/ Language: Русский / Genre:child_prose,

Егор. Биографический роман. Книжка для смышленых людей от десяти до шестнадцати лет

Мариэтта Чудакова

У замечательного российского литературоведа, писателя и общественного деятеля Мариэтты Омаровны Чудаковой есть две цели, достижению которых она отдает сейчас больше всего сил, времени и таланта. Цель первая: научить подростков читать книги и – думать. Цель вторая: научить подростков разбираться в людях и – думать. Новая книга Чудаковой успешно работает сразу на обе цели. Во-первых, потому, что Егора Гайдара автор считает одной из самых выдающихся личностей XX века, идеальным жизненным примером для современной молодежи. А во-вторых, потому, что подросток, внимательно прочитавший и обдумавший книгу Мариэтты Чудаковой о Егоре Гайдаре, достигнет важной высоты в своем интеллектуальном развитии и, как надеются автор и издательство, впредь уровня не снизит.

Литагент «Время»0fc9c797-e74e-102b-898b-c139d58517e5 Егор: Биографический роман. Книжка для смышленых людей от десяти до шестнадцати лет. Время Москва 2010 978-5-9691-0761-8 – М.: , . – 592 с., ил. © Мариэтта Чудакова, 2012 © «Время», 2012

Мариэтта Омаровна Чудакова

Егор: Биографический роман. Книжка для смышленых людей от десяти до шестнадцати лет

Кате Гайдар – любимой внучке Егора Гайдара – и ее поколению, которое сумеет оценить его по заслугам.

Предисловие

…В них самих нет красоты и размаха, и они отказывают в этих достоинствах всем; слишком трусливые, чтобы дерзать, они уверяют, что дерзание умерло еще в средние века, если не раньше… Эти люди никогда не видели гор, значит, гор не существует.

.. От их взора скрыты славные пути и те смертные, что идут этими путями, поэтому они отрицают существование и славных путей, и отважных смертных.

Джек Лондон

Время?
Время дано.
Это не подлежит обсужденью.
Подлежишь обсуждению ты, разместившийся в нем.

Наум Коржавин. Вступление в поэму, 1952

Книжка для смышленых людей от десяти до шестнадцати лет.

А также для тех взрослых, которые захотят понять, наконец, то, что им не удалось понять до 16-ти. Короче говоря – для всех, кто решится отбросить мифы и россказни о прекрасной эпохе Брежнева и о «плохих» 90-х – тех самых, для которых в течение «нулевых» лет политтехнологи хитроумно закрепили в сознании людей одно именование: «лихие девяностые».

Для тех, кто сам захочет понять недавнюю историю своей страны в ее драматической и вселяющей надежду реальности.

Кто задумает узнать, какие же они были на самом деле – эти 90-е…

И еще он узнает из этой книжки историю недолгой и яркой жизни одного из самых замечательных людей российского XX века.

Подумавши, пришла я к выводу, что эта книжка – все-таки не для каждого даже из смышленых.

А только для таких, кто или уже любит и умеет анализировать, или хочет этому выучиться.

А что это значит – «анализировать»?..

Ну, это прежде всего – думать. Работать головой. Пользоваться своим разумом как рабочим инструментом.

Не довольствоваться одними эмоциями – типа «Не нравится, и всё!» Или – «А моя бабушка говорит, что…». Но пытаться узнать и понять.

Вам кажется, например, что кто-то поступил плохо. Потому что причинил лично вам и вашим близким какое-то – и, может быть, очень чувствительное – неудобство.

Но этого, должна вам сообщить по секрету, еще недостаточно для того, чтобы тут же его возненавидеть и начать поносить. (Хотя многим взрослым дяденькам и тетенькам у нас в России кажется, что совершенно достаточно.)

Сначала нужно разобрать все происшедшее на составные части. Затем установить между ними причинно-следственные связи…

Впрочем, прояснится все это дальше.

Часть первая Егоркино детство. Море

Счастливая, счастливая невозвратимая пора детства!..

Лев Толстой

…Если не верить в детстве, что ты можешь все, то, выросши, ты, скорей всего, не сможешь вообще ничего…

Анонимный философ

1. Москва. Самые-самые ранние годы

Когда Егору исполнилось четыре года, его отдали в детский сад. Ходить туда он не любил. Ему хорошо было дома, где соблюдались «либеральные порядки»: как рассказывает его мама, разрешалось все. Кроме того, что не разрешено: лгать, лениться, сквернословить и плохо относиться к старшим.

И когда однажды Егор заболел и долго просидел дома, то очень даже радовался. Когда же выздоровел – отправился в садик с большой неохотой.

А его там встретили прямо-таки очень хорошо, радостно и ласково:

– А, Егорушка! Как хорошо, что ты пришел! Тебя так долго не было, мы все по тебе так скучали. И ты, наверно, тоже скучал по своему садику? Да?

Его мама вспоминала много лет спустя, как он стоял перед воспитательницей, бледный и сосредоточенный: ведь он был приучен не лгать… Наконец любезно улыбнулся и тихо сказал:

– Да.

Он не смог ее огорчить, сказав правду. И, после мучительных колебаний, принял одно из первых в жизни трудных решений.

Дома были мама и папа – недавний подводник, теперь журналист, мало бывавший в Москве, все больше в плаванье, откуда писал свои корреспонденции. «По морям, по волнам, нынче – здесь, завтра – там».

Прибегая домой со двора, Егорка с надеждой спрашивал:

– Папа дома?

Мама читала Егору разные книжки, среди них – книги обоих его дедушек. Он никогда их не видел, но все равно любил. Аркадия Гайдара – папиного папу. И Павла Бажова – маминого.

Дедушек давно не было на свете, но висели на стене их портреты: один – молодой, со смеющимися глазами, другой – с бородой, но добрый. И книги их стояли на полке. Всегда можно взять их и почитать.

Зато у Егора были целых две бабушки.

Папина мама жила в Москве, а на лето снимала в Лунине дачу. И Егор всю зиму мечтал о Дунине, о том, как будет там играть с друзьями. А мамина мама жила в Свердловске (хоть теперь вы такого города на карте не найдете – он снова, как в прошлые века, давно уже называется Екатеринбургом). Туда он тоже ездил летом. И очень любил уютный бревенчатый бажовский дом.

Дома, в московском дворе, тоже были друзья – мальчики и девочки. Перед девочками Егор немножко робел – ведь с ними нельзя обращаться так же, как с мальчишками! Его отцу, морскому офицеру, это бы не понравилось.

Однажды утром раздался требовательный звонок в дверь. Мама открыла. На пороге стояла Таня Тройчешникова собственной персоной – самая красивая девочка во дворе, в новом платье…

– Егор дома? – строго спросила она.

Егорка вышел, ошеломленно взирая на чудное виденье.

– Нам пора идти гулять, – сказала Таня твердо.

И Егорка, как лунатик, вышел из дома вслед за Таней, не только не спросив у мамы разрешения, но даже не взглянув в ее сторону!.. Слишком сильным оказалось впечатление от неожиданного визита Тройчешниковой.

Как вспоминала потом его мама, на лице Егорки было написано: уж если Таня за ним зашла, то другого варианта, как тут же отправиться с ней гулять, и быть не может…

– С каких лет Егор читал? – спросили недавно у его мамы Ариадны Павловны.

– Не помню… – растерянно сказала она. – Он, по-моему, всегда читал…

– А вы учили его читать?

– Нет! Точно помню, что никто его не учил. Года в три, во всяком случае, он знал все буквы – мы случайно это обнаружили…

.. Взрослого Гайдара спросили, что он читал в свои детские годы.

Он ответил коротко:

– Все. Но из первых, еще дошкольных, книг больше всего мне нравились «Маугли» Киплинга и «Таинственный остров» Жюля Верна.

Его мама добавляет сюда «Всадника без головы» Майн Рида и романы Дюма – в чуть более поздние годы. И еще «Старика Хоттабыча».

…В тот день, когда он родился на свет (уже с именем – имя выбрали заранее), мама Егора писала его отцу Тимуру Гайдару из роддома: «Егор широкоплечий… Он маленький, но очень жизнедеятельный. Он один мальчик в нашей палате. Только его одного принесут мне сейчас так рано…».

А это означало, что младенец сразу показал себя очень жизнеспособным.

Весна 1956 года, когда он родился, стала временем надежд в его стране. Везде шли собрания, на которых читали вслух (но печатать – не печатали) доклад Хрущева о страшных преступлениях Сталина. Люди возвращались домой из сталинских концлагерей Колымы, Магадана, Воркуты, и им объясняли, что они, оказывается, сидели зазря, безо всякой вины. Правда, они это сами и без того знали.

И Тимур Гайдар радостно писал жене в роддом, что сам воздух в стране стал другим!

Да – пахло надеждой…

2. «Маугли»

«– Детеныш человека! Смотри!

Как раз напротив волка, держась за низкую ветку, стоял голый коричневый малыш, только что научившийся ходить, самая мяконькая и самая усеянная ямочками крошка, которая когда-либо попадала ночью в волчье логово.

Он посмотрел прямо в лицо Отцу Волку и засмеялся.

– Это человечий детеныш? – спросила Мать Волчица. – Я никогда не видела их. Дай-ка его сюда.

Волк, привыкший переносить собственных детенышей, в случае необходимости может взять в рот яйцо, не разбив его, а потому, хотя челюсти зверя схватили ребенка за спинку, ни один зуб не оцарапал кожи. Отец Волк осторожно положил его между своими детенышами.

– Какой маленький! Совсем голенький! И какой смелый, – мягко сказала Мать Волчица. Ребенок растаскивал волчат, чтобы подобраться поближе к ее теплой шкуре. – Ай, да он кормится вместе с остальными! Вот это человечий детеныш! Ну-ка, скажи, была ли когда-нибудь в мире волчица, которая могла похвастаться тем, что между ее волчатами живет детеныш человека?

– Я слышал, что такие вещи случались время от времени, только не в нашей стае и не в наши дни, – ответил Отец Волк. – На нем совсем нет шерсти, и я мог бы убить его одним прикосновением лапы. Но взгляни: он смотрит и не боится».

Вот чем он завоевывает сердце Отца Волка! Это Егорка очень хорошо понимает. Да и Матери Волчице тоже нравится, что человечий детеныш такой смелый: «Он пришел к нам совсем голый, ночью, один, и все же он не боялся!»

Тут в пещеру пробует протиснуться тигр Шер Хан.

Он хочет вернуть свою добычу: это он унес ребенка у людей – себе на обед…

«– …Клянусь убитым мною Быком, должен ли я стоять, сунув нос в вашу собачью конуру, ради того, что принадлежит мне по праву. Это говорю я, Шер Хан.

Рев тигра наполнил пещеру громовыми раскатами. Мать Волчица стряхнула с себя детенышей и кинулась вперед; ее глаза, блестевшие в темноте, как две зеленые луны, глядели прямо в пылающие глаза Шер Хана.

– Говоришь ты, а отвечаю я, Ракша (Демон). Человечий детеныш – мой, Лунгри! Да, мой. Он не будет убит. Он будет жить, бегать вместе со Стаей, охотиться со Стаей и, в конце концов, убьет тебя, преследователь маленьких голых детенышей, поедатель лягушек и убийца рыб! А теперь убирайся или, клянусь убитым мною оленем (я не ем палого скота), ты, паленое животное, отправишься к своей матери, хромая хуже, чем в день своего рождения! Уходи!

Отец Волк посмотрел на нее с изумлением. Он почти позабыл те дни, когда завоевал Мать Волчицу в честном бою с пятью другими волками; тогда она бегала в Стае, и ее называли Демоном не из одной любезности…»

И Шер Хан со страшным ворчанием отступил, детеныш остался у волков с четырьмя их волчатами, и вскоре Стая приняла его в свои ряды. Но не так все просто. Не так, не так все просто… Недаром Багира спустя не очень-то долгое время будет уговаривать Маугли вернуться к людям, своим братьям – пока его не убили.

«– Но зачем кому-то убивать меня? – спросил Маугли».

Вот то-то и оно-то. Ни Маугли, ни Егорка не знали, что нередко ненавидят, а иногда даже убивают – только за непохожесть…

Почему-то Егорке очень нравилось одно место на тех же страницах.

Про то, что после непременного представления на Совет Стаи подросших волчат, они «могут бегать, где им вздумается, и пока они не убили своего первого оленя, нет оправдания тому из взрослых волков, кто убьет волчонка. Наказание за это – смерть, если только поймают убийцу. Подумай с минуту, и ты сам поймешь, что так и должно быть».

Нет, ему совсем не то нравилось, что кому-то – смерть.

Он вообще был против, чтоб кого-то живого убивали насовсем, насмерть. Но, конечно, Егорка понимал, что у волков нет тюрем, и убийцу некуда посадить надолго или навсегда.

А нравились ему – он сам не знал почему – те именно слова, которые мы выделили для вас курсивом.

Да, вот почему?..

Ведь Егорке по малолетству совсем неоткуда было узнать, что это большая редкость у нас (да, может, вовсе не только в России, а и везде) – остановиться и подумать с минуту над тем, что ты только что услышал.

Большинство людей судит, что называется, с кондачка – у них ответ вам готов раньше, чем вы договорили. Что первое в голову пришло, то и ляпнул. Потом только, много времени спустя, человек, спохватившись, может, и почешет в затылке: «Что это я такое сморозил?» Только большинство никогда и не спохватится. Несут себе вслух всякую дичь и ахинею, как дети малые.

Ничего такого Егорка, точно вам говорю, совсем еще не знал. Но слова эти повторял, беззвучно шевеля губами: «Подумай с минуту; и ты сам поймешь…» Может, ему нравилось, что Редьярд Киплинг обращается прямо к нему, Егорке? Его призывает поразмыслить?..

На этот раз обратился Киплинг явно по адресу. Егорка размышлять как раз любил. Он рано стал человеком рассудительным.

Не то что Обезьяний Народ, водиться с которым было запрещено Законом. С неодобрением он читал про них:

«…Они ни о чем не помнят. Они болтают и хвастают, будто они великий народ и задумали великие дела в джунглях, но вот упадет орех, и они уже смеются и всё позабыли…» Обезьяны постоянно собирались завести «свои законы и обычаи, но так и не завели, потому что память у них была короткая, не дальше вчерашнего дня». «У обезьян никогда не бывает цели…», «Мы велики! Мы свободны! Мы достойны восхищения! Достойны восхищения, как ни один народ в джунглях! Мы все так говорим – значит, это правда! – кричали они».

Вот уж глупость так глупость. «Все так говорим!..» Егорка давно понял, что очень даже много людей могут все вместе говорить не только неправду, но вообще чушь.

Откуда он это узнал – покрыто мраком неизвестности (Егорка очень любил эти слова, откуда-то им вычитанные). И Егорке пока неизвестно, что во взрослой жизни вот это самое знание еще сослужит ему службу.

