкая сумка, так что можно было пройтись пешком.

Каролина наверняка уехала ранним поездом. Должно быть, у нее появилась какая-то идея, и в спешке она забыла, о чем мы договаривались. Сначала я расстроилась. Конечно, я представляла, как мы будем ехать вместе: в дороге нам всегда было так весело! Обидно, что она это забыла… Но потом я успокоилась. В конце концов, в поезде можно почитать – я взяла с собой толстую книгу.

Когда я подошла к станции, поезд уже стоял. Отправка была через пятнадцать минут. Я заняла место у окошка в пустом купе. Был праздник, второй день Пасхи, так что народу собралось не так много. Я откинулась на спинку, закрыла глаза. Ночью выспаться не удалось, поэтому, как только поезд тронулся, я начала дремать и скоро уснула мертвым сном. Перестук колес убаюкивал, вагон покачивался, как колыбель, и проспала я не меньше часа.

Но вот я открыла глаза – и что же увидела!

Напротив сидела Каролина, уже переодетая моим «братом». На столике между нами стояли: пакет с бутербродами, картонка с пирожными, термос и две фарфоровые кружки. А сама Каролина, казалось, спала, как сурок.

Но веки у нее предательски подрагивали, и вдруг она вскочила со своего места и обняла меня.

– Глупенькая! Ты, конечно, решила, что я уже не появлюсь! – засмеялась она. Порывисто взяла картонку, открыла и показала, что в ней.

– Смотри! Здорово, да? Кофейные пирожные от Линнея. И бутерброды. Ловиса для нас сделала.

Она задорно смотрела на меня, довольная, как ребенок.

– Мы с тобой отлично прокатимся. Как в прошлый раз, помнишь?

Еще бы! Конечно, я помнила… Но где она пропадала все утро?

Так ведь пожар же! Нужно было помочь! К горящему дому она прибежала одной из первых и потом все время что-то делала. На пожаре все должны помогать. Она думала, мы догадаемся.

– А где была твоя сумка?

Ах да! Сумку она упаковала еще вчера. Спать не ложилась, так всю ночь и просидела. Как будто предчувствовала: скоро что-то произойдет. И когда увидела огонь, сразу лес помчалась туда. А сумку оставила на кухне. Забрала потом, когда заскочила со всеми попрощаться.

– А ты как раз только что ушла, – сказала она и недовольно добавила: – Надя говорит, ты решила, что я сбежала! Ты действительно так подумала?

– Да. А что мне оставалось думать? Твоей сумки не было. Я решила, что ты уехала без меня.

Она покачала головой и так ласково улыбнулась, что я взбеленилась.

– Прекрати, Каролина! Ты вовсе не ангел!

Она захохотала, как ненормальная.

– Что тут смешного? – прошипела я, разозлившись еще сильнее.

– Сама подумай! Пожар. Город в опасности. А ты шастаешь по дому, ищешь везде мою старую сумку.

Я почувствовала себя идиоткой. И, поймав ее улыбающийся взгляд, вдруг увидела себя ее глазами: вокруг полыхает огонь, а я хожу по дому, шарю по всем углам…

– Конечно, это было глупо! Тебе, наверное, не нужна такая сестра? – выпалила я с досадой и злостью.

Она сразу же посерьезнела.

– Сестра? Да нет, ты знаешь, я на это больше не претендую. Я была вашей гостьей, вот и все.

Это прозвучало без обиды, всего лишь печально, и я тут же раскаялась:

– Прости, пожалуйста. Я не хотела грубить. Мне просто стало стыдно из-за своей глупости.

Каролина кивнула и занялась бутербродами. Шурша оберточной бумагой, она выжидательно улыбалась.

– Ну что, начнем с печеночного паштета?

Она протянула мне большой аппетитный бутерброд. Ее лицо сияло. Сейчас она была такой, как в моих мыслях, когда я по ней скучала. Заботливой и великодушной. Совершенно неотразимой. О ее неприглядных чертах в такой момент было легко забыть.

Но до чего же мне хотелось наконец решиться и поговорить с Каролиной о всех недоразумениях, заставлявших меня сомневаться в ней! Я никому так не верила, как Каролине, и в то же время никто не вызывал у меня такого недоверия. Но как объяснить ей это, чтобы она поняла? Если я сама никак не могла разобраться…

Она часто заставляла меня раскаиваться и чувствовать себя несправедливой. Вот и сейчас мне казалось: она такая открытая и честная, а у меня одно коварство на уме. Она прямо говорит, что думает, а я хитрю, скрывая свои мысли.

Я окинула взглядом ее элегантный мужской костюм и промычала с набитым ртом:

– А где ты переоделась?

– Здесь, в поезде. На самом деле хотела сделать это раньше, на товарном складе, но не успела. Надо было сначала вымыться.

Каролина рассказала, что вернулась с пожара вся в копоти и пропахшая дымом, ополоснулась у нас дома и одолжила у Роланда велосипед, чтобы успеть к поезду. Все старались ей чем-нибудь помочь.

Она задумчиво посмотрела в окно.

– Надя так привязана ко мне… Мы понимаем друг друга. Она бы наверняка обрадовалась, если бы узнала, что мы сестры.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Но ты ведь не хочешь, чтобы так было на самом деле?

Она сказала это без горечи, словно о чем-то давно известном.

– Зачем ты так говоришь, Каролина?

– Мы ведь должны когда-нибудь разобраться, что нас связывает.

– А разве мы не знаем?

Она задумалась на минуту, потом ответила:

– Ну, я-то знаю, как я к тебе отношусь. Но понятия не имею, что значу для тебя. Такое впечатление, что ты вообще не представляешь, кто мы друг для друга.

Я промолчала. Мне нечего было возразить. В следующее мгновение улыбка вновь засияла на ее лице и она сказала:

– Все, хватит о грустном! Не сидеть же всю дорогу такими серьезными. Мы-то с тобой умеем повеселиться!

И мы набросились на кофейные пирожные. А потом изо всех сил старались устроить такое же бурное веселье, что и в нашу первую поездку в Замок Роз. Но в общем, просто вспоминали, что мы делали и говорили в тот раз. Это было смешно. Мы хохотали до упаду.

И вдруг замолчали. Каролина посмотрела на меня так, будто просила прощения.

– Не стоит пытаться вернуть счастливые минуты, – сказала она тихо.

– Конечно. Нам и без того будет хорошо, – ответила я.

Она уставилась в окно, и мы долго сидели молча. Не глядя друг на друга. Но наше молчание не было тягостным – напротив, оно успокаивало. Быть близкими – это не значит все время шутить и смеяться. Мы обе чувствовали, что для доверия нам не нужны слова. От этого мне стало легче, и я прервала молчание первой:

– Не хочешь рассказать, как там сейчас в замке?

Она помедлила и сказала, подбирая слова:

– Есть вещи, которых я не понимаю. Там все как будто замерло и чего-то ждет. А чего – никто знает. Ничего не происходит. Но при этом такое чувство, что может произойти что угодно. Когда угодно. Нет, не могу объяснить… Сама увидишь, когда приедем.

– А как Париж?

Ну, тут было море впечатлений. У Арильда и Розильды тоже, ведь они практически никогда не покидали замка. В Париже они были на верху блаженства.

– К тому же они встретились со своим отцом…

Каролина осеклась и тяжело вздохнула.

– Я понимаю, что они чувствовали… В каком-то смысле я тоже была на их месте… Когда приехала к вам и увидела папу через столько лет. Только я не могла открыться… Папа ведь ничего не должен знать, правда?

Я не ответила, и Каролина погрузилась в свои мысли. А я почему-то вспомнила тот страшный сон, о котором она мне писала. Я не проронила ни слова, но Каролина вдруг побледнела и, глядя на меня широко раскрытыми глазами, сказала, словно прочла мои мысли:

– Молчи! Я не хочу об этом говорить.

– О своем сне?

– Да. Сны бывают слишком ужасными…

– Может, этот кошмар больше не повторится, – попыталась я успокоить ее.

Она посмотрела на меня невидящим взглядом.

– Повторится. Я точно знаю. Он будет преследовать меня всю жизнь.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Первое, что мы услышали, подъезжая по липовой аллее к Замку Роз, был бой часов, доносившийся с башен-близнецов, – заунывный звон, который всегда напоминал мне о поминальной службе.

Мы вышли из экипажа, и когда я увидела замок, темный и мрачный, громадой вырастающий передо мной, меня вновь охватило знакомое чувство нереальности.

ASTRA REGUNT ORBEM

DIRIGIT ASTRA DEUS

Звезды правят миром,

Но над звездами – Бог.

Это был фамильный девиз рода Фальк аф Стеншерна, выбитый в камне над воротами. Как обычно, я остановилась на минуту поразмышлять об этих словах. Мне было ужасно тоскливо, а тут еще я вдруг обнаружила, что Каролина исчезла. Убежала, оставив меня в одиночестве. Был вечер, все в замке уже поужинали, и молчаливая служанка принесла чашку чая мне в комнату. Каролина, очевидно, предпочла пить свой чай без меня. Во всяком случае я ее в тот вечер больше не видела.

В большом камине горел огонь, но комната все равно оставалась холодной. Я замерзла. Жуткий холод стоял и в коридорах, хотя был уже конец марта и весна давно вступила в свои права. Но здесь, в стенах замка, зимняя стужа не собиралась сдаваться еще несколько месяцев.

Первый вечер в замке я почти не помню. Я устала. Слишком долгим оказался этот день, который начался с пожара в моем городе и закончился холодной комнатой в Замке Роз.

Помню как сквозь туман, что в дверях промелькнула Амалия, поздоровалась со мной. Но Арильда и Розильды дома не было. Они были в гостях у Софии Фальк аф Стеншерна, и в замке их ждали только к утру.

Понятия не имею, почему исчезла Каролина, но смутно помню, что она приходила ко мне ночью, сидела на краешке кровати. Ее снова напугал какой-то сон, она взяла мою руку и крепко сжала.

Даже не знаю, как описать ту неделю в Замке Роз. Произошло так много всего, что сложно рассказать все по порядку. Картинки мелькают перед глазами, одна вытесняет другую, и не так-то просто разложить их по полочкам. Например, я вижу Арильда, он идет навстречу мне по коридору. Он простужен, нос покрасневший, волосы темнее, чем я их помню, глаза тусклые – не такие ярко-голубые, как всегда. На нем черная рубашка, шея укутана шарфом. Рядом с ним – большая черная собака, я ее не видела раньше.

Арильд, кажется, смущен. Он неуверенно улыбается, приветствует меня и говорит, что мы давно не виделись. В полумраке коридора глаза собаки поблескивают, влажный красный язык свешивается из открытой пасти. Я пытаюсь погладить ее, она не дается, и мы с Арильдом расходимся по своим комнатам.

На следующей картинке – Розильда. Она стала еще красивей, но при этом бледней обычного. Рыжие волосы, спадающие до самого пола, окутывают ее, словно мантия. Мы в ее комнате, она стоит перед камином, похожая на статую, в своем тонком белом платье. Она не желает мириться с зимой и тоскует по Парижу. В своем блокноте для разговоров она пишет:

NurwerdieSehnsuchtkenntweisswasichleide…

Что означает: «Лишь тот, кто знал тоску, поймет, как я страдаю…»

Это написал Гёте.

Потом я вдруг вижу Амалию. Она идет рядом со мной, бессловесная, как тень. Не произнося ни слова, лишь излучая благожелательность, своим поведением она как бы говорит: я здесь и всегда к вашим услугам, когда понадоблюсь. Амалия никогда не выясняет, что происходит вокруг, но у нее потрясающая способность чувствовать, когда она нужна.

Акселя Торсона я увидела рано утром из окна и сразу же помчалась к нему. Он чистил свою трубку.

– Надо же, Берта приехала! Добро пожаловать!

Я спросила, не сердится ли он на меня за то, что я приехала. Обещала ведь, что не появлюсь, пока он не позовет. Но он не ответил.

– Я всего на несколько дней…

Он молча кивнул. Глаза были серьезными. По его сосредоточенному взгляду я поняла: он думает о том же, что и я, – о трагической тайне, о которой никто из нас не решался сейчас заговорить.

Веру Торсон, жену Акселя, помню совсем смутно. Она занималась хозяйством и маячила где-то на заднем плане. Со своим практическим складом ума она постоянно заботилась о том, чтобы всё и все были в порядке, включая собственного мужа.

Каролина, разумеется, тоже мелькает в этих картинках. Почти всегда на расстоянии, с кем-нибудь из обитателей замка. Это была уже не та Каролина, что у нас дома, но ничего другого я и не ожидала. Я знала, что она изменится, как только мы сюда приедем. И что сама я буду смотреть на нее другими глазами.

Каролина говорила, что в замке ничего не происходит, что все как будто замерло, но с этим я вряд ли могла согласиться. Я чувствовала: что-то изменилось, стало другим. Не могу сказать, что именно, и, возможно, это было связано с тем, что я не была здесь слишком давно и многое успела забыть.

Но в любом случае кое-какие внешние изменения все же произошли.

Появился умнейший пес но кличке Помпе – так звали одну из собак Карла XII. На самом деле хозяином Помпе был Максимилиам. Он разрешил Арильду взять пса под свою опеку, пока сам был на военной службе.

Леони тоже оказалась весьма своеобразной, и ее не так-то легко описать.

Впервые я увидела ее утром, на следующий день по приезде в замок. Сначала я не поняла, что это Леони: я не сомневалась, что она вместе с Арильдом и Розильдой в гостях у Софии Стеншерна. Ведь они были родственницами, и именно София пригласила ее в замок. Но, как выяснилось, у Леони разболелась голова, и она осталась дома.

Может быть, вчера Каролина ушла к ней?..

Короче говоря, я шла по коридору и вдруг услышала, как кто-то тихо говорит мягким мелодичным голосом. По интонации я поняла, что это не шведка. И через секунду увидела Каролину вместе с незнакомой девушкой. Они меня не заметили. Девушка в голубом платье порхала по комнате, как бабочка. Остановилась у секретера, подняла крышку. Потом скользнула в другую комнату, и Каролина последовала за ней.

Я решила им показаться и вошла следом.

Леони стояла у шифоньера и, кажется, что-то в нем искала. Каролина положила одну руку ей на плечо, а другой показала на меня.

– Это моя сестра Берта. А это Леони, – сказала она.

Леони повернулась ко мне и, томно улыбнувшись, протянула свою маленькую белую ручку. Рука была такой холодной, что я едва не вздрогнула.

Потом Каролина рассказала, что Леони обшаривала мебель в поисках потайного ящика. В Замке Роз была масса подходящих мест. Это было ее мечтой.

Когда я спросила, что именно Леони хочет найти в этом ящике, Каролина ответила – ничего. Единственное, что нужно Леони, это сам тайник, о котором давным-давно забыли.

– Но что может быть интересного в пустом тайнике?

Каролина загадочно улыбнулась. Леони считала, что стоит ей обнаружить тайник, как найдется и то, что в него можно положить. Самое интересное – это искать.

– Правда, пока у нее лучше получается искать, чем находить, а там посмотрим.

Каролина снова улыбнулась, а я покачала головой.

«Что за детство»! – подумала я про себя. Но я поняла, чем Леони очаровала Каролину. Такая маленькая лесная фея, романтическая и чистая. Однако в ее прелести было и что-то мрачное. Волосы цвета воронова крыла – черные и блестящие. Глаза тоже черные; один глаз чуть больше другого, что производило неуютное впечатление. Не знаю, как другим, а мне от этого делалось как-то не по себе.

Волосы она собирала на затылке в большой узел, у нее были кудрявая челка и вьющиеся локоны на висках. На стройной шее голова из-за прически выглядела чуть тяжеловатой, и лицо казалось маленьким и худощавым.

Красавицей ее нельзя было назвать. Черты лица были далеко не идеальны. Нос, сам по себе красивой формы, выглядел слишком длинным, и над маленьким аккуратным ротиком смотрелся словно острый клюв.

Но при всем этом в ней все дышало изяществом и утонченностью. Она была миниатюрной, тонкой и легкой, как птичка. Я никогда не видела у взрослого человека таких маленьких ладоней и ступней. Руки у нее были фарфорово-белыми и постоянно холодными, как лед. Она была похожа на хрупкую статуэтку и казалась не совсем здоровой.

Сначала я никак не могла разобрать, что она за человек. Я думала, она слишком замкнута. И дело было не в языковых проблемах. Она изо всех сил старалась научиться понимать и говорить по-шведски, и это у нее получалось. Но нам просто нечего было сказать друг другу. И особенно мне не нравилась ее манера смотреть на всех с преданностью и восторгом. Может быть, это было искренне, но иногда я начинала подозревать, что таким способом она пыталась заставить других полюбить себя. А если ты ее не полюбишь, то тебя замучит совесть.

Короче говоря, Леони не вызывала у меня симпатии… Печально, когда испытываешь к человеку неприязнь абсолютно без всякой причины. Ведь в ней не было ничего плохого, никакой хитрости или коварства. Просто мы были слишком разными.

Я бы не смогла смотреть с таким обожанием на всех вокруг.

Я сравнивала ее с Ингеборг, которая тоже была хорошим человеком. Но Ингеборг обладала чувством собственного достоинства, которого не хватало Леони. Ингеборг могла быть резкой и говорить прямо, что думала. Ее не волновало, нравится это кому-то или нет. И при этом она умела мечтать и любить по-настоящему.

Розильда тоже не сошлась с Леони. Она не говорила об этом, но я сама догадалась. Мы с Розильдой так же прекрасно понимали друг друга, как и раньше. Было видно, что она по мне соскучилась.

«Как хорошо, что снова есть с кем поговорить!» – написала она в блокноте.

Ей многое хотелось мне рассказать, и она строчила карандашом так быстро, что бумага чуть не дымилась. Естественно, речь шла и о моем «брате» – Карлосе, как она его называла.

«Мне кажется, он от меня что-то скрывает!» – написала она, пристально посмотрев на меня, как будто чувствовала, что мне известны секреты Каролины. На это я промолчала, словно в рот воды набрала. Единственное, что я могла, это еще раз напомнить, что мой «брат» – человек не самый простой. Хотя, когда Розильда говорила о том, что Карлос что-то от нее скрывает, она имела в виду совсем не то, что я подумала. Она намекала на Леони, которую считала своей соперницей. Ей казалось, что Карлос в нее влюбился.

«Леони ведь такая очаровательная, правда?» – спросила она.

Я лишь пожала плечами, и Розильда тут же написала, что я не должна думать будто она ревнует. Ничего подобного!

«Но тебе не кажется, что она немножко неестественная, эта маленькая Леони?»

Я снова промолчала, а Розильда продолжила, что ей приятно видеть Леони и общаться с ней. Она очень милая. И, конечно, замечательно, что с ней можно упражняться во французском. Правда, интересной беседы у них не получалось. Хотя у Леони выразительная речь, и она умеет говорить красиво.

«Но это совсем не то что говорить с тобой, Берта», – добавила Розильда.

Что чувствовал Арильд, я не знаю. В присутствии Леони он начинал тушеваться. Да и со мной поначалу держался немного скованно, хотя это быстро прошло. А с Каролиной он никогда не смущался, каждый день они подолгу гуляли вместе и, похоже, им всегда было о чем поболтать. Иногда я думала, что Арильду я интересна только как «сестра Карла». Меня это огорчало. Если Арильд и беседовал со мной, то это всегда касалось моего «замечательного брата» и их великой дружбы. В конце концов я стала уходить от таких разговоров. Мне казалось, в их дружбе стало слишком много фантазий.

Каролину в первые дни я видела нечасто. В Замке Роз редко собирались все вместе, разве что за обеденным столом. Мы разделились на пары. Когда я была с Арильдом, Каролина была с Розильдой, и наоборот. Леони предпочитала общество Каролины и Арильда. Не то чтобы она нарочно избегала меня и Розильду, но, наверное, с ними ей было приятней. К тому же она была влюблена в «Карла» и даже не пыталась этого скрыть.

До сих пор в замке никто не заподозрил Каролину в том, что она выдает себя не за того, кем является. На мой взгляд, эта авантюра была очень опасной. Особенно для Леони, которая, без всякого сомнения, принадлежала к породе «рабынь любви»…

Из-за Розильды я не волновалась. Ее ревность была несерьезной. Любовный треугольник был для нее просто развлечением.

Единственным, о ком она действительно тосковала и тревожилась, был ее отец. Раньше Максимилиам был всего лишь мифом, смутным воспоминанием, портретом на стене. А теперь вдруг стал настоящим. У Арильда и Розильды появился отец. Сильный и надежный. Опора в жизни.

Это была самая большая перемена, произошедшая в замке. Максимилиам находился далеко, но его присутствие все равно ощущалось. В мой прошлый приезд не было ничего подобного. А теперь Розильда без конца говорила о нем и показывала фотографии, снятые в Париже. На них она была вместе с отцом и смотрела на него с обожанием.

На снимках Максимилиам был в гражданской одежде. А на портрете – в парадном мундире. В нем, возможно, он выглядел солидней и сильнее, зато на фотографиях – гораздо мягче. Но в любом случае это был один и тот же добрый, искренний человек.

«Война – это совсем не для него, – писала Розильда. – Он вообще собирался выйти в отставку. Поэтому я за него так волнуюсь».

Максимилиам оказался сейчас в самом разгаре сражений. Он воевал и раньше, и до сих пор с ним ничего не случалось. Но Розильду это не утешало. Ему просто везло, но удача могла изменить. Да разве только это! Раньше у ее отца не было никого, кто бы о нем беспокоился. Лидия не любила своего мужа, а Арильд и Розильда были слишком маленькими. Своего отца они даже не успели толком узнать. Лидия этого не хотела.

Я попыталась как-то оправдать Лидию, но Розильда не слушала. Она грустно покачала головой и объяснила, почему считает, что именно сейчас ее отец рискует жизнью больше, чем когда-либо. Дело не только в том, что о нем раньше никто не заботился.

Ему самому не приходилось заботиться ни о ком. Раз его выставили из дома и не давали видеться с детьми, он постарался забыть о своей семье. И то, что он избавился от чувств, сделало его в какой-то степени неуязвимым. Он мог не щадить себя, быть сколько угодно отважным и дерзким, а удача любит храбрецов! Это ведь не просто поговорка.

Но теперь Максимилиам должен был беречь себя. Ради своих детей. Он больше не мог позволить себе рисковать. И от этого опасность увеличивалась. А он становился слабее. Любовь делает людей уязвимыми. На войне она угроза для жизни. К тому же любовь – злейший враг самой войны, поскольку тот, кто любит, не может убивать.

Поэтому война должна стараться победить любовь. Уничтожить ее. Любящие не выживают. До тех пор пока никто не беспокоился о Максимилиаме и его самого ничто не связывало, опасность была не такой серьезной. Война была его работой. Но теперь, когда его связала любовь, он стал беззащитным.

Я спросила, откуда у Розильды взялись эти мысли: может, из каких-то книг? Но она ответила, что дошла до них сама.

– А разве когда думаешь о человеке с любовью, это его не защищает? – попыталась я возразить. Но Розильда в это не верила.

«Я люблю его! И это может его убить!» – написала она.

Арильд, который раньше протестовал против любой войны, после встречи с Максимилиамом отчасти изменил свое мнение. Теперь он считал, что в некоторых случаях война оправдана. И он гордился своим отцом, готовым пожертвовать своей жизнью за правое дело.

Максимилиам участвовал в осаде Адрианополя на стороне сербов и болгар. Осада продолжалась несколько месяцев, и теперь, после долгого перемирия, военные действия вступили в решающую фазу. Поэтому Максимилиама снова призвали туда. И даже если с их стороны силы были превосходящими, потерь все равно было не избежать. Турки оборонялись до последнего.

Об этом Максимилиам сообщил в письме, пришедшем на Пасху. Розильда истолковала его как предзнаменование и напрочь лишилась покоя. Она боялась, что в любой момент может прийти телеграмма с известием о гибели отца.

И возможно, для того, чтобы как-то развеять свою тревогу, она время от времени вспыхивала ревностью из-за Леони, но проявляла ее только передо мной. Остальные – Леони, Каролина и Арильд – ничего не должны были знать.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Леони с ледяными руками – ее я часто видела из своего окна, когда она кормила во дворе птиц. Или гуляла с Помпе за стенами замка. Иногда я сталкивалась с ней в холодных коридорах замка. Помпе тоже был рядом. Леони любила животных, и пес к ней привязался.

По своей природе это был типичный «пес одного хозяина», не признающий никого другого, и Максимилиам очень сомневался, оставляя его. Будь Помпе постарше, вряд ли с ним удалось справиться и, наверное, пришлось бы пристрелить, но, к счастью, ему было всего два года, и хоть он и продолжал скучать по хозяину, но постепенно привыкал к жизни в новом месте. Впрочем, неизвестно, что вышло бы, если бы не Леони.

У Помпе было еще одно утешение. Как он это сделал, никто не видел, но ему удалось стащить из парижской квартиры туфлю Максимилиама.

Вернувшись в замок, Арильд обнаружил туфлю в своем багаже. Он был абсолютно уверен, что в чемодан ее не клал.

И вот еще что. Оказавшись в Замке Роз, Помпе немедленно нашел спальню Максимилиама. Запах давно должен был выветриться: Максимилиам не был дома много лет, – но у Помпе, видимо, был необыкновенный нюх. И драгоценная туфля потом всегда находилась на кровати Максимилиама или под ней.

Да, это было удивительное животное.

Однажды, идя по коридору, мы с Розильдой столкнулись с Леони и Помпе. Пес выглядел несчастным. Он тявкал и громко взвизгивал, поджав хвост. И вдруг сорвался с места и стал бегать вокруг нас, издавая отчаянный вой. Потом внезапно остановился, с ужасом посмотрел перед собой и рухнул на пол с остекленевшими глазами. Все тело его дрожало, он задыхался.

Мы поскорей перенесли его из холодного коридора в натопленную комнату. Но и там он лежал без движения, с отсутствующим взглядом, и не хотел ни есть, ни пить. Мы думали, он скоро умрет, чуть с ума не сошли! Не волновалась только Леони. Она сказала, что Помпе не болен, что дело в чем-то другом, и предложила перенести его в спальню Максимилиама. Так мы и сделали. Положили его на кровать, огонь в камине горел все время, но ничего не помогало. Трое суток он пролежал неподвижно, будто мертвый.

Леони не отходила от него. И вот на четвертый вечер он вдруг поднял голову, посмотрел на Леони, встал на дрожащих лапах, спрыгнул на пол, вильнул хвостом. Заполз под кровать, но потом снова запрыгнул наверх, улегся и дал за собой поухаживать. Кажется, с ним все уже было в порядке.

Мы так и не поняли, что же произошло с Помпе, но Леони утверждала, что даже на расстоянии он не потерял контакта со своим хозяином. Вероятно, что-то случилось с Максимилиамом, и Помпе почувствовал это.

Розильда побледнела, как мел, а Арильд спросил:

– Ты хочешь сказать, что наш отец погиб?

Леони покачала головой. Нет. В таком случае пес бы не поправился. Он бы просто угас. Но ведь все наоборот: жизнь к нему вернулась, он снова становился таким, как обычно.

Но Арильду теперь не давала покоя одна мысль. Он обещал отцу заботиться о Помпе, а вместо него это делала Леони. Она не переставала верить в то, что Помпе выживет, а Арильд думал, что собаку уже не вернуть. Но все обошлось – и он был очень благодарен Леони.

Эта история их сблизила. Я заметила, что Арильд стал иначе относиться к Леони. Но у нее был только один свет в окошке – мой «брат»!

Каролина не раз говорила, что должна покончить с чрезмерным обожанием со стороны Арильда и Леони. Но только так, чтобы их не обидеть. Особенно болезненно к этому могла отнестись Леони.

Мне казалось, что как раз сейчас была такая возможность, и я сказала об этом Каролине. Она посмотрела на меня недоверчиво.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… Сейчас удачный момент. Арильд уже почти влюблен в Леони, так что, может, ты просто отойдешь в сторону?

– А разве я стою у них на дороге?

– Нет, но ты же понимаешь, что пока Леони надеется на твою взаимность, на Арильда она даже смотреть не будет.

– А я-то что могу сделать?

– Покажи, что она тебе неинтересна, вот и все.

Каролина категорически покачала головой.

– Ну нет уж… Я не могу причинить Леони такую боль.

Я уставилась на нее во все глаза. А мне она сколько раз причиняла боль? И хоть бы на секундочку задумалась! Но когда я сказала ей об этом, она не поняла.

– Но это же совсем другое дело! Ты ведь моя сестра!

– Ага, значит, с сестрой можно не церемониться? Ее можно обижать, сколько твоей душеньке угодно?!

Нет! Конечно нет! Она подскочила и крепко обняла меня. Естественно, она не это имела в виду! Просто сестринская любовь сама собой разумеется, она есть и всегда будет.

– Сейчас речь не о нас с тобой, Каролина. А об Арильде и Леони. Они могут потерять друг друга, пока ходят и вздыхают по тебе.

Каролина обещала подумать. Даже если от нее потребуются определенные жертвы. Она и дальше хотела заниматься французским, но теперь, выходит, от уроков придется отказаться.

Да и вообще, ей следовало быть начеку. София Фальк аф Стеншерна своей неприязни не скрывала. И на слабость Леони к моему «брату» смотрела, мягко говоря, неодобрительно.

София теперь зачастила в Замок Роз. Раньше ее принимали здесь неохотно, но после Парижа отношения изменились. Она утверждала, что в Париже они с Максимилиамом стали близкими друзьями, и когда «Макс» – так по-свойски она его называла, – отправлялся на войну, то передал детей под ее опеку. Она обещала, что станет «матерью» для Арильда и Розильды.

Об этом она сообщила Вере Торсон, а Вера поговорила с Амалией. Амалия считала, что все это ложь – от начала до конца. Максимилиам не мог быть таким наивным. Даже Амалия никогда не мечтала заменить Арильду и Розильде мать, хотя заботилась о них с самого рождения.

Амалия уважала Максимилиама. Она очень обрадовалась, когда он снова появился и захотел встретиться со своими детьми. Но ее совсем не обрадовало, когда вмешалась София и навязала себя в качестве сопровождающей. Амалия была уверена, что София принадлежит к такому сорту людей, которые ничего не делают для других, не рассчитывая на собственную выгоду.

Теперь, когда они вернулись, Амалия надеялась, что они избавятся от Софии. Но получилось все наоборот. Она практически поселилась в Замке Роз. Могла заявиться когда угодно, неся вместе с собой, как знамя, «дружбу с Максом» и свою «большую ответственность».

В итоге ей удалось основательно запудрить мозги Вере Торсон. Но не ее мужу, Акселю, который втайне сопротивлялся. Аксель был «серым кардиналом». Без необходимости он не заводил врагов, но если нужно, мог показать свою власть.

София и мать Леони были дальними родственницами и лучшими подругами. Из разговоров Вера Торсон поняла, что Леони всегда была сложным ребенком и мать хотела поскорей выдать ее замуж. София обещала помочь. Потому-то и взяла Леони в Швецию. У нее были свои планы: она задумала свести Арильда и Леони.