На самое-то главное, за что все презирали обезьян, указал медведь Балу (а мы выделим это курсивом; и в дальнейшем курсив в цитатах везде будет наш – за исключением специально оговоренных случаях курсива авторов цитат): «Я научил тебя Закону Джунглей – общему для всех народов джунглей, кроме Обезьяньего Народа… У них нет Закона».

Можно смело сказать, что именно книжка про Маугли впервые открыла Егорке глаза на очень важную вещь.

Оказывается, что даже в джунглях, где у всех обитателей совсем разные интересы – пантере Багире и Матери Волчице интересно съесть оленя, а оленю совсем не интересно, чтоб его кто-то ел, – все хищные звери и мирные животные все-таки могут сосуществовать и даже бок о бок растить потомство, каждый свое. Только потому, что все они подчиняются одному неписаному Закону Джунглей.

И только обезьяны не хотят подчиняться никакому вообще закону. Потому и пользуются общим презрением. А сами еще придумали поговорку: «Все джунгли будут думать завтра так, как обезьяны думают сегодня».

То есть хотят уверить себя и других, что у них – свой особый, от всех отличный и, конечно, самый лучший путь. И именно он-то и имеет будущее…

Я не могу вам сказать доподлинно, справедливо ли то, что писал Киплинг, в отношении жизни джунглей, – для этого надо обладать большими специальными знаниями о животном мире. Но точно скажу, что это справедливо в отношении жизни человеческого общества.

Это общество, во-первых, должно подчиняться Закону. А во-вторых, стремиться идти тем путем, эффективность которого уже доказана, а не придумывать изо всех сил свой, особый.

Об этом и сложена известная очень даже хорошая пословица: «Умный учится на чужих ошибках, а глупец – на своих».

…С замиранием сердца читал Егорка о смелости человеческого детеныша. Его поведение точка в точку совпадало с тем, что всегда требует от самого Егора его отец!

«Вообще в нашей семье трусость, даже намек на нее считались самым страшным пороком. Отец прыгает с вышки бассейна, предлагает и мне сделать то же самое. Это приглашение не доставляет мне ни малейшего удовольствия. Однако прыгаю, больно шлепаюсь животом о воду, но делаю вид, что получаю немыслимое наслаждение» (Е. Гайдар. Дни поражений и побед, 1996; далее – только имя автора и год).

В середине 90-х один из журналистов спрашивал Гайдара, боялся ли он чего-либо в детстве. «…О страхах не то что не говорилось, – поясняет взрослый Гайдар, – а даже намеки о них не допускались. Конечно, наверняка чего-то боялся, но чего конкретно – не помню… Культ смелости – он шел от Аркадия Гайдара.

– Что ценилось в вашей семье кроме смелости?

– Знания».

А Маугли не боится ничего, вступает в любой бой: «Он не понимал, что такое страх». Правда, ему помогают в сражениях с опасными обитателями джунглей разные человеческие знания, которых нет у зверей. Знания, доставшиеся ему неизвестно каким путем, – ведь Маугли не успел пообщаться со своими родителями, за что Егорка очень его жалел.

«Ну что ж, – думал Егор, – не иначе как эти знания достались ему генетически». Значение этого слова Егорка, конечно, уже хорошо знал – на то и словари в доме. И правда – в книжке, например, сказано, что «Маугли, как сын лесоруба, многое знал, сам не помня откуда, и умел строить шалаши из хвороста, сам не зная, как это у него получается».

И еще замирало маленькое сердечко Егорки, когда он читал, как Отец Волк или Мать Волчица говорили: «Мы, Волки, – Свободный Народ». Эти два слова – Свободный Народ – действовали на него прямо-таки колдовским образом. Волновали, будоражили.

Он много читал стихов, легко запоминал их наизусть и, читая у Киплинга про Свободный Народ, вспоминал то строчки современного поэта Александра Кушнера:

Затем, что свобода одна —
Достойная жизни подкладка…

а то и самого Пушкина:

Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы…

«Для чести живы…» Егор много думал и над этими словами – правда, мало что придумал. Но они все равно очень и очень задевали его за живое. Тоже сильно волновали.

Потом в «Капитанской дочке» Пушкина прочитали с мамой на первой же странице эпиграф: «Береги честь смолоду». Мама еще так серьезно на него посмотрела. И опять Егорка очень заволновался. Чувствовал, что в этих словах что-то очень важное. Может быть, даже самое важное на свете, без чего совсем невозможно жить. Если ты, конечно, человек, а не свинья под дубом, как в басне Крылова.

А из любимой книжки «Маугли» еще ему нравился почему-то такой вот кусочек: когда Маугли подрос, пришел к людям и одно время жил с ними, то он, усевшись вместе с взрослыми вечером вокруг дерева, слушал старого охотника Балдео. Тот рассказывал «о повадках зверей в джунглях, так что у мальчиков, сидевших вне круга, дух захватывало».

Этот Балдео был большой хвастун и выдумщик. Но те, кто не бывал в джунглях, ему верили – потому что сами-то ничего про джунгли не знали. Егору особенно нравилось, что «Маугли, который, разумеется, хорошо знал то, о чем здесь рассказывали, закрывал лицо руками, чтобы никто не видел, как он смеется. Балдео, положив мушкет на колени, переходил от одной истории к другой, а у Маугли тряслись плечи от смеха».

…И я хочу под большим секретом рассказать читателям этой книги кое-что про то время, когда Егорка был уже давно не Егоркой, а Егором Тимуровичем. И однажды, сидя в президиуме, вел серьезную международную конференцию. Сам он вырос, должна вам сказать, человеком светским, то есть хорошо воспитанным. Он очень вежливо обращался решительно со всеми людьми. В том числе, конечно, и с теми, про недружелюбное отношение которых к нему самому точно знал.

И вот он сидит в президиуме – то есть лицом ко всему залу. А с небольшой трибуны справа от него выступает один его коллега. Про этого коллегу всем хорошо известно, что он ненавидит сумасшедшей ненавистью самого близкого друга Гайдара. А уж заодно и его самого.

И пока этот коллега говорит на тему доклада – все идет хорошо. И вдруг докладчик – почти случайно – упоминает имя объекта своей ненависти…

С этого момента доклад летит под откос. Кажется, что докладчик вообще забыл его тему и у всех на глазах повредился в рассудке. Он только ругательски ругает своего ненавистника (так в русских деревнях называли того, кого не любили), поносит его, как может. Словом, честит на все корки.

А Егора Гайдара это зрелище не злит и даже не раздражает, а очень смешит. Но как светский (то есть, напоминаю, воспитанный) человек он не может, глядя прямо в зал, хохотать над бедолагой открыто. И поэтому сидит, поставив щитком ладонь у рта, чтобы укрыться главным образом от докладчика. И беззвучно смеется. Его смешит такое неприкрытое проявление человеческой слабости. У него просто нет сил удержаться от смеха. И вот так он смеялся до самого конца злополучного доклада – и у него, как у Маугли, тоже тряслись плечи от смеха…

.. Неужели вспомнил хвастуна Балдео? И своего любимого героя?..

Еще с восторгом читал и перечитывал Егорка про то, как все хорошо продумал Маугли, и Джунгли – то есть весь животный мир, их населявший, – сумели победить общими дружными усилиями тупых и злобных Диких Собак! Иначе пришлось бы отдавать им прекрасные Джунгли насовсем, а всем жителям Джунглей бежать на север…

Егорка вообще любил, когда все любили всех. А этого в книжке про Маугли – навалом. Поэтому ужасно нравилась ему дружба Маугли с огромным удавом Каа. И он с удовольствием в который раз погружался в рассказ о том, как Маугли пришел советоваться с мудрым, очень долго прожившим на свете удавом про Диких Собак: «Каа, по обыкновению, изогнулся, словно мягкий гамак, под тяжестью Маугли. Мальчик протянул в темноте руку, обнял гибкую, похожую на трос шею Каа и привлек его голову к себе на плечо…»

Конечно, Егору очень нравилось, что полюбившие Маугли дикие звери и мирные животные выучили его понимать язык всех обитателей Джунглей. Но почему-то его оставлял равнодушным необходимый для установления контакта клич: «Мы с тобой одной крови, ты и я!». Он не мог понять – почему. И понял, только когда стал взрослым.

Но вот с чем Егорка никак не мог смириться – это с тем, что родная мама Маугли его не узнала. Помните? Когда Маугли появился в ее хижине уже подростком, она никак не могла уверенно сказать, что – да, это ее сын. Тот, кого в полтора года унес тигр. И вот теперь он пришел к ней…

Егорка все думал и думал: могла ли бы его мама засомневаться когда-нибудь – он это или не он? И пришел к твердому выводу – нет, никогда! Такого он себе представить не мог. А эта индианка – мать Маугли – смотрит на его пятки и видит, что они сильно ороговели от ходьбы босиком. И приходит к выводу, что «эти ноги никогда не знали башмаков», а значит, это не ее сын, которому она когда-то подарила новые башмаки!..

Нет, Егорка не видел здесь никакой логики. И на мать Маугли он сердился.

3. Еще про детство

Егорка очень рано знал цифры и выучился считать – не только в пределах десятка, но даже сотни.

Внизу в их доме находилась булочная. Однажды – Егору не было еще пяти лет – мама послала его за хлебом, дав несколько монеток. Он долго не возвращался. Пришел с хлебом, протянул на ладошке оставшуюся от покупки мелочь и сказал дрожащим от обиды голосом:

– Она думает – я не умею считать…

Оказывается, продавщица дала ему булку, а сдачу – две копейки – не дала. Он стоял у прилавка молча и ждал. Потом продавщица спросила:

– Мальчик, ты почему домой не идешь?

Он еле слышно ответил:

– Я жду сдачу…

– Никакой тебе сдачи нет, иди домой!

И он пошел, удрученный людской нечестностью…

Ранний вечер в доме Тимура Аркадьевича Гайдара.

К отцу Егорки в гости опять пришли военные, по большей части в темно-синих морских мундирах, с весьма серьезными звездами на погонах.

Мальчик в коротких штанишках, четырех-пяти лет от роду, выходит из детской комнаты с шахматной доской под мышкой. Взрослые улыбаются ему навстречу. Они готовы поговорить с сынишкой Тимура об его оловянных солдатиках, посмотреть недавно появившегося огромного плюшевого мишку… А круглоголовый мальчик тихо спрашивает:

– Вы не хотели бы сыграть в шахматы?..

Ну почему бы не развлечь такого симпатичного ребенка? Он, конечно, путается в ходах – заодно и подучим.

Один из офицеров решительно отставляет рюмку, усаживается на табуретку за маленький столик. Фигуры расставлены. Переговариваясь с товарищами за большим столом, морской офицер рассеянно, лишь изредка взглядывая на доску, переставляет фигуры.

Егорушка так же тихо говорит:

– Шах.

– Что? – встрепенулся кавторанг. – Какой еще шах?!

Егор делает еще один ход и еще тише говорит:

– Мат.

За большим столом – хохот. Игрока зовут обратно, к студню, салатам и выпивке. Но тот уже завелся:

– Как это? Давай расставляй снова!

Белые и черные снова выстроились на доске. Теперь кавторанг уже не оборачивается к большому столу, играет внимательно, вдумчиво. Но вскоре снова раздается тихий, но твердый детский голосок:

– Шах…

И затем:

– Мат.

И – гневный возглас кавторанга… Ему явно приходится делать громадное усилие, чтобы удержать в груди неподходящие выражения. Конечно, не по адресу малыша, а скорее уж по адресу своего друга Тимура: нечего таких умных пацанят разводить!..

А Тимур Гайдар, хохоча, кричит:

– Не обращай внимания! Я его научил, а он и меня обыгрывает! Не обращай внимания…

После этого далеко не всякий из отцовских гостей принимает Егоркино предложение сыграть в шахматы.

В доме бывали поэты.

Егорка любил стихи и любил читать их вслух наизусть. Часто с особым выражением читал стихи приятеля отца Григория Поженяна – фронтовика, воевавшего в морской пехоте… От мыслей о ней у Егора все замирало внутри: «Вот бы мне!» А строки —

Есть у моря такая сила,
Что всегда возвращает к морю, —

ему казалось иногда, что он сам их написал.

Но всем и повсюду – гостям, домашним и самому себе – читал он вот эти свои любимые стихи:

А ты – терпи, терпи и жди.
Терпи и мучайся в работе,
и не сходи на полпути,
и не кренись на повороте.
И, не завидуя другим,
Иди
И будь самим собою…

Чувствовал, что ли, что эти строки не раз откликнутся в его взрослой жизни?..

4. Егорка Гайдар и его страна

Я – стрелочник.
Я виноват во всем,
Что на моих глазах происходило.
И выраженье – «Я здесь ни при чем» —
В моем сознанье не имеет силы.
Виновен в том, что верил в палачей,
Что в их портретах я души не чаял…
За всех имевших место Ильичей
Я целиком и лично отвечаю…

Валентин Резник. Стрелочник, 2007

А вот теперь самое время поговорить о том, в какой же стране родился и жил мальчик Егорка. Потому что про нее сегодня вы мало что знаете. Она стала уже почти что сказочной, никому не ведомой страной. И если о ней вам не рассказать – то книжку мою пришлось бы начинать словами: «В некотором царстве, некотором государстве жил да был мальчик Егорка».

Страны этой уже двадцать лет как нет ни на одной карте мира.

Но была она долго – 70 с лишним лет.

Страна эта называлась немножко странно – сокращенно: СССР. То есть – Союз Советских Социалистических Республик.

Чаще ее называли – Советский Союз. А ее жители назывались – советские люди.

Была даже песенка:

Мой адрес – не дом и не улица,
Мой адрес – Советский Союз!

Правда, Егорка эту песенку не совсем понимал. Сам он рано выучил свой адрес – чтобы не потеряться. А что это за адрес такой – Советский Союз? Это все равно что в рассказе Чехова, который ему еще в очень раннем детстве читала мама, – как бедный Ванька Жуков написал своему любимому дедушке письмо – со слезами просил забрать его из города, где он работает у хозяина и ему там совсем плохо и одиноко. Ну вот, заклеил письмо в конверт, а на конверте написал: «На деревню дедушке». А потом подумал и приписал имя-отчество… Ну вот – сами подумайте: может такое письмо дойти до адресата? Егорка долго расстраивался, что дедушка Ванькино слезное письмо так и не получил.

.. Выходит, такие же, что ли, Ваньки Жуковы песню сочиняли?

В Советский Союз входили много разных республик. Грузинская, Армянская, Азербайджанская – это на Кавказе. И еще на юге Западной Сибири – очень большая Казахская. И в Азии – Туркменская, Узбекская, Таджикская.

Егорка легко находил их все на карте. Карту он любил и с раннего детства хорошо знал.