Сперва казалось, что из этого ничего не выйдет, но теперь все начало двигаться в нужном направлении. Если бы только не «этот Карл»!.. София вообще не понимала, что он делает в Замке Роз. Невоспитанный самозванец, выскочка! А обращаются с ним как с членом семьи!

Если бы Арильд с Розильдой не жили так замкнуто, а общались с молодыми людьми своего круга, у таких, как Карл, не было бы ни единого шанса. София решила, что нужно покончить с затворничеством. Она хотела пригласить в замок молодежь из приличных семей. Тогда, возможно, Арильд и Розильда увидят, что их Карл не такой необыкновенный, как им казалось.

Разумеется, София не допускала, что Леони может всерьез увлечься такой «дешевкой», и все же видела, что Карл той не безразличен. Она – такая наивная, добрая, так хорошо ко всем относится! Но сейчас эти достоинства были ей только во вред. Карл мог вообразить, что Леони его поощряет.

Поэтому Карла нужно убрать с дороги. Не могла же София пригласить в гости порядочных молодых людей, пока он оставался в замке!

Она взяла на себя большую ответственность. Перед подругой, матерью Леони, и Максимилиамом. Она больше не могла молча наблюдать, как Карл проносится по Замку Роз, словно разбушевавшаяся стихия. Этого безответственного авантюриста, который столь пагубно влияет па окружающих, нужно вышвырнуть отсюда!

И София поручила Вере Торсон сделать все, чтобы Карл убрался из замка. Иначе ей придется забрать Леони, что будет крайне нежелательно, поскольку может дать повод для лишних пересудов.

К сожалению, София не могла просто взять и выставить Карла по собственной воле. Для этого у нее не было достаточных полномочий. Предполагалось, что она их получит. Но Максимилиам уезжал в такой спешке, что об этом забыли, утверждала она. Хотя на словах она, конечно, получила разрешение вести дела так, как считала нужным. Максимилиам доверял ей. Что касается Карла, то и здесь их мнения полностью совпадали. Максимилиам тоже считал, что Карл – неподходящая компания для Арильда и Розильды. Так что София подзуживала Веру избавиться от Карла лишь потому, что выполняла волю Максимилиама.

Но Вера была слабым союзником. Она во всем сомневалась, у нее вечно было семь пятниц на неделе. София рассчитывала, что Вера обратится к Акселю, а уж он наведет порядок.

С Акселем София говорить не решалась, понимая, что сама может оказаться за воротами. В отличие от нее, Аксель получил от Максимилиама письменные полномочия по управлению замком. К тому же именно Аксель ввел в этот дом меня и моего «брата». Поэтому София считала, что выдворение Карла – его обязанность.

Однако в расчетах она ошиблась. Вера не рискнула ввязывать в это дело своего мужа. Знала, что его это только разозлит. Он ненавидел интриги и никого не стал бы выдворять лишь на основании чьих-то сплетен.

И потом, Вере нравился Карл. Она находила его приятным и общительным молодым человеком, поговорить с которым – одно удовольствие.

Совсем не так просто оказалось избавиться от этого ужасного мальчишки, как думала София… На самом деле ей никого не удалось привлечь на свою сторону, поскольку все знали о ее видах на Замок Роз. София как будто забыла, что ее муж Вольфганг когда-то продал свою часть наследства Максимилиаму.

У Софии был сын Эббе, который в это время учился в Германии. Она считала, что Эббе станет лучшим хозяином замка, чем неженка Арильд. К тому же ей хотелось заманить сына домой.

Об этом рассказала Вера. В минуту слабости София проболталась ей о своих планах. Она говорила, что у Арильда и Леони много общего, они – «родственные души». Оба своеобразны, и вместе им наверняка будет хорошо.

Но все это были пустые слова. София просто хотела их поженить. Тогда Арильд уедет в Париж. Ведь у Леони слишком слабое здоровье, чтобы жить в замке. Шведский климат не для нее. А Арильду нравилось в Париже. И Розильде тоже. Она всерьез увлеклась искусством и, разумеется, поедет вместе с ними. Во Франции ей будет намного лучше, чем здесь, в глухомани среди лесов.

Максимилиам особенно не интересовался Замком Роз. Так что можно не сомневаться, он заберет своих детей во Францию. Если, конечно, вернется с войны. Впрочем, это не играло никакой роли. Он в любом случае окажется вне игры.

И тогда для Софии и Эббе дорога будет открыта!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Время мчалось, как скорый поезд. А я даже не считала дни, мне хотелось только одного – знать, что я не напрасно приехала в замок, что я здесь могу чем-то помочь. Возможно, я много на себя брала, и все-таки…

Я должна была разобраться, что тут происходит. К примеру, Лидия Стеншерна, несчастная мать Арильда и Розильды, которую считали умершей, – мне казалось, я постоянно ощущаю ее присутствие. Даже если сейчас ее в замке не было, все равно она оставалась здесь – всей душой, всеми помыслами и мечтами. Я это просто чувствовала.

Но может быть, она и на самом деле в замке – в своих комнатах? Я бродила вверх и вниз по ее лестнице, стояла у двери, прислушивалась и ждала, держась за перила. Все было тихо.

Я напоминала себе молчаливого шпиона, который ходит туда-сюда, выуживает откровения то там, то здесь, но сам ничего не говорит. И при этом я не могла избавиться от чувства, что у меня есть какая-то миссия. Но в чем она заключалась?..

Вот кто не сомневался в своей миссии, так это София Стеншерна. Она во все совала нос, стараясь выглядеть незаменимой. Вера Торсон заболела, и София везде замечала вещи, до которых у Веры не дошли руки. Дымящие печи. Коптящие керосиновые лампы. Часы, которые показывали неправильное время.

В Замке Роз было огромное количество часов, по несколько в каждой комнате. С маятником, напольные, каминные, декоративные… Тиканье раздавалось отовсюду. Но все они шли вразнобой.

София взяла это на заметку. Служанка, которая следила в замке за лампами: наливала керосин, чистила стекла, меняла свечи, – должна была заботиться и о часах. Она должна была регулярно их заводить и, разумеется, присматривать, чтобы они правильно шли. Однако она этого не делала. Часы были заведены, но показывали разное время. И это была Верина оплошность. Даже если она сама не отвечала за часы, ей следовало контролировать того, в чьи обязанности это входило.

София учинила Вере допрос, и выяснилось, что стрелки не переводились никогда.

– Никто не жаловался… – пролепетала Вера. София чуть не испепелила ее взглядом.

– Макс просил меня уделить особое внимание часам, чтобы, когда он приедет, они шли точно. Военная служба требует пунктуальности!

Итак, послали за часовым мастером. И печником. И трубочистом. София была человеком действия. Она любила, чтобы все делалось моментально, – и в замке началась суета. Возражать Софии никто не решался. Она могла вытворять все что угодно. Тем более что она всегда ходила в глубоком трауре. Когда она шла по коридору, все видели черное вдовье покрывало, развевавшееся вокруг нее. Это следовало уважать. В конце концов, ее покойный муж был братом Максимилиама.

Аксель Торсон не вмешивался в ее дела. Однако это только казалось, что ему все равно. Он следил за Софией и считал так: пусть она лучше занимается печами и часами, чем вмешивается в семейные дела. Вере, понятно, все это действовало на нервы, но Аксель просил ее «сделать хорошую мину в плохой игре». И Вера старалась как могла.

В замке все время что-то происходило. Вдруг оказалось, что Леони должна переехать! София заявила, что за ней послала бабушка Максимилиама, узнавшая, что в замке живет француженка.

Сигрид Фальк аф Стеншерна – или Вещая Сигрид, как ее обычно называли, – была замечательной женщиной. Ей было почти сто лет, и она совсем ослепла, но продолжала заниматься искусством. Лепила скульптуры. А до того как потеряла зрение, была художницей.

Я встречалась с ней только однажды, в день ее рождения. Это был единственный день в году, когда она принимала гостей. Никогда не забуду ее статную фигуру, остроумные шутки, молодой сильный голос… Чудесный получился праздник. И она была просто красавицей!

Сигрид никогда не покидала своих апартаментов за исключением тех случаев, когда выезжала в экипаже «послушать природу». Обычно же все свое время она проводила в мастерской.

Ее апартаменты находились в другом конце замка. Так что Леони не нужно было перебираться далеко, но вряд ли у нее могло теперь оставаться много свободного времени. Сигрид хотела, чтобы Леони читала ей вслух, когда она занималась скульптурой – а это она делала постоянно, почти круглые сутки. И у нее была куча непрочитанных французских книг.

Раньше ей читала учительница из деревни, но у бедняжки был такой занудный голос и до того ужасное произношение, что Сигрид уже не могла ее терпеть. У Леони же голос был мягким и мелодичным, и читала она великолепно.

Итак, Леони перебралась к Вещей Сигрид. А Помпе остался. Он не захотел покидать комнату Максимилиама, поэтому Леони приходила к нему сама, раза два в день. Здесь же она виделась с Арильдом, который заботился о Помпе. Ни о каких встречах с Карлом теперь и речи быть не могло. София потирала руки. Она могла быть довольна. Ситуация была под контролем!

Но Каролину это огорчило. Это значило, что уроки французского для нее закончились. Ее вообще удивило решение Сигрид, и она беспокоилась за Леони.

– Боюсь, ей будет там слишком одиноко, – сказала она.

– Не забывай, что Леони – сущий ангел, – съязвила я.

Каролина бросила на меня быстрый взгляд.

– Мне жаль Леони, – ответила она с упреком.

– Потому что она не может видеться с тобой?

Я отошла и встала у окна, но затылком чувствовала ее взгляд. Она спросила, понизив голос:

– Тебе не очень-то нравится Леони, правда?

– Не знаю… Боюсь, она немного действует мне на нервы.

Каролина подошла и встала рядом.

– Понимаешь, Леони несладко приходится в жизни. Она страшно одинока. София без конца говорит о ее матери. Ее послушать – у Леони распрекрасная мать, которая что угодно сделает для своей дочери. Но это не так. Той на дочь абсолютно наплевать. Родной отец Леони умер несколько лет назад. И мать снова вышла замуж. А Леони терпеть не может отчима. Он к ней плохо относится…

Вот почему мать Леони выворачивалась наизнанку, чтобы избавиться от дочери. Она была на стороне мужа против собственного ребенка!

Каролина вздохнула и продолжила:

– И хуже всего – она постоянно внушает Леони, что та сойдет с ума. Ее отец был душевнобольным, а это может передаваться по наследству. Леони боится, что с ней произойдет то же самое. София это знает и использует.

Каролина пыталась переубедить Леони, но девушка чувствовала себя обреченной. Она была уверена, что сойдет с ума, и до смерти боялась, что тогда ее все бросят, поэтому и плясала под дудку Софии…

Я была рада, что Каролина рассказала мне об этом. Я стала понимать Леони, и она больше не вызывала у меня раздражения.

Когда Леони переехала, Вера Торсон вздохнула с облегчением.

– Теперь София оставит твоего брата в покое, – сказала она.

– Не будем загадывать! – ответила я.

И оказалась права. Теперь, когда Леони была вне игры, София могла вплотную заняться отношениями между Арильдом и Карлом. Она затеяла разговор со мной. Неестественно, когда два мальчика так привязаны друг к другу, объяснила она. Это казалось ей странным и очень беспокоило.

– Вот ты мне нравишься, Берта! – заявила она. – Ты умная девочка.

Подразумевалось: но не твой брат. Он мне не нравится!

Ясно было, чего она добивалась. Хотела переманить меня на свою сторону. Она рассчитывала на соперничество между мной и Карлом. Ведь мой «брат» пользовался в замке гораздо большей популярностью, чем я. И если София, такая влиятельная особа, меня похвалила, то я должна просто растаять от счастья. К тому же она так тонко дала понять, что я нравлюсь ей гораздо больше.

– Тебе не кажется, Берта, что у Карла с Арильдом несколько необычная дружба? Слишком, так сказать, интимная? – не отставала она.

– Да нет… Разве плохо, что они друзья?

Я напустила на себя наивный, ничего не понимающий вид. София вздохнула.

– Да, по все не так просто… Впрочем, ты, наверное, еще не доросла до таких разговоров.

Она окинула меня снисходительным взглядом и ушла, заметно разочарованная.

Травля моего «брата» продолжалась. София, правда, уже не так спешила с его выдворением, как раньше, когда Леони была рядом. По теперь Карл стал для нее замечательным предлогом для того, чтобы ходить по замку и шпионить. Ведь она отвечала за Арильда и должна была знать все, что с ним происходит…

Словом, сейчас Каролина могла не волноваться, что ее выставят за дверь. А все происходящее ее здорово забавляло. Стоило ей уединиться с Арильдом, София была тут как тут и всячески старалась отвлечь его, изображая веселье и дружеский интерес. Она хлопала его по плечу и вдавалась в долгие дискуссии о вещах, в которых совершенно ничего не смыслила. При этом демонстративно поворачивалась к Карлу спиной, чтобы он понял: такие разговоры не для средних умов. Это было просто уморительно!

Даже Арильд, со всей своей доверчивостью, раскусил ее игру. Когда София принялась рассуждать о философии, это было уже слишком. Будь Арильд не так хорошо воспитан, он бы скулы свернул от зевоты.

Цель этих представлений была одна – заставить Карла разозлиться и выйти из себя. Но София не на ту напала! Каролина делала заинтересованный вид и даже вставляла свои замечания. Таким способом она изводила Софию, у которой было меньше терпения. В итоге София сдавалась и «дезертировала с поля боя». Это была изматывающая тактика. А для Арильда – развлечение.

Они с Розильдой начали понимать, что из себя представляет София. Благодаря Каролине, конечно. Раньше их воспитание не позволяло им думать о ком-либо плохо. Тем более о родственниках – это было святое.

Из всех членов семьи Розильда была последней, кто интересовал Софию. Общаться с немыми не слишком-то приятно. К тому же требует времени. Когда София к кому-нибудь обращалась, ответ ей нужен был немедленно. А тут стой и жди, пока Розильда что-то царапает в своем блокноте! Поэтому София старалась пореже сталкиваться с Розильдой, чтобы ненароком не обидеть ее, бедную девочку. Если провозглашаешь, что хочешь заменить ребенку мать, нужно по крайней мере изображать материнскую любовь… Ведь мог вернуться Макс!

Для общения с Розильдой у Софии была особая манера. Сама того не замечая, она говорила с ней как с малышкой или умственно отсталой. Это выглядело оскорбительно, но Розильда только смеялась.

Забегала София к ней буквально на минутку. Увы, увы… Слишком много дел! Ей всегда нужно было немедленно уходить. Зато она всегда приносила маленькие подарки, какие-нибудь побрякушки – ей почему-то казалось, что Розильда их любит.

Розильда принимала эти презенты. Но не для себя. Она редко носила украшения. К счастью, София была не слишком внимательна, чтобы это заметить. Поэтому Розильда раздавала ее подарки служанкам. Пусть и недорогие, зато сколько они приносили радости!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Однажды, когда мы с Каролиной спускались по широкой замковой лестнице, мы увидели Софию, которая стояла внизу и разговаривала с трубочистом. Я решила, что нам лучше прошмыгнуть незамеченными, и тихонько потянула Каролину за рукав.

Но было слишком поздно – София нас увидела.

– Погодите секундочку! Вы куда-то собрались?

– Да, хотим прогуляться.

– Замечательно! В таком случае ты не могла бы оказать мне маленькую услугу, Берта?

Она повернулась ко мне. Моего «брата» она взглядом не удостоила. Каролина уставилась на нее с интересом, а у меня предчувствия были самые недобрые. София продолжила:

– Понимаешь, Берта, нам нужно войти в запертые апартаменты. Ну, ты знаешь, где когда-то жила моя бедная невестка. Там нужно прочистить печи.

Нo фру Торсон сейчас у своей матери, а ее мужа сегодня, к сожалению, нет дома: он уехал в город…

Когда она сказала «моя бедная невестка», я побледнела. Заметив это, София удивленно вскинула брови.

– Что с тобой, Берта? У тебя такое лицо, как будто ты привидение увидела средь бела дня! Тебе совсем не обязательно входить в эти комнаты. Мне это не нужно. Вовсе нет! Я просто хочу, чтобы ты принесла ключи. Они в усадьбе Торсонов, в кладовой. Ты гам когда-нибудь была?

Я молча кивнула.

– Тогда ты, наверное, знаешь: там на стене висит такой маленький шкафчик для ключей…

Но я не хотела впутываться в это дело. Мне стало не по себе, и я покачала головой. А Каролина вдруг выпалила:

– Конечно! Мы знаем, где этот шкафчик.

Я бросила на нее сердитый взгляд. Как можно быть такой глупой? Разве непонятно, что нужно Софии? А София, никак не ожидавшая поддержки с этой стороны, посмотрела на Каролину сперва озадаченно и неуверенно, а потом одарила ее сияющей улыбкой.

– Чудесно! Надеюсь, ты поможешь сестре найти эти ключи, Карл? Над крючком, на котором они висят, должно быть написано Лидия Фальк аф Стеншерна. Все ключи аккуратно помечены. А двери Торсон никогда не запирает. Нужно просто войти.

Тут, наконец, ко мне вернулся дар речи. Я набрала в грудь побольше воздуха и выдохнула:

– В комнаты Лидии Стеншерна входить запрещено!

– Вот как? И кто же это решил?

– Управляющий замком.

– Ах, Торсон… – Она снова вскинула брови и презрительно захохотала. – Но Берта, душенька… Ты думаешь, Торсон может запретить мне? Какая наивность! Он, конечно, управляющий, это верно. Но это совсем не значит, что за ним последнее слово. Ты, детка, возможно, не поняла, что Торсон на самом деле подчиняется мне?..

Она оглянулась вокруг и попыталась превратить все в шутку. Но я уже завелась.

– Я никого не собираюсь слушать, кроме Акселя Торсона. Решения здесь принимает он.

– За тебя, Берта, может быть, и да. Но не за меня. К тому же барон Стеншерна лично просил меня прочистить в замке все печи и камины, чтобы не загорелась сажа. Этим никто не занимался, что совершенно непростительно. Ведь когда-нибудь может случиться пожар!

Она выдержала театральную паузу и со вздохом повернулась к Каролине.

– Милый Карл, будь добр, поговори с этой юной барышней. Так, чтобы она поняла: не стоит лезть не в свое дело.

Я чуть было не бросилась на нее, но Каролина предусмотрительно взяла меня под руку.

– Пойдем, Берта!

София одобрительно кивнула. Она разозлилась не меньше моего, но владела собой.

– Молодец, Карл! Отправляйтесь сейчас же. Трубочист ждет.

Я рванулась в сторону, но Каролина держала меня крепко.

– Успокойся! – прошептала она. – Я знаю, что делаю.

И она решительно потащила меня за ворота.

– Ты же не собираешься брать для нее эти ключи?

Каролина отпустила мою руку и посмотрела умоляюще.

– Послушай, Берта. Если София решила войти в эти комнаты, то ее табун бешеных лошадей не остановит. Надеюсь, ты это понимаешь? Поэтому лучше сделать так, как она говорит. Тогда, может, мы тоже туда проберемся…

– Думаешь?

– А почему бы и нет? Там будут трубочист, печник и часовщик. Дверь будет открыта. Так что мы как-нибудь прошмыгнем. Ничего сложного. Вот увидишь!

– Но что мы будем там делать?

– А София? Ей это зачем? Ясно же, что печи – это только предлог. Она просто хочет там что-нибудь разнюхать.

Каролина была права. Софию не остановить. Аксель Торсон был единственным, кто мог ей помешать.

Потому-то она и затеяла все это сейчас, когда он уехал; Но что же делать? Вдруг Лидия там? Нет. Ключи ни в коем случае не должны попасть в руки Софии! Но как убедить Каролину? Я ведь не имела права рассказать ей все как есть. Что Лидия жива… Каролина пристально наблюдала за мной.

– Что с тобой, Берта? На тебе лица нет.

– Я просто считаю, что мы не должны выполнять ее поручение. Кого пускать в эти комнаты, а кого нет – решает только Аксель. Пусть София подождет, пока он не вернется.

Каролина нахмурилась.

– И все равно мы должны взять ключи, – подумав, сказала она. – Иначе София сама это сделает. Там что-то есть, и она хочет это найти, как ты не понимаешь!

Я вздрогнула. О чем могла знать Каролина?

– А что это может быть? – спросила я осторожно.

Она понизила голос до драматического шепота:

– Кто знает? Возможно, завещание. Или какая-нибудь тайна…

– Какая еще тайна?

– Понятия не имею. Вот как раз и выясним!

Я украдкой наблюдала за ней. Знала ли Каролина больше, чем притворялась? Шутила – или за ее словами скрывалось что-то серьезное?

Она пустилась в фантазии и принялась расписывать, какие сокровища могли быть спрятаны в комнатах Лидии. Возможно, именно за ними охотилась София. Это напомнило мне о том, что однажды рассказала Вера.

У Лидии были две шкатулки с драгоценностями. В одной, меньшей, она хранила украшения, доставшиеся ей в наследство от матери. А в большей лежали фамильные драгоценности рода Фальк аф Стеншерна – старинный ювелирный гарнитур. Лидия никогда его не надевала. Ей казалось, что он ей принадлежит не по праву.

Обе шкатулки бесследно исчезли. Это связывали с исчезновением самой Лидии, но взяла их определенно не она. Из дому она ушла, чтобы умереть. Зачем, в таком случае, ей нужны были украшения?

К тому же Амалия видела маленькую шкатулку на туалетном столике в спальне Лидии уже после известия о ее самоубийстве. Большую шкатулку не видел вообще никто, а вскоре пропала и меньшая. Аксель Торсон мне рассказал по секрету, что он забрал ее, чтобы Лидия могла на что-то жить первое время.

Максимилиам не стал во всем этом разбираться. Так или иначе, фамильные драгоценности должны были где-нибудь обнаружиться. Обычный вор вряд ли стал бы с ними связываться: они были слишком заметными.

А вот Софию они могли интересовать, и даже очень. Но почему она считала, что они до сих пор в замке? Вообразила, что Лидия спрятала их перед тем, как пропасть? Возможно… Из-за Розильды, например… Ведь именно дочь должна была их унаследовать.

И, может быть, как раз этому София хотела помешать? Проникнуть в комнаты и выкрасть украшения, пока их не нашел кто-нибудь другой? Не потому ли она задаривала Розильду побрякушками, чтобы как-то возместить потерю драгоценностей, которые никогда ей не достанутся…

И все же маловероятно, что Лидия спрятала ювелирный гарнитур. В таком случае она бы посвятила в это Акселя Торсона – для уверенности в том, что Розильда наверняка его получит. Ведь иначе он мог попасть в чужие руки.

Но если Софии мерещились не драгоценности, то тогда что же? Знала ли она то, чего не знали другие?

Подозревала ли что-нибудь? Или кого-нибудь?

Может, Лидия была неосторожной, и ее заметили?

Да, могло быть все что угодно. И нельзя было допустить, чтобы София проникла в эти комнаты!

– В крайнем случае мы можем сказать, что потеряли ключи, – сказала я Каролине.

Она с сомнением покачала головой.

– Сочини что-нибудь поумнее. Думаешь, ее так легко провести?

Мы приближались к дому Акселя Торсона. Каролина ускорила шаг. Мне эта спешка не нравилась, и я остановила Каролину вопросом:

– Скажи… Там, в Париже, какие отношения были между Максимилиамом и Софией? Дружеские?

– Нет, не особенно. Так, ни то ни се.

– Но ведь она утверждает, что делает все по просьбе Максимилиама.

– Да вранье это! София просто интриганка и обманщица.

– А Максимилиам это понял?

– Не знаю. Он человек доброжелательный. А София постоянно к нему подлизывалась. Не думаю, что ему это очень нравилось, но это не значит, что он ее раскусил. Но мне она голову не заморочила, можешь мне поверить. Я знаю, как выглядят обманщики.

Я посмотрела на Каролину. Она стояла передо мной в своем элегантном костюме, изображая красивого молодого человека. Разве это был не обман? Такая мысль не приходила ей в голову? Судя по всему, нет…

Хуже всего было то, что такие, как София – и, к сожалению, в какой-то степени и Каролина тоже, – обманывали не только других, но и самих себя.

Еще пару лет назад я была ребенком, который верил: все, что говорят друг другу люди, – правда. Особенно я верила взрослым. Дети иногда могут что-нибудь сочинить, чтобы их не наказали. Но взрослые – никогда. Мне долго казалось, что, кроме меня, почти никто на свете не врет.

Но с того времени я многое узнала. Большинство людей лгут. Даже твои собственные родители. Разве так должно быть? Неужели теперь всю жизнь нужно только и делать, что отличать обманщиков от обманутых? Видеть тех, кто врет, и тех, кто говорит правду?

– Почему ты вздыхаешь?

Каролина взяла мои руки, с тревогой посмотрела мне в глаза и взволнованно прошептала:

– Мы ведь друзья, Берта? Правда?

Она как будто прочла мои мысли. Но я ничего не ответила, только кивнула. Конечно, мы были друзьями. Хотя дружить порой бывает так сложно…

– Пойдем?

Она потащила меня, и я послушно последовала за ней.

Подойдя к дому, мы на всякий случай постучали в дверь. Никто не ответил. Входная дверь была не заперта – в точности, как сказала София, так что оставалось только войти.

Пройдя через прихожую и зал, мы добрались до кладовки. Послышался какой-то шум, мы вздрогнули, но это была всего лишь кошка, которая проснулась и спрыгнула со стула.

Каролина тут же ринулась к шкафчику с ключами. Они, как обычно, висели аккуратными рядами, и над каждым ключом – маленькая этикетка, чтобы было понятно, от какой он двери.

– Что это значит?

Каролина показала пальцем на пустой крючок. На этикетке значилось: Лидия Фальк аф Стеншерна.

Она ошеломленно посмотрела на меня.

– Ключа нет! Кто мог его взять?

Я обомлела. Мне слишком хорошо было известно, что могло означать отсутствие ключа. Лидия Стеншерна скорей всего находилась в своих комнатах. Страх пробрал меня до костей. Так было со мной всегда от одной лишь мысли об этой несчастной женщине, которая, как привидение, тайком бродила по замку, живя под одной крышей со своими детьми и не смея показаться им на глаза.

Кладовка не отапливалась, было холодно, я вся дрожала.

– Как ты думаешь, Аксель мог захватить ключ с собой? – спросила Каролина.

– Не знаю…

– Возможно, он догадался, что София захочет его взять?

Я покачала головой. Откуда мне знать… Я ужасно замерзла и тряслась так, что зуб на зуб не попадал. Каролина это заметила.

– Да что с тобой, в самом деле? Белая вся, как мел.

– Здесь просто очень холодно.

– А ты случайно не заболела?

Я попыталась прийти в себя, но ничего не вышло. Я дрожала, стуча зубами, и перед глазами все плыло. Каролина взяла мои руки.

– Да они ледяные!

– Как у Леони?.. – пошутила я.

– Хуже! Смотри, даже ногти посинели. Тебе нужно немедленно лечь в постель. Но как мы доберемся обратно в замок? Ты идти-то можешь?

– Конечно. Все не так страшно.

Но, по правде говоря, я едва держалась на ногах. Каролина всерьез испугалась. Да я и сама чувствовала, что вот-вот упаду в обморок.

– Ты уверена, что справишься? Нам ведь всю дорогу в гору идти…

Она взяла меня под руку, и мы побрели к двери.

– Мы могли бы дождаться Акселя, – сказала я. – Он, может быть, скоро вернется.

– Значит, ты все-таки не в состоянии?..

– Да нет, я просто подумала…

Я замолчала и прикусила губу. Я чуть было не проболталась. Аксель должен знать, что задумала София. И я должна была каким-то образом предупредить его, чтобы он, в свою очередь, предупредил Лидию. Но Каролине об этом я, разумеется, сказать не могла. Все так же встревожено глядя на меня, она растирала мне руки.

– Ты ужасно выглядишь, сестричка. Надо тебя хоть как-то согреть.

– Ничего, все будет в порядке. Мне ведь скоро ехать домой.

Она отпустила мои ладони и обняла меня – так крепко, словно боялась, что я сейчас исчезну.

– Я буду страшно скучать по тебе…

Слезы хлынули из моих глаз. Я была слишком слаба, чтобы сдержаться. Каролина достала носовой платок, вытерла мне лицо.

– Ты заболела, дружочек. Но не волнуйся, я о тебе позабочусь. Но сначала нам нужно добраться до твоей комнаты.

В эту же секунду снаружи послышался голос, и в дом вошел Аксель Торсон.

Я попыталась скрыть слезы, но не смогла. От облегчения они просто катились градом. Аксель отвел взгляд, чтобы не смущать меня. Каролина объяснила, что мы здесь делали. Рассказала, что София просила нас взять ключ от закрытых комнат. Что там нужно было прочистить печи, и ждал трубочист.

Аксель помрачнел и коротко сказал:

– Понятно. Я с этим разберусь. А с тобой-то что, Берта?

– Да так, замерзла немного. Скоро пройдет.

Каролина сердито взглянула на меня.

– Ну хватит геройствовать! Тебе на самом деле плохо. У тебя лихорадка. Ты должна поскорее лечь в постель.

Да, выглядишь ты неважно, – сказал Аксель и вызвался проводить нас до замка.

Так мы и отправились: я посередине, Аксель с Каролиной по бокам. Когда мы вошли, София стояла на площадке между этажами. Ждала нас с ключом. Но, увидев Акселя, попыталась улизнуть.

– Секундочку, баронесса, – остановил ее Аксель. – Нам нужно поговорить.

Она состроила недовольную мину, но отказать Акселю не могла.

– Я буду ждать вас в библиотеке, – сказала она и исчезла.

Аксель проводил меня до самой комнаты, а Каролина помогла лечь в постель. Меня продолжало знобить. Она надела мне на ноги толстые носки, а горло и плечи укутала теплой шалью. Она заботилась обо мне так трогательно! Весь вечер просидела рядом, следила за огнем, подкладывая в печь дрова. И предложила, чтобы я позвонила домой – сказать, что заболела и останусь в замке еще на несколько дней.

На это я не ответила; в тепле разомлела и начала засыпать. Да и не думала, что настолько больна, чтобы оставаться дольше. Ведь я обещала родителям вернуться к началу занятий и не хотела обманывать их доверия. Спасибо, что они вообще разрешили мне поехать в замок.

Но теперь, когда Каролина стала такой доброй и заботливой, я была бы не прочь задержаться. Мне не хотелось с ней расставаться.

Она разыграла для меня целую сцену. Села у печки и притворилась, будто размышляет вслух, хотя ясно было, что обращается ко мне.

– Она не понимает, как много для меня значит… Тяжелый вздох.

– Да, мы уже не такие подруги, как раньше… Еще один вздох.

– У нее теперь, наверное, другие друзья. Я ей больше не нужна…

Взгляд исподтишка.

– Поэтому она так торопится домой, хотя совсем больная…

Сначала я слушала ее молча, но в конце концов не выдержала и рассмеялась. Я попыталась объяснить ей, что должна ехать домой из-за родителей. Если сейчас я не сдержу свое обещание, то потом они вряд ли позволят мне приехать сюда снова.

– Но ты ведь действительно больна. Это же ясно!

– Не уверена. Может, это и не болезнь. К тому же у меня есть еще два дня, и за это время я успею поправиться.

– Сомневаюсь. Выглядишь ты ужасно.

– Посмотрим…

Но Каролина твердо решила меня задержать. Поэтому она хотела, чтобы я позвонила домой в тот же вечер, пока чувствовала себя плохо. В таком случае не было бы никакого обмана. А завтра могло быть поздно. Если к утру я поправлюсь – ничего не выйдет. Она прекрасно знала, что я не стану притворяться больной.

Чувствовала я себя и в самом деле неважно. Но это могло быть из-за того, что я перенервничала, когда поняла, что Лидия была в своих комнатах. Я постоянно думала о ней в последние дни. Не могла отделаться от этих мыслей. Для всех остальных Лидия была мертва. О ней всегда говорили как о человеке, которого больше не существует. Но для меня-то она существовала, да еще как! Лидия была жива. И она была здесь, рядом.

Я знала то, что знала, и не могла выкинуть это из головы.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Весна запаздывала. Зима не сдавалась, холода держались по всей стране. Везде все только и ждали, когда же потеплеет. Везде, кроме Замка Роз. Здесь все как будто забыли, что бывает весна.

И вот ночью вдруг пошел дождь.

Небеса словно прорвало, дождь хлынул на землю как из ведра, растекаясь тысячами ручьев.

Я встала с постели, зажгла лампу, поднесла к окну и посветила. Капли дождя отскакивали от подоконника, струясь по стеклу маленькими блестящими водопадами. За окном все бурлило, шелестело и пело. Это было прекрасно.

В Замок Роз наконец-то пришла весна! Дождь был первой весточкой. Все живое в эту ночь проснулось. Звери и птицы в окрестных лесах, рыбы в речках. Наверное, они тоже в эту минуту замерли и прислушивались – так же как я.

А Лидия Стеншерна? Она ведь тоже должна была проснуться. И возможно, стояла сейчас у темного окна со свечкой в руках, внимая гулу рождающейся жизни.

Я открыла окно. В шуме дождя слышалось такое ликование, что снова лечь и уснуть было просто немыслимо. Если я и была больна, то теперь чувствовала себя совершенно здоровой. Меня больше не знобило. Напротив, мне было так хорошо и тепло, что я решила прогуляться по замку. Быстренько натянула на себя одежду, взяла свечу и вышла из комнаты.

Первой, кого я встретила в коридоре, была Розильда.

Она как будто не шла, а летела в своей белой ночной рубашке. Поверх была накинута лишь легкая шаль, а по плечам свободно рассыпались длинные волосы. В руке она так же, как я, держала свечу с дрожащим огоньком. Увидев меня, Розильда подняла ее над головой и махнула ею, словно поздравляя с победой. Я ответила на приветствие, и она подошла ко мне с радостной улыбкой. Взявшись за руки, мы вприпрыжку побежали дальше.

И сразу же столкнулись с Арильдом. Свечки у него не было, зато он взял с собой скрипку. Его лицо, всегда такое серьезное, сейчас почти сияло.

– А Карла ты не видела? – спросил он меня.

Легка на помине, в ту же секунду к нам подбежала Каролина. Она думала, что я все еще больна, и всполошилась, увидев меня в коридоре.

– Зачем ты встала?! – возмутилась она. – Дай потрогать лоб!

По температуры уже точно не было. Каролина опустила руку и нерешительно взглянула на меня.

– Значит, все-таки уедешь?

Я не ответила. Розильда шикнула на нас. Она хотела, чтобы все замолкли и просто наслаждались музыкой дождя. Она потащила нас в зеркальную залу, и мы зажгли там все свечи. Арильд настроил скрипку. Сейчас ему хотелось играть. Вообще-то он не любил, когда его слушали, и упросить его было невозможно. Обычно он играл, спрятавшись от всех – в сарае, сидя у стены. Однажды я его там застала. Тогда тоже шел дождь. Видно, дождь его вдохновлял…

В зеркальной зале не было окон, одни лишь зеркала, и Арильд распахнул окна в соседних комнатах – чтобы слышать мелодию дождя. На нее он настроил свою скрипку.

Он начал играть какой-то танцевальный мотив, который потом перешел в бесконечные вариации, грустные и веселые одновременно. Он играл всю ночь, а мы танцевали. Не говорили ни о чем, только танцевали. И я вместе со всеми.

И куда только улетучилась моя вечная робость! Должно быть, на меня подействовали чары этого загадочного дома. Попасть в Замок Роз – все равно что оказаться в другом мире, с другим временем. Точнее сказать, времени здесь просто не существовало. По календарю я пробыла здесь всего пять дней, а казалось, что целый год.

Мы протанцевали до самого рассвета.

Когда начало светать, дождь постепенно стих. Небо высветлилось, и огоньки свечей, отраженные в зеркалах, поблекли. По зале проносился ветер, и огоньки трепетали, как испуганные птицы. Мы погасили свечи, закрыли окна и отправились в свои комнаты.

Я рухнула на постель и тут же уснула. Это была колдовская ночь. Не знаю, сколько я проспала, но когда открыла глаза, небо было серебряно-ясным. Доносилось хлопанье крыльев: над крышей одна за другой пролетали стаи галок. Потом небо порозовело. Взошло солнце.

Я надела теплую кофту и выбежала во двор. Было холодно, дул пронизывающий ветер, но я не хотела уезжать, не взглянув еще раз на розовый сад.

Конечно, розы зацветут еще очень не скоро. Пока на кустах не было ни единого зеленого листочка. Но в воздухе пахло весной, и вокруг все блестело: мокрые черные грядки, капли дождя на ветках. Весело щебетали птицы. Жизнь снова кипела после зимней спячки.

Здесь, в Замке Роз, было так мало радости. И с этим я ничего не могла поделать. Радоваться, как и любить, нельзя заставить. Но в эту ночь, вместе с весенним дождем, оцепенение вдруг прошло. Здесь тоже была радость, только глубоко спрятанная. Так глубоко, что о ней почти забыли.

Я вдохнула всей грудью, вбирая в себя аромат влажной земли. И вдруг за спиной услышала чьи-то шаги. Я обернулась. Это была Амалия. Она остановилась передо мной, сложив руки на груди и неуверенно улыбаясь одними глазами.

– Слава богу, это ты, Берта! – воскликнула она. Я не поняла, что она имела в виду, и принялась блуждать взглядом по кронам деревьев, унизанным сверкающими дождевыми каплями.

– Весна пришла…

– Да, – помолчав, кивнула Амалия, – скоро фиалки зацветут. А летом – розы.

– Конечно! Впереди столько всего хорошего!

Она вздохнула, на ее глаза набежала тень.

– Да я-то все больше назад смотрю. Так всегда бывает, когда стареешь.

– Ну, такое и с молодыми случается. Я часто вспоминаю о том, что было.

– Правда?

Она задумалась – наверное, размышляя о том, какая разница между тем, чтобы видеть прошлое и вспоминать о нем. Потом положила свою старую морщинистую руку мне на плечо и сказала:

– Я живу прошлым, Берта. Вот в чем дело.

Глаза у нее, несмотря на улыбку, были усталыми. А голос – печальным. Я накрыла ее ладонь своей и тихонько погладила. Мы прогулялись по тропинкам, мокрым после дождя. Рядом со мной Амалия казалась такой маленькой! Как нахохлившаяся птичка.

Вдруг она остановилась и чуть слышно прошептала:

– Знаешь, Берта…

Но тут же осеклась и устремила взгляд в небо – словно просила у него поддержки.

– Ты, кажется, удивилась, – продолжила она, – когда я сказала: слава богу, это ты, Берта! Удивилась?

– Может быть, а что?

– Это могла быть не ты, а кто-то другой…

Она пробормотала эти слова шепотом и теперь выжидательно смотрела на меня. Но я не знала, к чему она клонит, и не ответила. Тогда она взяла меня под руку, и мы пошли снова. Ее шаг стал торопливым, она буквально тащила меня за собой. И начала говорить – быстро, сбивчиво. Это было совсем на нее не похоже.

Зимой с ней произошло что-то очень странное. Это было перед Рождеством, в один из самых темных и холодных дней года. Молодежь еще не вернулась из Франции, и в замке было мрачно и пустынно.

Она запыхалась и на минуту замолкла. Потом сказала со вздохом:

– Я осталась совсем одна, а в одиночестве чего только не привидится. Но…

Она снова остановилась, перевела дыхание и, пристально посмотрев мне в глаза, сказала:

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Пожалуйста.

– Тебе по ночам никто не попадался в саду? Кто-нибудь… незнакомый?

– Нет. Но я же здесь недавно.

– Это верно. И все-таки…

Она снова погрузилась в мысли, успокаивающе похлопывая меня по руке. Но на самом деле она успокаивала себя.

В тот день, рассказала она, с самого утра шел сильный снег. Он падал большими хлопьями и прекратился лишь к вечеру. Небо прояснилось, вышла луна. Около шести утра, когда Амалия проснулась, вся комната была залита лунным светом. Было так светло, что даже не пришлось зажигать лампу.

Как обычно, она подошла к окну и посмотрела вниз, на розовый сад. Деревья и кусты были покрыты снегом, как будто весь сад стоял в цвету. Амалия долго смотрела, не в силах отвести взгляд от такой красоты.

Вдруг она заметила тень на снегу. Сначала она решила, что ей это почудилось. Тень промелькнула и исчезла. Но потом вновь появилась и теперь медленно двигалась между деревьями, останавливаясь время от времени и оглядываясь вокруг. В ней было что-то неуловимо знакомое, она должна была принадлежать кому-то, кого Амалия знала очень хорошо. И тут она увидела, кто это.

Она заплакала. Сжала мою руку и прошептала:

– Это была Лидия, Берта… моя маленькая Лидия…

Зрение у Амалии всегда было неважное, и с годами не улучшилось. Но в ту ночь она видела все невероятно ясно. И ясней всего – Лидию, когда она наконец вышла из тени. Там, в розовом саду.

– И тогда я подумала, – шептала Амалия, – что, может быть, я увидела ее не глазами, а своим старым сердцем. Понимаешь, о чем я говорю?

Конечно, я прекрасно понимала. Когда глаза видят то, что волнует сердце, то сердце помогает глазам видеть. Так и должно быть.

Амалия поразмыслила над моими словами. Они ей понравились, и она кивнула.

– Да, Берта, так и есть. Но чтобы сердце помогало нам видеть, мы должны сильно любить. А уж как я любила мою Лидию! Господь помог мне, не иначе…

Она тяжело вздохнула и надолго замолчала. Мне даже показалось, что она забыла о моем присутствии. Но Амалия продолжала судорожно сжимать мою руку.

– А я-то верила, что она обрела вечный покой! Хотя самоубийцам он дается редко…

Она опустила голову и теперь продолжала говорить как бы сама с собой.

– Если мать Лидии не обрела покоя, я не удивлюсь. Душа у Клары всегда маялась. Но Лидия – ведь она была такой сильной. Это из-за Клары она лишила себя жизни. Ну да какая разница… Самоубийство – тяжкий грех. Но разве Лидия не искупила свои грехи при жизни? – продолжала вслух размышлять Амалия. – Ведь на ее долю выпало столько страданий. И при этом она всегда была такой хорошей, такой доброй…

И неужто Господь, наш отец милосердный, стал бы наказывать ее столь сурово? Он должен был понять, что Лидия лишила себя жизни из-за того, что считала, будто вредит своим детям. Она пожертвовала собой. Покойная мать постоянно следила за ней. Отнимала ее у детей, преследовала в снах. И сбила с пути.

Амалия замолчала, погрузившись в мысли. И вдруг повернулась ко мне с выражением муки в глазах.

– Ее тело так и не нашли, Берта…

Раньше Амалия думала, что это не имеет значения, но теперь начала сомневаться. Возможно, душа не находит покоя, если тело не похоронено в освященной земле?

Она с тревогой смотрела на меня. Я покачала головой и ответила, что этого не может быть. Как же тогда люди, которые жили до Христа? Они ведь тоже не лежат в освященной земле и, значит, должны всем скопом бродить по земле, как беспокойные души.

– Нет, это невозможно, – еще раз сказала я, пытаясь утешить Амалию.

Если бы вместо этого я могла рассказать ей, что Лидия жива! Что в ту зимнюю ночь по розовому саду бродило не привидение, а она сама. Но я должна была молчать.

Амалия шла рядом, кивая в такт собственным мыслям. Потом остановилась, изо всех сил сжала мою руку и прошептала:

– Это была Лидия, Берта. Я знаю. Это была Лидия…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Неудача с ключом явно обескуражила Софию. Она удалилась в свое имение и в замке больше не показывалась. Все радовались, хотя никто не сомневался, что это лишь временная передышка. Оставалось только гадать, что София предпримет в следующий раз.

– К сожалению, мы ничего не можем сделать, пока не узнаем, что ей нужно, – сказала Каролина. – Но ведь еще не поздно.

– В каком смысле?

– Нам просто нужно покопаться в этих комнатах.

Я вздрогнула. Неужели она всерьез?..

– Ты же знаешь, что Аксель держит ключ при себе.

– Знаю-знаю.

Она многозначительно улыбнулась, как бы напоминая: да будет тебе известно, для меня не существует закрытых дверей! Я могу войти в любую.

Худшее состояло в том, что она ни капельки не шутила. Пыталась же она отпереть отмычкой двери в подвал и на веранду у нас дома. Что она теперь задумала? Наткнувшись на мой подозрительный взгляд, она тут же пошла на попятную.

– Прости, Берта. Я просто пошутила…

– Честно?

– Конечно. Я ничего не буду делать без тебя. Можешь не сомневаться.

Это прозвучало искренне, но мне верилось с трудом. Да, пока я в замке, она будет тише воды, ниже травы. А потом? Что случится, когда никто не будет ее удерживать, – вот в чем вопрос.

Я сменила тему. В любом случае я ничего не могла поделать. Скоро я должна была уехать. И на душе от этого с каждым часом становилось тяжелей…

Теперь, когда София уехала из замка, вдруг появилась Леони. Ей удалось отпроситься – «чтобы побыть с Помпе», как она сказала. Это была правда, но только наполовину. Побыть с Карлом ей хотелось не меньше.

Помпе неохотно покидал комнату Максимилиама. Но у него было шестое чувство – он заранее знал, когда придет Леони. Как только Леони выходила от Вещей Сигрид, Помпе вскакивал и, радостно виляя хвостом, мчался ей навстречу. Они всегда встречались на одном и том же месте. Когда Леони приближалась к воротам, Помпе был уже там, нетерпеливо царапая дверь. Вот так и мы узнавали, что скоро придет Леони.

Но раза два Помпе все-таки дал осечку: Леони не пришла. Тогда его радость мгновенно сменялась тоской. Он заскулил и разочарованно поплелся к себе. А потом мы узнали, что Леони действительно собиралась к нам, но ее задержали в последнюю минуту.

Точно так же Помпе вел себя и во Франции, но тогда – в отношении Максимилиама. Мне Помпе очень нравился, но он, к сожалению, меня не признавал. И Каролину тоже. С другой стороны, были ведь и такие люди, которых он просто терпеть не мог. К ним относилась София, что делало ему честь. София не любила животных. Она считала, что от собак «дурно пахнет» и что они «негигиеничны». Помпе ей приходилось терпеть лишь ради того, чтобы не поссориться с Максом. Но никакие хитрости не помогали – Помпе ее не выносил.

Между тем мое пребывание в Замке Роз подходило к концу.

В один из вечеров к нам пришла Леони. Она была свободна и собиралась выпить с нами чаю. И вдруг обнаружилось, что Каролина исчезла. Вообще-то ее не было видно целый день. Я знала, что они с Арильдом катались верхом, но это было утром, и с тех пор она куда-то запропастилась. Арильд тоже не знал, куда она могла деться. Ему она сказала, что должна побыть в одиночестве и подумать.

– Это уважительная причина, – сказал он Леони, сидевшей с несчастным видом.

Арильд предположил, что Каролина отправилась на прогулку и, возможно, зашла в деревню за почтой. Она и раньше пропускала вечерний чай, так что в этом не было ничего особенного. Но бедная Леони сидела как на иголках. Она ведь отпросилась, чтобы увидеться с Карлом. Она вся изнервничалась и вскакивала, когда кто-то открывал дверь. Но каждый раз оказывалось, что это лишь прислуга.

В конце концов я решила сходить и посмотреть: может, Каролина уже вернулась и была в своей комнате? Но ее там не оказалось. Верхней одежды тоже не было. Сначала я хотела выйти из замка и отправиться ей навстречу, но было холодно, и я не знала, по какой дороге она пошла, поэтому передумала.

И все же у меня не было ни малейшего желания возвращаться к остальным и смотреть на страдания Леони, так что вместо этого я решила прогуляться по коридорам замка. Я разглядывала старинные портреты давно почивших предков Стеншерна, представляя, как они ходили по замку. Фантазии так захватили меня, что иногда даже чудилось, будто я слышу их шаги и шелест шелковых платьев.

Наконец, по своему обыкновению, я добралась до комнат Лидии Стеншерна.

Мне нужно было подняться по ее лестнице в последний раз перед тем, как уехать. И, прислушиваясь, постоять у дверей. Это был ритуал. Я прошлась по лестнице вверх и вниз, считая ступеньки. Тридцать семь в одном пролете и тридцать три во втором. Всего – семьдесят.

И вот, стоя на площадке перед дверью и уже собираясь уйти, я вдруг услышала шаги. Осторожные, но отчетливые. Мне это не показалось. Я слышала их ясно, и доносились они из комнат Лидии. Сердце у меня замерло. Это была она – Лидия! Шаги приближались к двери и были уже совсем рядом.

Моим первым желанием было немедленно сбежать вниз. Исчезнуть как можно скорее. Но я осталась. Не сдвинулась с места. И теперь было слышно, как в замке, с обратной стороны, осторожно поворачивается ключ. Потом звуки на секунду замерли. Как будто тот, кто был за дверью, насторожился. А я стояла, словно окаменев. Только смотрела, как в замке медленно-медленно поворачивается ключ.

Сейчас выйдет Лидия!

Как завороженная, я не могла оторвать взгляд от замочной скважины. Лидия помедлила и прислушалась. Все было тихо. Но, может, она что-то почуяла?

Но ключ снова начал поворачиваться. Никаких сомнений! Она собиралась выйти! Я должна была бежать, но ноги меня не слушались. Подошвы словно приросли к полу. Что же делать?

Я не хотела встречаться с Лидией. Вот так вдруг столкнуться с ней лицом к лицу – это было слишком.

Это был настоящий кошмар. Я не могла пошевелить даже пальцем. Сердце колотилось так бешено, что казалось, сейчас выпрыгнет из груди.

Потом снова стало тихо. Она прислушивалась. Я тоже.

Почти бесшумно дверная ручка медленно-медленно опустилась.

Я хотела крикнуть, предупредить ее, чтобы она осталась за дверью. Но горло перехватило. Я только стояла, как каменный столб, и смотрела.

Потом, похоже, она снова засомневалась. Ручка была опущена до упора, но дверь так и не открылась. Прошло несколько секунд. Она не решалась.

Боже, милостивый Боже, не дай ей выйти!

Но вот раздался легкий щелчок, и дверь начала осторожно открываться. Медленно, но неумолимо. Я увидела пальцы, сжимавшие дверную ручку. В полумраке неясно вырисовывалась одетая в темное фигура.

И она вышла.

Но это была не Лидия Стеншерна.

Это была Каролина. Мой «брат» Карл.

Сначала она меня не заметила. А увидев меня, вздрогнула, как будто ее застали на месте преступления.

– Ты?..

– Как видишь. Я никогда тебе этого не прощу! – прошипела я.

Но, посмотрев на се лицо, я осеклась. Оно было белым как мел. Губы дрожали. Глаза были черными и неестественно большими. Я никогда не видела ее такой взволнованной. Куда только подевались все ее гордость и самоуверенность! Она совершенно не владела собой.

Что же случилось? Неужели она встретила Лидию?

Она отступила назад и встала в дверном проеме. Когда я приблизилась, она загородила дверь, словно пытаясь не пустить меня внутрь. В ее взгляде мелькнула враждебность.

– Сюда никто не должен входить! – запальчиво прошептала она.

– Это ты мне говоришь. Каролина?

Она непонимающе уставилась на меня. Но потом пришла в себя, порылась в кармане и достала маленькую отмычку – крючок из стальной проволоки. Вставила в замочную скважину и стала поворачивать, пока в замке не щелкнуло, и дверь не закрылась.

Я начала спускаться по лестнице. Она не спеша двинулась следом, но вдруг остановилась, села на ступеньки. Прижала лоб к коленям и замерла. Я поднялась к ней и села рядом.

– Что такое?

Она приподняла голову, но лицо закрыла руками, прижав пальцы к векам.

– Мне так стыдно…

Это было сказано искренне. Я ободряюще потрепала ее по волосам, ничего не спрашивая. Лучше, если она сама расскажет.

– Ты понимаешь, почему я это делаю? Что со мной не так, Берта?

Она смотрела на меня беспомощно. И вдруг взорвалась и стала осыпать себя обвинениями. Никчемное существо. Идиотка. Ненормальная. Предательница. Она была в таком отчаянии, что я испугалась. Мне все-таки пришлось спросить:

– Да что там произошло, Каролина?

Она метнула на меня разъяренный взгляд и прошипела:

– Что произошло? Я взломала замок! Мало тебе?

– Да, но…

– Я чувствую себя воровкой! Гнусной воровкой! – Она повернула лицо ко мне и сказала с упреком: – Почему ты никогда не говорила, какой я плохой человек?

– Но Каролина… У тебя есть и другие качества. Очень хорошие.

Я попыталась улыбнуться, но она сурово посмотрела на меня.

– Не надо меня успокаивать! Я сейчас не о хороших качествах говорю!

– Да, я знаю. Но если бы их не было – кто бы тебя вытерпел? Человека нужно принимать целиком, со всем его хорошими и плохими чертами.

На ее губах промелькнула тень улыбки. Она глубоко вздохнула и погрузилась в мысли.

– Так что ты там все-таки делала, Каролина? Можешь рассказать?

Конечно, она могла. Но добавить, собственно, было нечего. В комнатах она вообще не была. Она надеялась найти там что-то, что могло разоблачить Софию. Но как только открыла дверь, тут же пожалела об этом.

Она вдруг почувствовала себя на месте Лидии. Пережила то же, что и Лидия, когда та решила покончить с собой, заперла дверь и покинула свой дом навсегда – возможно, потому, что он хранил слишком тяжелые воспоминания. И тут является это «бессердечное чудовище», вламывается в ее комнаты, переворачивает все вверх дном! Лезет в самую душу!

– Это было так ужасно, что я чуть не умерла!

В ее глазах стоял непритворный ужас.

– Мне еще никогда не было так стыдно. Я-то всегда хвасталась, что для меня нет ничего святого. Но это неправда. Я не такая, какой притворяюсь, Берта. Ну, это тоже во мне есть, но не только… Ты мне веришь?

Разумеется, я ей верила. Я еще ни разу не видела ее настолько серьезной. Она закрыла глаза. Под ресницами блеснули слезы.

– Я просто не всегда тебя понимаю, Каролина… – сказала я.

Она шмыгнула носом и украдкой смахнула слезы.

– Еще бы! Я и сама себя не понимаю.

Она поднялась, и я снова увидела перед собой прежнюю Каролину. Она показала пальцем на дверь Лидии.

– Никто не посмеет войти в эти комнаты! Можешь не сомневаться! Ни одна живая душа! Я буду охранять их, как дракон.

Да, это была прежняя Каролина. Слава богу! К ней снова вернулись ее обычная бравада и самоуверенность. Но теперь я знала, что это не все ее качества. Теперь, когда увидела, что есть и другая Каролина.

Она ринулась вниз по ступенькам. Сбежала на лестничную площадку и, когда я подошла, положила руку мне на плечо.

– Ну и как тебе это нравится?

– Что правится?

Она подняла указательный палец и лукаво рассмеялась.

– Я на шаг впереди тебя. Понимаешь?

– Нет.

– Я знаю, кто ты. А ты не знаешь, кто я!

– Скажешь тоже! Ты Каролина. Для меня этого достаточно.

– А вот и нет! Совсем недостаточно. Я твоя сестра! Но ты не желаешь в это верить.

– Разве я так говорила?

– Ну, может, не прямо. Но давала мне понять, что сомневаешься. А я знаю, что ты моя сестра, – вот почему я впереди. Не так ли?

Она взяла меня за подбородок и заставила посмотреть себе прямо в глаза.

– Если хочешь, я поговорю с папой, – сказала я. Она отняла руку, покачала головой.

– Нет, не нужно. Для него это будет слишком тяжело. Как было бы любому человеку. И вообще он еще молод для такой правды. Сигрид, Амалия или наша бабушка ее бы вынесли. А он – нет.

– Значит, не стоит?

– Нет. Уверяю тебя.

Она снова зашагала вниз по лестнице.

– Ты все еще сердишься на меня? – крикнула она.

– Нет, я радуюсь.

– Чему же это?

– Что ты – это ты! И неважно, сестры мы или нет!

– Ты хочешь сказать, это не имеет значения?

– Да. Во всяком случае, для меня. Дружба намного важнее.

Она остановилась, задумчиво поглядела на меня.

– Да, для тебя, может быть. Потому что у тебя есть семья, Берта. А у меня нет. Я хочу, чтобы все признали, что я твоя сестра. Я должна быть твоей сестрой!

– Даже если я буду любить тебя больше, чем все сестры на свете?

Она схватила меня за косу, но тут же отпустила и побежала по лестнице, крикнув на ходу:

– А где Леони? Она не придет к нам сегодня?

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Накануне моего отъезда Вера Торсон устроила небольшой прощальный ужин. К сожалению, она решила, что обязана пригласить Софию. Та явилась, и нам весь вечер пришлось терпеть ее разглагольствования. Я сразу же заметила, что она какая-то другая. Не такая ядовитая, как всегда. Она нервничала, и вид у нее был совсем не торжествующий.

Она принялась громогласно жаловаться, что обстоятельства заставляют ее ехать в Лондон. С момента гибели мужа на «Титанике» прошел уже год, а родственники до сих пор не получили ни единого эре [10] от лондонской страховой компании. Так что София была вынуждена решать эту проблему сама. Мало того, что осталась вдовой, так еще приходилось и со страховкой разбираться! Она вздыхала, голос у нее дрожал. Разве кто-нибудь поймет, как ей тяжело? Она очень жалела себя, это было видно.

К тому же у нее была склонность к морской болезни. Как она перенесет это путешествие? Северное море, оно ведь бывает таким неспокойным! И сколько бед оно причинило – не перечесть.

– Все приходится делать самой. Иначе ничего не добьешься, – ныла она, переводя укоризненный взгляд с одного на другого. Чаще всего она обращалась к Вере, которая была рада, что хоть в этот раз не нужно держать оборону, и сочувственно кивала.

А я украдкой разглядывала Софию. Внешность у нее была интересная. Она утверждала, что когда-то мужчины соперничали, добиваясь ее руки, и это вполне могло быть правдой. Она наверняка была красивой, пока на ее лице не отпечатались все эти мелочные и злые мысли, что постоянно крутились в ее голове.

Ее вьющиеся, тронутые сединой волосы были красиво уложены. У нее была хорошая фигура, и она умела, что называется, «преподнести себя». Так что на первый взгляд София производила впечатление благородной пожилой дамы – до тех пор, пока не начинала вещать о себе.

Каролина как-то сказала, что нам вовсе не нужно разоблачать Софию. Она наилучшим образом делает это сама. И это правда. София была ярким примером того, до какой степени можно испортить красивую внешность, если постоянно взращивать в себе худшие качества. Но она, конечно, об этом не подозревала. В собственных глазах она была безупречна. О чем бы ни говорили, ей всегда удавалось перевести разговор на себя. Какая она незаменимая. Какое у нее исключительное чувство долга. Как она заботится об окружающих. И какой черной неблагодарностью ей платят! Наконец, она вспоминала о своем слабом здоровье и болезнях: и сердце ноет, и бессонница, и дышать тяжело… Короче говоря, она пыталась убедить нас в том, что она не щадит себя, лишь бы другие были счастливы.

Она не умолкала весь вечер. Арильд и Розильда откровенно скучали. Каролина, которую поначалу все это забавляло, вскоре устала, поэтому, когда Аксель Торсон встал и сказал, что ему пора домой, она вышмыгнула следом.

София тут же начала причитать из-за Леони, которая по какой-то причине не смогла прийти. Что с ней будет, пока София в Англии? Без нее бедняжке будет так трудно! Что же теперь – взять ее в Лондон с собой? Но для этого у Софии не было средств. А матери Леони она не позволит оплатить поездку. София вздохнула. Это должно было означать: смотрите, как вдова собирается отдать последние гроши.

Вера принялась убеждать Софию, что Леони нравится у Вещей Сигрид. Конечно, она должна остаться в замке. Так для нее будет гораздо лучше. Софии не о чем волноваться: Вера берет всю ответственность на себя.

София была довольна, но она не все сказала. Был еще «этот субъект», которого следовало опасаться. Она, разумеется, намекала на моего «брата» Карла, но Вера ее успокоила. Аксель сказал, что Карл опасности не представляет. Его просто не нужно принимать слишком всерьез. Он, конечно, шутник, но никакого зла в нем нет – так сказал Аксель. София может отправляться в Лондон со спокойным сердцем.

София поднялась, собираясь уйти. Попрощавшись со мной, она вдруг вспомнила, что я завтра уезжаю.

– Как мило, фру Торсон, что вы устроили ужин в честь Берты! – проворковала она, льстиво посмотрев на Веру. И, хоть она этого не сказала, я догадалась, чего она ждала от меня. Я должна была сделать книксен и учтиво поблагодарить. София задумалась на секунду и спросила:

– Кстати, Берта… Твой брат не поедет вместе с тобой?

Я покачала головой.

– Разве родные по нему не скучают? Мне кажется, он очень давно не был дома.

Я не нашлась с ответом, лишь пробормотала, что Карл сам знает, ехать ему или нет. И тут София выпустила свое жало.

– Значит, ваши родители ничего не решают?

Она окинула меня взглядом с ног до головы и язвительно продолжила:

– Они действительно позволяют детям делать все, что заблагорассудится? Пренебрегать образованием и бездельничать, как Карл?

Она намекала на то, что мои родители – безответственные люди. Арильд пришел мне на помощь.

– Образование – это еще не все, дорогая тетя, – сказал он. – То, что называется развитие, не менее важно.

София издевательски рассмеялась.

– Значит, в замке Карл развивается.