А на западе, на границе с Европой, – еще и Белоруссия, и Украина. Украина – она на Черном море. Там – легендарный город Одесса. А недавно Хрущев взял да и подарил Украине весь Крым, включая Одессу, Севастополь, Ялту с домиком Чехова – там больной туберкулезом Антон Павлович жил в свои последние годы, Коктебель, где Дом писателей и там тоже кто только ни жил. Ну и что, что подарил Украине? Егорке не жалко – страна-то все равно одна, никуда всеми любимый Крым не денется.

…А на берегу не солнечного Черного, а прохладного и сумрачного Балтийского моря – республики Прибалтики: Литва, Латвия, Эстония.

В Латвии, на взморье под Ригой, в Дубултах – тоже Дом писателей. Как-то летом они были там всей семьей. Мама восхищалась хорошенькими домиками и тем, как много цветов во дворах, и еще чистотой на улицах…

Егорка уже немножко знает историю. Он знает, что эти республики до 1917 года входили в Российскую империю, а потом сделались независимыми государствами. А потом Сталин ввел туда войска – и они стали советскими республиками. Только еще больше зависимыми, чем при царе.

Кстати, отец говорит, что за границей наших людей все равно никто не называет советскими, а только – русскими. Всех без разбору – и украинцев, и казахов. Наверно, потому, что РСФСР – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика – самая большая. И в ней живет очень много русских. Правда, в ней есть еще и автономные республики – Башкирская, Татарская, Дагестанская… Они – внутри Российской республики, у них нет границ с другими странами. Поэтому по советской Конституции (Егорка ее, конечно, читал) союзная республика может взять да и объявить себя независимой – и отделиться от Советского Союза. И общая советская граница станет ее границей с другими какими-то странами. А автономная – не может. Потому что ей просто некуда отделяться.

Правда, отец смеялся, когда Егорка с ним про это заговорил. И сказал, что право на отделение у союзных республик, записанное в Конституции, – оно только на словах. А на деле никто и никогда им отделиться не даст!

Это Егорка не понял. Как же так, ведь Конституция – Основной закон! Все же должны ему подчиняться! Но приставать к отцу не стал.

Советский Союз назывался так потому, что считалось – им управляет советская власть. Еще говорили – власть советов. Но это только так говорилось. Никакой власти советов в Советском Союзе не было. Егорке этого никто не объяснял – советская и советская. Но читателям этой книжки я постараюсь объяснить. Не сразу, а попозже.

Считалось, что советские люди строят социализм. Про него известно было главное – при социализме каждый получает по труду. К счастью для советских людей, мало кто из них знал, что за границей, при капитализме, все – от рабочих до профессоров – тоже получают по труду, только гораздо больше, чем у нас. А если бы это точно узнали, то что такое социализм и почему его обязательно надо строить, стало бы не очень-то и понятно.

Тем не менее как раз через несколько лет после рождения Егора объявили, что социализм в основном уже построен и пора начинать строить коммунизм, чтобы успеть завершить это дело к точному году – к 1980-му… Генеральный секретарь КПСС объявил в 1961 году: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Так что деваться некуда.

А коммунизм – это когда каждый будет получать уже не по труду, а по потребностям: зашел в магазин и взял с полки столько коробок конфет, сколько тебе требуется. А платить ничего не надо, потому что денег во время коммунизма вообще не должно быть, – Маркс объяснял, что при коммунизме деньги отмирают.

(И вот что самое интересное – многие поверили про 80-й год, я сама таких видела, и вовсе не самых глупых…)

В Советском Союзе ни у кого не было никакой собственности – кроме личных вещей. Решительно все принадлежало государству – фабрики, заводы, шахты, дома и так далее. Все квартиры, в которых жили люди, тоже принадлежали государству. Если квартиру государство давало каким-то людям, то они не могли оставить ее детям – если, например, дети жили в другом городе. Или просто – не прописаны в квартире родителей. Тогда после смерти родителей государство эту квартиру забирало себе обратно.

Но зато – квартплату платили очень низкую. И многие до сих пор это вспоминают. Но зато – квартиры были плохие и тесные, по несколько семей жили в одной квартире. Это почему-то не вспоминают.

Вот в 1959 году мастер стройуправления из Казахстана (тогда – часть Советского Союза) пишет письмо маршалу Ворошилову – председателю Президиума Верховного Совета (письмо сохранилось в российских архивах и его прочитали вслух в одной из передач на радио «Свобода»):

«…Дома у нас строят очень хорошие, капитальные, из сборного бетона, но очень богатые для настоящего времени. Планировка квартир преимущественно из трех-четырех комнат, а по необходимости семье дают только одну комнату, и в результате в одной квартире живет три-четыре семьи. Кухня только одна – очень неудобно и убого. Почему не строят однокомнатные квартиры, двухкомнатные, ведь это же очень удобно и экономнее… А кому, собственно, нужна квартира из трех-четырех комнат? Думаю, очень мало таких семей, больше согласны иметь одну комнату 15–18 метров и кухню, это очень хорошо и удобно, и дешевле, выгоднее». Тут слово «очень» часто повторяется, ну как уж написал рабочий.

Здесь все было бы непонятно в том же самом 1959 году жителям любых несоциалистических стран – США, Англии, Швеции и других: как это – однокомнатная квартира с кухней как предел мечтаний для семьи в несколько человек?..

Правда, в годы детства Егора уже появилась возможность у тех, кто имел хорошую зарплату или, например, поработал на Севере, а там зарабатывали из-за трудных условий гораздо больше, – вступить в кооператив. То есть, купить себе квартиру у государства в долг. Заплатить половину ее цены сразу, а остальное выплачивать государству ежемесячно в течение пятнадцати лет. Многие так и делали, и радовались такой возможности, хотя платить за кооперативную квартиру почти всем было очень тяжело. Ведь никакого бизнеса никто не имел – только зарплату, и небольшую.

Не существовало ничего такого, что было бы – чье-то: частных магазинов, частных парикмахерских, частных прачечных, частных кафе, частных школ, частных детских садов – все-все принадлежало государству.

Если нужных вам вещей вы не находили в одном магазине, то вряд ли вы бы нашли их в другом – выбор везде имелся примерно один и тот же. И, в сравнении с выбором в сегодняшней России или с тогдашним в любой европейской стране, не строившей социализм (Франции, Италии, Германии, Англии, Швеции и так далее), – неимоверно скудный.

Особенно плохо было с одеждой. Иностранцы на улицах наших городов сразу выделялись – модной, яркой, хорошо сшитой одеждой. Их на нашем сером фоне замечали за сто шагов.

Купить что-то приличное (отстояв, конечно, несусветную очередь) удавалось только в одном городе огромной страны – в ее столице.

Поэтому летом магазины Москвы оказывались битком набитыми приезжими людьми – москвичи старались в эти месяцы туда и не ходить. Со всей страны люди ехали во время отпуска в Москву – за платьицами и костюмчиками для дошкольников, за школьной формой…

И, конечно, все стремились найти одежду и обувь импортные. Советские товары очень уж некрасивые, а обувь еще и неудобная. Даже вечно пьяному водопроводчику из жэка жена покупала ботинки не известной советской фабрики «Скороход», а немецкой фирмы «Саламандер». Она оправдывалась во дворе перед соседками, осуждавшими ее за дорогую покупку:

– В наших-то мой дурак спьяну ногу сломает – что я с ним делать буду?..

Егорка с его привычкой обо всем размышлять никак не мог понять: «А куда же девают скороходовские ботинки, которые никто не покупает?»

И только много лет спустя, уже в студенческие годы, узнал он печальную судьбу мужских плащей советского производства, покупать которые население ни за что не хотело, а гонялось за появившейся недавно «болоньей».

Эти плащи (как и пальто, и немало чего другого) висели в магазинах по десять лет. После их собирали в кучу и где-то в специальном месте сжигали – «под подписку». То есть с сотрудников магазина, участвовавших в такой операции, брали расписку, что они никогда, ни при каких обстоятельствах, никому про это аутодафе не расскажут. Это называлось – подписка о неразглашении секретных сведений…

Почему бы вместо хранения страшных секретов про плохую продукцию не производить продукцию хорошую – об этом Егорке еще только предстояло размышлять. И узнавать, например, что такое план и дефицит.

Подружка Егорки по детсадовской группе пришла однажды в ситцевом сарафанчике ослепительной красоты – короткая юбочка топорщилась во все стороны, как у балерины. Кто-то даже закричал: «Иринка-балеринка!» И Егорка слышал, как ее мама с гордостью говорила его маме:

– Венгерский! Муж три часа в «Детском мире» отстоял. По два сарафана в одни руки давали…

Именно в те годы появились такие новые товары, которые сразу же стали дефицитом.

Мой школьный товарищ тогда же остроумно сказал:

– Советская власть приучила нас к трем вещам – и не дает возможности их купить: шариковые ручки, растворимый кофе и туалетная бумага.

…Сегодняшнего подростка трудно заставить поверить, что за туалетной бумагой люди выстаивали очереди по три-четыре часа.

Среди хорошего в советском времени назову пионерские лагеря.

На все лето за небольшие деньги можно было отправить детей в лагерь – туда, где поля, леса и речка. Там ходили в походы, собирали грибы и ягоды, делали гербарии и 1 сентября гордо приносили их в школу на урок ботаники…

А родители в это время могли, например, отправиться по дешевой профсоюзной путевке в дом отдыха. Правда, почти никогда – вместе. Потому что путевки давали каждому на его работе. И жить приходилось не в отдельной комнате, а в палате, где были еще два-три и больше соседа или соседки. Но все не сильно переживали, потому что и дома многие жили в коммунальных квартирах, где на кухне всегда толклось полно народу.

Вы, конечно, можете меня спросить: а почему бы родителям не поехать вместе, прихватив и детей, скажем, в Турцию, в Египет или на Кипр? «Вот я, – рассказывала мне недавно одна десятилетняя девочка, – с родителями ездила прошлым летом в Турцию и даже стала в отеле, где мы жили, победительницей конкурса на лучший танец живота! И получила премию – корзинку с бутылкой шампанского и всякими прекрасными фруктами!..»

Но если бы вы задали такой вопрос рядовым советским людям в 1962 году, вас, пожалуй, заботливо спросили бы, не состоите ли вы на учете в психиатрическом диспансере. А может, вы вообще – турецкий шпион?..

Еще были демонстрации – на 1 мая и на 7 ноября.

Медленно шли – с плакатами, с красивыми бумажными цветами, с большими портретами каких-то дядек (они назывались Политбюро), с разноцветными воздушными шариками через всю Москву. И приходили наконец на Красную площадь. Тут начиналось самое главное. На Мавзолее – прямо над огромными буквами «ЛЕНИН» – стояли Хрущев в шляпе и разные другие люди. И можно было изо всех сил орать «Ура!». Здорово все-таки ехать на папиных плечах по Красной площади и размахивать флажком!

…Но лет пятнадцать спустя – другое дело. Студенты уже не хотели идти в выходной день на демонстрацию, кричать «ура» Брежневу. Их теперь заставляли это делать. А тех, кто отказывался идти, записывали, и факультетское бюро комсомола или даже деканат могли сделать им за это какую-нибудь гадость.

В СССР имелась только одна партия – Коммунистическая партия Советского Союза (КПСС). Она же и считалась правящей – руководила всем, что происходило в стране. Эта ее роль была записана в Конституции СССР – в 6-й статье:

«Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу… руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный, научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма…»

Поэтому когда говорили – партия, все знали, что речь идет о ней, единственной. Член партии – то есть член правящей партии.

Еще имелся Верховный Совет народных депутатов. А у него – Президиум, и Председатель Президиума. Но ни от Президиума, ни от Председателя ничего существенного не зависело. Правда, именно Президиум мог помиловать осужденного: уменьшить срок и даже вообще выпустить на волю. Но помилованных что-то особенно не замечалось. И, конечно, достаточно Генеральному секретарю бровью повести, чтобы в помиловании отказали: Верховный Совет и его Президиум полностью зависели от воли правящей партии. Так что власть в стране называлась советской, можно считать, по недоразумению. Если не сказать хуже.

В каждом городке выбирали районный Совет народных депутатов. Но выбирали не из двух или больше, а из одного – в бюллетень всегда вписывался только один кандидат…

Поэтому наиболее смышленые дети и подростки интересовались у родителей – почему называется выборы, когда никакого выбора нет?.. Но обычно родители предлагали смышленым детям помалкивать в тряпочку, если они не хотят, чтоб их родителей отправили далеко-далеко, куда Макар телят не гонял.

…Были даже и поселковые советы, и сельсоветы, то есть советы и в поселках, и даже в селах. Но это еще не факт, что они-то и располагали властью. Нет – самое большее, что они могли делать, – это давать советы райкомам (районным комитетам), горкомам (городским комитетам) и уж совсем всемогущим обкомам (областным комитетам) правящей коммунистической партии…

Но обычно партия в их советах нисколько не нуждалась. Наоборот – вызывала на расправу (называлось – «на ковер») какого-нибудь провинившегося председателя сельсовета. Того, например, кто в неурожайный год осмелился не сдать все до последнего зерна государству, а укрыл – оставил маленько односельчанам-колхозникам…

И тут же на заседании райкома его снимали с выборной (заметим!) должности. Заодно исключали из партии (беспартийные оказаться на такой должности заведомо не могли) или, по крайней мере, объявляли выговор. У него две степени – выговор с занесением в личное дело (это было довольно паршиво – с такой записью в личном деле на хорошую работу в Советском Союзе уже не устроишься) или без занесения.

Ну и в сельский совет или Совет депутатов какого-то городка приезжал представитель бюро райкома КПСС и объявлял собравшимся, что выбранный ими ранее председатель их Совета снят за такие-то ошибки (в советское время это – очень важное слово: за ошибки могли в тюрьму посадить, а при Сталине – и расстрелять). И что райком партии предлагает им избрать нового председателя. Его тут же им обычно и представляли. Как правило, колхозники или горожане впервые его видели в глаза. Но послушно за него голосовали. И выбирали обычно единогласно.

Так что советской монопольная власть компартии называлась по чистому недоразумению. Вернее – это была ложь государственного масштаба.

И вот большая и не очень большая неправда, фальшь, лицемерие просачивались буквально везде. Например, говорилось: «Пионер – всем пример!» А кому пример, если в пионеры принимали всех поголовно в третьем классе?.. И без красного галстука школьника встретить было трудно – до того момента, когда в седьмом классе всех постепенно принимали в комсомол…

Так что уже в девять лет смышленый человек вставал перед сложным вопросом – а кому это он, собственно, пример?..

На пионерских сборах старшая пионервожатая громко выкрикивала:

– Юные пионеры! К борьбе за дело Ленина – Сталина будьте готовы!

И все нестройным хором отвечали:

– Всегда готовы!

Кажется – ну и что? И ничего такого плохого…

А вот нет. Очень даже есть плохое. Когда все говорят и даже думают одинаково, это к хорошему не ведет.