– Да, можно так сказать.

– Ах, вот я бы вам сказала! Но это, слава богу, не мое дело. Мне только обидно за твоих родителей, Берта. Они слишком мягкосердечны. А вообще, пока дети не в состоянии отвечать сами за себя, лучшее, что они могут сделать, – это слушаться своих родителей. Тебе об этом тоже стоит подумать, Арильд. Хотя, что касается брата Берты, то, возможно, родители были просто рады от него избавиться. В таком случае я их прекрасно понимаю. Ну, прощай, милая Берта. Счастливого пути!

Она снисходительно кивнула мне и ушла. Арильд покачал головой.

– Не обращай на нее внимания.

Он достал из кармана конверт и, поколебавшись, протянул его мне.

– Когда я был в Париже, я написал тебе это письмо, но так и не решился отправить. Оно довольно длинное, но я подумал, что…

Он смутился и начал запинаться. А у меня забилось сердце, и я почувствовала, что краснею. Он робко взглянул на меня.

– Ты можешь его не читать… И отвечать совсем не обязательно. Это так, кое-какие размышления. Я не очень хорошо пишу… просто подумал…

Он снова запнулся. Я взяла письмо.

– Спасибо, Арильд.

– Это я должен тебя благодарить.

Мы торопливо попрощались и разошлись.

Сначала я хотела пойти в свою комнату и прочесть письмо, но потом решила, что сделаю это, когда приеду домой. И я отправилась не к себе, а к Розильде. Я покидала замок рано утром и не была уверена, что к этому времени она уже проснется. Она мне обрадовалась. Должно быть, ждала.

Она сразу достала свой блокнот. Там было написано:

«У тебя такие ясные голубые глаза, Берта! Мне бы хотелось смотреть на мир твоими глазами».

Это было приятно, но я смутилась. Поэтому покачала головой и ответила, что мир становится прекрасней, если смотреть на него ее глазами.

Она, конечно, не согласилась. Мы сидели рядом на диване, она была задумчива. Загадочно улыбнулась и написала:

«Когда я рисую, мне нужен чей-то другой взгляд. В Париже самые лучшие рисунки у меня получались, когда я смотрела глазами Карлоса. Я всегда вижу удивительные вещи, когда смотрю на мир так, как он».

Мне нечего было на это ответить. Она немного подумала и добавила:

«Но у него теперь есть Леони!!!»

Тяжело вздохнув, она напустила на себя мрачность. Но я поняла, что это несерьезно: в глубине ее взгляда таилась улыбка.

«Я не слишком переживаю, – продолжила она. – Карлосу необходимо разнообразие. Но я считаю, это хорошо, когда человек понимает, что значат для него другие люди. Иначе легко потерять друг друга».

Когда я вернулась в свою комнату, там меня ждала Каролина. Она кивнула на мою собранную сумку и грустно сказала:

– Ты бы могла остаться еще дня на два!

– И знаешь, что тогда было бы? Мне бы вообще запретили сюда приезжать!

Я достала свой календарь, и она тут же повеселела.

– Сможешь приехать на Троицу?

– Надеюсь. Или ты к нам.

Она предложила проводить меня утром к поезду, но я сказала, что мне очень рано выходить. К тому же я считаю, что проводы – это так мучительно. Стоишь у вагона и не знаешь, что сказать. Потом поезд трогается, а тебе все машут и машут, пока не скроются из виду.

С этим она согласилась.

– А вот когда я снова приеду, тогда пожалуйста, встречай! – сказала я.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи. В дверях она остановилась и прошептала наполовину в шутку, наполовину всерьез:

– Значит, оставляешь меня наедине с моими снами?

Ответа она не ждала и, помахав рукой, растворилась в темноте коридора.

Я устала, но спать мне не хотелось, поэтому я подошла к столу и сделала огонь в лампе поярче. Это время прошло не совсем так, как я ожидала, но все равно я была довольна. Я сделала все, что могла.

Я обвела взглядом комнату. Завтра я покину ее, и после меня не останется даже следа. От этого мне стало грустно.

Почему мне всегда хотелось оставить за собой след?

Я испытывала это желание с самого детства. Почему для меня это было так важно?

В комнате, где перебывало столько разных людей, со временем должно накопиться множество следов. И постепенно одни следы стирают другие. Люди сидят на одном и том же стуле, кладут руки на одни и те же подлокотники, истаптывают ковры примерно в одних и тех же местах. Я поднялась и придирчиво осмотрела стул, на котором сидела. Массивный стул со спинкой, обитый тканью с золотисто-фиолетовым узором. Сиденье было истерто по внешнему краю, но не тронуто ближе к спинке.

Большинство стульев в замке выглядели точно так же. Может быть, оттого, что здесь на стульях не отдыхали. Присаживались только на самый краешек, чтобы немедленно подняться. Как будто для того, чтобы быть готовыми сбежать. Почему?

Я взяла лампу и обошла комнату, следя за тенями, которые, как загнанные звери, метались по стенам. Спасаясь от света, они забивались в углы.

Потом я не помню, что делала. Наверное, мне захотелось спать, и я легла. Даже не знаю, как объяснить то, что случилось. То ли я проснулась, то ли мне приснилось, что я уже не сплю. Впрочем, не так уж важно, приснилось мне это или произошло на самом деле. Я все видела и чувствовала по-настоящему.

Внезапно я очутилась в незнакомой комнате.

За мной послали. Кто-то, с кем я была знакома, но не знала, кто именно. Мне сказали, что я должна опознать «пропавшего» человека. «Умершего?» – подумалось мне…

И вот я вошла в комнату, в которую меня позвали. Она была пустой. В ней не было ни того, кто за мной послал, ни того, кого я должна опознать. Я устала, едва держалась на ногах и огляделась вокруг – можно ли куда-нибудь присесть.

В глаза сразу бросилось большое окно – или, возможно, зеркало. Различить было сложно: за стеклом была тьма. Комната, кажется, была большой. Скорее это был какой-то зал. Он тонул в сумраке, и лишь когда мои глаза привыкли к темноте, стало понятно, какого он размера. Я подумала: даже если это окно, а не зеркало, то вряд ли сюда когда-либо проникает дневной свет. В углах был кромешный мрак, и свет только усилил бы эту тьму. Так что я не стала зажигать лампу, которую принесла с собой.

Постепенно я стала различать предметы один за другим. Мебель была накрыта белыми покрывалами. Я обратила внимание на овальный стол, покрывало на котором было усыпано засохшими лепестками белых роз. В сумраке они слабо мерцали.

Я не знала, сколько мне придется ждать. А для того чтобы куда-нибудь сесть, мне нужно было снять с мебели чехлы. Но я не решилась. Комната была слишком похожа на покойницкую, и неизвестно, что скрывалось под этими простынями…

Но тут я увидела стул, который не заметила раньше. Он стоял посреди комнаты, повернутый к зеркалу – или окну. Покрывала на нем не было. Я подошла к нему и села. Откинувшись на спинку, я затылком почувствовала вмятину, продавленную в мягкой обивке. До меня на этом стуле сидело множество людей.

Не знаю, сколько прошло времени – может, минута, а может, целая вечность. Мне оставалось только ждать. Напротив меня было черное зеркало – или окно, и теперь я увидела, что перед ним стоит ваза с белыми розами. Они выглядели свежими, как будто их только что срезали.

И прямо перед вазой я вдруг увидела руку, лежащую на полке – или подоконнике. Значит, рядом должен был кто-то стоять. Но я видела только ладонь и часть руки. Точнее, темного рукава. Тело было спрятано за гардинами – или, может, за складками драпировки, обрамлявшей зеркало.

Темнота в стекле начала бледнеть, и показалось чье-то лицо. Это был юноша, но я не могла разглядеть его черты. Я не знала, знаком ли он мне. И знает ли, кто я такая. Возможно, он вообще меня не заметил. Сейчас, во всяком случае, он на меня не смотрел. Он был целиком поглощен тем, что происходило в зеркале.

Словно туман над озером, темнота в зеркале рассеялась, тени исчезли, и в глубине показалась узкая дверь, которая начала медленно открываться. Я увидела женщину в белом. Она неподвижно стояла в дверном проеме и оглядывала зал.

Не ее ли я должна была опознать?

На мгновение мне почудилось, что это вовсе не дверь, а крышка гроба, прислоненная к стене. Но это была просто фантазия. Женщина переступила порог и вошла в зал. Дверь за ней затворилась, и она начала медленно приближаться ко мне. Я пристально всматривалась в ее отражение, пытаясь понять, знаю я ее или нет.

Тем временем узкая дверь вновь открылась, и в проеме возникла еще одна женская фигура в белом. Она вошла в зал за моей спиной, идя так же неторопливо, а силуэт первой женщины растаял в тени. Сцена повторилась. Я пыталась рассмотреть черты ее лица, но не успела – в двери появилась третья женщина. Она тоже двигалась медленно и бесшумно, словно плыла по воздуху.

Она приближалась. Я твердо решила не сводить с нее глаз, пока не узнаю. Проходя мимо овального стола, она задела платьем покрывало. Лепестки роз взлетели, мелькая в темноте. Женщина подошла и встала прямо за моей спиной. Я чувствовала, что должна подняться и предложить ей сесть, но не могла пошевельнуться. Я точно окаменела. И внезапно меня охватила невыразимая печаль. Не смея смотреть на женщину, я опустила глаза. Когда я снова взглянула вверх, ее уже не было. Ее, как и первых двух, поглотили тени в глубине зеркала.

На секунду мне показалось, что я вижу их вместе. Три бледных лица. Но вот их накрыла темнота, и зеркало – или окно – стало таким же черным, как и раньше.

Время исчезло, и тени все тесней собирались вокруг меня, а я продолжала сидеть. Потом, перед тем как проснулась – или мне только снилось, что я проснулась, – меня охватило отчаянье. Для чего я сюда приходила? Мне никого не удалось опознать. И я не знала, кто за мной послал…

На следующее утро, когда Аксель вез меня на станцию, я чувствовала себя разбитой и обессиленной. Я надеялась, что Аксель расскажет что-нибудь о Лидии, но он молчал. В конце концов мне пришлось спросить самой.

Он ответил не сразу. В последнее время они почти не виделись. Она сняла квартиру в Стокгольме и сюда приезжала редко. Хотя, когда они были в Париже, она жила в замке и читала записки Розильды, чтобы лучше ее понять. Она всерьез думала о том, чтобы открыться детям, когда они вернутся из Парижа, но все-таки не решилась. Аксель подозревал, что в блокнотах Розильды она нашла нечто такое, что ее испугало.

– Значит, теперь она не собирается этого делать?

– Думаю, что нет.

– Зачем же тогда она появляется в замке? Ведь ее могут увидеть. Здесь же София ходит и все вынюхивает.

Аксель пожал плечами. Он не знал.

– Думаю, она и сама этого не знает.

– А как же Арильд и Розильда? Представьте, если они с ней столкнутся, совершенно случайно! Разве не пора рассказать им правду?

– Лидия сама должна решать, что ей делать, – тихо сказал Аксель.

Но он позаботится о том, чтобы София не проникла в комнаты Лидии. Это он обещал. Лидия всегда пользовалась потайным ходом и не покидала своих покоев, когда была в замке.

– А почему она не хочет, чтобы Арильд и Розильда узнали, что она жива? Для этого ей даже не обязательно с ними встречаться.

Аксель устало покачал головой. Лидия снова вообразила, что правда причинит ее детям один лишь вред. К тому же теперь у них был отец. Лидия опоздала. Арильд и Розильда в ней больше не нуждались. Она чувствовала себя лишней.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Вот письмо Арильда. Я прочла его уже дома, в своей постели. Письмо было длинным.

«Берта!

За то время, что мы в Париже, я несколько раз пытался тебе написать, но всякий раз видел, насколько убоги мои слова по сравнению с тем, что мне хотелось бы выразить. Возможно, это прозвучит самонадеянно, но мне кажется, я думаю яснее, чем говорю. Чтобы уметь точно передавать свои мысли, нужен особый талант, а у меня его нет.

Сегодня наш последний день в Париже. Воскресенье, 23 февраля. Завтра мы отправляемся домой. Несколько раньше, чем предполагалось. Причина в том, что нашего отца призвали на фронт. Мы до последнего надеялись, что переговоры о перемирии, которые велись в Лондоне с начала декабря прошлого года, будут успешными, но этого не случилось, и несколько дней назад наш отец отбыл в Адрианополь.

Сейчас ровно одиннадцать утра. Улицы по – воскресному безлюдны. Полоска солнечного света пробивается сквозь окно, у которого я сижу, падает на лист бумаги и мою руку, пишущую эти неровные строки. Я слышу, как тикают карманные часы. Так же бьется и мое сердце.

Берта! Пожалуйста, не считай себя обязанной читать все, что я напишу! Остановись, если вдруг тебе станет неприятно! И главное: забудь это письмо, если все же прочтешь его до конца!

Честно говоря, я в сомнениях. Как найти слова, чтобы передать то, что я чувствую? Смогу ли я быть откровенным до конца? И как много ты сможешь понять?

Сначала я просто хотел рассказать тебе о Париже. Но теперь собираюсь написать о своих самых сокровенных мыслях – как смогу.

Итак, завтра мы покидаем «город вечной юности» и возвращаемся в наш старый замок в стране снегов. Уезжать отсюда мне не хочется по разным причинам. Я взрослый человек и мог бы сам решить, оставаться мне здесь или нет, но я чувствую себя беспомощным, как птица со сломанными крыльями, – если говорить поэтически или, скорей, высокопарно. Все, что я могу сделать, – это вцепиться когтями в ускользающее мгновение. Ведь каждое мгновение таит в себе вечность, от которой я так далек в своей жалкой, бесполезной жизни.

Все это время я вряд ли был по-настоящему счастлив и, возможно, ни разу не испытал того, что называют блаженством, но я чувствовал, как во мне растет страстное желание радости и человеческого счастья. Оно пробудилось этим летом, во многом благодаря твоему брату Карлу, но тогда я ощутил его лишь как смутный намек. А потом оно расцвело и стало ясным, вызвав во мне сильную потребность любить и быть любимым. Я не отдавал себе отчета в том, насколько серьезными становятся мои переживания. А теперь не проходит ни дня без того, чтобы я о них не думал…

Пишу эти слова и краснею. Я слишком хорошо знаю, до чего я смешной и нелепый человек. А в таком прекрасном, полном жизни городе это еще очевидней. В Замке Роз, где мы с сестрой жили как пленники – во всяком случае, до тех пор, пока вы с Карлом не освободили нас, – меня это не так волновало. Но здесь, в Париже… Даже не представляю, что было бы, не будь с нами Карла. Когда он рядом, все легко и просто. Я сам становлюсь легкомысленней и вдруг обнаруживаю в себе такие способности, о которых раньше не подозревал. Веришь или нет, но иногда – к собственному удивлению – я даже могу пошутить. Спасибо Карлу! Ты ведь знаешь, Берта, чувство юмора – не самая сильная моя сторона.

Но острей всего я ощущаю свою нелепость рядом с отцом, которого очень люблю. Я всегда восхищался им, но никогда не был на него похож: у него есть то, чего мне, увы, так не хватает. Он сильный, жизнерадостный и открытый. Я же слаб, угрюм и замкнут. С ним я часто стесняюсь самого себя, но это вовсе не означает, что он меня стыдится. Нет, ты не должна так думать. Для этого он слишком великодушен.

Впрочем, благодаря Карлу я почти научился справляться со своей неуверенностью – даже в отношениях с отцом. И я понимаю, что перемены произошли не сами по себе. Это целиком заслуга Карла.

Иногда ему даже удается пробудить во мне «дух противоречия», особенно в том, что касается тети Софии, которая следит за каждым нашим шагом. Эта женщина может подчинить себе кого угодно, но только не Карла. Вместе мы успешно отражаем ее атаки. Это радует моего отца. У бедного брата Вольфганга, говорит он, это никогда не получалось. И знаешь, что сказал однажды Карл? Что дяде Вольфгангу повезло утонуть вместе с «Титаником», а не с тетей Софией! Я не смог удержаться от смеха. Наверное, это жестоко, но, знаешь ли, тетя порой действительно бывает невыносима. Думаю, твой брат попал в самую точку. Он, конечно, сказал это так, чтобы тетя не слышала. Но отец слышал – и тоже смеялся. Карл ему нравится, чему я очень рад.

Но шутки в сторону. Здесь есть одна девушка, ее зовут Леони. По рекомендации Софии она едет с нами в Швецию. Ей можно только посочувствовать: София вцепилась в нее, как ястреб в беззащитного голубя. Она полностью в тетиной власти.

Как ты понимаешь, это время было наполнено разными событиями. Но когда мы вернемся в замок, все пойдет по-старому. Не знаю, переживает ли Розильда это так же тяжело, как я. Но вероятно, да. Во всяком случае, расставаться с отцом ей было больно. Но у Розильды есть ее живопись. И еще то, чего нет у меня, – талант, который помогает жить.

У Розильды невероятно сильная воля. Когда обследование у врача, на которое мы все так надеялись, не принесло никаких результатов, она сразу нашла для себя новую цель. Хотя мы приехали сюда в первую очередь для того, чтобы побыть с нашим отцом, она решила, что должна иметь какое-то занятие, – и начала учиться живописи. Она все время рисовала, брала уроки, ходила в музеи, на выставки… Карл поощрял ее увлечение, и для Розильды это было важно, но, полагаю, она бы делала это и без его поддержки.

Она не может говорить, но с отцом ей удалось сблизиться больше, чем мне. Иногда меня это терзало, и в то же время я радовался за нее. Возможно, Розильда нуждается в отце даже сильней, чем я.

Знаешь, Берта, я думаю, моя сестренка сможет многого добиться в жизни, даже если так и останется немой. А вот со мной все гораздо хуже. Я обречен до самой смерти бродить по нашему старому замку. А когда умру, то стану призраком. Я говорю это не для того, чтобы ты меня пожалела. Вообще-то я хотел пошутить. Просто иногда я чувствую, что мне, наверное, суждено превратиться в какое-то жуткое привидение.

Но хватит об этом! Я не хочу перед тобой паясничать. На самом деле мне сейчас совсем не до шуток. Мне очень грустно. Я ужасно растерян, невероятно смущен и лишь чуточку счастлив.

Не знаю, как много я осмелюсь тебе сказать, но, во всяком случае лгать я не буду.

Знаешь, Берта, на что я надеялся?

Нет, конечно, – этого никто не может знать.

Но с тех самых пор, как вы с Карлом появились в Замке Роз, мне так рисовалась моя жизнь: однажды я сумею почувствовать к Берте то же, что чувствую к Карлу. Иными словами, влюблюсь в нее. (И поверь мне, я много раз был к этому близок.) И Берта, втайне питавшая ко мне такие же нежные чувства, пойдет мне навстречу, ответит на мой призыв. Мы соединим наши судьбы и будем жить в любви и согласии до конца наших дней.

Но теперь я потерял надежду на это счастье.

Напротив, я оказался на дне преисподней и должен навсегда забыть о любви. Я расскажу тебе, почему.

Это случилось несколько дней назад.

Вышло так, что я – совершенно не намеренно! – поцеловал запястье у человека, которого люблю. Клянусь, я не собирался этого делать. Это было выражением братской нежности, не более того. Мы, Стеншерна, по-старомодному сентиментальны. И меня всегда умиляли эти изящные запястья с голубыми прожилками вен, которые так редко видны у мужчин.

Но когда я почувствовал биение пульса под этой кожей, гладкой, как шелк, в моих губах словно зажегся огонь, и поцелуй превратился в страстное признание в любви. Я испугался и тотчас отпрянул. Не думаю, что тот, кого я поцеловал, что-либо заметил. Это длилось всего лишь мгновение.

Но в это мгновение решилась моя судьба.

Я понял, что никогда не смогу просить твоей руки. Я уже отдал свое сердце, безвозвратно и безнадежно. Однако не женщине – а Карлу, твоему брату. Но не волнуйся, Карл ничего об этом не знает. И не должен узнать. Ни от меня, ни от тебя. Я целиком полагаюсь на твою деликатность.

Наверное, в своей откровенности я слишком эгоистичен и жесток. Может, я должен был пощадить тебя и сохранить все в тайне? Не знаю, правильно ли я поступил. Только ты можешь это решить.

Но ты совсем не обязана мне отвечать. Если тебе это тяжело – не пиши. Забудь обо всем. Я тебя пойму. Я никому не хочу причинять страданий, да и сам не смог бы ответить на подобное признание.

И не бойся, что я хоть слово скажу об этом Карлу. Или кому-либо другому. К тому же, мне кажется, Карл влюблен в маленькую Леони. В таком случае он может быть счастлив: она разделяет его чувства. Ты ведь знаешь, я когда-то надеялся, что твой брат и моя сестра однажды будут вместе, но теперь оставил эту надежду. Розильда с головой ушла в искусство, а Карл, как видно, переменчив в своих симпатиях.

К счастью, твое сердце никогда не пылало тайной страстью к моей жалкой персоне. Поэтому я могу не думать о том, что предаю тебя. И, полагаю, Карлу я тоже не причинил никакого зла. Возможно, я должен сожалеть о том поцелуе, не знаю… Я сам плачу высшую цену. Между мечтами о будущем и этим сладким воспоминанием я выбираю воспоминание. Несмотря ни на что, это было самое истинное и чистое переживание, какое я когда-либо испытал.

Но дружба с тобой для меня не менее драгоценна. Сейчас она нужна мне так же, как и раньше!

Арильд»

Я прочла письмо до конца и потом еще долго лежала, разглядывая свои запястья. Они были не такими уж изящными, да и вены были не слишком заметны. И кожа не была гладкой, как шелк. А пульс я и вовсе не обнаружила. Хотя в висках у меня стучало и сердце бухало, как молот.

Письмо я надежно спрятала. И погасила лампу.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

– Берта, милая, ты меня беспокоишь. Из замка ты всегда приезжаешь страшно уставшей и постоянно хочешь спать. – Мама с тревогой смотрела на меня. – Девочка моя, что там происходит, в самом деле?

Мама была права. Мой дом и Замок Роз – два совершенно разных мира, и возвращаться из замка мне всегда было тяжело. Это было настоящее испытание. Не для тела, а для души. Прожив какое-то время в этом невероятном, фантастическом мире, я должна была попросту выспаться, чтобы вновь вернуться к той действительности, которая окружала меня дома.

Письмо Арильда не выходило у меня из головы. Перечитывать его я не решалась: не хотела, чтобы оно слишком завладело моими чувствами. И я не знала, смогу ли на него ответить. Если да, то это следовало бы сделать в каком-нибудь другом месте.

Не дома, среди повседневных забот. Письмо получилось бы поверхностным и могло бы задеть ранимую душу Арильда.

В замке все думали и рассуждали по-особому, и там это было нормально, но здесь, в обычной обстановке, все это казалось невероятным. Я просто не могла найти подходящих слов, чтобы ответить Арильду. Поэтому решила, что лучше вовсе не отвечать.

Я была рада вновь окунуться в домашние хлопоты. В школе тоже надо было стараться. Четверть приближалась к концу, я хотела получить хорошие оценки и с головой ушла в учебу. И перестала думать о письме.

В один из выходных нас навестила бабушка – без предупреждения, как всегда. На моей конфирмации она не была и теперь приехала с подарком. Я получила красивую старинную брошь – розетку из горного хрусталя в серебряной оправе. Бабушке ее тоже подарили на конфирмацию много лет назад.

Бабушка, по своему обыкновению, задержалась у нас ненадолго. Приехала в субботу, а в воскресенье уже отправилась домой. И все это время она была рядом со мной. Для того, очевидно, чтобы я могла поговорить с ней в любой момент, когда захочу. Но это выглядело не нарочито, а легко, как бы само собой. Говорили мы не очень много – больше обменивались взглядами и улыбками.

– Как хорошо, когда ты рядом, – сказала я. – Так спокойно…

– Для этого я и приехала, – улыбнулась она.

В воскресенье, когда все пошли в сад сгребать листья и приводить в порядок цветочные грядки, мы с бабушкой остались наедине. Вышли на веранду, уселись на плетеные стулья. Я читала книгу, а бабушка, сидевшая напротив, листала наш старый фотоальбом. Я украдкой наблюдала за ней. Она переворачивала страницы медленно, внимательно рассматривая каждую фотографию, и дошла до той, на которой возле каменной скамейки стояла маленькая Каролина со своей мамой, стоявшей поодаль. На скамейку падала папина тень – это он снимал.

Я подошла и села рядом с бабушкой. Она молча разглядывала фотографию, а я сидела как на иголках. Скажет ли она что-нибудь?

Но нет – она продолжила листать альбом дальше. Тогда я задержала ее руку и, перевернув страницу назад, показала на Каролину.

– Кто это? – спросила я.

Бабушка мельком взглянула на снимок и покачала головой.

– Здесь есть фотографии людей, которых я не знаю. Спроси папу, он знает наверняка. Это же он их снимал?

Она снова принялась перелистывать альбом, не выказывая ни малейшего волнения. Я вернулась на свое место и уткнулась в книгу, продолжая исподтишка поглядывать на бабушку. Вид у нее был такой, будто она о чем-то задумалась. А может, мне показалось.

Она, конечно, заметила, что я за ней наблюдаю. Захлопнула альбом и поманила меня к себе.

– Иди сюда, Берта, – сказала она, показав на стул рядом с собой.

Когда я подошла и села, она погладила меня по руке.

– У тебя такие мягкие руки…

– Правда?

Она кивнула и улыбнулась. И сильные, сказала она. Мягкие, сильные и надежные. Такие руки удержат, когда вокруг бушует буря.

– Но не забывай, что у тебя всего две руки, – усмехнувшись, добавила она.

– О чем ты, бабушка?

– Слишком многие могут захотеть, чтобы ты их держала.

Она сказала это наполовину в шутку, наполовину всерьез.

– Много бурь вокруг тебя, Берта? Ты ведь была в замке? Как там?

– Не знаю… Мне там не все понятно. Но я стараюсь об этом не думать. В школе сейчас столько задают…

Она кивнула. Вот и хорошо, сказала она и, взяв мои ладони, сжала их в своих руках.

– Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где я живу. Ты давным-давно у меня не была. Пора это исправить! Можешь приезжать ко мне, когда захочешь!

В этот же вечер бабушка уехала.

На следующий день, когда я пришла из школы, в своей комнате я застала папу. Он сидел и ждал меня. Перед ним лежала раскрытая газета, и я заметила, что он был очень серьезен. Вообще-то папа никогда не входил в мою комнату, когда меня там не было. Это должно было что-то значить. Он показал на стул.

– Присядь на минуточку.

Я поднесла стул поближе к нему и села.

– В чем дело, папа? Что-нибудь случилось?

Он с тревогой посмотрел на меня.

– Боюсь, что да… Постарайся принять это спокойно, Берта. Кажется, для твоих друзей в замке есть печальные новости. Их отец…

Я почувствовала, как кровь отхлынула у меня от лица. Папа посмотрел в газету.

– Его зовут Максимилиам? – спросил он.

– Да… А что?

– Я не знаю, много ли тебе известно об этой войне между турками и… В общем, сербские и болгарские войска несколько месяцев осаждали Адрианополь, а две недели назад его штурмовали…

– Знаю-знаю… Так что же случилось?

– Ну… штурм, конечно, дал свои результаты, но, так или иначе, туркам удавалось удерживать крепость, пока… пока 26 марта Адрианополь не пал и…

Видно было, что папе с трудом дается эта задача, а мне казалось, что я сейчас умру от беспокойства.

– С Максимилиамом что-то случилось, папа? Скажи правду!

– Пока непонятно. В одном месте написано, что после штурма он пропал без вести.

– Это значит, что он погиб?

– Наверняка нельзя сказать, но…

Он взял газету и показал мне фотографию, где Максимилиам был снят вместе с двумя солдатами. Под снимком было написано:

«Максимилиам Фальк аф Стеншерна, пропавший без вести после того, как во главе группы болгарских солдат прорвался за оцепление, окружавшее крепость, пробив, таким образом, брешь для прохода своего полка».

Папа пролистал насколько страниц.

– Но в другом месте сказано иначе, так что не знаешь, чему верить.

Он прочел:

«Максимилиам Фальк аф Стеншерна, который, как предполагают, погиб при взятии Адрианополя, родился в 1855 году и принадлежит к старинному военному роду. Военному делу он обучался в Германии, где, благодаря своим выдающимся способностям, удостоился внимания кайзера Вильгельма. К сожалению, некоторые личные обстоятельства прервали его карьеру на родине. Он был бригадным генералом…»

– Хватит, папа, пожалуйста…

Он остановился и поднял на меня испуганный взгляд. Я больше не могла сдерживаться и зарыдала. Все это было так жестоко. Так бессмысленно. Именно сейчас, когда Арильд и Розильда наконец встретились со своим отцом! Лучше бы они вообще никогда его не видели! Тогда утрата не была бы такой ужасной. Почему Господь допускает такое?

Арильд и Розильда, лишившиеся матери, видели так мало радости в своей жизни. Им очень был нужен кто-то, кто бы с любовью заботился о них. И Максимилиам оказался именно таким человеком. Розильда говорила, что ради них он собирался оставить военную службу.

Заливаясь слезами, я смотрела на папу.

– Почему есть люди, которые никогда не бывают счастливы? Какие силы им мешают? Если бы я знала, что Богу нет до нас никакого дела, я бы ни за что не стала конфирмироваться!

– Ну все, все, успокойся!

Папа взял носовой платок и вытер мне лицо. Он обнял меня, пытаясь успокоить, но во мне бушевала злость. Жизнь не должна быть такой несправедливой! Наверное, нашими судьбами управляют злые силы. Или слепой случай. Одно не лучше другого. Я не знала, куда мне деваться в своем отчаянье и бессильном гневе. Папа старался меня утешить, но тщетно. Мне хотелось крушить все, что попадется под руку.

В комнату вошла мама. На ее лице читалось недоумение. Она считала, что вместо того чтобы устраивать истерику, мне следует сделать что-нибудь для Арильда и Розильды.

– Я понимаю, что ты за них переживаешь, – сказала она. – Когда такое случается, людям очень важно знать, что у них есть друзья. Я считаю, ты должна немедленно им написать. И, если хочешь, мы отправим им цветы!

– Нет, не надо никаких цветов!

Но мама, конечно, была права. Я тотчас достала из стола бумагу и конверт. Она предложила мне помочь найти правильные слова.

– Ты сейчас слишком расстроена, девочка моя. А выражать соболезнования – это самое трудное. Нужно быть очень осторожным и сдержанным, понимаешь? Иначе можно только разбередить рану. Давай я тебе помогу.

Но мне не нужна была ничья помощь. Соболезнования? К чему они? Нет, я сама знала, что именно должна написать.

Я написала два письма – Розильде и Арильду. Писать обоим вместе было бы неправильно. Они были слишком разными. То, что могло успокоить Розильду, задело бы Арильда, и наоборот. Каролине я тоже написала, попросив ее сообщать о всем, что происходило в замке. Прежде всего я хотела знать, могу ли я чем-нибудь помочь.

Ответ пришел дня через два, но не от Каролины, как я ожидала, а от Розильды.

«Дорогая Берта!

Помнишь, однажды вечером мы шли по коридору: ты, я, Карл и Арильд – и встретили Леони, которая была с Помпе? Мы сразу заметили, что с Помпе что-то неладно. Он вел себя странно, был возбужден и как будто испуган. Вдруг он рухнул на пол и какое-то время пролежал без движения, с отсутствующим взглядом. Словно видел – не здесь, а где-то далеко – нечто ужасное, что мог видеть только он и никто другой. Мы решили, что Помпе заболел, но у Леони было другое мнение. Она сказала, что лошади и собаки, а возможно, и другие животные, имеют «шестое чувство». Леони была уверена, что Помпе находится в мистическом контакте со своим хозяином, моим папой. Расстояние не играет никакой роли.

Я помню, в какую-то секунду я почувствовала, что с папой что-то случилось. Я не хотела в это верить. Но если честно, после этого случая я постоянно ждала подтверждения.

Я была готова к тому, что может произойти, мои мысли были заняты этим каждую минуту, но когда то, о чем ты думал, происходит на самом деле, это не слишком помогает. Тебе все равно невыносимо больно. Мысли – это одно. А действительность – совсем другое. К тому же всегда оставалась надежда, которая сильней всего остального.

Но теперь мне больше не на что надеяться.

Мы получили три телеграммы. В первой сообщалось, что папа погиб. Во второй – что пропал без вести. И, наконец, еще через два дня пришла третья, с соболезнованиями по поводу его гибели.

Мы вспомнили день, когда Помпе так странно себя вел, – 26 февраля. Адрианополь штурмовали именно тогда, 26 февраля. Значит, это и есть день смерти нашего отца. Верная душа Помпе была рядом с папой, когда он погиб под Адрианополем и когда мы, ничего не подозревающие, стояли вокруг пса и не знали, что делать.

Вторая телеграмма, в которой сообщалось, что папа пропал без вести, снова заставила нас надеяться. Особенно Арильда. Леони тоже говорила, что папа жив. Она и сейчас продолжает это утверждать. У нее добрая душа, и я думаю, она говорит это просто для того, чтобы нас утешить. Она объясняет поведение Помпе тем, что папа был серьезно ранен и, возможно, находился между жизнью и смертью, но все-таки выжил.

Но когда мы получили третью телеграмму, всем надеждам пришел конец. Только Леони все еще не желает осознать правду. Пора бы ей понять, что от ее выдумок нам легче не становится.

Карл, в отличие от нее, знает, как можно утешить, ничего не выдумывая. Да, Берта, без твоего брата мы бы все это не вынесли. Мы очень признательны за то, что ему позволили быть с нами. Передай это, пожалуйста, вашим родителям.

Мы с Арильдом постоянно говорим о папе. Он был таким прекрасным человеком! Когда мы увидели его после стольких лет разлуки, мы были горды и счастливы оттого, что это наш отец. Он был добрей, благородней, отважней и жизнерадостней всех, кого мы когда-либо встречали. Мы часто смотрим на его лучший портрет – тот, что висит в большой зале наверху. На нем он совсем как в жизни – веселый и полный сил. Он любил жизнь и умел наслаждаться каждой минутой. Я знаю, папа хотел еще очень многое сделать. Он думал о будущем и строил планы для нас.

Но его больше нет. Надо с этим смириться.

Бедный, бедный папа и все погибшие, которые любили жизнь! Хотя у папы был такой на редкость счастливый склад характера, что к смерти он, наверное, относился так же легко, как и к жизни. Он и на том свете найдет что-нибудь хорошее. Гораздо хуже нам, оставшимся здесь.

Я бы хотела умереть сию же секунду, если бы точно знала, что снова стану маленькой девочкой. Что папа посадит меня на плечи, и будет носить по всем комнатам. А потом мы будем смотреть в окно, и он скажет: гляди, какая птичка! Или звезда. Или красивая снежинка, или…

Но никто не спрашивает, чего я хочу, и никакие желания не сбываются.

Боже наш, детей надежда, успокой малютку нежно…

Я бы могла писать тебе всю ночь, Берта, но не буду. Спасибо тебе за письмо!

Искренне твоя, Розильда»

Письмо было сдержанным. На Розильду это было не очень похоже, хотя многое читалось между строк. А через насколько дней от нее пришло новое письмо, совсем не такое спокойное.

«Берта!

Со мной произошло что-то необъяснимое. Я сомневаюсь, нужно ли об этом рассказывать, и в то же время чувствую, что не могу молчать. Прошу тебя, обещай, что никому и никогда не проговоришься о том, что я тебе расскажу. Я полагаюсь на тебя. Даже Карл ничего не должен знать.

Сейчас я пишу тебе и вся дрожу. Может, я просто схожу с ума, и мне не следует доверять своим чувствам?

Но лучше сразу перейти к делу.

Я видела призрак своей матери, Берта.

Это было вчера вечером. Я была в той комнате в башне, где лежат мои блокноты. Было поздно, далеко за полночь. Вдруг я увидела, что в кабинете напротив горит свет, и пошла туда узнать, кому не спится в такое время. Я думала, что это Карл. Но это оказалась женщина. Она стояла перед зеркалом, рассматривая свое отражение. На ней было светлое платье. Сначала я ее не узнала, но сразу поняла, что это не Леони. Но что делала здесь незнакомая женщина в такой поздний час? Она появилась слишком неожиданно, и у меня даже мысли не возникло о чем-то сверхъестественном. И тут в зеркале я увидела ее лицо. Я сразу же узнала – или, точней говоря, почувствовала, – кто это. Никаких сомнений. Это была она – моя мать.

Лицо у нее было бледным, глаза широко открытыми, и выглядела она испуганной. Кажется, она смотрела прямо на меня, хотя я не уверена, что она меня видела или хотя бы ощущала мое присутствие. Ведь я жива и принадлежу к другому миру. А живые и мертвые встречаться не должны. Я не знаю, как это бывает. Да никогда по-настоящему и не верила в истории с привидениями.

В следующее мгновение погасла свеча, стоявшая на комоде. Я подбежала и зажгла ее снова. Но в комнате уже никого не было.

Только тогда я поняла, с чем столкнулась. Меня охватил панический ужас. Вероятно, я потеряла сознание, потому что, когда очнулась, свеча уже почти догорела. Испуганная, в полном замешательстве, я вернулась в свою комнату.

Я пойму тебя, если ты решишь, что я просто не в себе. Что так на меня подействовала смерть отца. Но это действительно было. Я видела свою покойную мать. Я могу в этом поклясться. Почему это произошло и связано ли с папиной смертью, не знаю. Может, мои родители встретились на том свете, и папа рассказал маме, что я не так безутешна, как она думает, и поэтому она решила мне явиться?

Бедные мама и папа…

Ну вот, мне стало гораздо легче, когда я с тобой поделилась. Но отвечать мне не надо! Думаю, будет лучше для всех, если эта история забудется. Я от всей души надеюсь, что мама снова вернулась в свой мир и папа ее больше не отпустит.

Забудь об этом письме, если сможешь. А если нет, разорви на мелкие кусочки. Или хорошенько спрячь.

Искренне твоя, Розильда

P.S.

Привет тебе от Карлоса. Он знает, что сейчас я пишу тебе, но не знает, о чем. Он просил передать привет «сестричке», а не просто Берте. Он к тебе очень привязан, это видно.

У меня красные пятна на щеках – кажется, лихорадка. Но мне это идет. Во всяком случае так утверждает Карлос. И если ему верить, то сейчас я выгляжу весьма романтически: огненно-рыжие волосы на фоне мраморной белизны лба. Горе делает людей красивыми, высказался он в своей театральной манере.

Однажды я раздумывала о том, не соблазнить ли мне его, как-нибудь в будущем. Знаешь, я по полдня провожу у зеркала. Я стала ужасно тщеславной. Посреди всего горя и печали. Господи, спаси и помилуй!..

Твоя Р.»

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

От Каролины тоже стали приходить письма. Точней, записки, второпях нацарапанные карандашом. Они приходили почти каждый день, но потом неожиданно прекратились.

Она рассказывала обо всем беспорядочно, перескакивая с одного на другое. Обстановку в замке она описывала как мрачную и тяжелую, иногда почти враждебную. Как обычно, виновата в этом была София, которая, к несчастью, еще не успела уехать в Лондон, когда пришло известие из Адрианополя. Поездка была немедленно отложена. София решила воспользоваться шансом и «выжать» из него все, что возможно. Дело стоило свеч. Если действовать быстро, то можно взять управление замком в свои руки!

Разумеется, она снова ссылалась на свою дружбу с Максом. Теперь не было никакого риска, ведь она могла не бояться, что он вернется и разоблачит ее ложь.

Дорогой Макс предчувствовал, что погибнет, – так вдруг стала утверждать София. Поэтому, перед тем как отправиться на войну, он беседовал с ней, и она поклялась всем, что есть святого, позаботиться о его детях и о замке, если он не вернется живым.

Она не хотела рассказывать об этом раньше – с одной стороны, чтобы никого напрасно не волновать, поскольку сама ни секунды не верила, что он погибнет, а с другой – из опасения быть неправильно понятой.

– Ведь так иногда бывает, – многозначительно заявила она дрожащим голосом.

Но как бы то ни было, она не нарушит своего обещания!

Все знали, что она врет. Однако доказать это было невозможно. Сами по себе ее утверждения не были бессмысленны. Максимилиам действительно мог беспокоиться и принять подобное обещание – если бы только его дала не София! Такому человеку он никогда бы не поверил. Иными словами, София сама была лучшим свидетельством своей лжи.

Но ужасней всего было то, что она везде сеяла раздор. Чтобы хозяйничать в замке, она решила всех перессорить. Пусть все злятся и никто никому не доверяет. Кроме нее, Софии, конечно. Вот чего она добивалась. И действовала так искусно, что, пока это не случалось, никто ничего не замечал.

С каждым днем обстановка в замке становилась все хуже и хуже. Арильд и Розильда, которые раньше почти не ссорились, вдруг стали обвинять друг друга в невнимании к отцу, пока он был с ними. Делая намеки при каждом удобном случае, София смогла основательно натравить их друг на друга, а они даже не заподозрили, чья это работа. Они были просто сбиты с толку и ничего не понимали.

Амалия пыталась вмешаться, но это не помогло. За короткое время в замке установилась невыносимая атмосфера недоброжелательства и бесконечных дрязг. Все злобно косились друг на друга и чувствовали себя так или иначе виноватыми. Кроме Софии, разумеется, которая была непогрешима. Да и с чего ей себя укорять, если она всегда выполняла волю дорогого Макса!

Положение Каролины стало еще более уязвимым, хотя София не решалась выступать против нее открыто. Она боялась, что Арильд и Розильда объединятся, и не хотела рисковать. Но в то же время втихомолку она старалась вовсю, чтобы выжить Каролину из замка. Каролина видела, что София постоянно следит за ней. Поэтому старалась вести себя так безукоризненно и дипломатично, как никогда раньше.

Было ясно, что София все больше привыкает видеть себя хозяйкой Замка Роз. Аксель Торсон с ней не спорил, но все же вел свою тайную политику, когда приезжал в замок. Бедная Вера, напротив, здесь больше не появлялась.

Все это длилось до тех пор, пока София не завела речь о комнатах Лидии. Раз уж она должна заменить близнецам мать, то будет совершенно естественно, если она будет в них жить. Ведь они все равно пустуют, говорила София. Но тут она зашла слишком далеко. Все возмутились, особенно Амалия.

В этот раз София решила не настаивать. Она поняла, что следует действовать осторожнее. Сперва нужно избавиться от тех, кто мешает. От Амалии, например. В замке Амалия свое уже отработала. Она была лишней.

И вообще, долой всех стариков! Здесь нужны молодые люди. Новые, свежие силы. Как только закончится траур, София сменит прислугу и наполнит замок юностью и весельем. Дорогой Макс, который сам был таким энергичным и общительным, наверняка бы это одобрил.

Так что какое-то время Амалии приходилось несладко. Но потом от Вещей Сигрид явился слуга с маленькой запиской для Софии. Сигрид поступала так и раньше, когда в замке творилось что-нибудь неладное. И теперь, как обычно, записка немедленно возымела действие. София больше не заикалась о том, что Амалия должна покинуть замок.

София просчиталась, забыв о Вещей Сигрид, и теперь ей пришлось умерить свой пыл. Сигрид ей не подчинялась, а избавиться от нее было невозможно. Это сильно осложняло планы Софии.

Вторым камнем преткновения был сам Макс. Домой его тело до сих пор не доставили, и эта история грозила затянуться. Поскольку он погиб на службе у другого государства, требовалась масса официальных бумаг. Приходилось ждать, пока будут улажены все формальности. Переписку вел Аксель Торсон, и пока он этим занимался, София от него зависела. Избавиться от Акселя она сейчас тоже не могла.

В довершение всего Аксель заявил, что по-прежнему будет управляющим, пока гибель Максимилиама не подтвердят окончательно. Ведь у него была письменная доверенность на управление замком в отсутствие Максимилиама. Стало быть, все полномочия остаются за ним.

София настаивала, что говорила с Максом гораздо позже Акселя и знает, что он изменил свое решение. Конечно, когда-то Аксель получил доверенность, но ведь это было давно. Последним человеком, которому Макс полностью доверял и поручил исполнить свою последнюю волю, была она, София.

Однако эти доводы не помогли. Факт оставался фактом. У Акселя был документ, написанный черным по белому, а у Софии – нет. Это ужасно ее злило, поскольку, помимо прочего, означало, что доступ в комнаты Лидии имел только Аксель и больше никто. Это было сказано в бумаге. Если София попытается проникнуть в комнаты против его воли, ее могут привлечь к суду за незаконное вторжение в жилище. Вот насколько это было серьезно.

Так что Софии пришлось довольствоваться комнатой для гостей.

Сейчас преимущество было на стороне Акселя. Но для Софии, с ее мстительностью, коварством и фантастической наглостью, это было лишь временное отступление. Она никогда не подчинится Акселю – это было ясно всем…

Между тем от Вещей Сигрид вернулась Леони. Странно, что об этом распорядилась София! Ведь теперь Леони могла свободно встречаться с Карлом. Но, возможно, это входило в планы Софии? Если так, то это было не к добру.

Иногда София уезжала к себе в имение захватить что-нибудь из утвари. Посуда в замке, по ее мнению, была слишком старой и никуда не годилась. Она отлучалась из замка на несколько часов, и, естественно, в это время Леони встречалась с Карлом. Вероятно, София об этом догадывалась. В один прекрасный день она вернулась всего через полчаса – и застала Леони и Карла, танцующих в зеркальной зале. Это было неслыханно.

Мало того, что тайком встречаются, так еще додумались танцевать во время траура!

Обвинения, разумеется, посыпались на Каролину. И не потому, что Леони пыталась себя выгородить. Напротив, она признавала свою вину, но София ничего не желала слышать. Ведь это Карл ее уговорил! София подняла шум на весь замок, но никто ее не поддержал. Все понимали, что танец вовсе не означал пренебрежения к Максимилиаму. Даже Амалия высказалась в защиту Карла и Леони. Она назвала их поступок легкомысленным, но не «позорным», каким его пыталась представить София.

Это была очередная неудача. София надеялась, что наконец-то сможет выдворить ненавистного Карла. После такого скандального происшествия! Но ничего не вышло. У Карла было слишком много защитников. Это доводило Софию до бешенства.

Но сама Каролина понимала, что долго так продолжаться не может. Рано или поздно ей придется покинуть Замок Роз. И куда же тогда податься?

Я ответила, что ей всегда будут рады у нас. Но в глубине души я сомневалась. Мне было бы тяжело видеть ее дома, ведь я до сих пор не знала наверняка, сестры мы или нет.

Узнаю ли я когда-нибудь правду? И хочу ли я этого?

Если бы кто-нибудь подошел ко мне и сказал: «Я знаю, кто такая Каролина. Я знаю, кто ее отец. Хочешь, скажу тебе?»

Я бы ответила: нет.

А если бы тот же самый вопрос задал мне папа?.. Тогда бы я не сказала «нет». Тогда я бы захотела узнать правду. Но только от папы – и больше ни от кого.

Приближалась Троица. Еще в замке мы договорились, что я приеду к ним на праздник. Но приглашение почему-то не приходило. Каролина тоже перестала писать, хотя это меня не особенно тревожило. У нее наверняка не было времени.

Конечно, в замке я всегда была желанным гостем. Арильд и Розильда говорили мне это тысячу раз, но сейчас, когда все было так запутанно, я не была уверена, что окажусь кстати, и без приглашения отправиться не решалась.

Когда до Троицы оставалась неделя, я написала Акселю, спросив напрямик, могу ли я приехать, будет ли это уместно.

Он немедленно ответил телеграммой: Добро пожаловать, Берта!

Как только было решено, когда и каким поездом я поеду, я сообщила об этом Каролине, чтобы она встретила меня на станции, как мы и договаривались. Но ответа я не получила.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Замок Роз — так называлась крохотная станция. Это было такое же место, как и любое другое на земле. Но для меня оно было совершенно особенным, и с поезда на эту станцию, затерянную среди лесов, я сошла, дрожа от волнения. Постояла, пока поезд не пропал из виду, взяла сумку и зашагала в сторону замка.

Вокруг было удивительно тихо.

Но где же Каролина?

Ведь мы договаривались в мой прошлый приезд, что она в следующий раз встретит меня на станции! Неужто забыла?

Но экипаж тем не менее за мной прислали. Увидев меня, кучер подошел и взял мою сумку. Может, Каролина сидела в карете, прячась от моросящего дождя? Я подбежала к экипажу, но Каролины в нем не было. Кучер открыл для меня дверь и, когда я забралась внутрь, захлопнул ее снова.

Я откинулась на подушки, закрыла глаза и рассеянно провела ладонями по шелковой обивке сиденья. Внезапно меня сковал дикий холод. Шелк всегда прохладен на ощупь, но от этой ткани веяло стужей, пробиравшей до мозга костей. Ладони у меня стали ледяными, пальцы – белыми и бесчувственными, а ногти – синими. Руки были словно чужие – я не могла ими пошевелить.

Неужели это та самая карета с привидениями о которой рассказывал Арильд? Не может быть!

Я хотела крикнуть, постучать в окошко, чтобы кучер немедленно меня выпустил, но сидела, будто окаменев, и ничего не могла сделать.

Между тем начался настоящий ливень; струи хлестали в окно кареты. Погода была хуже некуда. Конечно, я замерзла просто потому, что холодно, – думала я про себя, растирая руки и пытаясь хоть как-то согреться. Я хотела привести свои мысли в порядок. Собраться, успокоиться…

Ощущения мои были невероятными – точно я перемещалась не столько в пространстве, сколько во времени. Впрочем, само по себе это было не так уж и страшно.

Однажды я уже ехала в этой карете с голубой шелковой обивкой внутри. Тогда тоже шел дождь. Напротив меня сидел Арильд, держа на коленях скрипку. Мы болтали обо всем на свете, и под конец он заговорил о своей матери. Это было еще до того, как я узнала, что Лидия Стеншерна жива. Она рассказал об одном из тех редких пикников, которые они устраивали всей семьей. Они веселились и были счастливы. «И мама тоже, – сказал он. – Да, мама тоже».

А что он говорил тогда о карете с привидениями?

Ах да! Перед тем как куда-либо на ней отправиться, кучер должен принять особые меры, то есть положить под свое сиденье старую Библию. А если он об этом забудет, то в карете сразу станет очень холодно и тот, кто в ней едет, скоро почувствует, что он здесь не один. Вспомнив слова Арильда, я поглубже забилась в угол, сжавшись в комочек, – на случай, если призраку захочется сесть рядом. Но это было маловероятно. Арильд утверждал, что кучер – человек надежный и никогда не забывает об «особых мерах».

Нo как же тогда холод? Откуда он взялся? Нет, полной уверенности у меня все-таки не было…

Наконец, мы добрались до замка. Не припомню, чтобы раньше меня так встречали. Все вышли на лестницу и стояли под дождем. Аксель и Вера Торсон, Арильд, Розильда, Амалия и Леони. Но Софии не было.

И Каролины тоже! А ведь я приехала сюда в первую очередь ради нее. Она так меня звала… Зачем, спрашивается?

Розильда вместе с Арильдом бегом спустились по лестнице, обняли меня и повели в замок. Я сразу же оказалась в центре внимания. От смущения я просто не знала, куда деваться.

Но через минуту до меня вдруг дошло, что дело не только в моей персоне. Все смотрели на меня так, словно ждали чего-то особенного. Но почему-то молчали. А я чувствовала, что не должна ничего спрашивать…

Но вот ко мне подошла Вера, отвела в сторону и сказала:

– Нам очень жаль, Берта, что так получилось с Карлом. Но мы ничего не могли сделать. Это было так неожиданно, что…

Не договорив, она вздохнула и посмотрела на меня в упор. Это выглядело так, будто она думала, что мне известно, о чем речь. Значит, произошло нечто такое, о чем я должна была знать. Ведь я же сестра Карла!..

Я кивнула с серьезным видом, но промолчала. Нужно было как можно скорей выяснить, что случилось, не задавая при этом вопросов. Но каким образом это сделать? Как это часто бывало, ко мне на помощь пришла Амалия. Когда мы собрались поужинать и направились в зал, она сделала мне знак, чтобы я задержалась. Оставшись со мной наедине, она возбужденно прошептала:

– Так в чем все-таки дело, Берта? Ты знаешь, почему Карл уехал? Ни с того ни с сего, когда все наконец утихло! Сигрид просто хотела поговорить с ним перед тем, как он к ней переберется. И, если не ошибаюсь, они с Сигрид поладили…

Амалия замолчала. Я видела, что она ждет ответа. Ведь я приехала из дому и должна была знать.

Она, конечно, думала, что Карл сейчас дома. И что я могла на это ответить?

Я покачала головой с озадаченным видом. Это было несложно: я действительно была в недоумении. Амалия поняла мое молчание по-своему.

– Неужто Карл и тебе ничего не рассказал?

– Нет, не сказал. Так что мне, в общем, ничего не известно.

– Вот оно как, значит…

Больше добавить было нечего, и мы пошли на ужин. Мое место было напротив Амалии, между Арильдом и Акселем Торсоном. А во главе стола восседала София с Леони по правую руку. Когда я вошла, Леони мне дружески улыбнулась, а София лишь коротко кивнула и потом на меня больше не смотрела.

Из слов Амалии выходило, что Каролина внезапно исчезла после разговора с Вещей Сигрид. Это было странно. Наверняка здесь не обошлось без Софии. Да… Но как же все-таки узнать, что произошло? Так, чтобы не выдать Каролину? В замке, естественно, считали, что «мой брат» дома, вместе с нами. Мне следовало приготовиться к тому, что будет много вопросов.

Что же мне отвечать? Что Карл дома? Или что мы вообще его не видели? Где же он, в таком случае?

Если я этого не знаю, они испугаются, бросятся на поиски, пойдут в полицию… Этого нельзя было допустить.

Что бы я ни решила, ясно было одно: придется лгать напропалую. Это было невыносимо. К тому же я сама начала не на шутку волноваться. Каролина ушла из замка, никому ничего не сказав. И никто не знал, где она. Иными словами, она бесследно исчезла. Вот почему от нее перестали приходить письма.

Мои размышления прервал Арильд, прошептавший мне на ухо:

– Ну, как поживает Карл?

– Не знаю, честно говоря…

Он посмотрел на меня с беспокойством.

– Тебе не показалось, что он очень…

Но тут что-то громко сказал Аксель Торсон. Арильд умолк и больше со мной не заговаривал. Да у него, в общем, и возможности не было – беседой за столом заправляла София. Она обходила острые темы, стараясь быть любезной. А после ужина пригласила всех на домашний концерт. София и Леони собирались продемонстрировать нам свои таланты. Это были новые порядки, которые София ввела в Замке Роз.

Леони села за рояль. Было заметно, что она волнуется и играет через силу. Аккомпанируя себе, она спела две французские песенки. Голос у нее был слабый, но чистый, как колокольчик. И наверное, у нее получилось бы гораздо лучше, если бы она не так нервничала. Спину ей жег неотступный, взгляд Софии, и она знала, что должна выглядеть очаровательной и веселой. Мучаясь, Леони все же смогла сыграть и спеть так, будто это доставляло ей удовольствие.

Теперь настала очередь Софии. В ее программе были стихи о весне, попеременно французские и шведские. Одно стихотворение София прочла дважды – его она сочинила сама. Она читала с таким воодушевлением, что голос иногда срывался на визг, а иногда переходил в шепот. Она нелепо жестикулировала и делала резкие движения, от чего стихи разбивались вдребезги. Они не выдерживали такого рода декламации. Уловить их смысл было невозможно.

София всех поразила. Никто не ожидал, что она умеет так кривляться. Смотреть на нее было одновременно и смешно, и неловко. А потом стало просто скучно. Оставалось лишь разглядывать узор на ковре и ждать, когда же это кончится. Но София была неутомима. Только когда Леони вдруг вся побледнела и едва не упала, до нее дошло, что пора заканчивать.

Когда мы наконец освободились, я надеялась, что у меня будет время поговорить с Арильдом и Розильдой, но не тут-то было. Игриво хлопая в ладоши, София стала нас разгонять. «Марш в постель! Пора спать! Завтра навеселитесь!» Она обращалась с нами как с малышами, но возразить ей никто не посмел. Мы послушно разошлись по своим комнатам.

В моей комнате было уютно. Весело потрескивая, в камине горел огонь. На постеленной кровати лежала грелка, и край одеяла был отвернут, приглашая ко сну. Служанка, как видно, постаралась, чтобы мне здесь было хорошо.

Но часы показывали всего лишь начало одиннадцатого. Мне предстояла долгая ночь с тревожными мыслями о том, что же случилось с Каролиной. Вздыхая, я распустила волосы, которые после конфирмации носила собранными на затылке, долго их расчесывала, а потом, с зеркалом в руке, уселась перед камином.

Здесь, в Замке Роз, у всех были чудесные волосы. Особенно у Розильды. Ничего подобного я никогда не видела; они спадали до самого пола. Леони тоже могла гордиться своими черными волосами, густыми и блестящими. И Каролине грех было жаловаться. Сейчас, правда, она ходила со стрижкой, а до этого у нее были толстые косы. Как только у нее рука поднялась их отрезать? Пожертвовать косами лишь для того, чтобы выглядеть как мальчик! Я бы никогда в жизни такого не сделала.

А у меня волосы были так себе. Не слишком густые, да и отрастить их толком не удавалось, что иногда меня расстраивало.

Но вот огонь почти догорел, и я собралась ложиться. Но только я начала раздеваться, как в дверь постучали – так осторожно и тихо, что сначала я подумала, что ослышалась. Но тот же тихий стук раздался снова. Сердце у меня замерло.

– Кто там?

– Арильд.

Я тотчас открыла дверь. Он стоял в темноте коридора.

– Можно к тебе на секундочку?

– Конечно.

Я впустила его и закрыла дверь. Потом подошла к камину и разворошила тлеющие угольки, чтобы выиграть время и успокоиться. Надо же, Арильд! Но как он решился ко мне прийти! Я была и рада, и смущена, так что даже не могла на него смотреть. Мы не говорили с ним после того странного письма, которое он написал в Париже.

– Я не хочу тебя беспокоить, Берта, – сказал он. – Я ненадолго.

– Ничего-ничего. Ты мне не помешаешь. Наоборот, хорошо, что можно с кем-то поговорить.

Я взяла подушку и устроилась на полу перед камином. Арильд сел рядом. Погрев руки над углями, он повернулся ко мне.

– Знаешь, Берта, я немного волнуюсь за Карла. Как он?

Сначала я не знала, что отвечать, но потом решила сказать ему правду: что я в полном неведении, поскольку Карл домой не приехал и знать о себе не давал. Но, как ни странно, Арильд не удивился, только кивнул.

– Я так и предполагал…

– В самом деле? Почему?

Он помолчал, уставившись на огоньки в камине, потом глубоко вздохнул, и тут его точно прорвало.

– Может, это прозвучит несправедливо, и тебе это слышать будет тяжело, но, честно говоря, у меня такое впечатление, будто у Карла нет настоящего дома. Во всяком случае такого, как у тебя. Он никогда не говорит о родителях, не вспоминает о брате и сестре, как ты. Иногда я даже думаю, что…

Он запнулся и задумчиво покачал головой. Я попросила его продолжать. Ведь то, что он говорил, было правдой… Сердце у меня колотилось. О чем еще он догадался?

– Так о чем ты думаешь, Арильд?

Но он не ответил, а заставлять его я не хотела. Он должен был сказать это сам.

– Этот замок, – продолжил он, – для меня тоже никогда не был настоящим домом, хотя с ним связана вся моя жизнь. Я его и люблю, и ненавижу.

– Одновременно?

– Да, одновременно. Но мы говорим о Карле. Он человек искренний, открытый. Поэтому так странно, что он никогда не вспоминает о своих родных. Однажды я спросил: почему? И у него вдруг стало такое лицо… Он вспоминает только о тебе. Моя любимая сестра, говорит он. Но ведь у него есть еще одна сестра и брат тоже?

– Конечно.

Он вдруг серьезно, почти сурово посмотрел на меня.

– А ты знаешь, Берта, что Карл говорит о тебе гораздо больше и гораздо теплее, чем ты о нем? Почему так?

Это было похоже на упрек. Я растерялась и отвела взгляд, не в силах смотреть ему в глаза.

– Не обижайся, Берта. Возможно, я не прав. Я сказал это только потому, что в Карле чувствуется какое-то одиночество, бесприютность, чего совсем нет в тебе, и я просто не понимаю, в чем причина.

Он замолчал, очевидно, ожидая от меня каких-то объяснений, но я не проронила ни звука. Я знала, что сейчас любое слово может разоблачить Каролину. Или меня. Хотя мне на самом деле от этого стало бы легче. Наконец-то сказать правду! Но это было невозможно…

В Арильде были такое благородство, такая нежность ко мне и Карлу, что тот, кто столько времени врал, должен был молчать.

Он заметил мое замешательство и ободряюще притронулся к моей руке. Потом поднялся и поворошил угли.

– У тебя дрова еще есть? Если нет, я могу принести…

Но в шкафу была целая вязанка дров. Я взяла несколько поленьев, и Арильд принялся разжигать огонь. Он не торопился и, пока укладывал поленья, продолжал говорить. Он рассказал, что собирался поехать на станцию, чтобы встретить меня, но в последнюю минуту его задержали.

– Зато я выслал за тобой карету с привидениями! – сказал он, загадочно улыбнувшись. – Я вспомнил, что она тебе нравится.

– Нравится? Ну уж нет!

Я опустилась на колени рядом с ним и помогла раздуть огонь. Теперь мне стало легче говорить.

– И все-таки, Арильд, что случилось с Карлом? Почему он исчез? Это связано с Леони?