* * *

Был такой замечательного ума человек – Фридрих Хайек (в зрелые свои годы Егор Гайдар очень его ценил). Он в 1974 году получил Нобелевскую премию за глубокий анализ экономических, социальных и прочих явлений. Так вот, он писал, что задача построения социализма опасна уже потому, что «требует всеобщего единого мировоззрения, единой системы ценностей».

И почему это все-таки опасно?

Вот почему:

«Именно социалисты в своих стараниях породить массовое движение, опирающееся на единую идеологию, и создали те идеологические средства внушения, которыми так успешно воспользовались нацисты и фашисты.

В Германии и Италии нацистам и фашистам практически не потребовалось изобретать ничего нового. Обычаи и ритуалы новых политических движений, пропитывающие все стороны жизни, были введены в употребление социалистами. Идею политической партии, охватывающей все стороны жизни человека от колыбели до могилы, стремящейся руководить всеми его взглядами и обожающей превращать любые вопросы в партийно-идеологические, впервые на практике осуществили социалисты…Не фашисты, а социалисты стали вовлекать детей с младенческого возраста в политические организации, чтобы они вырастали хорошими пролетариями».

Он пишет про социалистов в разных странах, но до Второй мировой войны только в нашей стране, где коммунисты в 1917 году взяли власть, все это делалось в общегосударственном порядке.

И неизбежно сопровождалось враньем и лицемерием, которое детей ранит гораздо больней, чем взрослых.

Из личных воспоминаний. Во втором классе я несколько месяцев жила и училась в Ялте – там моя мама лечилась. А в Ялте отличников принимали в пионеры раньше других – не в третьем классе, а во втором. И меня приняли, торжественно надели галстук – я с гордостью его носила. Хочу заметить, что это было еще при Сталине.

После Нового года мы вернулись в Москву, и я снова пошла в свою школу. На нашем этаже учились четыре вторых класса – 2а, 26, 2в и 2 г, то есть примерно 160 человек (классы у нас были большие). А в красном галстуке на перемене расхаживаю по коридору одна я. Ну и что? Меня же приняли, я не сама его надела!

И все-таки однажды старшая пионервожатая Лариса Ефимовна (очень мною потом любимая) подзывает меня и говорит, немного смущаясь:

– Знаешь, Мариэтта, ты все-таки сними галстук и не носи его больше. А то неудобно – ты одна во всем коридоре в галстуке…

– Но меня же приняли! – говорю я возмущенно.

– Ну и что?.. Вот на будущий год всех третьеклассниц примем – тогда и будешь носить.

И на будущий год меня в Музее Калинина приняли в пионеры вместе со всеми во второй раз. Что моего уважения к пионерской организации не прибавило. И навеяло, во всяком случае, какие-то смутные мысли.

* * *

В СССР все до одного должны были иметь одну политическую идеологию – она называлась марксизм-ленинизм. И одну философию – материализм и связанный с ней атеизм. Часть церквей работала (в большинстве размещались овощехранилища, сельские клубы и тому подобное). Но членам правящей партии ходить туда не подобало. Они не имели права крестить детей, отпевать в церкви близких ну и, конечно, венчаться.

Марксизм-ленинизм – политико-экономическое учение Карла Маркса, усвоенное и дополненное Лениным. Про это подробней будет речь позже – когда Егорка в 12 лет возьмется читать Маркса. А материализм – это философское учение о том, что сначала была материя, а мысль – уже потом. Но так как никто точно не знает, как именно возникла Вселенная, то спорить о первичности или вторичности материи по отношению к сознанию можно сколько угодно. Только совершенно безрезультатно.

Учение Маркса – Ленина (при Сталине добавляли – «Сталина», а потом убрали) изучали в университетах и институтах. По нему выходило, что социализм – высшая форма общественного устройства и все страны должны постепенно к нему прийти. В основном – при помощи революции, но, может, у кого-то получится и мирно.

В этом отношении Советский Союз больше надеялся на бедные страны – в Африке и в Азии. Но деньги давал всем компартиям, в том числе и преуспевающих европейских стран. Хотя если вдуматься – становилось совершенно непонятно, с каких это щей Германии, Голландии и тем более США заводить у себя социализм и советскую власть. Но мало кто из советских людей вдумывался в это. Да и не знали, собственно, какие большие, просто огромные деньги идут на содержание, скажем, компартии США, в которой состояло, кажется, примерно 10 ООО человек…

Правда, в некоторых странах – в Великобритании, в Италии, во Франции коммунистические партии были довольно многочисленные и сильные, особенно после того, как Советский Союз практически освободил Европу от Гитлера. Но через десять лет после нашей победы над фашизмом прозвучал знаменитый доклад Хрущева на XX съезде, где выяснилось, что Сталин, стоявший во главе советской компартии 30 лет, – страшный злодей, загубивший миллионы (!) советских людей совершенно зазря. И люди за границей, ужаснувшись такой новости, стали, что называется, пачками выходить из своих компартий. Потому что в европейских странах давно сложилось иное отношение к человеческой жизни. И в головах тамошних коммунистов просто не умещалось, как это – не во время гражданской войны, а в обычной жизни – рассылать по районным партийным организациям разнарядки, сколько тысяч людей нужно арестовать и потом пристрелить как бешеных собак…

Но идеологи этих партий постепенно убедили людей, что в России просто строили неправильный социализм: Сталин испортил замечательный ленинский проект. И что теперь надо строить, учтя все ошибки, правильный социализм – и все будет хорошо.

Тут очень кстати война за национальную независимость Кубы привела в 1959 году к победе Фиделя Кастро над Фульхенсио Батистой. СССР сразу стал Кубе помогать экономически, там в 1961 году учредили компартию – и коммунисты всего мира воспрянули. Они стали ожидать, что на этой совсем новой строительной площадке наконец-то будет построен образцовый, настоящий социализм, процветающее общество социальной справедливости. И Кубу авансом назвали Островом Свободы. Российские журналисты легкомысленно продолжают так называть до сих пор – красиво звучит!.. А пора бы уже пошевелить маленько мозгами.

* * *

В советском обществе действовала цензура. То есть – предварительный просмотр всех текстов прежде их печатания. Ленин ввел ее сразу после Октябрьского переворота 1917 года – с обещанием убрать, как только советская власть укрепится. Но, видно, она так и не укрепилась за 70 с лишним лет – до тех пор, пока вовсе не рухнула в Августе 1991-го. Рухнула – и только тогда отменили цензуру.

…Так вот, в той стране, в которой шло детство Егорки, никто не мог напечатать своего стихотворения или рассказа, если его запрещала цензура. Цензоры разрешали или запрещали печатание. А что именно они запретят – иногда даже трудно было угадать. Вычеркивали слова, строчки, абзацы, страницы, главы и отправляли в корзину для мусора целые книги. Сначала вычеркивал редактор – боясь цензора. Потом – рядовой цензор. Потом – его начальник. А если начальник сомневался – он шел с рукописью в руках в здание напротив, в ЦК КПСС. И там уже выносили окончательный приговор – печатать или (гораздо чаще) запретить публикацию.

А люди мечтали напечатать плоды своих мыслей, своего творчества. Они были готовы отвечать после напечатания перед любым судом (так, как это происходит сейчас). Но суть предварительной цензуры в том, что она вовсе не дает сочинению появиться на свет, дойти до читателей. Оставляет в виде рукописи в ящике авторского стола – и это еще в лучшем случае.

Потому что бывало и похуже. Как раз в годы Егоркиного детства всесильный Комитет государственной безопасности (КГБ), распоряжавшийся жизнями, судьбами и плодами мыслей советских людей, забрал у замечательного писателя-фронтовика Василия Гроссмана все рукописи (включая черновики) его романа о Великой Отечественной войне «Жизнь и судьба». После чего потрясенный автор (он работал над романом 15 лет) заболел раком и вскоре умер.

Поехать за границу – непременно в туристической группе, в одиночку выпускали главным образом дипломатов и разведчиков, – было очень-очень непросто.

Во-первых, вы не могли сразу поехать в «капстрану» – сначала следовало съездить в какую-нибудь «соцстрану». Там показать, так сказать, хорошее поведение за границей.

В любом случае надо сперва пойти на «выездную комиссию при райкоме партии» и ответить на вопросы ее членов – «старых большевиков». Ну, тут уж – у кого какая выдержка, какие отношения с чувством собственного достоинства… Петербургский литератор Александр Ильич Рубашкин рассказывает в своих воспоминаниях, как собрался ехать в Германию один его давний товарищ, впоследствии (уже после отъезда за границу навсегда) – неплохой и очень известный писатель.

«Старые большевики проверяли, насколько он готов к поездке в тогдашнюю ФРГ (слово «Германия» в ту пору считали неточным – или ГДР, или ФРГ). Его спросили: «Товарищ Драбкин, вот вы хотите поехать в Федеративную Республику Германию. Но разве вы уже побывали во всех краях нашей великой страны?» Фима сочинял сценарий фильма, в нем действие происходило где-то на Рейне. Все это он изложил в заявлении. Повторять ему не пришлось. Ответил вопросом на вопрос:

– А вы уже всюду побывали?

На этом поездка закончилась» (А. Рубашкин. Заметки на полях жизни, 2010).

Открою страшную тайну коммунистической партии тех лет – с особой неохотой эти люди, всю жизнь клявшиеся идеями интернационализма, «выпускали» (был в ходу – правда, только в устной речи – такой термин) за границу евреев (к этому мы еще вернемся потом).

А самого Рубашкина впервые «выпустили» за границу в самую безобидную даже из «соцстран» – Болгарию – только в 50 лет…

Даже дома – не говорю про сталинское время, а в то самое брежневское, о котором немало людей в последние годы вдруг затосковало, – нельзя было свободно говорить. Чуть заговоришь о «политике» – то есть начнешь ругать власть, – хозяева дома бросаются выключать телефон или накрывают подушкой. Никто не знал, у кого поставили прослушку-подслушку…

5. «Серебряное копытце»

Как вы уже знаете, читать Егор начал так рано, что маме его впоследствии казалось, что он читал всегда.

Но особое удовольствие было для него, когда книжку читала ему вслух мама… Читала она, конечно, не всю книжку целиком. И постепенно он разгадал ее хитрый прием: именно на самом интересном месте она говорила:

– Ну а дальше читай сам – у меня, к сожалению, больше времени нет.

Егора уговаривать читать так и так не приходилось.

Но одну книжку мама почти целиком прочитала ему вслух – сказку ее папы, Павла Петровича Бажова, «Серебряное копытце».

«Жил в нашем заводе старик один, по прозвищу Кокованя…»

Уже само имя казалось сказочным! Егорка слушал, замерев.

«Семьи у Коковани не осталось, он и придумал взять в дети сиротку…»

Егорка смаковал каждое слово. Слышался хоть и русский, но другой какой-то язык. Немножко не тот, каким все говорили вокруг и вообще в Москве. Не «остался один», а – «семьи не осталось». «Взять в дети…»

«Спросил у соседей, – продолжала читать мама, – не знают ли кого, а соседи и говорят…». Рассказывают, что осиротела недавно семья. «Старших-то девчонок приказчик велел в барскую рукодельню взять, а одну девчоночку по шестому году никому не надо. Вот ты и возьми ее».

«По шестому году… – беззвучно шептал про себя Егорка. – Как мне… И осталась без мамы и папы…» Ему было жалко незнакомую девчоночку.

«Несподручно мне с девчоночкой-то. Парнишечко бы лучше. Обучил бы его своему делу, пособника бы растить стал. А с девчонкой как? Чему я ее учить-то стану?»

«И правда!.. – оживлялся Егорка. – Вот, например, мой папа. Чего бы он делал с девчонкой?.. Совершенно нечего! На моряка же учить ее не будешь?» А про «пособника» он сразу понял, хотя раньше слышал только про «пособников» преступникам. Кокованя в другом смысле говорил – что парнишка пособлял бы ему, значит, в разных мужских работах.

Потом все-таки решился – «Возьму ее. Только пойдет ли?» А соседи объясняют, что дома у нее больно плохое житье – там своя семья «больше десятка. Сами не досыта едят. Вот хозяйка и взъедается на сиротку, попрекает ее куском-то. Та хоть маленькая, а понимает. Обидно ей. Как не пойдет от такого житья!»

Егорка возмущенно сопит. Попрекать едой! Как им не стыдно! Это ж самое последнее дело. Тут от возраста вообще не зависит – любому обидно!

Мама с мягкой улыбкой посматривает на него – Егоркины мысли она читает легко. И продолжает: «В праздничный день…»

Тут мы должны вам сказать, что Егорка слушает – и не знает, что имеется в виду, конечно, один из церковных праздников. Он-то думает про что-нибудь вроде Первого мая.

Но в этой сказке дело происходит не при советской власти, при которой родился и живет Егорка, а задолго, задолго до нее. И праздники – то есть выходные, были, во-первых, церковные: Рождество, Пасха, а во-вторых, казенные, или табельные (внесенные в табель выходных дней) – тезоименитства, то есть именины, «дни ангела» царя, царицы, наследника престола…

«В праздничный день и пришел он к тем людям, у кого сиротка жила. Видит, полна изба народу, больших и маленьких. На топчане, у печки, девчоночка сидит, а рядом с ней кошка бурая. Девчоночка маленькая, и кошка маленькая и до того худая да ободранная, что редко кто такую в избу пустит. Девчоночка эту кошку гладит, а она до того звонко мурлычет, что по всей избе слышно.

Поглядел Кокованя на девчоночку и спрашивает:

– Это у вас Григорьева-то подарёнка?

Хозяйка отвечает:

– Она самая. Мало одной-то, так еще кошку драную где-то подобрала. Отогнать не можем. Всех моих ребят перецарапала, да еще корми ее!

Кокованя и говорит:

– Неласковые, видно, твои ребята. У ней вон мурлычет.

Потом и спрашивает у сиротки:

– Ну, как, подарёнушка, пойдешь ко мне жить?

Девчоночка удивилась:

– Ты, дедо, как узнал, что меня Дарёнкой зовут?

– Да так, – отвечает, – само вышло. Не думал, не гадал, нечаянно попал.

– Ты хоть кто? – спрашивает девчоночка.

– Я, – говорит, – вроде охотника. Летом пески промываю, золото добываю, а зимой по лесам за козлом бегаю да все увидеть не могу».

Егор опять потихоньку вздыхает. Он даже не очень обратил внимание на странность занятия Коковани – бегать за козлом. Дело в том, что он тоже хотел бы говорить – «Дедо!». Дедушка Бажов смотрит на него с портрета. Егорке нравится его борода – такой сейчас нигде не найти. Среди друзей отца – ни одного бородатого. Все гладко-гладко выбриты.

А девчоночка между тем уже соглашается идти к Коковане в дом: «Пойду. Только ты эту кошку Муренку тоже возьми. Гляди, какая хорошая».