– Нет, на этот раз с Розильдой.

– С Розильдой?

– Да, то есть… на самом деле из-за Софии, конечно. Но причина была в Розильде. Не знаю, что на нее нашло. В последнее время она очень неуравновешенна. Это, конечно, из-за нашего отца. Она так страдает…

– Я это понимаю. Но с Карлом-то что?

Арильд вздохнул. Он начал говорить с большой неохотой, но в итоге рассказал, что София застала Карла и Розильду в зеркальной зале. Среди ночи. И она слышала, как Карл сказал, что хочет «соблазнить» Розильду. А потом видела, как он обнял ее.

Так это происшествие описывала София.

Я припомнила, что в одном из писем, в маленьком постскриптуме, Розильда писала, что подумывала «соблазнить» моего брата, но не сделала этого, а решила отложить на потом. Но это была шутка. Я не восприняла ее слова всерьез. Когда Розильда бывала расстроена, она могла так странно шутить.

Значит, именно Розильда, а не Каролина устроила сцену соблазнения. Каким-то образом она заставила Каролину произнести те самые слова, которые слышала София. И что же дальше? Понятно, что Каролине было непросто оправдаться. В таком случае она выдала бы Розильду. Мне казалось, теперь я отчетливо понимаю, что произошло, и я постаралась объяснить это Арильду.

Он слушал с выражением муки на лице. Однако то, что я говорила, полностью совпадало с версией Розильды. Она настаивала на том, что это была ее вина. Но София лишь презрительно отмахивалась:

– Глупости! Она придумала это, чтобы оправдать Карла.

Арильд робко взглянул на меня.

– Они поступили ужасно легкомысленно, – сказал он. – Розильда, конечно, сейчас сама не своя. Но Карл… он ведь никогда не…

– Ты, может, не очень хорошо его знаешь… Это была игра, Арильд. Театр. Карлу и Розильде просто необходимо во что-то играть, так они устроены. Разве ты этого не замечал?

– Да, но сказать, что хочешь кого-то соблазнить? Ведь такие слова не говорятся в шутку?

Я видела, что Арильд уязвлен до глубины души. Он сильно разочаровался в Карле. Мне было жаль его, но все же я не могла сдержать улыбки. Он был так простосердечен… Что же сказать, чтобы он понял?

– Послушай, Арильд. В этом не было ничего серьезного. Они просто развлекались, вот и все.

– Но… Как ты можешь говорить такое? Не понимаю.

– Это наверняка была какая-то пьеса. Они разыгрывали любовную сцену. У них обоих есть свои развлечения, разве ты не знаешь?

– Нет.

– В любом случае это так. Но они не относятся к ним всерьез, Карл сам мне говорил. Они просто играют. Он считает, что иногда это можно себе позволить. И ничего плохого тут нет.

Огонь в камине разгорелся. Арильд сидел ко мне в профиль, не отрываясь глядя на пламя, и молчал.

– Розильда и Карл во многом похожи. Ты никогда об этом не думал?

Он покачал головой, и я продолжила:

– Даже очень похожи. Они всегда понимают друг друга. Но им стоило бы помнить, что другие могут их не понять.

Арильд повернулся лицом ко мне. Он был очень серьезен.

– Все равно это не укладывается у меня в голове, Берта. А ты сама что об этом думаешь?

Я не знала, что ответить. Его глаза смотрели строго и грустно. Я уставилась в огонь и молчала.

– Помнишь письмо, которое я написал тебе зимой? О том, как я поцеловал руку Карла? Это была игра, которую я больше никогда не повторю. Это смертельно опасно. Игры Карла и Розильды никогда не будут настолько опасны. Но ведь они играют своими чувствами. Зачем?! Ведь они могут быть так счастливы, если захотят! Для них нет препятствий. Нет запретов. Таких, как для меня.

Он смотрел на меня своими печальными глазами.

– Понимаешь, Берта, о чем я говорю?

Я кивнула и отвела взгляд. Не могла смотреть в эти глаза. Я-то знала, что все как раз наоборот. Если есть какие-то препятствия и запреты, то для Розильды, а не для Арильда. Но я не могла этого сказать. Мне было нечем его утешить, а врать я не хотела.

Сколько раз я пыталась внушить Каролине, что Арильд и Розильда могут пострадать из-за ее постоянной игры с чувствами! Но она всегда говорила, что это лишь сближает их, делает их дружбу крепче и мне незачем вмешиваться в то, чего я не понимаю.

– Что с тобой, Берта? Я тебя расстроил?

– Нет-нет…

Я поспешила сменить тему и спросила, как отнеслась к этой истории Леони. Он устало пожал плечами.

– Не знаю… Она ведь тоже влюблена в Карла. – И, криво усмехнувшись, добавил: Твой брат, похоже, настоящий сердцеед. До чего же вы с ним разные… – Он вздохнул и, помолчав, спросил: – Значит, ты вообще не представляешь, куда мог уехать Карл?

– Нет. Сначала я подумала, что он у нашей бабушки, но…

– А разве в таком случае она не сообщила бы вам?

– Не обязательно. Если ее попросить, она никому не скажет. Но я разговаривала с бабушкой перед тем, как приехать сюда. Я сказала, что буду в замке и увижусь с Карлом. Если бы он был у бабушки, она наверняка бы уговорила его дать о себе знать, чтобы я не ездила зря.

Снова зависло молчание. Я прервала его вопросом:

– А что было потом? Зачем Карл приходил к Вещей Сигрид? Амалия сказала, что он исчез после разговора с ней.

Арильд кивнул. Да, Карл собирался перебраться к Сигрид. Это было решено. Они встретились и обо всем договорились. Но на следующее утро Карл пропал. Сначала все решили, что он уже у Сигрид. Прошло больше суток, когда стало ясно, что он покинул замок. И ни у кого не было сомнений, что он уехал домой.

– А кто-нибудь видел Карла после его встречи с Сигрид?

– Да, конечно. Вечером мы, как обычно, пили чай. Разошлись около одиннадцати. Карл выглядел вполне довольным. Он ничего не имел против переезда.

– Значит, что-то случилось ночью?

Арильд задумался.

– Возможно… Но что это могло быть?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Арильд ушел, а я так и не смогла уснуть. В голове крутились всякие мысли. Я не могла дождаться, когда пройдет эта ночь, и, как только начало светать, поднялась с постели, чтобы пройтись по замку, пока все еще спали. Когда я одна, мне обычно лучше думается, а в такой ранний час мне вряд ли могли помешать.

Как только часы пробили четыре, я вышла из своей комнаты. В замке было тихо и пусто. В это время спали даже слуги. Но, проходя мимо окна в большой зале, я взглянула вниз и увидела, как входная дверь открылась и во двор осторожно выскользнула девушка. Это была Леони. С ней был Помпе. Она выглядела встревоженной, постоянно оглядывалась на окна замка – боясь, вероятно, что ее может увидеть София. Не желая ее пугать, я отпрянула от окна. Леони слишком впечатлительна. И вчера она была такой несчастной, так страдала из-за Софии… Мне было жаль ее.

Но, может, я неправильно сделала, что спряталась? Вдруг ей совсем не хотелось быть сейчас одной? Вчера за ужином она смотрела на меня по-дружески. А ведь раньше для нее существовал только Карл. Хотя ее неожиданный интерес к моей персоне мог объясняться тем, что я была «сестрой» Карла. Это тоже было не исключено.

Я снова осторожно выглянула в окно, чтобы увидеть, в какую сторону направилась Леони. Она была уже далеко – входила в лиственничную рощу. Но я знала тропинку и, выбежав из замка, поспешила следом за ней.

Через несколько минут я услышала ее голос. Она пела какую-то французскую песенку, похожую на колыбельную. Голос был мягким, не таким натянутым, как вчера. Но звучал грустно.

Может, все-таки не стоило ее беспокоить? Я не видела ее – она тоже не могла меня видеть, хотя и была где-то совсем рядом. Я подумала, что лучше оставить ее в покое, и начала осторожно отходить, как вдруг из-за большого камня показался Помпе. Он залаял, и на шум прибежала Леони. Увидела меня – и испуганно попятилась. Потом схватила Помпе за ошейник, повернулась ко мне спиной и пошла в противоположную сторону. Я осталась на месте. Сделав несколько шагов, она робко огляделась вокруг, будто проверяя, не иду ли я следом. Но, увидев, что я стою, вернулась.

Утро было чудесным. Легкие облачка плыли над верхушками деревьев. Звонко щебетали птицы, и на прогалине, как звезды на темном небе, белели подснежники.

Леони была метрах в двадцати от меня. Она даже не поздоровалась со мной. Лишь неподвижно стояла, не сводя с меня глаз. Помпе тоже не шевелился, разве что поводил ушами. Одну руку Леони неуклюже прижимала к сердцу, точно пытаясь не дать ему вырваться из груди.

– Доброе утро, Леони, – сказала я.

Прошло еще несколько секунд. Наконец она кивнула и ответила на своем ломаном шведском:

– Добрый утро, Берта.

– Похоже, сегодня будет чудный день, – сказала я.

Вдруг она подбежала ко мне и быстро прошептала:

– Очень мало время… Здесь не долго. Там ждут… – Она показала рукой в сторону замка и добавила: Скоро проснуться… моя тетя…

– София?

– Да, София…

Она дышала возбужденно, как в лихорадке. Я попыталась успокоить ее, сказав, что за несколько минут ничего не случится, но она замотала головой.

– Нет, не долго… никогда нельзя долго…

И вдруг робкая улыбка тронула ее губы. Я улыбнулась в ответ. Мы посмотрели на Помпе, который вилял хвостом и радостно тявкал.

– Помпе очень нравится гулять меня, – сказала Леони.

– Да, он тебя любит, это видно.

Она ласково улыбнулась Помпе. Я предложила немного посидеть на солнышке, но Леони никак не могла успокоиться.

– Не знаешь, который время?

– Половина пятого. А когда обычно встает София?

– В разный час. Никогда не знать… Всегда в разный час…

Но когда я села на камень, покрытый мягким мхом, она подошла и села рядом. Я спросила, как долго она собирается пробыть в Замке Роз, и она нервно ответила:

– Долго. Может, всегда.

– Значит, тебе нравится в Швеции?

– В Швеции?

Она посмотрела на меня удивленно. Вопрос и в самом деле был глупым: что Леони видела в Швеции, кроме Замка Роз?

– То есть в замке, я хотела сказать.

– Да, хорошо. Очень хорошо. Спасибо.

И вдруг она начала говорить. Слова полились сплошным потоком, но на таком корявом шведском, что разобрать смысл было почти невозможно. Я попросила ее говорить на родном языке. Сама я по-французски объяснялась неважно, но то, что сказала Леони, поняла довольно хорошо.

Она тотчас перешла на родной язык и торопливо рассказала все, что было на сердце. Почему она так испугалась, увидев меня. Дело в том, что в замке водилось привидение. Она спросила, знаю ли я об этом. Я покачала головой.

Она задумчиво кивнула. Сама она тоже ничего не замечала, хотя способна видеть то, чего не видят другие. О привидении ей рассказала София, которая сталкивалась с ним дважды. Леони казалось, что это, мягко говоря, странно: София совсем не походила на человека со способностями к мистике. И суеверной она тоже не была. Она не верила в Бога, хотя могла притвориться религиозной, когда считала нужным. Католичку Леони это возмущало до глубины души.

Я сказала, что не верю в привидения. Может, Софии оно просто приснилось? Нет, не приснилось! – возразила Леони. Софии никогда не снились сны, она была неспособна их видеть. Но за последнее время она дважды приходила ночью к Леони, мертвецки бледная, дрожащая и вне себя от ужаса. Она была в таком потрясенном состоянии, что проходило немало времени, пока к ней не возвращался дар речи, и она могла рассказать, что случилось. А именно, что в замке она видела призрак.

От волнения меня бросило в жар. Неужели София все-таки проникла в комнаты Лидии и, столкнувшись с ней, решила, что это привидение?

– А где она его видела? – спросила я.

Выяснилось, что это было в башне – в той комнате, где Розильда хранила свои блокноты. София пошла туда, чтобы узнать, о чем Розильда говорила с Акселем Торсоном. Это касалось похорон Максимилиама. София хотела, чтобы они были достойными. Но, поскольку Аксель ни во что ее не посвящал, ей приходилось обо всем узнавать самой, – так объяснила Леони. Ей, по-видимому, и в голову не приходило, насколько непорядочно было со стороны Софии рыться в блокнотах Розильды.

Я спросила, узнала ли София этого призрака.

Да, она его узнала. Это была ее покойная невестка, мать Арильда и Розильды. Софию было не так просто испугать. Окажись это привидение кем-то незнакомым, ее бы это не так взволновало. Вообще-то она не верила в призраков, да и не слышала никогда, чтобы они водились в замке. Так что все это было как гром с ясного неба. Неудивительно, что она пришла в такой ужас.

– А когда это случилось? – спросила я и получила ответ, что совсем недавно. А последний раз – сегодня ночью.

– Сегодня ночью?

Да, около полуночи София вбежала в комнату Леони абсолютно вне себя. Раньше она видела призрак на расстоянии, а в этот раз столкнулась с ним лицом к лицу. Прямо на пороге комнаты, где хранились блокноты. Это была Лидия Стеншерна! София и раньше это подозревала, а теперь знала наверняка! Лидия посмотрела ей прямо в глаза. Поэтому больше не оставалось никаких сомнений, что это действительно ее невестка. София всегда не любила эти глаза, их выражение, а взгляд у привидения был такой же, как у Лидии при жизни.

Теперь София хотела знать, видел ли привидение кто-нибудь еще. Она попросила Леони выяснить это. Но очень осторожно. Она взяла с Леони слово, что та не проговорится об этой истории.

Леони испуганно прижала ладонь ко рту. Боже мой!.. Она же только что нарушила свое обещание! А ведь она всегда умела молчать!

Я успокоила ее. Мне можно доверять. Я никому не скажу.

Она благодарно сжала мою руку. София так напугала ее, что, увидев меня в роще, она подумала, что это и есть то самое привидение. Но потом, конечно, узнала меня.

Мне пришлось несколько раз обещать Леони, что я никому ничего не скажу. Я и не собиралась этого делать. Но с Акселем Торсоном я должна была поговорить. В прошлый раз, когда я была здесь на Пасху, он утверждал, что Лидия в замке появляется редко и в любом случае из своих комнат не выходит. Теперь, стало быть, все изменилось. За короткое время София встретила ее дважды. И Розильда тоже ее видела.

Зачем Софии понадобилось знать, не видел ли призрака кто-нибудь еще? Впрочем, это понятно. Человек она недоверчивый и, даже если сейчас перепугана, все равно попытается досконально во всем разобраться. И тогда может произойти все что угодно. Поэтому Лидию необходимо было предупредить.

Леони погладила Помпе и вздохнула. Сказала, что ей пора, и все же не уходила. Я подумала, она хочет еще что-то добавить, и не ошиблась. Покраснев и глядя в сторону, она спросила на шведском:

– Карл?.. Вернуться назад?.. Нет?..

– Не знаю, Леони, не могу сказать.

Тогда она поинтересовалась, не передавал ли он ей привет и, услышав, что приветов не было ни для кого, прижалась щекой к шее Помпе и спросила – как я считаю, должна ли она передать привет ему.

– Это тебе решать, – ответила я.

Она неуверенно посмотрела на меня, взяла Помпе за поводок и зашагала прочь.

– Пока, Берта.

Но через несколько метров, не оглядываясь, крикнула:

– Тогда я не передавать ему привет? Нет?..

Я не поняла, вопрос это или утверждение, и не ответила. Помпе во всю прыть помчался к замку, таща ее за собой. А я тем временем отправилась к Акселю Торсону, но его, увы, не оказалось ни дома, ни поблизости. Тогда я пошла к Розильде – побеседовать с ней перед завтраком.

Как только я вошла, она нетерпеливо протянула мне блокнот, где была изложена ее версия «сцены соблазнения». Это было длинное, подробное описание и – конечно, как я и подозревала, – просто игра. Оно начиналось с небольшого вступления:

«Со мной всегда так бывает: когда у меня горе, я чувствую сильную потребность в чем-то романтическом. Только Карлос по-настоящему понял это и мог меня поддержать. При этом мы ни в малейшей степени не обижали и не ранили друг друга».

Дальше следовал детальный рассказ о том, как все произошло. Они условились встретиться около полуночи в зеркальной зале. Время от времени они встречались там, чтобы разыгрывать перед зеркалами маленькие сценки. Иногда их придумывал Карл, иногда – она сама. Поскольку она говорить не могла, ее реплики произносил Карл. Это было не так просто, но с каждым разом получалось все лучше и лучше. В этот раз сценку написала Розильда. Она хотела опробовать свою идею с соблазнением. Смысл был в том, что она, немая, будет играть так обольстительно, что Карл не выдержит и произнесет те самые злосчастные слова.

Розильда во всем винила только себя. Ведь она подозревала, что София шпионит за ними. Она даже слышала крадущиеся шаги в коридоре перед залой, но продолжала играть, просто чтобы подразнить Софию. Она вдруг почувствовала, как внутри поднимается жуткий протест, «кураж вдохновения», как она это назвала. Он придал ей смелости, но одновременно привел к таким серьезным последствиям, каких она не ожидала.

Теперь Розильда жалела, что поступила так опрометчиво. «К сожалению, иногда я веду себя безрассудно», – закончила она.

К моему удивлению, она ничего не спросила о Карлосе; Кажется, она была уверена, что он уехал ненадолго и скоро вернется.

Когда я прочла ее «признание», она забрала блокнот и начала писать. Но теперь уже о своем отце. В отличие от Карлоса, он никогда не вернется. Именно об этом, а не о моем «брате» горевала Розильда.

Она показала мне маленькую открытку от Максимилиама. Открытка была отправлена накануне, а может, и в тот самый день, когда он погиб. Он писал, что скучает. Как только осада закончится, он приедет домой, навсегда. Это была последняя весточка от него.

За столько лет военной службы с ним никогда ничего не случалось. Но вот он решил выйти в отставку – и погиб. В самом последнем сражении.

Я отмстила, что Арильд и Розильда были заодно в том, что касалось останков их отца. Арильд считал, что отец пожелал бы остаться на поле битвы вместе со своими павшими солдатами. Его могила должна быть там, где он погиб.

Розильда была с ним согласна. На месте отца они оба пожелали бы того же и поэтому решили сделать все, чтобы отца не похоронили в «мерзком семейном склепе». Тем более что гроб их матери был пуст.

Я поняла, что их постоянно мучили эти мысли.

В довершение всего София начала приготовления к панихиде – спектаклю, в котором она, несомненно, отводила себе главную роль.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Аксель Торсон уже знал, что Лидия в замке. Но о том, что София видела ее, слышал впервые. Последние несколько недель Лидия появлялась в замке довольно часто. Узнав о гибели Максимилиама, она сразу же поняла, что это может означать для ее детей. Конечно, София постарается все прибрать к рукам. Поэтому Лидия хотела быть рядом, когда тело Максимилиама привезут домой.

– Только тогда можно будет говорить о каких-либо переменах, – сказал Аксель. – Но они действительно могут оказаться серьезными.

Я разыскала его, и мы пошли немного прогуляться.

Он прекрасно понимал: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Лидию кто-нибудь разоблачил. Особенно если это будет София. Такого унижения Лидия не перенесет. Она сама, по доброй воле, должна выйти и открыться детям. Но чем дольше она тянула со своим решением, тем опасней это становилось.

С Софией шутки плохи. Хотя, пока судьба Максимилиама оставалась неясной, возможностей у нее было немного. Она отдавала себе в этом отчет и злилась из-за того, что все так долго тянется.

– Скорей всего, барон погиб, – сказал Аксель. – Но до сих пор мы не знаем этого наверняка. Не нужно забывать, что пока он числится пропавшим. Так что официально барон Стеншерна жив.

– Но Розильда говорит, что со дня на день могут привезти его останки.

Аксель остановился, покачал головой.

– Точно этого никто не знает. И вот что я тебе скажу, Берта. Я ничего не собираюсь делать для того, чтобы это случилось скорей. Палец о палец не ударю. При нынешних обстоятельствах чем дольше это тянется, тем лучше. Лидия должна успеть объявиться до того, как его привезут.

– Но как вы думаете, почему Лидия до сих пор колеблется? Она ведь не отказалась от своего намерения?

Он не знал. Разумеется, больше всего Лидия боялась встречи с Розильдой. Перед немой дочерью она чувствовала самую большую вину. Иногда ему казалось, что она вот-вот решится, но страх все же пересиливал. Акселя очень беспокоило, что она не сказала ему о том, что столкнулась с Софией. О столь серьезном происшествии она должна была тотчас ему сообщить.

Если у Софии появится хоть малейшее подозрение – все пойдет прахом. Она не успокоится, пока не выведает все до конца. А потом начнет действовать. Она наверняка попытается объявить Лидию умалишенной и упрятать ее в сумасшедший дом. Тут было о чем тревожиться. Аксель должен был немедленно поговорить с Лидией. Сейчас ей лучше держаться подальше от Замка Роз. А когда наконец настанет решающий день, он вызовет ее телеграммой.

Он не понимал, что интересного для Софии могло быть в блокнотах Розильды. Я рассказала о том, что узнала от Леони. Что София хочет прочитать ее разговоры с Акселем о похоронах Максимилиама. Но Аксель уверил меня, что ничего подобного с Розильдой не обсуждал.

– Чего ради я стал бы об этом говорить? Обсуждать-то пока нечего. Никто ведь точно не знает, что будет.

Аксель догадывался, чего хотела София, но сказал, что она будет разочарована. То, за чем она охотилась, было давно и надежно спрятано. Он не объяснил, что это было, а я, естественно, не стала спрашивать.

– А дверь в эту комнату нужно держать на замке! – сказал он. – Предупрежу Розильду, пусть запирает.

Но Розильда не желала держать свои слова взаперти, как она выражалась. Она считала, что это мелко и недостойно. Когда я сказала об этом Акселю, он покачал головой и вздохнул.

– Да, у каждого свои идеи. Тут уж ничего не поделаешь.

Я поняла, что Аксель хочет вернуться к своей работе, но он пока ни словом не обмолвился о моем «брате». А мне нужно было знать, что ему известно об исчезновении Каролины, и я без обиняков спросила его об этом. Однако он ничего не знал и не имел к этому никакого отношения. Все произошло слишком быстро и неожиданно.

– Карл мне ничего не говорил. Он вообще к нам не заглядывал перед тем, как уйти из замка. Так что Вера тоже ничего не знает.

– А Сигрид? Я могу с ней встретиться, как вы думаете?

– Конечно. Я спрошу ее, если хочешь.

– Спасибо. Послезавтра я уезжаю, и хотела бы успеть с ней поговорить.

Аксель обещал устроить встречу как можно скорее, и на следующее утро, на второй день Троицы, я получила от Вещей Сигрид приглашение на чай. Меня ждали к трем часам.

Она приняла меня в своей мастерской, находившейся в одной из башен. Сигрид всегда вставала в восемь, и к тому времени, когда я пришла, она проработала уже полдня, но совсем не выглядела уставшей. Скульптура, которую она сейчас лепила, стояла на вращающейся подставке посредине комнаты. Она была накрыта простыней.

Последний раз я видела Вещую Сигрид в прошлом году, на большом приеме в честь ее дня рождения.

Тогда же я увидела ее картины, которые она написала раньше – до того, как ослепла. Они произвели на меня неизгладимое впечатление. Так же как и она сама.

Сигрид встретила меня в просторном балахоне до пят, какие носят художники. На голове у нее был берет со сверкающей пряжкой и ярко-голубым пером. Выглядела она фантастически! Хорошо, что она не видела меня, такую невзрачную.

Взяв мои руки, она сказала, что помнит меня очень хорошо. Потом подвела к чайному столику, показала на стул и предложила сесть. Никогда бы не поверила, что она слепая. Двигалась она быстро и уверенно. И даже чай разлила сама, отослав служанку.

Пока она занималась чаем, я рассматривала ее руки. Она их явно не щадила. Несмотря на кажущуюся хрупкость, это были руки труженицы, от них веяло энергией и силой. И надежностью.

Она села за стол напротив меня и посмотрела мне прямо в глаза. Трудно было представить, что она ничего не видит. Скорее было такое чувство, будто она видит меня насквозь.

Однажды Арильд сказал, что Вещая Сигрид умеет «рисовать тишину». Вообще-то раньше она была глухой, и, что удивительно, слух вернулся к ней тогда, когда она ослепла. Арильд объяснял это так: человек с такой невероятной силой воли, как у нее, не должен пользоваться всеми чувствами одновременно. Если бы она могла и слышать, и видеть, она бы попросту сожгла себя.

Ну, что ты скажешь, удалось мне уловить тишину? – спросила она с улыбкой.

Она провела меня по мастерской, где ее картины висели на стенах от пола до потолка. В основном это были пейзажи, удивительные пейзажи, но я вдруг смутилась и не нашла слов.

– Даже не знаю, как на это ответить, – сказала я. – Тишину все представляют по-разному.

Она сразу же заинтересовалась. Мое замечание показалось ей точным.

– Совершенно верно. Ты, конечно, не знаешь, как «выглядит» моя тишина, и поэтому, естественно, не можешь судить, удалось ли мне ее передать. Это могу сделать только я сама. Но я больше не вижу своих картин. А если бы видела, то неизвестно, нашла бы я в них ту тишину, какую слышу сейчас. Она должна сильно отличаться от той, которая окружала меня, когда я была глухой. Тогда это была тишина поневоле. А вообще, человек ведь постоянно меняется, верно?

– Да, я тоже об этом подумала, – сказала я. – В прошлый раз, когда я видела эти картины впервые, они взволновали меня больше, чем сейчас. Но неправильно будет сказать, что они изменились. Наверное, изменилась я сама.

Мы просидели долго, обмениваясь мыслями, как две сверстницы. Я забыла о ее годах, и, похоже, она тоже не думала о моих. Мне давно не было так хорошо. По все же я не забыла, зачем я здесь.

– На самом деле я пришла, чтобы спросить о… о моем брате, – сказала я, и сразу же почувствовала, как фальшиво это прозвучало.

Я уже привыкла лгать и свободно говорила в замке о «моем брате», «Карле» или «Карлосе». Вряд ли я даже об этом задумывалась. Но лгать Вещей Сигрид, слепому человеку! Мне стало стыдно.

Она поднялась и подошла к скульптуре, стоявшей посредине комнаты.

– Может, тебе интересно, над чем я сейчас работаю? – спросила она. – Это портрет. Хочешь посмотреть?

– Конечно, с удовольствием.

Скульптура была обернута влажной ветошью.

– Она еще не совсем готова, – сказала Сигрид, принимаясь снимать ветошь. – Но осталось немного. Иначе я бы ее не показала.

Я подошла к ней с бьющимся от волнения сердцем. Видеть, как она снимает пелену за пеленой, было все равно что наблюдать за бабочкой, выбирающейся из кокона.

Когда кусок ткани лег на пол, Сигрид медленно повернула подставку, чтобы свет падал на ее работу со всех сторон.

– Не знаю, достаточно ли здесь света. Так хорошо видно?

– Спасибо, хорошо, – прошептала я, чувствуя, как задрожал мой голос. Да ведь это…

Да, передо мной была Каролина. Настоящая Каролина. Не Карл. И не Карлос. А та самая Каролина, какой она было до того, как стала играть свою роль! Но как такое могло случиться? Ведь для портрета нужно позировать, а Каролина никогда этого не делала.

И все же это была Каролина. Ее полное тайны лицо, ее улыбка – все, что я так хорошо знала. Голова была слегка запрокинута, и я могла разглядеть малейшие черточки ее лица. Дрожь пробрала меня с головы до ног. Скульптура выглядела настолько живой, что мне казалось, я слышу, как пульсирует кровь в тонких жилках у виска, и чувствую тепло дыхания.

Сигрид легонько прикоснулась к скульптуре, провела по ней пальцами.

– Узнаешь, Берта, кто это?

– Да…

– Ну и как, похоже?

Я хотела ответить, но голос меня не слушался. Она заметила мое замешательство и спокойно сказала:

– Можешь не отвечать. Я понимаю… Но, поскольку все, что я делаю, я могу ощутить только руками, мне, конечно, интересно, насколько это похоже на то, что видят другие. То есть насколько точным получается сходство, когда зрение тебе заменяют руки.

Она покрутила подставку, и на скульптуру снова с разных сторон упал свет. Конечно, она была похожа! Просто живая Каролина!

Сигрид вернулась к чайному столику.

– Может, присядем еще на минутку? – спросила она.

Но я даже представить не могла, как продолжать разговор рядом с этим портретом, смотрящим прямо на меня. Все равно как если бы Каролина была здесь собственной персоной. Я призналась в этом Сигрид.

– Это лучшая оценка, какую только можно получить!.. Спасибо, милая Берта! – засмеялась она и начала снова оборачивать скульптуру ветошью. Я помогла ей, а потом мы совместными усилиями перенесли скульптуру в соседнюю комнату. Теперь, когда я знала, что под мокрыми тряпками скрыто лицо Каролины, я чувствовала бы себя неловко, видя его прямо перед собой.

Мы вернулись на прежнее место, и Сигрид налила еще по чашечке чаю. Никто не проронил ни слова. Молчание прервала Сигрид.

– Ты не должна беспокоиться, Берта. Ничего страшного не произошло. Но эта скульптура, как ты видишь, – портрет девушки. Я не могла не заметить, что твой брат на самом деле – девушка. Я поняла это, кстати, когда мы встретились с ней впервые – на моем дне рождения, то есть год назад.

Но говорить об этом я никому не стала. Однако должна признаться, я была сильно заинтригована, и мне захотелось сделать портрет этой необычной девушки. Я попросила Акселя привести ее сюда. И потом она несколько раз приходила и позировала мне – осенью, перед тем как они уехали во Францию. Работать с ней было удивительно приятно. Она не просто сидела на стуле, но принимала участие во всем, что я делала, помогала как могла, так что я как будто и впрямь ее видела.

Сигрид немного помолчала и, отпив чаю, продолжила:

– Когда слепой скульптор пытается сделать портрет, это обычно не так-то просто. И получается далеко не у всех. Условий для успеха несколько: яркая индивидуальность, как у этой девушки, железная воля художника и такие чуткие пальцы, как у меня. Я так их натренировала, что могу полностью им доверять. Глаза могут обмануть, а они – нет. Их не введут в заблуждение ни свет, ни тень. Когда я провожу пальцами по чьему-нибудь лицу, я чувствую, как наружу медленно проступает скрытый облик этого человека. Я вижу не только внешние, но и внутренние его черты… Но для этого, конечно, нужно, чтобы пальцы не были уставшими.

Она потерла подушечки пальцев друг о друга, пригубила чай и сказала со вздохом:

– Нет, не могу объяснить. Я и сама это не совсем понимаю. Но мы с Каролиной так и не закончили. Она не могла приходить так часто, как нужно было мне. Я не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, что она мне позирует, поэтому все было в строжайшей тайне.