Егор слушает жадно. Конечно, взять Муренку!

«Про это, – отвечает Кокованя, – что и говорить. Такую звонкую кошку не взять – дураком остаться. Вместо балалайки она у нас в избе будет».

Тут чтение дедушкиной книжки прерывается, потому что пора обедать. Но мама предупреждает, что дальше самое интересное – про этого самого козлика, за которым гоняется Кокованя. И чтобы Егор не забывал, что дело происходит на Урале, где раньше немало было золота и драгоценных камней…

После обеда мама сказала, что сейчас ей читать некогда. И она предлагает на выбор – или откладываем чтение на завтра, или Егорка читает дальше сам.

Егор молча взял книжку и уселся на диван.

Дальше описывалось, как они жили уже втроем:

«Кокованя с утра на работу выходил. Даренка в избе прибирала, похлебку да кашу варила, а кошка Муренка на охоту ходила – мышей ловила. К вечеру соберутся, и весело им».

«Как нам, – думал Егорка, – когда папа возвращается из плавания. Только надо бы еще Муренку завести».

Кокованя здорово рассказывал сказки. А Даренка после каждой сказки просила рассказать, наконец, про козла.

«Кокованя отговаривался сперва, потом и рассказал:

– Тот козел особенный. У него на правой ноге серебряное копытце…»

Вот! Наконец-то! Вот почему сказка называется «Серебряное копытце»! Егор впился в страницу.

«…В каком месте топнет этим копытцем – там и появится дорогой камень. Раз топнет – один камень, два топнет – три камня, а где ножкой бить станет – там груда дорогих камней.

Сказал это, да и не рад стал. С той поры у Даренки только и разговору, что об этом козле».

«Не рад»! А он что хотел? Чтоб она сказала: «А, подумаешь – ничего особенного…» Так, что ли?..

Егор уже начинал сердиться на этого деда.

«– Дедо, а он большой?

Рассказал ей Кокованя, что ростом козел не выше стола, ножки тоненькие, головка легонькая. А Даренка опять спрашивает:

– Дедо, а рожки у него есть?

– Рожки-то, – отвечает, – у него отменные. У простых козлов на две веточки, а у него на пять веток».

В сказке дальше масса интересного про их жизнь втроем в лесной избушке.

Как-то раз Даренка осталась вечером в избушке одна – только с Муренкой.

«Как темнеть стало – запобаивалась. Только глядит – Муренка лежит спокойнехонько. Даренка и повеселела. Села к окошечку, смотрит в сторону покосных ложков и видит – по лесу какой-то комочек катится. Как ближе подкатился, разглядела – это козел бежит. Ножки тоненькие, головка легонькая, а на рожках по пяти веточек».

А когда Даренка выбежала поглядеть – никакого козла нет. И после многих обманок пропала и кошка. Даренка выбежала ее искать: «Ночь месячная, светлая, далеко видно. Глядит Даренка – кошка близко на покосном ложке сидит, а перед ней козел».

Ложок, Егорка уже знал, это такой маленький лог, ложбина то есть – пологое место среди пригорков. Такое, где можно травы накосить для скота.

«…Стоит, ножку поднял, а на ней серебряное копытце блестит.

Муренка головой покачивает, и козел тоже. Будто разговаривают. Потом стали по покосным ложкам бегать. Бежит-бежит козел, остановится и давай копытцем бить…»

А дальше – вот оно! Вот к чему все шло!..

«Как искры, из-под ножки-то камешки посыпались. Красные, голубые, зеленые, бирюзовые – всякие».

Егорка спрашивал у мамы, замирая:

– У вас на Урале правда есть всякие разноцветные камешки?..

– Правда, Егорушка, правда! – улыбалась мама, вспоминая свое детство в предгорьях Урала.

А дальше вот что – Кокованя, вернувшись, не узнал своего домика: «Весь он как ворох драгоценных камней стал. Так и горит-переливается разными огнями. Наверху козел стоит – и все бьет да бьет серебряным копытцем, а камни сыплются да сыплются. Вдруг Муренка скок туда же. Встала рядом с козлом, громко мяукнула, и ни Муренки, ни Серебряного копытца не стало.

Кокованя сразу полшапки камней нагреб…»

А остальные Даренка не дала ему собрать подчистую: «Не тронь, дедо, завтра днем еще на это поглядим».

Егорка почему-то сразу почувствовал, что завтра вряд ли что у них получится. Сказочные дела каждый день не повторяются!

И точно – к утру выпал большой снег, все завалил, и сколько ни разгребали – ничего больше не нашли. «Ну, им и того хватило, сколько Кокованя в шапку нагреб». Вот это правильно. Это справедливо. Но больше уж никогда не видели они ни Муренки, ни Серебряного копытца… А там, где скакал козел, люди стали находить зелененькие камешки – хризолиты…

Ночью Егорка долго не мог заснуть, ворочался в постели. То ему мерещился козлик Серебряное копытце – ножки тоненькие, головка легонькая. То кошечка Муренка мурчала ему прямо в ухо, и очень жалко было, что она пропала. Егорка понимал – вернулась в свой Сказочный Мир, откуда на время только забрела к людям…

И еще он не мог заснуть, не решив точно – хорошо это или нет, что Кокованя с Даренкой уже не смогли утром собрать все камни до последнего камешка. И когда сон стал его одолевать, – показалось, что это все-таки правильно. Если б нагребли они драгоценных камней половину, скажем, подпола, – может, стали бы с этих пор другими какими-то людьми. Только и думали бы о том, как это богатство употребить. И может, вообще ничего и никого больше вокруг себя и не видели бы – только эти камни и пересыпали из ладони в ладонь. Ведь бывает же, наверно, и так, правда?..

Так и не ответив себе на этот вопрос, Егорка уснул – и сразу попал в чудесный мир детства, где реальную жизнь не отделишь от сказки.

…Он спал и спал, и постепенно сонный мир из чудесного, легкого и счастливого стал обращаться в какой-то другой – с плохими людьми, смотревшими на Егора с ненавистью… И во сне он горько плакал и думал – как бы поскорей проснуться.

6. 1959. В бажовском доме

За несколько лет до этого: письмо Егоркиной мамы его папе в середине августа 1959-го из ее родного города в Москву.

«…Приехали в Свердловск в 13 часов. Добрались до дома очень быстро. Свердловск похорошел, позеленел. Улочка наша прелестная.

Егорушка по-хозяйски повел меня показывать двор, сад, огород. Прежде всего, мы пошли в малинник, и он бесстрашно отправился в крапиву.

На мой испуганный возглас: “Куда ты! Крапива!” спокойно, даже не оглянувшись, ответил: “Это полезно, больше организму будет!” (так трехлетний мальчик по-своему выговаривал фразу, что крапива тоже полезна для организма… – М. Ч.). Ягод еще очень много, можно есть с утра до вечера.

Потом устраивались. Выделила место для игрушек Егора. Их набралось уже много.

Следующий день, жаркий и солнечный, Егор провел около огромной бочки с водой. Здесь сосредоточился его флот: крейсер, линкор и две подводные лодки…»

Слова «по-хозяйски» – не случайны. Егору – три с половиной года. Но он помнит двор, который уже обжил в прошлое лето – в два с половиной года. Помнит – и удивительным образом узнаёт спустя год…

В четыре года Егорка не был чужд важным событиям в мире.

Он знал, что недавно барбудос – бородачи по-испански, то есть партизаны на острове Куба, совсем близко от Америки (а карту Егор любил едва ли не больше солдатиков и хорошо в ней разбирался) – победили в войне с несправедливой властью Батисты. Главный у партизан – более всех бородатый Фидель Кастро. Партизаны завоевали себе независимость и свободу. И теперь Кубу называют Островом Свободы. А гусанос, то есть червяки – те, кто раньше жили на Кубе, но революционеры-бородачи их прогнали, – спят и видят, чтоб ворваться на остров и убить бородачей.

О реальных подробностях всего этого Егор узнает, когда станет постарше. Пока ему достаточно того, что его храбрый папа, морской офицер и корреспондент военной редакции самой главной советской газеты «Правда», отправился на Кубу – помогать бородачам сражаться с червяками.

И теперь мама очень волнуется, и Егорка тоже.

* * *

Ранней весной 1961 года, а именно в середине апреля, на юге Кубы, в поселке Плайя-Хирон высадился десант тех кубинцев-эмигрантов, которые хотели свергнуть Фиделя Кастро. В этом их поддерживали США. А СССР поддерживал Фиделя Кастро.

Кубинское командование твердо решило не пропустить своих недавних сограждан вглубь страны, авиацией помешать высадке. А тех, кто уже высадился, – блокировать с моря и суши и разгромить. Но надо было еще подтянуть необходимые для этого силы. И у милисианос (так называют бойцов народной милиции – она была создана в каждом районе Кубы для обороны) стали кончаться патроны. Тут, как описывают знатоки этих событий, сзади раздался рев танковых дизелей. По врагу ударили две тридцатьчетверки (советский танк Т-34) и САУ-100, на их броне – десант из мальчишек-курсантов школы народной милиции из города Матансас, последний резерв, который нашелся в этой местности. Но «в командирском люке первого танка милисианос увидели фигуру Фиделя, а это стоило дивизии. Молодые кубинские танкисты еще не очень хорошо освоили советскую технику, и были аварии, и не вся техника дошла до поля боя». Но все-таки, пишут знатоки, «они успели – и три боевых машины из уральской стали решили судьбу сражения. А потом подошли основные части».

Автор этой книги за полную достоверность всех приводимых здесь сведений ручаться не может – мне встречались и серьезные сомнения даже в том, например, что Фидель действительно там находился… Но так или иначе, а всего за 72 часа «наши» кубинцы разбили своих противников, захватив в плен 1 173 человека – из 1 350 высадившихся. Остальные полегли на полях сражений – на своей земле…

Конечно, на Кубе были и так называемые советские военные специалисты. В боях они участвовали в кубинской военной форме и без документов – то есть тайно, как это делали советские нередко, в самых разных странах.

А Егоркин отец прибыл туда на несколько дней раньше начала главных событий, 11 апреля, на сухогрузе «Лесозаводск». И, конечно, по складу характера, а также потому, что он, став журналистом, оставался офицером, а еще и по редакционному долгу – видеть все своими глазами – кинулся в гущу начавшихся через несколько дней боевых действий.

Тимур Гайдар поступил так, как поступил бы его отец, – добрался на попутке в самое пекло. Однако с ходу принять участие в боях ему не удалось. «Наши» кубинцы сразу же приняли его за американского шпиона. Еще бы: испанского языка не знает, изъясняется по-английски! Хотели, конечно, по военно-полевым условиям тут же и расстрелять. Потом почему-то передумали, привезли на командный пункт. Там оказался переводчик с английского, Тимур смог объяснить – кто же он такой. Скоро появился Фидель Кастро. Обрадовался, что теперь при нем будет корреспондент из Москвы, да еще из главной газеты компартии – «Правды».

…Сорок с лишним лет спустя, в одном из последних интервью – по радио «Эхо Москвы» – Егор Гайдар рассказывал об этом так:

«Отец сделал ту же ошибку, которую сделал князь Болконский в разговоре с императором Александром I. Когда Фидель Кастро спросил его: “Где бы вы хотели находиться во время боев?” – вместо того, что надо было сказать в этой ситуации вежливо – “Всегда рядом с вами, Команданте!”, – он сказал: “Немедленно на передовую!”»

…Егор Гайдар упоминает «Войну и мир» Льва Толстого – великий и очень объемный роман. В отличие от многих и многих, Егор целиком прочитал его еще в школе (и никогда не пожалел о потраченном времени!). Рассказывая о встрече отца с Фиделем Кастро, он напомнил слушателям эпизод романа в дни неудачного для России начала Отечественной войны. Тогда русская армия отступала, сданы были Вильно и Витебск. И в это время князь Андрей Болконский прибыл в действующую армию.

Князь Андрей, один из любимых героев Толстого, пытался понять, что происходит и что надо делать, чтобы остановить отступление русских войск. И пришел к выводу в духе самого автора – что никто «не может знать, в каком будет положении наша и неприятельская армия через день… Иногда, когда нет труса впереди, который закричит: “Мы отрезаны!” и побежит, а есть веселый, смелый человек впереди, который крикнет: “Ура!” – отряд в пять тысяч стоит тридцати тысяч…»

Император Александр был здесь же. И, «узнав Болконского, милостиво обратился к нему:

– Очень рад тебя видеть, пройди туда, где они собрались, и подожди меня. – Государь прошел в кабинет».

Князь Андрей стоит среди других ожидающих и все думает, думает о сути происходящего, о роли полководцев в войне. И все больше и больше утверждается в мысли, что «“заслуга в успехе военного дела зависит не от них, а от того человека, который в рядах закричит: пропали, или закричит: ура! И только в этих рядах можно служить с уверенностью, что ты полезен!”

Так думал князь Андрей, слушая толки, и очнулся только тогда, когда <… > все уже расходились.

На другой день на смотру государь спросил у князя Андрея, где он желает служить, и князь Андрей навеки потерял себя в придворном мире, не попросив остаться при особе государя, а попросив позволения служить в армии».

30 апреля 1961 г. Письмо Тимура Гайдара в Москву своим близким из отеля «Гавана-Либре» на Кубе.

«Милые мои, мамук, Рики, Егорка!

Получил ваши письма и перечитывал их без конца. Фотографии и рисунки у меня на столе. Как радостно и весело стало! Очень вас прошу, будьте спокойны и все сообщения воспринимайте разумно (если даже они не очень…).

Собираюсь в Эскамбрай – это горная провинция, где недавно ликвидировали крупные банды…

Чертовски мешает незнание испанского языка. Ощущаю себя инвалидом. Так обидно!

Егору обещанный “большой пистолет” обязательно привезу.

Обнимаю. Ваш Тимур».

Радостный, приподнятый тон письма свидетельствует – пишет человек, который рад, что впрямую участвует в опасном, но, как он думает, справедливом деле.

Известно, что за Плайя-Хирон Тимур Гайдар получил от Фиделя Кастро именное наградное оружие.

8. 1962. День рождения

В шесть лет, 19 марта 1962 года, родители решили отметить первый сознательный Егоркин день рождения – считали, что теперь он сможет его по-настоящему осознать.

Когда утром Егорка проснулся, он был ошеломлен. И долго растерянно водил глазами по комнате. Потому что весь пол в комнате, его столик, стул и даже одеяло – все оказалось усыпано оловянными солдатиками всех видов и размеров! А также пушками, пулеметами, зенитками, танками… И когда Егор все осмотрел, то очень тихо, радостно и удивленно сказал – скорее сам себе, чем родителям: «Вот что такое день рожденья…»

Потом пришли гости, и он выступил со своим коронным номером – отрывком из романа в стихах «Евгений Онегин»:

Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.

И хотя за окном стоял вовсе не ноябрь, а 19 марта, и приближалась совсем не скучная весенняя пора, но все притихли, слушая Егорку. Уж очень хорошо он читал Пушкина. И всем стало видно, какой же это тонкий и умный мальчик.

9. Весна 1962 года. Пятьдесят лет спустя: «Родина или смерть»

– Что вы чаще всего вспоминаете из его детства?

– Годы, проведенные на Кубе. Он был тогда такой маленький и трогательный. Ему сшили военную форму, и он ощущал себя революционером. Время было тяжелое – Карибский кризис…

А. П. Бажова-Гайдар, декабрь 2010

Итак, весна 1962 года. Моему маленькому герою шесть лет.

В Советском Союзе вовсю идет Оттепель – после смерти Сталина смягчается жестокая советская власть. Вернулось множество людей из сталинских концлагерей – с Колымы, из Воркуты и Норильска, из казахстанских степей. Отовсюду, где в земле и в вечной мерзлоте остались лежать сотни тысяч сограждан – без гробов, без надгробий и крестов, голые, с биркой на ноге. Безвинно замученных не в фашистских лагерях, а в своем родном отечестве.

Выжившие и вернувшиеся участвуют в литературной и общественной жизни – ив немалой степени меняют саму ее атмосферу: они ведь знают то, о чем остававшиеся на свободе (которую в свою очередь надо бы, как вы уже знаете из 4-й главы, помещать в кавычки) имеют очень приблизительное представление. Теперь рассказы о лагерях, покрывавших всю страну, и о страшных пытках в следственных камерах слышны во многих домах. И просто невозможно не верить, что такое больше не повторится.

…Всего год назад наш Гагарин – первым в мире! – полетел в космос.

И независимость Кубы, достигнутая в 1959 году, каким-то образом вписывалась в советскую Оттепель, воспринималась как едва ли не наше достижение тоже…

Отпраздновав в марте день рожденья сына, Гайдары всей семьей отправились на Кубу, уже получившую прочное именование – Остров Свободы. Они и представления не имели о том, что их там поджидало в недалеком будущем.

Еще менее могли они себе вообразить отдаленное будущее самого Острова Свободы…

* * *

Весна 1962. Письмо Тимура Гайдара матери в Москву.

«20 мая начинается моя работа в Гаване.

О своем решении ехать на Кубу не жалею. Это абсолютно правильное решение.

Летели мы хорошо. Егор, правда, простудился на острове Кюрасао, где мы провели два дня, но теперь здоров, купается в бассейне. Мы с ним крепко дружим. И вообще все трое живем дружно.

Квартира большая. У Егора отдельная комната с видом на океан и крепость.

Любимое занятие Егора считать этажи в гаванских небоскребах.

Он уже считает по-испански. У него появились первые друзья-сверстники».

«Поразительно яркие воспоминания о революционной Кубе: еще работающая, не развалившаяся американская туристская цивилизация вместе с неподдельным веселым революционным энтузиазмом победителей, многолюдные митинги, песни, карнавалы…

Окна моей комнаты в отеле “Риомар” выходят прямо на Мексиканский залив, внизу плавательный бассейн, рядом с ним – артиллерийская батарея…» (Е. Гайдар, 1996).

В светлое будущее этой страны увлеченно верит в начале 1960-х вся семья Гайдаров. Да и многие в Советском Союзе азартно скандируют: «Куба – да, янки – нет!»

* * *

Перенесемся на полвека вперед – чтобы взглянуть на то, что же в конце концов получилось из революционной Кубы.

Теперь это можно сделать, потому что в июле 2011 года на российские экраны вышел документальный фильм «Родина или смерть» – о Кубе сегодня. Известный режиссер документального кино Виталий Манский рассказывает газете «Московские новости» (22 июля 2011), как он решил снимать Кубу:

«.. Поскольку Фидель по большому счету правит и сейчас, то есть 51 год, то сегодняшняя Куба – как Советский Союз накануне смерти Сталина. Мне показалось, что будет интересно вдруг попасть в тот Советский Союз человеком, знающим, что будет оттепель, застой, перестройка, опять застой. К людям, которые ничего этого не знают.

– Было ощущение, что возможна прямая аналогия?

– Я ее допустил. И, в конечном счете, не ошибся. <…>

– Фильм начинается с эпизода на кладбище, где происходит официальное перезахоронение умерших. Люди вынимают из гробов останки своих близких, руками разламывают их кости, перекладывают в какие-то коробки. Зачем ты начал с этих кадров? Чтобы задать настроение родина или смерть”?

– Я хотел как-то сблизить жизнь и смерть – поставить их рядом в кадре. Придумать такое вообще невозможно. Это за гранью.

В каком бы городе или стране я ни был – непременно хожу на кладбище. Мне кажется, что мир мертвых – очень точный образ мира живых. Ты часто не можешь войти в квартиру, в мир и души людей, но ты можешь их понять, увидев могилу их матери. <… >

– А почему в атеистическом, коммунистическом государстве Куба не сжигают умерших?

– Элементарно не хватает электричества, нет топлива, чтобы сжигать. Им король Испании подарил крематорий. Но нечем заправлять.

– Ты знал, что там так принято?

– Как раз когда мы там были, у нашего водителя подошла очередь освобождать гробницу – это делается через три года после похорон. Потому мы и могли этот эпизод снять, прикинувшись родственниками из-за границы.

– Получить разрешение на съемку нельзя?

– Просто нереально.

– На Кубе сложно подглядеть то, что не очевидно?

– Там очень трудно снимать, во всяком случае, так было год назад, сейчас, говорят, что-то изменилось. У них очень болезненное отношение к собственному имиджу. На встречах с чиновниками мне говорили: “Мы же вас пустили! У нас же десятки заявок со всего мира, мы не пускаем никого, но вам доверились, вы должны быть доброжелательны“. Я в ответ: “О’кей, большое спасибо. Но как я могу быть позитивно заряженным, если знаю, что каждый раз, когда ухожу из дому, там происходит обыск!” И они не сильно это отрицали. Тетка, у которой мы жили, буквально через неделю нас стала выгонять, хотя мы платили ей бешеные деньги. Потому что в ее доме регулярно шел шмон…

Самое страшное для них – разоблачение мифов. Мифами дорожат больше, чем собственно секретами. Думаю, снять в воинской части проще, чем в обычной школе…Оказывается, чтобы на территорию школы попасть, нужно иметь бумагу, подписанную замминистра образования. Есть специальные замминистра образования и замминистра здравоохранения, у которых только одна функция – такие разрешения иностранцам выдавать…

– Что же там такого, чего нельзя показывать?

– Абсолютная бедность. Вместо автобусов, например, фургоны, в них сидят люди. В принципе ничего особенного, но очень страшно, потому что кажется – люди как скот.

…Дети не голые, они все в форме, которая выглядит, может, не столь свежо, как хотелось бы. Но туалеты без канализации, просто дырки, а на Кубе не прохладно. И когда входишь в школу, с одной стороны чувствуешь запах из туалета, а с другой – из столовой, где детей кормят какими-то булками и чаем, это их обед. Стоят школьники, поют гимн. Революционные песни разучивают. Про их счастливое детство.

– Но ведь считается, что кубинское здравоохранение прекрасно. Что иностранцы туда специально ездят лечиться.

–.. Может быть, дело в культурных различиях. Но мне кажется, только в морге можно человека положить на камень.

– Больных кладут на пол?

– На каменные лавки. При нас привозили каких-то окровавленных людей в наручниках. Когда ты сидишь в приемном покое и видишь, как все это происходит… А ведь мы иностранцы, привилегированные, из Советского Союза. Для них России-то не существует. Есть Советский Союз, который изменил идеалам коммунизма.

– Не понимаю, как это соотносится с тем, что на Кубу охотно ездят туристы.

– Огромное количество людей находятся в абсолютнейшем заблуждении, что они были на Кубе. Потому что у них есть билет Москва – Гавана. Они были не на Кубе! Они были на искусственном полуострове под названием Варадеро. Думаю, между Диснейлендом и Америкой куда больше общего, чем у Варадеро с Кубой…

Турист приезжает в Варадеро и, конечно, хочет поехать в Гавану на экскурсию. Для таких вот дотошных специально разработан маршрут… Приезжают в Гавану. Специальная стоянка для автобусов и четкий маршрут по определенным улицам с заходом в кафе, с выходом на площадь – и назад в автобусы.

Перед первой поездкой на Кубу смотрел впечатления туристов в интернете. Ничего понять не могу. Десятый, двадцатый, сороковой альбом – как будто один человек снимает. У всех тетка с сигарой сидит. Почему все туристы – из Кинешмы, Вологды, Москвы, Барнаула – снимают одну и ту же тетку? Приезжаю. Тетка сидит на этом туристическом маршруте, как клоун Дональд в Макдональдсе, держит не сигару, а палку, обклеенную бумагой. И все довольны!

– И все-таки ты увидел там много людей вполне симпатичных.

– Более чем. Они прекрасные. Цивилизованные. Образованные. Заинтересованные. Впитывающие. Абсолютно свои люди… Поскольку нам очень помогало кубинское посольство в Москве, я обещал, что посол первым в России посмотрит фильм. Безумно обрадовала его реакция. Посол сказал: “Оторопь берет от того, что мы увидели. Но если удастся эту картину показать на Кубе, она может совершить революцию в сознании целой нации”».

10. Октябрь 1962 года. Накануне третьей мировой войны, Карибский кризис

Смело повторю, что, отправляясь весной 1962 года на Кубу корреспондентом «Правды» с женой и маленьким сыном, Тимур Гайдар и во сне не мог увидеть, какие события развернутся в ближайшие месяцы в непосредственной близости от его семьи.

Итак, 20 мая 1962 года корреспондент «Правды» приступил к работе на Кубе. А через два дня, 24 мая, Политбюро ЦК КПСС, вдохновленное победой Кубы на Плайя-Хирон, приняло секретное решение о размещении на Кубе советских баллистических ракет. На тот момент – самого мощного оружия.

Незадолго до этого Хрущев сказал в одной из речей, что если США тронут Кубу, то СССР нанесет по ним ответный удар. Почему-то он решил, что обычное вооружение здесь не подходит – только ракеты с ядерными боеголовками смогут удержать США от агрессии против Кубы.

Началась подготовка масштабной операции под названием «Анадырь». Через Атлантику должна была двинуться на судах ракетная дивизия в составе пяти полков. И доставить на Кубу 40 пусковых установок. Дальность полета ракет обеспечивала поражение важнейших объектов на территории США. Как прореагируют на такую нетривиальную новость США – в расчет почему-то не принималось.

12 июля 1962 года в портах Баренцева, Балтийского и Черного морей началась погрузка личного состава и техники на 80 судов морского флота СССР. Общая численность группы советских войск, которую предстояло перебросить, составляла ни много ни мало – 43 тысячи человек. Ни один из них не знал, куда и зачем он плывет. Плавание в водах Атлантики готовилось в обстановке сверхсекретности.

И вновь зададимся вопросом – думал ли Хрущев, что США «не заметят» привезенных ракет и дивизию бойцов?

Или он полагал, что заметят и, утирая слезы, смирятся с ядерными боеголовками в непосредственной близости от своей водной границы?

Тайну своих странных расчетов Никита Хрущев унес с собой.

Постепенно все советские суда доплыли, люди выгрузились и начали потихоньку, главным образом по ночам, монтировать ракеты.

Долго ли коротко ли, но 14 октября 1962 года американский разведывательный самолет У-2, натурально, обнаружил и сфотографировал соткавшиеся из воздуха, пользуясь словами Михаила Булгакова в знаменитом романе «Мастер и Маргарита», стартовые позиции советских ракетных войск. Поскольку спрятать ракеты такой длины абсолютно невозможно. Скоро определены были и типы ракет, нацеленных на главные города США…

16 октября ЦРУ предъявило фотографии советских ракет президенту Джону Кеннеди. Тот, как говорят, в первые минуты не поверил своим глазам.

Сначала США через дипломатические каналы предъявили Советскому Союзу обвинение в том, что по решению советского правительства на острове в течение нескольких месяцев велась подготовка к нанесению ракетно-ядерного удара по США.

…Как писал впоследствии Тимур Гайдар о мечтах своего маленького сына – не слабо!

Советские же дипломаты повели себя примерно так, как Аннушка в упомянутом романе Булгакова, поднявшая на лестнице и прикарманившая оброненную Маргаритой брильянтовую подковку: «В голове у Аннушки образовалась вьюга: “Знать ничего не знаю!.. Ведать ничего не ведаю!..”».

Самое же смешное, что на этот раз советские дипломаты действительно говорили правду (что не часто им удавалось). Они знать ничего не знали о том, что на самом деле происходит на Кубе. Не знали, что часть завезенных ракет уже оснащена боеголовками. И что военное командование на острове наделено полномочиями на месте самостоятельно принимать решение об их применении. То есть – о начале третьей мировой войны. Так сказать, в рабочем порядке – даже без решения главы советского государства.

22 октября правительство США объявило своей стране и миру, что на Кубе обнаружены мощнейшие советские ракеты.

Реакцию американцев легко предугадать. Они не привыкли, чтоб им на головы бросали бомбы или пуляли по их городам ракетами. Прежде всего – по той причине, что на их материке никаких войн давным-давно не велось.

Через 15 минут после заявления американского президента Фидель Кастро, главнокомандующий военными силами Кубы, объявил боевую тревогу и всеобщую мобилизацию. Вот кто был на подъеме, детски радуясь ситуации! Появилась возможность раз и навсегда проучить проклятых янки – под прикрытием грозных советских ракет!

А Джон Кеннеди, выступая по телевидению 22 октября, в качестве первых шагов объявил полную морскую блокаду Кубы. Президент США отдал приказ – вывести в Карибское море флот и привести в боевую готовность стратегическую авиацию. В море вышли восемь авианосцев, два крейсера, тринадцать подводных лодок и сотни других кораблей.

Ариадна Павловна Бажова-Гайдар вспоминает:

– …Нас обстреляли – вошел корабль с гусанос и обстрелял гостиницу, где жили все советские. В какой-то момент ситуация достигла пика. Шел советский корабль, прорывая морскую блокаду. Если судно пропустят – войны не будет. Если судно не пропустят – будет война. И однажды ночью я открываю балконную дверь и вижу – весь океан в огнях. Закрыла балкон, легла. И Егорка рядом со мной. Что делать? Тимур, конечно, в посольстве, там у него свои задачи. Один из наших военных, которые прибыли на Кубу тогда, говорил: «Ариадна, вы не беспокойтесь, я за вами с Егором на последнем бэтээре приеду». Ну, я думаю, а куда этот БТР-то пойдет, в океан? И я тогда подумала, что нам надо утопиться с Егорушкой, не сдаваться же в руки гусанос. Сначала, думаю, Егорушку утоплю, потом сама утоплюсь. Серьезно, была такая мысль. Безвыходность положения – входит американский флот, начнутся аресты, прежде всего, конечно, нас, советских граждан, прикончат…Моя невестка Маша потом спрашивала: «Вы хотели Егорушку утопить – это правда?» Я говорю: «Правда, хотела».