Сигрид никогда не говорила, над чем работает. Если она нарушала это правило, то потом не могла довести работу до конца. Каролина это поняла и хранила тайну, стараясь никому не попадаться на глаза, когда тайком пробиралась к мастерской. Как модель она была не только неутомима, но и очень деликатна. Никогда не просила разрешить взглянуть на портрет, а терпеливо ждала, когда он будет закончен. Она даже ни разу не попыталась подглядеть, что делает Сигрид.

– Да, она на редкость способная девушка, – с уважением сказала Сигрид. – Работать с ней – одно удовольствие. Она все принимает легко и охотно. У меня было такое ощущение, что она очень открытый человек, хотя я понимаю: в глубине души у нее много своих секретов. Должна признаться, она меня очаровала – и как модель, и как человек. Она не похожа ни на кого, с кем я встречалась за всю свою долгую жизнь. – Сигрид вздохнула и улыбнулась. – И все-таки жаль, что она так и не решилась раскрыть карты. Свою роль она играла очень убедительно. А мне не хотелось делать ничего такого, что могло бы ее спугнуть. Теперь я об этом жалею. Обычно я откровенна, что думаю – то и говорю. Не знаю, что помешало мне в этот раз… – Она задумалась на минуту и продолжила: – А потом она, к сожалению, уехала в Париж.

Максимилиам написал, что хочет встретиться со своими детьми. Они, естественно, помчались сломя голову. И Каролина с ними. И эта София. Максимилиам, наверное, пригласил бы целую деревню, лишь бы дети приехали. Такой он был, Максимилиам, добрый и щедрый. К тому же очень нетерпеливый. Ему хотелось всего и сейчас. Наверняка они с Каролиной поладили. Она нужна была ему как противовес Софии. Хотя, если говорить эгоистически, лично для меня было бы лучше, если бы она осталась дома.

– Но ведь они приехали довольно скоро, разве нет?

– Да, это верно. И мы сразу же вернулись к портрету. Но ты же знаешь, Берта, в замке все перевернулось вверх дном с тех пор, как погиб Максимилиам. София как будто с цепи сорвалась. В последнее время она преследовала Каролину. Поэтому я решила, если она переберется ко мне, это будет лучший выход. Но…

Сигрид замолчала и задумалась.

– Так что же случилось? – спросила я. – Ведь было уже решено, что Каролина переедет к вам, и вдруг она исчезла!

Сигрид вздохнула.

– Боюсь, это я сама сделала глупость. Я послала за ней, сказав, что нам нужно поговорить и познакомиться перед тем, как она переедет. Никто ведь не знал, что мы знакомы, поэтому я подумала, что так будет лучше. Я это сделала больше для видимости. И Каролина это поняла. Потом, когда она пришла, я спросила, не будет ли она против, если мы немного поработаем. Она согласилась и позировала, как обычно. И все было бы хорошо, но я вдруг спросила, не хочет ли она посмотреть на свой портрет. Сначала она немного сомневалась, а потом сказала: если вы хотите его показать, я с удовольствием посмотрю.

Не договорив, Сигрид погрузилась в мысли. А мне не терпелось услышать все до конца.

– И что же дальше?

– Ну… – Сигрид помедлила, подбирая слова. – Ты и сама можешь догадаться. Совершенно ведь ясно, что это портрет девушки…

– Значит, она поняла, что ее разоблачили?

Сигрид молча кивнула.

– А разве она не догадывалась об этом раньше?

– Может, и догадывалась. Я не знаю.

Сигрид вздохнула, задумалась на минуту, а потом сказала, что Каролина начала плакать. Она рыдала отчаянно. В первый момент ее невозможно было успокоить. Сначала Сигрид подумала, что Каролина чувствует себя униженной, и попыталась объяснить, что вовсе не хотела ее обидеть. Представляться девушкой или юношей – это ее личное дело. Но, с другой стороны, Каролина должна была понимать, что, соглашаясь позировать для портрета, она открывает не только свое лицо, но и свою тайну. Впрочем, ее Сигрид разгадала еще до того, как занялась портретом. А если бы не поняла тогда, то это стало ясно, когда она начала работать. Пальцы не могли ей лгать. Они говорили всю правду, какой бы беспощадной она ни была.

– Но Каролина, наверное, это понимала? – сказала я.

Сигрид кивнула. У нее тоже было чувство, что между ними существует что-то вроде молчаливого согласия.

– Почему же она тогда плакала, как ты думаешь, Берта?

Я не знала, но попыталась представить себе, что бы я ощутила, если бы вдруг оказалась перед своим изображением, сделанным кем-то другим. Тем более – слепым человеком, который никогда меня не видел.

Это была очень красивая и сильная работа, созданная руками человека, которого любят и который сам умеет любить. Наверняка Каролина тоже была очарована Вещей Сигрид. Поэтому она и раскрылась перед слепой художницей, зная, что таким образом творит вместе с ней. Что же она почувствовала?

Ощущения, я думаю, были непростыми. Наверное, это был восторг и страх одновременно. Может быть, она осознала, что никогда в жизни не сможет сравниться с этой великолепной скульптурой. Вероятно, именно поэтому она и плакала. Казалась себе ничтожной рядом со своим портретом.

Он показал Каролине, какие возможности скрыты в ней самой. Качества, о которых она даже не подозревала. Это была не просто скульптура.

Это была ее душа – такая, какой ее когда-то задумал Бог. Должно быть, Каролина поняла это и почувствовала, что предала самое себя.

– А как вы расстались? – спросила я наконец. – Она была все так же взволнованна?

– Да нет, она успокоилась. Я обняла ее и пообещала никому не выдать ее тайну. Мы обо всем договорились.

Сигрид улыбнулась уголками губ.

– Она назвала свое настоящее имя. Меня зовут Каролина, сказала она, и мне показалось, это было сказано с улыбкой.

Сигрид поднялась, взяла мои руки и посмотрела мне прямо в глаза. И снова возникло чувство, будто она видит меня насквозь.

– Скажи, Берта, – вдруг спросила она. – Вы с Каролиной все-таки сестры?

– Не знаю. Каролина считает, что да, но… нет, я действительно не знаю…

Тогда она крепко сжала мои ладони и сказала, подчеркивая каждое слово:

– Попытайся выяснить это, Берта. Непременно! Ради Каролины.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Мой «брат» скоро вернется в Замок Роз – так считала Розильда, и, когда мы расставались, она обещала немедленно сообщить мне, как только это произойдет.

И вот я была дома. До конца четверти оставалось меньше месяца, а потом меня снова ждали в замке.

Через неделю пришло письмо от Арильда. Короткое, но очень содержательное. В высокопарной и довольно мрачной манере он объявлял, что, положив конец мучительным сомнениям, принял решение обручиться с мадемуазель Леони Дюфур. Оглашение в церкви произойдет совсем скоро, а свадьба будет перед Ивановым днем.

Дальше следовала краткая характеристика, которую он давал Леони и самому себе.

Ее он описывал как отзывчивую, ангелоподобную, любящую все красивое и преданную как живым, так и мертвым.

Сам же он был слабым, беспомощным, безвольным, невыразительным, безжизненным истуканом, жалким шутом. Его недостаткам нет конца, и, разумеется, он совершенно недостоин Леони.

На любовь в этом союзе, конечно, никто из них не надеется, но, возможно, он станет для них хотя бы небольшим утешением в этом жестоком мире. Orapronobis – Молись за нас! Этими словами он закончил свое письмо.

Когда я прочла его, на душе у меня стало тоскливо.

Что я могла на это ответить?

Не думал же он, что я поздравлю его с таким неразумным, бессмысленным шагом…

Вот кого следовало поздравить, так это Софию. Можно себе представить, как она торжествовала! Когда мы с Арильдом расставались, ничто не говорило о его намерении жениться. Их отношения с Леони были учтивыми, но достаточно прохладными. Со стороны они казались чужими друг другу людьми. Значит, это работа Софии. Времени она, судя по всему, не теряла.

Еще через несколько дней пришло письмо от Розильды, в котором она сообщала эту новость. Очевидно, она не знала, что Арильд мне уже написал. Но кроме этого, она рассказала, что София недавно уехала в Лондон уладить вопрос со страховкой. Вот почему она так торопилась с помолвкой. София хотела, чтобы оглашение состоялось до ее отъезда – тогда и свадьба будет раньше. В Лондон она тоже уехала ненадолго. Ей ведь нужно готовить свадьбу. Приглашения уже написаны; они будут разосланы на днях.

София позаботилась обо всем.

Родственники Леони были оповещены, и ее мать уже вовсю занималась поиском подходящего жилья для молодоженов. Учитывая хрупкое здоровье Леони, разумней всего для них было поселиться во Франции. У отчима имелись кое-какие связи, так что можно было не сомневаться: они найдут что-то действительно превосходное.

Я поняла, что София больше не собиралась ждать, когда доставят прах Максимилиама. Нужно ковать железо, пока горячо! Нет похорон – так пусть будет свадьба! Короче говоря, София нашла новый способ для осуществления своих планов. Она просто использовала ту ситуацию, какая была. Когда Арильд женится, а Розильда уедет – лучше всего в Париж, – то уже не важно, сколько продлится история с Максом. Самое большое препятствие – Арильд – было устранено. Теперь главное – поскорее сыграть свадьбу.

Мне казалось, я в точности вычислила замыслы Софии. Они были шиты белыми нитками. Но ведь это должны были видеть все! Почему же тогда никто ей не помешал? Похоже, Арильд и Розильда окончательно сдались на милость Софии. Они больше могли сопротивляться. Но куда смотрел Аксель Торсон? А Лидия? Если бы действительно было так, как предполагал Аксель, а именно что Лидия живет в замке для того, чтобы вмешаться, если ее детям будет грозить какая-либо опасность, то ей следовало сделать это сейчас, пока София была в Лондоне!

Интересно, как все сложилось бы, будь мой «брат» по-прежнему в замке? Наверное, София не зашла бы так далеко. Да, она прекрасно знала, что делает, когда пыталась выставить Каролину за дверь. А теперь в замке не осталось никого, кто мог бы настроить против нее Арильда и Розильду. Никого, к кому бы они прислушались. Получается, самой большой проблемой для Софии была на самом деле Каролина. Раньше я не понимала, насколько важную она роль играла.

Но ведь кто-то должен был предотвратить эту злосчастную свадьбу! Я подумала, что нужно написать Акселю и попросить его… Но нет – Арильд был совершеннолетним. Если он хотел жениться, никто не мог ему запретить.

Тогда я решила написать Арильду и Розильде. Но и этого не сделала – просто не смогла себя заставить. Поздравлять Арильда с помолвкой? Но это было бы сплошное лицемерие! Но если не поздравить, они подумают, что я ревную.

Ах, если бы я знала, где сейчас Каролина! Она бы никогда не позволила этому произойти.

Каждый день я высматривала в газете объявление о помолвке Арильда. Я надеялась, что Каролина тоже увидит его и вмешается. Но никакого объявления не было.

Сделать я, в общем, ничего не могла. Мне ведь еще нужно было и об оценках подумать, не могла же я скатиться на тройки в конце года…

И вот однажды я получила письмо без обратного адреса. В конверте лежал театральный билет. И больше ничего. Билет был на спектакль, который должны были дать в театре соседнего с нами города. Однажды, в декабре прошлого года, я там уже была. Мы ездили туда на поезде и смотрели рождественское представление. Это был единственный театр, в котором я была за всю свою жизнь, и, конечно, получила массу впечатлений.

Но кто мог пригласить меня в этот театр?

Это выглядело странно, мягко говоря. Сначала я хотела показать билет маме, но потом решила пойти в нашу городскую газету и спросить в редакции, не знают ли они, что это будет за спектакль.

Они знали. Выяснилось, что в соседний город приехала труппа Оскара Вилландера. Играть будут «Разбойников» Шиллера, а мой билет – на спектакль, который состоится в воскресенье, в три часа дня. Журналист, с которым я говорила, просветил меня, что труппа Вилландера хоть и не самая знаменитая в стране, но считается одной из лучших. В ней много известных актеров. Он показал мне афишу с именами, но я, увы, ни одного из них не знала.

Все это было невероятно. Кто послал мне билет? На секунду мне представилось, что это шуточки Каролины, но это было не слишком правдоподобно. Зачем это могло ей понадобиться?

Но, Каролина это или нет, все же какой-то смысл здесь должен был быть, и я решила поехать. Вопрос был лишь в том, чтобы никто ничего не узнал. Я не хотела посвящать в эту историю домашних. Все и так чересчур запутано, и лишние сложности ни к чему.

У меня была школьная подруга, жившая за городом. Ее звали Эльза. Дома у них не было телефона, так что мама не могла им позвонить. Поэтому я сказала, что Эльза пригласила меня в гости. Она жила в той стороне, куда мне нужно было ехать. Расписание поездов тоже подходило, так что я везде успевала.

Итак, наступило воскресенье, и я отправилась в путь. Я села в поезд, отходивший раньше, чем мне было нужно, чтобы иметь в запасе время, когда приеду. День выдался тихим и солнечным. Когда я сошла с поезда, часы показывали всего лишь половину двенадцатого. На улицах не видно было ни души. Те, кто не был в это время в церкви, завтракали в своих уютных садиках. Оттуда доносились голоса, и слышалось, как позвякивают о фарфор серебряные ложки.

У меня было три с половиной свободных часа. Сначала я отправилась к театру. Это было прелестное здание в центре города, окруженное парком. Я долго стояла, разглядывая его, как будто он мог раскрыть загадку моего билета. Но маленький театр, утопая в летней зелени, молчал. Двери были заперты, и в окнах было темно. Казалось, что внутри никого нет.

У дверей висела афиша:

«РАЗБОЙНИКИ»

Пьеса для пяти актеров Фридриха фон Шиллера

Под названием шел список действующих лиц и исполнителей. Несколько имен заставили меня вздрогнуть. Максимилиам, граф фон Моор, в исполнении Оскара Вилландера, директора труппы. Опять этот Максимилиам. Имя довольно редкое. Случайность ли это или в этом есть некий знак?

Дальше в списке были Амалия и Карл.

Я пошла погулять. Вдруг из-за угла показалась колонна Армии спасения. Она маршировала с развевающимися флагами и звонкой песней. У них была встреча в другом конце театрального сквера. Две девочки моего возраста, утирая слезы, каялись перед всеми в своей грешной жизни, которую они вели до того, как спаслись. Я бы не сказала, что они выглядели несчастными, скорее, радовались своему спасению. Особенно одна – она просто сияла.

Я отправилась дальше и оказалась на центральной улице. Здесь уже мне начали попадаться прохожие. Прихожане выходили из церкви, и я последовала за пожилой парой, подумав, что они скорей всего направляются в кондитерскую за пирожными к кофе. И не ошиблась. Кондитерская была недалеко от церкви, и столики стояли прямо на улице. Я взяла хрустящее пирожное и чашку чая и задумалась, почему воскресенье в этом маленьком городке так сильно отличается от всех воскресений в моем родном городе, хотя расстояние от нас досюда совсем не большое. Мне было хорошо и спокойно в одиночестве. Так чудесно, что я решила съесть еще одно пирожное.

Но тут раздался звон церковного колокола, и появилась похоронная процессия. Она шла с траурными флагами под бой барабанов. Хоронили одного из городских депутатов. Процессия была длинной и мрачной. Мне вдруг стало так жутко, что я даже не смогла окончить свою трапезу. Я быстро встала из-за стола, и на мое пирожное сразу же набросились две маленькие птички. Для них это был настоящий пир.

Я снова неторопливо пошла к театру и прогулялась по аллеям парка. Теперь там играли дети, а их родители сидели на скамейках.

Была уже половина третьего. Двери открылись, и первые зрители вошли в театр. Я последовала за ними, но немного задержалась в фойе, на случай, если тот, кто меня пригласил, захочет показаться. Но этого не случилось, и я вошла в зрительный зал. Протягивая свой билет, я вдруг испугалась, что он может оказаться фальшивым. Вдруг кто-то хотел подшутить надо мной? Но контролер спокойно взял его и разорвал со словами:

– Пожалуйста! Третий ряд слева.

С колотящимся сердцем я стала пробираться к своему месту. Соседние кресла были еще не заняты. Я то и дело проверяла, правильно ли села, не перепутала ли от волнения место. Каждый раз, когда кто-то приближался, внутри меня все холодело. Но ни одного знакомого лица я не увидела. Кресла по обе стороны от меня по-прежнему пустовали. Когда двери закрылись, вошел пожилой мужчина и сел справа, но на меня не обратил никакого внимания, так что вряд ли он имел какое-то отношение к моему билету.

Место слева оставалось пустым. Это выглядело странно: весь зал был уже полон.

И вот свет в зале медленно погас, занавес поднялся и спектакль начался. Вскоре действие настолько захватило меня, что я напрочь забыла о своих сомнениях и тревогах.

Позже мне приходилось слышать, что в этой юношеской драме Шиллера много наду манного, неправдоподобного и даже варварского. Для других – возможно, но не для меня.

Я ненавидела Франца Моора. И любила Карла Моора. В конце спектакля я ревела в три ручья, когда несчастному Карлу пришлось признаться Амалии, своей возлюбленной, в том, что он предводитель банды разбойников. В своем беспредельном горе Амалия умоляет Карла убить ее. Сначала он колеблется, но потом достает кинжал и закалывает ее, после чего тут же сдается в руки правосудия. Это было ужасно и величественно.

Актеры играли превосходно. Суровый и мудрый старик-граф Максимилиам, отвратительный Франц Моор, красивая и сильная Амалия. Но никто, никто не мог сравниться с Карлом Моором – главным героем пьесы, благородным разбойником, В своем гневе и отчаянии он был просто великолепен. Я следила за ним, затаив дыхание, боясь упустить малейшее слово, интонацию или движение этого замечательного актера. Его игра восхищала не только меня – весь зал смотрел на него, как зачарованный, то замирая от страха, то ахая от удовольствия.

Занавес опустился под гром аплодисментов, которые, казалось, никогда не стихнут. Мне не хотелось покидать зал. Кресло рядом со мной так никто и не занял. Я мысленно поблагодарила незнакомца, подарившего мне этот праздник.

Актеры раз за разом выходили на поклон. Но тот, что играл Карла Моора, вышел, ко всеобщему сожалению, всего один раз. Я думаю, аплодисменты продолжались лишь для того, чтобы снова выманить его на сцену.

Но, как бы то ни было, нужно было уходить. Пришлось постоять в очереди в гардероб, но до поезда у меня оставалось еще два часа, так что можно было не торопиться. Я взяла свой плащ и не спеша вышла из театра.

На улице все еще светило солнце, но тени под деревьями стали глубже. Медленно прогулявшись по парку, я села на пустую скамейку напротив фонтана, который сверкал и пел в солнечных лучах. Мыслями я снова перенеслась в зрительный зал. Неважно, кто прислал мне билет, – главное, что он желал мне добра. А большего мне и не нужно было знать.

Состояние тихой радости охватило меня. Давно у меня на душе не было так легко. Как это могло быть? Ведь пьеса закончилась ужасно! Как я могла сидеть и чувствовать себя счастливой, насмотревшись на страдания других людей? Разве я не должна была плакать? Но вместо этого я чувствовала признательность. Я была благодарна Шиллеру, его Амалии и Карлу, с которыми прожила эти два часа. И актерам, которые отдали им свои голоса и сердца, свою плоть и кровь.

Я подняла лицо к солнцу и задремала. Кроны деревьев тихо шумели. Налетел ветерок и брызнул мне на лоб каплями из фонтана. Открыв глаза, я увидела, что рядом на скамейке кто-то есть. Мы посмотрели друг на друга, а через мгновение бросились друг другу в объятия.

– Каролина! Это правда ты?

– Ну конечно я. Кто же еще?

– Значит, это ты прислала билет?

Она улыбнулась своей самой лучезарной улыбкой и посмотрела на меня удивленно.

– А разве ты этого не поняла?

– Но почему ты не села рядом со мной в театре?

Каролина захлопала в ладоши и запрыгала от удовольствия.

– Ты что, в самом деле ничего не заметила?

– Нет, а что?

Она смотрела на меня во все глаза.

– Я же была на сцене!

Я ничего не поняла.

– Что ты сказала? Где?

– На сцене… Где и должна была быть…

– Шутишь… Тогда бы я тебя увидела!

– А ты и видела. Весь зал видел.

Она поднялась, отвела одну руку в сторону и вдруг, словно по волшебству, вся преобразилась. Потом немного прошлась передо мной, остановилась и сказала с изящным поклоном:

– Карл Моор, к вашим услугами

Я остолбенело смотрела на нее. Как я могла этого не заметить? Улыбаясь, она наблюдала, какой эффект произвели ее слова. Но через секунду она снова села на скамейку и была прежней Каролиной. То есть одета она была в мужской костюм, но к этому-то я уже привыкла.

– Какая же ты недогадливая, Берта! Я ведь для тебя играла! Ты для меня – самая лучшая публика.

Ты заставила меня превзойти самое себя. Ты мой ангел-хранитель! Мой единственный друг!

Мы обнялись. Кажется, я никогда не понимала Каролину так хорошо, как сейчас. Она была переодетой, но именно сейчас – настоящей. Мы пристально посмотрели друг другу в глаза.

– Я по тебе так скучала!..

– А я по тебе.

Вдруг поблизости послышался голос:

– Так-так, значит, это твоя маленькая невеста, Карл?

Перед нами стояла очень элегантная женщина. Я ее раньше никогда не видела, но «Карл», очевидно, был ей знаком. Она улыбалась, но в ее улыбке было что-то неприятное и липкое. Каролина холодно ответила:

– Нет, это моя сестра.

– Вот как? Очень мило!

Было заметно, что женщина не поверила Каролине. Она приподняла бровь, кивнула и удалилась. Каролина проводила ее неприязненным взглядом.

– Это жена Оскара Вилландера, директора труппы. Змея подколодная!

Она взяла мои конфирмационные часы, висевшие на цепочке, взглянула на время и спросила, когда мой поезд. Но торопиться было некуда. У нас был еще целый час. Она протянула мне руку и смущенно сказала:

– Ты простишь меня за то, что я перестала писать? Я просто не могла… Мне нужно было уйти от всего, чтобы…

– Чтобы что?

– … чтобы целиком отдаться этому…

Она резко взмахнула рукой.

– Всему этому… Моей новой жизни! Не знаю, понимаешь ли ты меня…

– Что понимаю?

– То, что со мной произошло.

– Может, расскажешь?

– Да, конечно, но не знаю, с чего начать.

– Как ты оказалась среди этих людей?

Наверное, это прозвучало пренебрежительно, поскольку она отняла свою руку и посмотрела на меня с укором.

– Это очень хорошие люди, Берта. Кроме жены директора, конечно, но она не актриса.

– Прости, я не имела в виду ничего плохого… Рассказывай! С самого начала!

– С какого начала? – Она засмеялась. – Начал много. И финалов тоже.

– Как получилось, что ты ушла из замка? Она помолчала, а потом раздраженно бросила:

– Ты ведь знаешь, что меня вынудили уйти.

– Да, но ведь ты собиралась жить у Вещей Сигрид!

На это она не ответила.

– И потом, ты всегда говорила, что замок для тебя как дом родной и что ты никогда его не покинешь.

Каролина продолжала молчать.

– Ты ушла, потому что Сигрид догадалась, что ты девушка?

Она окинула меня снисходительным взглядом.

– Ты серьезно так считаешь? Думаешь, я струсила?

Я рассказала о своем визите к Сигрид и о том, что видела ее портрет.

– Он совершенно удивительный, Каролина.

Она с сомнением посмотрела на меня и состроила мину.

– Но не очень-то похож на меня, правда?

– Еще как похож! Зачем ты так говоришь?

– Нет, сейчас он не похож. Но будет.

– Конечно, он еще не совсем готов…

Она покачала головой и произнесла с таким нажимом, словно хотела впечатать мне в сознание каждое слово:

– Это я не готова, Берта. Но когда я буду такой, какой должна быть, ты это увидишь! Да, увидишь!

Глаза ее засверкали, и вид у нее был очень решительный.

Она на минуту задумалась, потом повернулась ко мне и взяла мои руки.

– Берта…

– Да?..

– Я должна тебе кое-что сказать. Мне действительно хочется рассказать тебе, почему я ушла из замка. Но я не могу. Поверь мне! Я не могу! Может быть, позже. Но не сейчас. И, пожалуйста, не спрашивай меня об этом.

Она глубоко вздохнула и поведала, как оказалась в театральной труппе.

Она столкнулась с актерами еще в поезде, когда уезжала из замка. Войдя в вагон на маленькой станции, она очутилась посреди грандиозной свары. Из-за чего все ругались, было непонятно, но ей удалось помирить разъяренных спорщиков. Или точнее, она привела их к мысли, что ссориться-то не из-за чего.

Оказалось, что это гастролирующая театральная труппа, о чем она уже почти догадалась: никто не умеет ругаться так, как актеры. Но ни с кем и не сходишься быстрее. Через час они все уже были с ней закадычными друзьями и она знала о них все. За время путешествия она получила полный отчет об их жизни со всеми любовными романами, трагедиями, болезнями – в общем, была в курсе малейших подробностей.

– А ты сама? Что ты им рассказывала?

– Ничего. Ну, что-то я им, конечно, наплела, но ты же знаешь: люди охотней рассказывают о себе, чем слушают других.

Она засмеялась и продолжила:

– Вот так я оказалась в труппе. Я подумала, что это, наверное, судьба, и немедленно решила во что бы то ни стало получить роль. И получила, почти сразу! Удача была на моей стороне. От них как раз только что ушел один из молодых актеров. А они в это время ставили «Разбойников», последние репетиции были в полном разгаре. Он должен был играть главную роль, Карла Моора. Положение было безвыходное.

И тут появляюсь я! Как по заказу!

Каролина довольно рассмеялась. Еще в поезде она раздобыла тетрадь с текстом и начала тайком учить роль Карла Моора, пока директор театра и другие на все лады обсуждали, кто может заменить ушедшего актера. С самого начала предполагалось, что Каролина может надеяться на какую-нибудь незначительную роль. Потом было много «но» и «если», но в конце концов Каролина получила то, что хотела.

– Карл Моор – роль сложная, все время на грани, – сказала она. – Так что можно сказать, я поставила все на карту. Это было очень опасно! Но очень соблазнительно. Притом что я могла провалиться и перечеркнуть все свое будущее. Но я знала, что у меня получится!

– А почему твоего имени нет на афишах?

– Они были уже напечатаны, слава богу! Я могла играть анонимно, и это намного лучше. Иначе я бы чувствовала себя не так свободно.

Я спросила, собирается ли она и дальше выступать как актер, а не актриса.

– Нет. Вообще-то я не намерена оставаться в труппе Вилландера. Только в этом турне, а оно закончится к середине лета. Потом поеду в Стокгольм. Я же ничего не умею. Мне нужно многому научиться, чтобы поступить в настоящий театр. Нельзя же всю жизнь выезжать на том, что ты «самородок», как говорится.

– Ты, кажется, похудела. Ты нормально питаешься?

– Вполне. А иногда меня угощают. Так что с этим проблем нет.

– А живешь ты где?

Во время репетиций она жила у самого директора. Но его жена оказалась ужасно любопытной, поэтому долго там оставаться Каролина не могла. Но долго и не понадобилось: они отправились в турне, а во время разъездов жили в разных гостиницах. Сложность была только одна: ей приходилось объяснять, почему она не может делить комнату с соседом. Обычно она объясняла это тем, что храпит. И, когда кто-нибудь проходил ночью мимо ее двери, она выдавала жуткие рулады.

– В труппе надо мной все потешаются, – хмыкнула Каролина, – ну и пусть. Зато на сцене я королева!

– А тебе не бывает одиноко?

– Бывает. Но я хочу быть одна. Мне это нужно. В одиночестве мне хорошо. Так что не волнуйся за меня, Берта. Я наконец-то на правильном пути.

– Значит, в замок не собираешься возвращаться?

Она нахмурила брови.

– Почему же. Как-нибудь обязательно приеду. Но лучше не спрашивай об этом.

Она поднялась и спросила, который час. До поезда оставалось около получаса, идти было недалеко, и мы не спеша зашагали в сторону вокзала. Я больше ни о чем ее не спрашивала, и молчание между нами вдруг стало напряженным. В горле у меня застрял ком. Когда я увижу ее снова? Вдруг мы расстанемся сейчас навсегда?

– Сестричка… – прошептала я.

Она остановилась и ошеломленно посмотрела на меня.

– Ты никогда раньше так меня не называла!

– Да… просто раньше я никогда этого не чувствовала, но сейчас…

К глазам подступили слезы, и я не смогла договорить. Она легонько покачала головой, не отводя от меня своего ясного взгляда.

– Не думай об этом, Берта. Не стоит… Какая разница, один у нас с тобой отец или разные? Для меня это уже неважно.

Ее слова обожгли меня, словно удар хлыста. До меня вдруг дошло, что она должна была чувствовать, когда я говорила ей то же самое. А она безжалостно продолжала:

– Ты часто повторяла, что дружба важней родства. И ты была права. Я начинаю это понимать… Но пожалуйста, не расстраивайся, Берта! Я же не стану из-за этого меньше тебя любить.

Она взяла меня под руку, прижалась и прошептала:

– Я думала, ты обрадуешься, что я наконец-то поумнела.

Мне пришлось достать носовой платок и высморкаться.

Она смотрела на меня с такой любовью! Ужасно, что мы должны были расстаться… Я не знала, о чем говорить, и, всхлипнув, пробормотала:

– Ты знаешь, что Арильд и Леони помолвлены?

– Что ты говоришь! Как это могло случиться?

– София постаралась. Так она сможет разом избавиться и от Арильда, и от Розильды, а ее сыночек будет управлять замком.

– Ну да. Она же всегда этого добивалась.

– Но теперь это слишком серьезно! Что нам делать, Каролина? Может, все-таки съездишь туда? Софии сейчас нет, она в Англии!

Но она решительно покачала головой и спокойно сказала:

– Нет, Берта, я должна жить собственной жизнью.

Мы стояли на перроне, подходил поезд, и, чтобы мои слова не утонули в грохоте, мне пришлось кричать:

– Собственной жизнью, говоришь? Но разве это твоя жизнь, а не чужая – тех, кого ты играешь? А где же ты сама, Каролина? Настоящая, непридуманная? Почему ты не можешь хоть немного подумать о живых людях, которым ты нужна? Об Арильде, Розильде, обо мне?

Она слегка улыбнулась.

– А как же Карл Моор? Разве он не живой? А подумай о Джульетте, Офелии… или Гамлете! Разве им я не нужна? А Мария Стюарт? Подумай о ней!

Поезд остановился, я вскочила на подножку и крикнула сквозь смех и слезы:

– А дон Карлос? Смотри, о нем не забудь!

Улыбаясь, она помахала мне белым платочком.