…Да, знаменитые американские морские пехотинцы, танковые и другие дивизии готовились к боевым действиям.

Советскому Союзу предъявлен ультиматум – безотлагательно удалить советские ракеты с территории острова.

Хрущев закусил удила, и правительство СССР оповестило мир, что «нанесет самый мощный ответный удар». Были приведены в повышенную боевую готовность все вооруженные силы Советского Союза. И в первую очередь – ракетные войска стратегического назначения.

Мировая война, а точнее – война на уничтожение всего мира – встала на пороге.

Совершив свою авантюру, Хрущев был вынужден теперь напряженно размышлять над тем, как же из нее выходить. И когда ему стало совершенно ясно, что США ни в коем случае не потерпят советских боеголовок у себя под боком и полны решимости убрать их любой ценой, он 26 октября направил Джону Кеннеди примирительное послание.

27 октября наступила «черная суббота» кубинского (или, как его обычно называют у нас в стране, Карибского) кризиса. Был сбит американский самолет-разведчик, летчик погиб. Над Кубой дважды в сутки проносились – с целью устрашения – американские эскадрильи.

А Кеннеди и Хрущев – в данный момент вершители судеб мира – вели неустанные переговоры.

28 октября советское правительство согласилось с требованием президента США – в обмен на заверение в соблюдении территориальной неприкосновенности острова, а также – в конфиденциальном порядке – в выводе американских ракет с территории Турции и Италии.

Второго ноября президент Кеннеди объявил американскому народу, что СССР демонтировал свои ракеты на Кубе.

С пятого по девятое ноября ракеты с Кубы были вывезены. И отправились в долгое обратное плавание через Атлантику…

21 ноября США отменили морскую блокаду.

12 декабря 1962 года завершился вывод советских войск и вооружения с Кубы.

…Конечно, в сознании маленького Егорки, как впоследствии и в памяти взрослого Егора Тимуровича, эти события неясны, спутаны, размыты. Тридцать с лишним лет спустя он помнит батарею рядом с бассейном. Помнит, что здание, где живут «дипломаты и специалисты из Восточной Европы, периодически обстреливают. Наша батарея стреляет в ответ…»

То есть игра в солдатики оживает на глазах – превращается в настоящую войну. Какой шестилетний мальчик не мечтает об этом? «Из окна виден лозунг в желтом неоне: “Родина – или смерть!” и в голубом: “Мы победим!”… Прямо по траверсу – всегда американский разведывательный корабль…»

В доме Тимура Гайдара – морского офицера, сотрудника военного отдела «Правды», участника боев в Плайя-Хирон – постоянно толкутся советские военные из группы войск, переброшенных на Кубу.

«Они иногда берут меня с собой в казармы, дают лазить по танкам и бронетранспортерам. У нас дома в гостях Рауль Кастро, Эрнесто Че Гевара. Отец ездит с Че Геварой стрелять по мишеням из пистолета» (Е. Гайдар, 1996).

…Впоследствии сугубо штатский облик Егора Гайдара будет многих обманывать и давать пищу клевете недоброжелателей. На самом деле люди армии с раннего детства – его привычная среда. И впоследствии проблемы армии всегда были ему, сыну отважного офицера, понятны и близки.

11. Фидель Кастро и его Остров Свободы

…Через много-много лет взрослый Егор Гайдар объяснял на радиостанции «Эхо Москвы» всем, кто привык считать Фиделя Кастро убежденным коммунистом, то самое, что стремился объяснять людям всю свою недолгую жизнь. А именно – что в общественной жизни все обстоит много-много сложней, чем им кажется. И одна из этих сложностей такова:

– Фидель не был коммунистом. Он по своей природе антиамериканист. Его интересует не успех коммунистической идеи в мире, его интересует нанесение максимально возможного ущерба США. Когда и для того, чтобы это сделать, надо было заключить тесный союз с Москвой, он стал коммунистом.

Рассказывая, Гайдар открывал слушателям глаза на трагедию этого человека.

…В начале своей деятельности Кастро старался по возможности сузить американское влияние в Латинской Америке. Американская империя действительно медленно демонтировалась. На Кубе уже 25 лет правил Батиста (режим которого Егор Гайдар называет «более чем отвратительным»), которого так или иначе поддерживали США (наверно, понимая, что может быть и хуже).

И вот Кастро, «с его харизмой, бесконечной храбростью», замечательным умением командовать войсками, будучи выслан в Мексику, снаряжает там экспедицию из 82 человек. Они высаживаются на Кубе. Против них – 40-тысячная армия Батисты, которую Егор Гайдар называет кровавой, готовой к массовым убийствам «всех, кто подозревается в сочувствии повстанцам». При таком соотношении сил через два с половиной года Кастро вступает в Гавану. И оказывается первым человеком, который способен противостоять американцам в Латинской Америке.

И что дальше? «…Он остается после этого президентом, в общем-то, маленького острова. А он себя не мыслит никогда в этих категориях. Он, по меньшей мере, Боливар, латиноамериканский Ленин – это для него важно. Что ему это президентство на Кубе?»

…Тут придется все-таки сказать два слова про Боливара, весьма кстати упомянутого Егором Гайдаром.

Кто вспомнит из «Евгения Онегина»?

…Надев широкий боливар,
Онегин едет на бульвар
И там гуляет на просторе…

Симон Боливар родился в Южной Америке, в Венесуэле, а юность провел в Европе, в первые десятилетия после Великой Французской революции – и именно под ее впечатлением дал клятву посвятить жизнь освобождению Южной Америки от испанцев и португальцев, то есть сделать ее независимой. И это ему в немалой степени удалось. Его повстанческая армия принесла на своих штыках независимость Венесуэле (и народ дал ему именование Освободителя) и еще нескольким большим территориям, которые, получив таковую, образовали новые государства – Колумбию, Эквадор. В 1818 году Боливар собрал в Венесуэле конгресс, который провозгласил равенство всех граждан бывших испанских колоний, независимо от цвета кожи и вообще этнической принадлежности. А там каких только оттенков кожи и смешения этносов не было! Так что это решение – которому народ Южной Америки дальше, представьте себе, в основном следовал, – стало поистине эпохальным. А когда Боливар освободил Перу, то на территории Верхнего Перу образовалась республика, и в честь Освободителя ее назвали Боливией…

Но главная цель Боливара – объединение всех южноамериканских государств – оказалась утопичной. На его глазах появилось много желающих возглавить маленькие отдельные государства. И потом в течение всего XIX века шли беспрерывные войны между ставшими независимыми латиноамериканскими странами. А Боливар, умерший в 1830 году, остался в истории русского костюма – жесткий цилиндр с широкими полями (вот почему «надев широкий боливар…»), особенно модный в начале 20-х годов XIX века, получил название боливар…

…Те, кто работали в первых правительствах новой Кубы, рассказывали Егору Гайдару – они приняли решение эмигрировать в тот самый момент, «когда поняли, что Куба для Фиделя Кастро не имеет вообще никакого значения».

Увы, это очень похоже на то, как Россия революционного 1917 года рассматривалась Лениным исключительно как запал для мировой революции. Запалим Россию – и полыхнет (он в это свято верил) по всему миру. Так Куба была для Фиделя, пояснял Гайдар, хорошо знавший этого человека, инструментом «в программе-минимум – антиамериканской революции Латинской Америки, по программе-максимум – разрушения США».

Маленький, но смышленый Егор что-то видел, и тогда в суматохе Карибского кризиса что-то его удивляло. Но что именно – он, конечно, понять не мог. И только много позже узнал от отца, какие действительно экстремистские чувства и намерения владели Фиделем Кастро в тот страшный для всего мира момент.

Есть такое хорошее русское слово «оголтелость». Ничуть не хуже, между прочим, «экстремизма». Так вот, Фидель и был в те дни оголтелым.

Оказалось, что во время Карибского кризиса он просто впал в ярость – именно в тот момент, когда заключили соглашение с американцами, позволившее избежать мировой войны! «Он же с Микояном, – вспоминал Егор Гайдар, – который прилетел к нему объяснить суть этого соглашения, просто разговаривать не хотел. Отец с ним был тогда, он мне рассказывал подробности этого визита. Ему было наплевать, что погибнет Куба, наплевать, что погибнет мир, – важно было, что погибнут США».

Храбрый ли человек Фидель Кастро? Несомненно. Даже очень. И к тому же весьма талантливый военный командир, умеющий побеждать при огромном перевесе сил противника.

А можно ли сказать, что он – герой? В каком-то узком смысле – да. Храбрец, готовый рискнуть своей жизнью, может рассчитывать на имя героя. И все-таки для окончательного решения надо постараться ответить еще на один очень важный вопрос: и что же, много ли хорошего принес Фидель Кастро, героическими усилиями захватив власть, своей Кубе?

Нисколько. И даже шестилетний Егор (на примере с гниющими фруктами, о которых дальше) видел: что-то тут не то. А потом-то все увидели, как Куба голодает, одну курицу в месяц выдают на семью… И люди в отчаянии уплывают с Острова Свободы на легких джонках, надеясь причалить хоть к какому-либо другому берегу. Пускаются в опаснейшее, с пятидесятипроцентным риском погибнуть, плавание с малыми детьми – от хорошей жизни уж наверно так не поплывут?..

Так что героизм бывает очень даже разный.

Но Егор ничего пока об этом не знает. Он даже еще не учится в школе. Сидит на пляже под пальмами, плавает и ныряет, занимается в секциях… Отец его пишет своей матери: «Егорка хороший, добрый парень. Похож на деда. Сильный. У него широкие плечи. Загорел. Его все любят. Но это пока – потом все будет как у всех».

Как в воду смотрел.

Теперь о фруктах. Оказалось, что на Кубе, где они, кажется, растут сами собой, как в России – грибы, их в магазине нельзя купить за деньги – столько, сколько хочешь. Фрукты здесь – «по карточкам», то есть столько-то граммов на один талончик, не больше. А под Гаваной, совсем неподалеку, они лежат целыми горами! И гниют на жарком солнце.

Ум Егорки работает непрерывно – так он у него устроен. И он думает, думает и не может понять – почему же какой-нибудь продавец не может погрузить эти фрукты на тележку или на грузовик – и привезти их к ним, сюда?! И продать – может быть, даже подешевле, чтобы скорей купили, раз они уже гниют!

Оказывается, нельзя. Оказывается, это называется спекуляция. И за это могут посадить в тюрьму!

…Егорка не знает, что в его стране это придумано на 30 лет раньше, и Куба только берет с нас пример – она строит социализм по образцу Советского Союза.

Через 40 лет Егор Гайдар сам напишет в одной своей знаменитой книге: «Закон от 7 августа 1932 года запрещал людям, умирающим от голода, под страхом жестокого наказания брать зерно, гниющее на складах или сваленное у железнодорожных станций».

«…Идет время, вижу, что отец в разговорах с кубинскими друзьями все чаще начинает раздражаться, все время говорит о каком-то НЭПе. Возвращаясь домой, ругает идею экспорта революции. И это тоже пока за пределами моего разумения. Я твердо убежден: Советский Союз, лидирующий в космосе, приходящий на помощь борющимся против империализма народам – оплот мира и справедливости. Моя страна – самая лучшая страна в мире, за ней будущее, мы стоим за правое дело и в нелегкой борьбе его отстоим. Простой, веселый, романтичный мир. Главное, не трусь, храбро бейся с врагами – и победа не заставит себя ждать» (Е. Гайдар, 1996).

12. 1962–1963. ПОсле кризиса. Семейная переписка

1962. Письмо мамы Егора его бабушке в Москву

«Дорогая Лия Лазаревна. Все у нас хорошо. Все утихает, и жизнь входит в привычную колею. Тимур все это время очень много работал, жил на нервах, много курил и сейчас чувствует себя неважно. Наверно, это реакция после большого нервного напряжения…

Егорушка веселый, черный, крепкий. Плавает хорошо, ныряет с бортика бассейна на самом глубоком месте, пока еще “солдатиком”, но учится нырять головой.

Все ваши письма читаем по многу раз. Егорушке очень нравятся сказки. Мама ему ничего не рассказывает, у нее мысли заняты совсем другим. С удовольствием читали “РВС” и “Хоттабыча”. Перечитали уже несколько раз и мы, и все Егоркины друзья, а друзей у него много – целый полк.

Егор завоевал себе “ведущее положение” в группе. Если играют в войну, то он маршал, если соревнования, то он судейская коллегия, и так во всем…

…Если представится возможность, пришлите нам еще немного грибов, узкую резиночку, пару чулок для меня. Есть проблема более сложная – обувь для Тимура…С обувью здесь плохо, а его запасы истощаются с катастрофической быстротой.

…Вчера все вместе ездили на башню памятника Хосе Марти. С Егором были три его друга. Вся компания получила огромное удовольствие. Внизу башни – музей, в котором хранится машина, на которой Фидель Кастро спустился с гор Сьерра-Маэстра, и пулемет. Географию Кубы Егор знает отлично. Да и повидал он больше, чем я, потому что часто ездил в интересные поездки с нашими друзьями. С ним любят ездить и показывать ему новое. В Советском цирке он “свой человек” и знаком со всеми медведями».

Примечание. Хосе Марти (1853–1895), национальный герой Кубы, возглавил в свое время борьбу кубинцев против испанского владычества; основал Кубинскую революционную партию.

Кинорежиссер-документалист Виталий Манский пятьдесят лет спустя расскажет журналистам:

«…На территории Гаваны с 1959 года не построено ни одного здания. Город после революции подвергался только разрушению. Такое ощущение, что там есть следы атомной бомбардировки.

– Советские специалисты не построили никакого “дворца науки”?

– Возможно, и построили. Но я с детства помню, как Брежнев в соломенной шляпе целуется с Фиделем у памятника Хосе Марти. Для меня было абсолютным открытием, что этот памятник появился в 1956 году. То есть даже памятник Хосе Марти поставил Батиста».

Письмо Егора в Москву тете Шуре

«Тетя Шура!

А ты бы испугалась подняться на 50-этажный дом? (Это – высота памятника Хосе Марти. – М. Ч.).

Я уже ужу рыбу. Хорошо бы ты приехала сюда. Я тружусь в группе. Мы делали там елочные игрушки, коврики.

Я накрываю на стол и убираю со стола. Иногда сметаю пыль и часто прибираю игрушки в своем столе. Здесь их у меня не так много, как в Москве…»

Подпись печатными буквами – «Егор». Рисунок: кораблик на гребне волн.

Письмо Егора в Москву бабушке

«Баба Лия!