– Конечно, не волнуйся. Я никого не забываю, Берта. Никого.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Каролина, с которой я встретилась, была другой. Очень изменившейся. Теперь у нее была почва под ногами. Она лучше знала свое будущее, чем я – свое. А мне-то всегда казалось, что она, как щепка, просто плывет по течению, от нечего делать пробуя то одну, то другую роль. Выходит, что нет. Очевидно, она всегда, более или менее сознательно, стремилась к одной и той же цели.

За нее можно было только порадоваться. Она нашла свое призвание, уверенно смотрела в будущее. Но это могло означать, что каких-то людей ей придется вычеркнуть из своей жизни, избавиться от какой-то части своего прошлого. А если я относилась к тем, кого нужно вычеркнуть? Мне следовало быть к этому готовой. Я могла потерять ее, хотя именно сейчас чувствовала, что мы так близки, как никогда прежде.

Раньше Каролина казалась мне иногда довольно равнодушной. Но, конечно, все было не так просто. Некоторое высокомерие было в ней от природы, из-за чего часто создавалось впечатление, что она безразлична к чувствам других людей. Она сама это осознавала. Я много раз замечала, как она пытается побороть в себе эту слабость. И когда ей это не удавалось, то есть когда она, так сказать, проигрывала в борьбе с самой собой, – она становилась беспощадной. Но не только к другим – себя она тоже не жалела.

Раньше она умела меняться за одну секунду. Раз – и перед тобой другая Каролина! Никогда нельзя было понять, где она настоящая, а где играет. Но в это воскресенье все было иначе. Она была настоящей во всем, и на сцене тоже. Это было невероятно. Сидя в зрительном зале, я не могла избавиться от чувства, будто знаю Карла Моора всю свою жизнь. Однако мне ни разу не пришло в голову, что это Каролина. Такая идея была бы слишком неправдоподобной. Но даже знай я об этом заранее, не исключено, что я все равно бы ее не узнала.

Через несколько дней от Каролины пришло письмо:

«Дорогая моя сестричка!

Когда поезд тронулся, мне стало так одиноко… Мы не успели наговориться, и я ужасно по тебе скучаю. Только потом до меня вдруг дошло, что мы говорили только обо мне и моей жизни. А о тебе – ни слова. Может быть, так бывает всегда? Как же я должна тебе надоесть в таком случае!

Иногда я думаю: что ты за человек? Знаю ли я тебя? И знаешь ли ты, какова я на самом деле? Шиллер сказал в одном маленьком стихотворении:

„Если хочешь узнать себя – посмотри, как ведут себя другие; а хочешь понять других – загляни в собственную душу".

Хороший совет – и для жизни, и для сцены. Но пока что, заглядывая в себя, я вижу только пустыню. В ней много великолепных миражей, но ни одного оазиса. Все – только сплошные миражи. А разве можно выжить в пустыне, в которой нет оазисов? Мне нужно хорошенько подумать об этом.

А что видишь ты, когда заглядываешь в собственную душу? Попробую угадать: лужайку с подснежниками? Или лесные ландыши?

Ты, конечно, все еще недоумеваешь, почему я сбежала из Замка Роз. Надеюсь, когда-нибудь я смогу рассказать тебе, что со мной приключилось. Хотя, возможно, ты и сама уже все знаешь. От твоих внимательных глаз ничто не может ускользать слишком долго.

Но уехать меня заставило не только это происшествие. Я наконец-то поняла: довольно бабочкой порхать по замку, пора что-то сделать со своей жизнью, выйти в большой мир и зарабатывать на жизнь собственным трудом.

Я очень переживаю из-за Арильда и Леони. Как они могут быть так легкомысленны? Хотя понятно, что это работа Софии. Аксель делает все, что в его силах. Я постараюсь им написать. Если смогу!

Ты говорила, что снова поедешь в замок, когда начнутся каникулы. Если мне удастся прояснить один вопрос, я тоже приеду. Но, конечно, только после гастролей, на Иванов день.

Как ты понимаешь, мы постоянно в разъездах, так что я недосягаема для всех. Жаль, что и для тебя тоже, а вообще это замечательно. Я сама хочу быть недосягаемой – и во времени, и в пространстве. Но я думаю о тебе.

Когда я не Карл Моор, мысленно я всегда с тобой.

Твоя Каролина».

Письмо меня обрадовало. Каролина скучала и думала обо мне. Когда-то я увижу ее снова?

Но что могло случиться с ней в Замке Роз, о чем я, как она предполагала, могла уже знать?

И что это за один вопрос, который она непременно должна прояснить, прежде чем вернуться в замок?

Как мне во всем этом разобраться?

Я, разумеется, не надеялась, что у бабушки есть ответ на эти вопросы, но ведь она сказала, что я могу приехать к ней, когда захочу. Тем более что в последние несколько лет никто из нас у нее не был. А все из-за того, что папа занимался своим бесконечным трактатом и никуда не хотел выезжать. В общем, я позвонила бабушке и спросила, могу ли я приехать, как только закончатся занятия. Оставалось всего несколько дней, и я хотела встретиться с ней до того, как отправлюсь в замок.

Бабушка была рада. И папа, узнав, что я собираюсь погостить у бабушки, сказал, что я молодец. Он даже дал мне свою фотокамеру. Хотел, чтобы я сделала несколько фотографий в бабушкином саду. Несколько лет назад она прикупила земли и посадила фруктовые деревья, и папе было интересно, как там сейчас все стало.

Он основательно проинструктировал меня, как пользоваться камерой.

Мы были в его кабинете, заваленном книгами и рукописями. Ужасно, какой беспорядок он устраивал, когда работал. И как ему удавалось разобраться в этом бедламе? Он утверждал, что точно знает, что где лежит. Но жить из года в год среди всех этих фолиантов и бумаг – нет, я бы этого не вынесла! Я критически оглядела его стол, который ломился от книг.

– Сведенборг, наверное, действительно необыкновенный человек, если ты тратишь на него столько времени и сил! сказала я. – Что он такого сделал?

– Что сделал?.. – улыбнулся папа. – Это тебе лучше самой узнать. В двух словах не скажешь.

– Понимаешь, – объяснила я, – мне тоже хочется найти кого-нибудь, кем можно так увлечься!

Я взяла книгу и начала листать. Папа следил за мной с любопытством.

Знаешь, как бывает: чем больше занимаешься каким-нибудь предметом, тем интересней он становится, – сказал он.

В книге, которую я листала, было много подчеркнутых фраз. Сначала они ни о чем мне не говорили, но вдруг одна из них меня поразила.

– Но это же замечательно, папа! – воскликнула я. Он засмеялся.

– Что тебя так удивило?

Я попыталась объяснить. Мне всегда казалось, что вся эта философия должна быть слишком сложной для меня. И вот надо же – я поняла то, что прочла! Он подошел, посмотрел в книгу, и я показала, от чего пришла в такой восторг.

Он кивнул, и глаза у него засияли.

– Это одна из основных мыслей. Погоди-ка, сейчас я тебе кое-что покажу!

Он начал нетерпеливо рыться в своих бумажных завалах.

– Раз тебе так интересно… Сейчас, сейчас найду…

Но не нашел. Я стояла рядом, опершись на письменный стол, пока он рассказывал, что ищет. Одна тема переходила в другую, и это могло продолжаться бесконечно. Рассуждая о Сведенборге, он переставал замечать время. Дождавшись паузы, я спросила:

– Можно я перепишу эту фразу себе в блокнот?

– Конечно, перепиши, пока я ищу. Нет, погоди-ка… Вот оно! Нет, ошибся, то есть ход мысли похожий, но…

– Я сбегаю за блокнотом, ладно?

– Давай-давай!

Когда я вернулась, он уже с головой был в работе. Взглянул на меня и весело сказал:

– Продолжим наш разговор чуть позже. У меня тут появилась одна идея… Нужно ее развить.

Он протянул мне книгу, и вот какую фразу переписала я в свой блокнот:

Любовь и желание суть одно и то же, ибо человек любит то, чего он желает, и желает того, что любит.

Эмануэль Сведенборг

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Папe было всего три года, когда умер его отец. Он погиб при кораблекрушении на озере Вэттерн, и бабушка осталась одна с пятью детьми. Но это не сломило ее. Она смогла вырастить всех, хотя замуж больше так и не вышла.

Когда дети повзрослели и необходимо было дать им образование, она справилась и с этим. Дом был большим, просторным, с множеством комнат, и какое-то время она жила на то, что брала квартирантов. Сама она считала, что у нее есть талант выкарабкиваться из любых обстоятельств. Так оно и было. Со временем ей даже удалось сделать кое-какие сбережения.

Она была очень энергичной, общительной, и за долгие годы сталкивалась с самыми разными людьми. Изучать людей она любила больше всего на свете.

Теперь, на склоне лет, она жила все в том же доме со своей старой экономкой, Эрной, и двумя служанками. Забавно, что Эрна звала ее «фрекен». Это потому, что она работала в семье еще до того, как бабушка вышла замуж. Значит, Эрна была совсем старушкой, но никто не сказал бы этого, глядя на нее. Для своего возраста она была удивительно подвижной, а ее маленькие глазки замечали любую мелочь.

У бабушки почти всегда были гости, приезжавшие отовсюду, чтобы навестить ее и поболтать о житье-бытье. А еще чтобы повидаться со всеми друзьями и соседями, которые приходили к ней каждый день. Так что временами у бабушки был полон дом гостей, и ей это нравилось.

Но меня перспектива оказаться в большой компании не особенно радовала. Мне хотелось побыть с бабушкой наедине. Каким-то образом она об этом догадалась, и когда я приехала, в доме было пусто. Гостей она пригласила только на вечер, но, видно, почувствовав, что мы с бабушкой хотим остаться вдвоем, они довольно скоро разошлись.

Дедушка принадлежал к старинному роду мореплавателей, и в доме было полно интересных и красивых вещей со всех уголков мира. Чучела экзотических животных, всевозможные морские раковины, географические карты, необычные музыкальные инструменты, книги, газеты, игрушки… В этом доме невозможно было соскучиться.

Но мы большую часть времени проводили на улице, подолгу гуляли и говорили обо всем на свете. Бабушка была замечательной рассказчицей, но с ней не было бы так хорошо, если бы она не умела слушать. Она понимала, что у меня на душе неспокойно, но ни о чем не спрашивала, а ждала, когда я сама об этом заговорю.

Вопрос, который постоянно вертелся у меня на языке, касался, разумеется, меня и Каролины. Действительно ли мы сестры? Вещая Сигрид просила меня это выяснить – ради Каролины.

Теперь Каролина утверждала, что для нее это уже не важно, что наша дружба значит гораздо больше. Но раньше, когда я внушала ей то же самое, она даже слушать не хотела.

Поэтому я так поразилась, когда она вдруг изменила свою точку зрения. Сначала мне даже стало обидно: выходит, Каролина больше не хочет быть моей сестрой? И в то же время я понимала, насколько глупо это выглядит. Теперь, когда Каролина наконец-то отказалась от мыслей о папе и нашем тайном родстве – чего я добивалась, – для меня это стало почти что навязчивой идеей. Но, так или иначе, я чувствовала, что когда-нибудь должна докопаться до правды.

Но разговора о Каролине никак не получалось. Не знаю почему, и уж точно не по вине бабушки, но в основном мы говорили о саде. Мне ведь нужно было сделать фотографии для папы. Я очень старалась и не расставалась с камерой, так что бабушке то и дело приходилось покупать для меня пленку.

Однажды после завтрака, когда на улице было тепло и солнечно, бабушка вызвала пролетку, чтобы съездить в небольшой деревенский трактир. Он находился в красивой местности, и папа любил бывать там раньше, когда навещал бабушку. Мы собирались там пообедать. Трактир находился примерно в десяти километрах от города, и пейзажи по дороге были чудные, а последний отрезок пути пролегал по лесу, похожему на парк.

Лошади споро бежали по укатанной дороге, и деревья, в основном березы, поднимались с обеих сторон из мягкой зелени, словно белые колонны. Мы были уже почти у цели, но здесь царили такая красота и покой, что я попросила бабушку сделать небольшую остановку.

Она согласилась. До трактира отсюда уже и пешком было рукой подать. Бабушка отпустила пролетку, и мы остались вдвоем. Заехать за нами должны были лишь через несколько часов. Бабушка эта прогулка нравилась не меньше моего. На ней была большая белая шляпа с красивыми цветами на тулье и легкой лентой, завязанной под подбородком. Радуясь, как ребенок, она быстро пошла по тропинке между деревьями.

Я стояла на месте, вдыхая свежий лесной аромат. А когда оглянулась, бабушки нигде не было, и я громко позвала ее. Она оказалась недалеко.

– Давай погуляем! – крикнула она в ответ. – Я здесь давно не была, и спешить нам некуда.

Я побежала туда, откуда слышался голос, это должно было быть совсем рядом, но бабушку я не увидела. Пряжка на одном башмаке у меня расстегнулась, и я крикнула, чтобы бабушка меня подождала.

В то же мгновение я заметила ее в просвете между деревьями. Она стояла на залитой солнцем полянке, небольшом пятачке среди леса, обрамленном великолепными старыми липами.

– Бабушка, можно я тебя сниму?

– Конечно, я люблю позировать! – засмеялась она и спросила, как именно ей нужно стать.

– Подожди секундочку! Сейчас, пряжку застегну…

Я положила камеру на землю и нагнулась над башмаком. А когда поднялась, меня охватило странное чувство. Время точно остановилось, и вдруг почудилось, что это место мне хорошо знакомо. Но это было невозможно: я точно знала, что никогда не была здесь раньше.

Бабушка стояла, освещенная солнцем, на фоне мощных стволов, а на переднем плане была скамейка. Каменная скамейка.

– Так хорошо? – улыбнулась она.

Она была всего в нескольких метрах от меня, но голос прозвучал как будто издалека, словно эхо из другого времени.

– Берта, милая… ты будешь снимать?..

Я подняла камеру, посмотрела в объектив. И увидела собственную тень, наискосок протянувшуюся в сторону скамейки. Потом я зачем-то шагнула вперед, чтобы тень добралась до скамейки и легла на сиденье. Я не знала, зачем это нужно, но чувствовала, что так должно быть! И тут я замерла на месте…

Каменная скамейка в лесу — у нас была такая фотография. Но вместо моей там была папина тень. А перед скамейкой стояла маленькая Каролина. А ее мать в белом платье виднелась в отдалении среди деревьев, где сейчас была моя бабушка.

Бабушка сделала движение, собираясь идти дальше, но я попросила ее остаться. Я хотела продлить эту сцену, чтобы попробовать мысленно перенестись в то мгновение прошлого, когда папа стоял на этом же месте с вот этой камерой, снимая Каролину и ее маму. Что тогда произошло? Узнаю ли я это когда-нибудь? По крайней мере я должна попытаться…

Где-то запел дрозд. Я сделала еще один снимок и кивнула бабушке, что все готово. Она подошла ко мне, широко улыбаясь, с румянцем на щеках.

– Что случилось, Берта? У тебя вид… как бы это сказать… немного взбудораженный.

Засмеявшись, она покачала головой. Я показала на каменную скамейку. Теперь на сиденье падала не только моя, но и ее тень. Я потащила бабушку к скамейке, и мы сели рядом.

Теперь наконец-то я чувствовала, что могу поговорить с ней. И я рассказала о фотографии из нашего семейного альбома.

– Она была снята здесь, на этом месте. Это та самая скамейка, и дерево то же! А тот, кто фотографировал, должен был стоять там, где я, когда я тебя снимала.

Я помолчала, глядя на бабушку. Она сидела не шевелясь.

– Ты говорила, что папа бывал здесь?

– Да, ездил в трактир… Это верно.

Я описала фотографию из альбома во всех подробностях. Это было несложно: в эту минуту я видела ее перед своими глазами. Все совпадало. Я могла в точности указать место, где стояла Каролина. Тогда ей было года два, не больше.

– А ее мать стояла чуть дальше, среди деревьев – там, где ты только что. И тот, кто снимал, на фотографии тоже присутствует – от него падает тень.

Я показала на место рядом с бабушкой, где на снимке лежала тень. Бабушка сидела и слушала молча. Лишь время от времени поворачивала голову, следя за моими описаниями.

– Я думаю, это была папина тень, бабушка. Ведь это он снимал. Ты понимаешь, о какой фотографии я говорю?

Она провела рукой по каменному сиденью и медленно сказала:

– Конечно, я бы вспомнила ее, если бы увидела. Но сейчас что-то не припоминаю. Твой папа очень много фотографировал.

– Но когда ты последний раз была у нас и мы с тобой сидели на веранде – помнишь? – ты листала альбом, где была как раз эта фотография. Ты на нее долго смотрела. Я же рядом сидела и… заметила.

Она подняла голову, спокойно посмотрела на меня и сказала:

– К чему ты клонишь, дружочек? Что ты хочешь сказать, в самом деле?

От ее спокойного взгляда я вдруг смутилась.

– Не знаю… То есть знаю, конечно. Папа сделал несколько снимков здесь, у скамейки. Я видела негативы, и его тень была везде. Но на негативе она белая… почти как… призрак.

Бабушка усмехнулась и замахала руками.

– Какой кошмар! Но… можно тебя спросить? Кто обратил твое внимание на эту фотографию в альбоме? Каролина?

– Да. А что?

– Я так и подумала.

– Но не она сказала, чья это тень. Я обо всем догадалась сама. Не знаю как. Просто вдруг поняла, и все.

Бабушка удивленно взглянула на меня, но промолчала.

– А скажи, папа знает, кто такая Каролина? – спросила я.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… когда-то ведь он знал и Каролину, и ее маму? Иначе как бы они очутились в альбоме?

– Разумеется, они были знакомы.

– Но когда Каролина пришла к нам как горничная, тогда папа знал, кто она такая?

– Нет, понятия не имел. Да и не узнал ее.

– Но ты-то знала? Ведь это ты устроила ее к нам… Разве папа не должен был этого знать? Это было бы правильно…

Бабушка не ответила. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях.

– Почему ты молчишь?

Похоже, ей было трудно ответить, и я спросила:

– Каролина сама этого не хотела?

– Да.

– Но ведь ты все-таки могла сказать?..

Бабушка вздохнула и посмотрела на меня в упор.

– Да, может, я поступила неправильно, но понимаешь…

Не договорив, она снова вздохнула. Я решила перейти прямо к делу.

– Ты знаешь, кто мама Каролины? Как папа с ней познакомился?

– В больнице, где она работала.

И она рассказала мне историю, которую я уже слышала и дома, и от Каролины – как папа однажды опасно заболел воспалением легких. Никто не верил, что он выживет, и только благодаря медсестре Иде, которая была с ним неотлучно, ему удалось выкарабкаться.

– Это, несомненно, была ее заслуга, так и врачи говорили, но она была очень скромной и не хотела, чтобы ее хвалили. Она не была настоящей медсестрой, просто помощницей, и ей не приходило в голову что-то о себе возомнить. Это была маленькая, хрупкая на вид женщина, но когда случалось что-то серьезное, она оказывалась сильнее многих. И я уверена, она окружала папу такой заботой не для того, чтобы его завоевать. Она бы сделала это для кого угодно.

– Значит, папа влюбился в сестру Иду?

– Да. И мне кажется, они влюбились друг в друга просто потому, что так совпало. Это можно понять. Представь себе: папа смертельно болен, все боятся самого худшего, да и сам он уже почти сдался – и тут появляется она, его спасительница. Так и случилась эта злополучная любовь. Иначе и быть не могло.

– А как же мама? Ведь они с папой были обручены?

– Конечно. Перед тем как папа заболел, у них даже в церкви была помолвка.

– А мама когда-нибудь встречалась с Идой?

– Естественно. Она видела ее в больнице, когда навещала папу, и, конечно, была очень благодарна сестре Иде. Впрочем, как и все мы.

Бабушка рассказала, что виделась с Идой, когда папа выздоровел. Она хотела как-нибудь отблагодарить ее. Выяснилось, что Ида жила в очень плохих условиях, и бабушка предложила ей переехать в свой дом.

– Значит, она была одной из твоих квартиранток?

Да, можно и так сказать.

Каролина никогда не рассказывала мне об этом. Бабушка, кстати, тоже. Она говорила, что знала мать Каролины не более чем поверхностно.

– Но когда живешь с человеком, то, наверное, хорошо его узнаёшь?

– Да, так обычно и бывает, и я старалась узнать ее лучше, но она была слишком скрытной. Похоже, ей нелегко пришлось в жизни. Насколько я поняла, у нее была какая-то тайна. И вела себя она немного странно. Не то чтобы неприязненно – нет, она всегда была очень приветливой, – но вокруг себя она словно выстроила неприступную стену. А я не хотела навязываться. К тому же она постоянно была занята: и работала, и училась, – так что я нечасто ее видела. А потом я узнала, что она ждала ребенка.

– Каролина родилась в твоем доме? Я не знала.

– Нет-нет, не в моем. Ида уехала перед тем, как должна была родить. Я не знаю, куда – она мне этого не сказала. Но потом вернулась. Кажется, тогда она совсем запуталась в жизни и не знала, куда податься. Каролине было два года. Ида привезла дочку, и какое-то время они с ней жили в моем доме. Тогда, очевидно, и сделали ту самую фотографию, о которой ты говоришь. Каролина была прелестным ребенком. Мне она очень нравилась.

– А… отец Каролины? Ты о нем что-нибудь знаешь?

Бабушка уже открыла рот, чтобы ответить, но ничего не сказала. Тишину нарушала лишь заливистая песнь дрозда. Но я не сдавалась.

– Так ты знаешь, кто он? Или не хочешь отвечать?

Она посмотрела на меня невозмутимо.

– Ну отчего же. Отвечу, как смогу. Но тебе не кажется, что это касается только самых близких людей?

– А разве я к ним не отношусь?

Я упрямо смотрела ей в глаза. Я понимала, что ставлю ее в трудное положение, но не могла иначе.

– Как бы тебе сказать, чтобы ты поняла? – прошептала бабушка.

– Да я все понимаю, просто хочу знать правду. Это папа?

Я продолжала смотреть на нее в упор, и она не отводила взгляда, но я видела, что этот разговор для нее мучителен.

– Я не знаю. Поверь мне, Берта. Я действительно не знаю.

– Чего ты не знаешь?

– Того, о чем ты спрашиваешь, разумеется. Кто отец Каролины.

– Значит, это не папа?

– Но, детка… Я же сказала: не знаю.

Она вздохнула и бессильно покачала головой. Но я хотела выяснить все до конца.

– Не понимаю я этого. Ты должна объяснить, бабушка!

– Я ведь уже сказала, Берта. Я не знаю, является ли твой папа отцом Каролины. Я подозревала это, но точно узнать так и не смогла.

Бабушка поняла, что папа и сестра Ида влюбились друг в друга, и, поскольку папа был помолвлен и собирался жениться, ее это очень беспокоило. Тем более что мама не могла все время быть с ним, когда он болел. Во-первых, она простыла и боялась заразить папу, а во-вторых, у нее было полным-полно свадебных хлопот. Когда худшие опасения были уже позади, она уехала, и папа остался в больнице наедине со своим ангелом-хранителем.

– Они были точно околдованные. Никого не замечали – только друг друга. Это была сумасшедшая любовь, – вздохнула бабушка.

– Но ведь Ида ждала ребенка! Неужели папа об этом не знал?

– Нет, Ида ничего такого ему не сказала.

Но бабушка, не любившая недомолвок, однажды спросила ее напрямик, не папин ли это ребенок. Ида ответила, что нет. Отцом ребенка был другой мужчина. Однако бабушка верила ей с трудом. Она подозревала, что Ида не призналась из-за папы. Она знала, что он скоро женится, и была человеком, вполне способным на подобную жертву. К тому же она радовалась, что у нее будет ребенок, и вовсе не считала это каким-то несчастьем.

Папа тем временем уже уехал из города. Он сделал это, как только ему разрешили покинуть больницу. Ида даже не попыталась задержать его.

Бабушку это очень удивило. Если они безумно друг друга любили, то почему вдруг так легко расстались?

Позже она узнала, что папа собирался разорвать помолвку и расстаться с мамой ради Иды. Но Ида этого не хотела.

Это совпадало с тем, что рассказывала мне Каролина. Она утверждала, что ее мама никогда не хотела выйти замуж за моего отца. Она не желала становиться рабой мужчины. Каролина этим гордилась. Я сказала об этом бабушке, и она воскликнула:

– А как же отчим, которого Каролина обожала? Разве Ида не была за ним замужем?

Я не знала. Каролина уходила от разговора, когда я спрашивала ее об отчиме. И все же я поняла, что этот человек значил для нее очень много. Только когда он исчез из ее жизни, она начала всерьез задумываться о своем отце. Она сама мне призналась. Бабушка тоже обратила на это внимание.

Я спросила бабушку, от чего умерла мама Каролины, но она не знала.

– Должно быть, у бедной Иды было слабое здоровье, – вздохнула она.

– А у тебя нет ее фотографии?

– Нет, она была слишком застенчивой. Даже твоему папе не давала себя снимать. Ты говоришь, на той фотографии со скамейкой она где-то вдалеке? Очень на нее похоже.

Но если Ида сама говорила, что папа – не отец ее ребенка, то почему же Каролина была убеждена в обратном?

– Потому что слишком хотела верить в это, – сказала бабушка.

– Но почему именно папа?

– Наверное, когда она была маленькой, он оказался первым мужчиной, который проявил о ней заботу.

– Они часто встречались?

– Я бы не сказала. Всего несколько раз, когда он приезжал навестить меня. Не более того. Но детям хватает и самой малости. У Иды была фотография, где твой папа протягивает Каролине пакет. Эту карточку Каролина везде носила с собой. Для нее это стало доказательством, что он – ее отец.

Я знала эту фотографию. Каролина мне ее показывала. Снимала ее Ида, папиной камерой. А в пакете лежал игрушечный кролик – у Каролины он был до сих пор.

Когда она выросла, для нее стало очень важно знать, есть ли у нее где-нибудь отец. Особенно после смерти Иды. Тогда она начала всерьез расспрашивать бабушку о папе. Однажды, когда Каролина как раз была у нее в гостях, бабушке позвонила мама и попросила ее помочь найти нам новую горничную. Каролина тут же решила, что это знак судьбы, и не отставала от бабушки, пока та не согласилась устроить ее к нам.

Бабушка сильно сомневалась, но потом подумала: возможно, Каролине будет полезно увидеть своего сказочного героя в реальной жизни. Понять, что он обыкновенный смертный человек. Глядишь, это избавит ее от фантазий.

Однажды Каролина рассказала мне об одном воспоминании детства. Когда она была совсем маленькой, мама взяла ее в поездку. Они ехали поездом, и всю дорогу она проспала. Когда они вышли из вагона, было уже совсем темно. Они долго брели по городу и наконец остановились у какого-то дома. В окнах горел свет. Они вошли в темный сад и встали под деревом. Мама подняла ее, чтобы она могла посмотреть в одно из окон, за которым ходили счастливые люди, а хрустальная люстра отбрасывала на потолок причудливый узор из света и тени.

– Здесь живет твой отец, Каролина, – прошептала ей мама.

Потом они вернулись на вокзал и поехали домой.

Видела ли она своего отца – этого Каролина не помнила. Тогда она разглядывала узор на потолке. Но почему-то она была уверена, что это окно в нашем зале. Она сразу узнала его, когда пришла к нам. Каролину впервые я тоже увидела из окна. Запрокинув голову, она стояла под старым каштаном и смотрела на меня.

Я рассказала об этом бабушке. Но она с сомнением покачала головой. Это было совсем не похоже на Иду. Не настолько она была безрассудной, чтобы забивать голову ребенка пустыми мечтаниями. Если же она действительно это сделала, значит, что-то у нее было на уме.

– Но что это было, мы уже никогда не узнаем…

Бабушка вздохнула и немного помолчала.

– Нет, это не похоже на Иду, – тихо повторила она. – Хотя у всех бывают минуты слабости, а я ведь не очень хорошо ее знала. Свою тайну она забрала в могилу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Вернувшись от бабушки домой, я собиралась сразу же отправиться в Замок Роз. Но не получилось: я заболела и несколько дней провалялась в постели с ангиной. Я написала Розильде несколько строчек, объяснив, почему задерживаюсь. Она немедленно ответила длинным письмом, в котором сообщала все последние новости, а их было немало.

София еще не вернулась из Лондона. Со страховой компанией возникли какие-то проволочки, и она не знала, как долго ей придется там пробыть. Это означало, что свадьба Арильда и Леони откладывается. Но об этом никто не жалел. Напротив, все вздохнули с облегчением.

Розильда тем не менее была обеспокоена. По ее мнению, Арильд и Леони вели себя, как будто у них «не все дома». Нежданно-негаданно они обнаружили друг в друге родственную душу. Случилось это, писала Розильда, после того, как они побывали в театре. И она рассказала такое, от чего у меня мгновенно подскочила температура.

В их город приехала театральная труппа Вилландера, и они получили письмо с билетами на одно из представлений. Билетов было три: для Розильды, Арильда и Леони. Кто их послал – было неясно.

Волнуясь от ожидания, они отправились в театр. Давали «Разбойников».

В отличие от меня, она перевидала немало спектаклей, так что угодить ей было непросто. И все же она назвала это представление «блестящим». Актеры играли потрясающе, зрители были в сумасшедшем восторге, и Арильд с Леони тоже.

Карла Моора, трагического героя пьесы, играл молодой актер. Он был восхитителен, считала Розильда. Но она видела разницу между персонажем и человеком, чего другие, похоже, не умели. Арильд и Леони были так очарованы молодым актером, что вели себя как сущие дети. Розильда писала:

«Когда мы ехали домой, они всю дорогу восторгались им, оба заявили, что он похож на твоего брата Карла! Большей нелепости и придумать нельзя! В какой-то момент мне тоже показалось, что голос актера чем-то напоминает голос Карлоса, но разве что чуть-чуть. А в остальном ничего общего. Он гораздо примитивней, в нем нет такой утонченности, как в твоем брате. Он никогда бы не смог сыграть аристократа. Дона Карлоса, например.»

После этого спектакля Арильд и Леони сблизились. Теперь у них был большой общий интерес. Их объединила любовь к «моему брату Карлу». Розильда даже боялась, что и жениться они решили исключительно по этой причине. Хорошо все-таки, что свадьба откладывалась!

Да, Каролина всегда любила рисковать. Разве могла она упустить случай в очередной раз испытать судьбу!

Из письма Розильды следовало, что они до сих пор не получили никаких известий относительно Максимилиама. Еще она сообщала, что Амалия заболела. Она вдруг стала говорить такие странные вещи, точно у нее помутился рассудок. Доктор опасался, что это могло быть кровоизлияние в мозг. Меня это очень расстроило. Только бы все обошлось!

Ужасно, что мне приходилось лежать в постели, когда в замке происходило столько событий. Но температура еще держалась. Я сгорала от нетерпения и не знала, что же мне делать. Могла ли я что-нибудь предпринять?

Если рассуждать как Амалия – и как Каролина, кстати, тоже, – то ничего