Я попросил маму написать под диктовку, потому что писать надо много, а я быстро устаю.

Сказка про собаку мне очень понравилась. Наверное, она задерживала на границе шпионов.

Моих товарищей зовут: Юра Новицкий, Гена, Андрюша, Миша, Лола. Мы играем в войну, в мяч, в эстафету, устраиваем спортивные соревнования, в одном из них я вышел на первое место, я набрал 84 очка. А идущий после меня Гена набрал только 69. А в другом соревновании, в котором Юра вышел на первое место, я занял второе из-за эстафеты и плавания, так как я в них не участвовал. И то Юра набрал 28 очков, а я 27.

Пришли мне, пожалуйста, много, много солдатиков.

Из лука я уже научился стрелять метко. Мы даже состязаемся с папой, и он мной доволен.

Каждое утро я подтягиваюсь на руках 12 раз. У черной рубахи, если ты ее помнишь, рукава стали мне до локтей.

Ну вот и все».

Печатными буквами – «Егор». Рисунок: вагон, на котором написано – «Оружие».

Приписка:

«Спасибо тебе за конфеты. Мы их экономим, чтобы были для развода всегда в кулечке. Как в Риге».

Рига – это воспоминание о том, как они всей семьей жили на Рижском взморье, в знаменитом писательском Доме творчества в Дубулты.

После моря и книжек больше всего Егорка любит своих солдатиков. Да, пожалуй, больше шахмат. Там, конечно, тоже войско…»

Весна 1963-го. Письмо Егора бабушке в Москву

«Баба Лия, здравствуй! Я тебе напишу, что надо послать: 1) кубики, 2) солдат, вы мне не всех послали, 3) книжки, если наши не придут. А вообще как вы узнаете, если наши не придут? Давайте я вам напишу. Пришли мне оружие, а то у меня совсем на нуле. Пожалуйста, обуви!

Часть вторая

Я живу хорошо. Хожу на площадку. И вот смотри: у нас на площадке сначала в первый раз было 9 человек, потом стало 20 человек, и вот теперь 31. Книгу Дети капитана Гранта мы читаем с удовольствием.

Часть третья

Я был пока в провинции Матансас, в Варадеро. Это очень хороший пляж, с песком. Еще я был на двух пляжах: 1) Санта-Мария, 2) Мариэль, 3) пляж очень хороший. Мы не знаем, как его название, но я думаю лучше всего его назвать “детская площадка, смешанная с пляжем”. Но вы не думайте, что из-за того, что я его так назвал, на нем мало песка. На нем очень даже много песка. Я хочу побывать в провинции Ориенте, в горах Сьерра Маэстро, на пике “Туркин”. Еще я хочу побывать в провинции Лас-Вегас на Плайя Хирон и Плайя Ларга. Еще я очень хочу побывать в провинции Камагуэй.

Часть следующая

Дома я собираю марки, читаю, иногда сам пишу и считаю. Когда я ездил с мамой в библиотеку, я решал столбиками и довольно неплохо. У меня сейчас за столбики только 3 раза 5, а за письмо 5 бывает реже.

Поздравляю тебя, тетю Шуру и Люду с днем 8 марта. Егор».

19 марта 1963. Из письма мамы Егора его бабушке из Гаваны в Москву

«У Егорушки очень весело прошел его день рождения. Было 17 его друзей и подружек. Много подарков, шуму, плясок, песен. Он доволен. Мы с Тимуром старались. Хочется, чтобы этот необычный день рождения запомнился ему».

21 мая 1963. Из письма мамы Егора его бабушке из Гаваны в Москву

«В июле мы собираемся в отпуск. Егор решил поделить время между Свердловском и Дунино. Он деятельно собирается. Готовит подарки: морские ежи, раковины, звезды заполняют всю нашу квартиру. Не решен еще вопрос: как быть с крокодилами и черепахами. Шуре просит передать – пусть готовит место для крокодила (длина два метра), для черепахи немного меньше».

13. «Р. В. С.»

Повесть деда Гайдара «Р. В. С.» – одна из самых-самых ранних и самых любимых книжек. Ее читает Егору сначала мама. А потом он перечитывает ее сам.

Там, в разгар Гражданской войны, Димка и Жиган, рискуя едва начавшейся своей жизнью, помогают раненому красному командиру – спасают его от петлюровцев, которые обязательно расстреляют этого симпатичного дядьку, если обнаружат его в сарае, под соломой.

Они приходят к нему потихоньку, приносят еду и ведут разговоры. И предупреждают незнакомца, что их уже, кажется, выследили.

«Что же, – сказал он, – будьте только осторожней, ребята. А если не поможет, ничего тогда не поделаешь… Не хотелось бы, правда, так нелепо пропадать…

– А если лепо?

– Нет такого слова, Димка. А если не задаром, тогда можно».

В детстве все важное запоминается в сто раз прочней, чем позже. И Егорка навсегда запомнил эти слова. Принял их к сведению. И взял на вооружение.

.. Когда уж совсем стало ясно, что вот-вот придут обыскивать сарай и выведут из него незнакомца расстреливать, Жиган, который чувствовал себя виноватым в том, что их выследили, вызвался пробраться к красным в город с запиской от незнакомца.

«Так и решили. Торопливо вырвал незнакомец листок из книжки. И пока он писал, увидел Димка в левом углу три загадочные буквы “Р. В. С.” и потом палочки, как на часах.

– Вот, – проговорил он подавая, – возьми, Жиган… ставлю аллюр, два креста. С этим значком каждый солдат – хоть ночью, хоть когда – сразу же отдаст начальнику. Да не попадись смотри».

И кто же откажется бежать с важнейшим делом – аллюр два креста?.. Егорка замирал от этих слов. А что Р. В. С. – это Реввоенсовет, то есть Революционный Военный Совет, – он давно знал.

Рысью мчится Жиган по знакомым тропкам, чуть не попадает в руки недобрых конников.

«Не вбежал, а врезался в гущу леса Жиган. Напролом через чащу, через кусты, глубже и глубже. И только когда очутился посреди сплошной заросли осинника и сообразил, что никак не смогут проникнуть сюда конные, остановился перевести дух».

Добегает до города, где стоят красные, вручает записку в штабе…

«И что тут поднялось только! Забегали все, зазвонили телефоны, затопали кони…

Затрубила быстро-быстро труба, и от лошадиного топота задрожали стекла.

– Где? – Порывисто распахнув дверь, вошел вооруженный маузером и шашкой командир. – Это ты, мальчуган? Васильченко, с собой его, на коня…

Не успел Жиган опомниться, как кто-то сильными руками поднял его с земли и усадил на лошадь. И снова заиграла труба.

– Скорей! – повелительно крикнул кто-то с крыльца. – Вы должны успеть!

– Даешь! – ответили эхом десятки голосов».

И Егорка, слушая мамино чтение, тоже кричал про себя – «Даешь!»

Он был там, на коне… Он тоже мчался спасать незнакомого командира. Он не хотел, чтобы раненого человека вытащили из сарая и расстреляли.

* * *

…Но когда же и учиться быть смелым, честным и верным человеком? Когда настает внезапно (а она не настает иначе) пора проверки твоей смелости, и от того, есть она у тебя или нет, зависит, спасешь ли ты человека и спасешься ли сам, – тогда учиться, извините, поздно. Это уже тот самый момент, когда становится вдруг ясно – выучился ты или нет.

Нет, этому учатся именно в детстве – на примере отца, старших друзей и еще по книжкам! И лучше всего это делать, пока еще не пошел ты в школу и не надо каждый-каждый день учить уроки. Пока еще весь огромный день целиком принадлежит тебе – и ты можешь быть наедине с героями увлекательной книжки сколько тебе влезет. И представлять себя на месте каждого из храбрых героев. И думать – поступил бы ты так же на его месте? Струсил бы или не струсил? Спас бы ты жизнь командиру Сергееву, как Жиган? Или провалил бы все дело, загробил людей и себя?..

А если кто скажет тебе: «Да не слушай ты эту чушь! Это вона когда было! Тебе это не понадобится! Никакой такой “проверки” моральных качеств у тебя лично никогда не будет! А будешь спокойно жить, зарабатывать деньги и попивать по вечерам пивко», – ты ему не верь!

Будет, будет в жизни такая проверка. За всех девочек– не ручаюсь. А у мальчиков – будет у всех. И от того, как ты поступишь в тот момент, будет зависеть дальнейшая твоя жизнь.

Будешь ли ты ворочаться без сна ночами и, может быть, даже глотать слезы, скрывая их от жены и детей. И изнывать от презрения к самому себе. Уговаривать себя: «Да ничего особенного, один я, что ли? Все так делают». Но не помогут здесь самоуговоры.

Или, наоборот, поступишь так, что зауважаешь себя. И будешь гордо, со знанием дела объяснять маленькому сыну, что означает поговорка, так нравившаяся Пушкину, – «Береги честь смолоду».

14. Майн Рид

О Майн Риде Егор скорей всего узнал раньше, чем стал читать его книги. Узнал из Чехова – как многие в России. Потому что рассказ Чехова «Мальчики» читают (имею в виду те семьи, где вообще – читают) обычно раньше, чем романы Майн Рида. Начало этого рассказа так и помнится с самого детства: «Володя приехал! – крикнул кто-то на дворе. – Володичка приехали! – завопила Наталья, вбегая в столовую. – Ах, Боже мой!».

Второклассник-гимназист привез домой на зимние каникулы товарища. И тот глубоко поражает своим поведением Володиных сестер:

«Чечевицын весь день сторонился девочек и глядел на них исподлобья. После вечернего чая случилось, что его минут на пять оставили одного с девочками. Неловко было молчать. Он сурово кашлянул, потер правой ладонью левую руку, поглядел угрюмо на Катю и спросил:

– Вы читали Майн Рида?

– Нет, не читала… Послушайте, вы умеете на коньках кататься?»

(Тогда малознакомые мальчики и девочки из приличных семей обращались друг к другу на вы.)

Но Чечевицын, погруженный в свои мысли, Кате не отвечает.

«Он еще раз поднял глаза на Катю и сказал:

– Когда стадо бизонов бежит через пампасы, то дрожит земля, а в это время мустанги, испугавшись, брыкаются и ржут.

Чечевицын грустно улыбнулся и добавил:

– А также индейцы нападают на поезда. Но хуже всего это москиты и термиты.

– А что это такое?

– Это вроде муравчиков, только с крыльями. Очень сильно кусаются. Знаете, кто я?

– Господин Чечевицын.

– Нет. Я Монтигомо Ястребиный Коготь, вождь непобедимых».

Господин Чечевицын потому грустно улыбается, что он-то знает, кто он, а девочки не знают. Его жребий брошен – он со своим однокашником, второклассником Володей (тогда в гимназию поступали обычно в девять лет – после приготовительного класса, так что друзьям примерно по 10–11 лет), в ближайшие дни бежит в Америку. У них «уже все готово: пистолет, два ножа, сухари, увеличительное стекло для добывания огня, компас и четыре рубля денег».

…Но вот открыта и книжка Майн Рида «Затерянные в океане». Конечно, про приключения в море! Море – то самое, которое плещется здесь, в Гаване, прямо под их балконом, – вообще интересует Егора больше всего.

Через много лет он напишет, что все детские годы, и даже еще в десять лет, он «буквально бредил морем и был убежден, что мне уготована морская служба, судьба флотского офицера. Интереснее этого, считал я, нет ничего на свете».

Книжка начинается так:

«Ширококрылый морской коршун, реющий над просторами Атлантического океана, вдруг замер, всматриваясь во что-то внизу. Внимание его привлек маленький плот, размером не больше обеденного стола. Два небольших корабельных бруса, две широкие доски с несколькими небрежно брошенными на них полотнищами парусины да две-три доски поуже, связанные крест-накрест, – вот и весь плот.

И на таком гиблом суденышке ютятся двое людей: мужчина и юноша лет шестнадцати. Юноша, видимо, спит, растянувшись на куске мятой парусины. А мужчина стоит и, прикрыв глаза от солнца ладонью, напряженно всматривается в безбрежные дали океана.

У ног его валяется гандшпуг…»

Кого не удивишь редким морским термином, это Егора: по большей части все ему знакомы. Только спросите, и он сразу ответит, что гандшпуг, или аншпуг – это рычаг для передвижения тяжестей на корабле. Ему помогает память – если он узнает что-то новое, то запоминает с одного раза навсегда. Ну и потом – ведь он будет моряком, как папа. Так что он должен знать про море все.

Егорка жадно читает роман. Ему интересно все – и как люди с корабля, потерпевшего крушение, стремятся спастись, и мир тех, кто населяет океанские воды. А кто лучше Майн Рида расскажет об обитателях морских глубин?

«Стайку долгоперов, поднявшихся в воздух, по ошибке легко принять за белокрылых птиц. Но сверкающий – особенно на солнце – блеск чешуи говорит о том, что перед нами рыбы.

Какое это очаровательное зрелище!…Сколько раз долгие часы скуки, томящие пассажира корабля, когда он сидит на корме, неустанно глядя на бесконечное водное пространство, сразу сменялись веселым оживлением при виде стайки летучих рыб, внезапно, сверкая серебром, поднявшихся из глубин океана!»

«Еще бы! – бормочет себе под нос Егор. – Я тоже бы оживился… Сидишь на палубе – и вдруг летит стая рыб!» Да еще, оказывается, существуют разные их виды – например, летучки. «…Выскакивая из воды, летучки пролетают до ста метров…» – ничего себе! – «.. и опускаются на воду. Нужно сказать, что летают они тяжеловато». Ага, тяжеловато!.. Сто метров над водой!

А рыба-долгопер, спасаясь от преследователя, «мчится в воде, изо всех сил работая хвостом. Вот она поднялась к самой поверхности, высунула из воды голову… Мгновение – и сильный толчок – удар хвостом выбрасывает рыбу из воды.

О силе толчка можно судить по тому, что рыба поднимается на четыре, пять и даже шесть метров над водой. И она летит сто, полтораста и даже более метров».

Читая, Егор напруживает мышцы, старается повторить силу толчка – и сам чуть не вылетает со стула на стол.

«Против ветра летучая рыба летит дальше, чем по ветру».

Вот это понять невозможно. Как это? По каким же физическим законам?.. Но одно Егор знает твердо – он хочет только так! Чтобы против ветра – быстрее и дольше, чем по ветру!

Он читает не отрываясь, впивается в каждую страницу. Матрос и пятнадцатилетний подросток должны погибнуть в безбрежном океане от голода и жажды – ведь у них нет ни капли пресной воды!…Но вот и еще одна парочка – с того же потонувшего парохода. Это африканец, которого зовут Снежок; он был невольником, потом стал свободным. Мама объяснила Егору, что эпоха Майн Рида – эпоха, когда из Африки в Америку еще возят людей, которых насильно сделали рабами. И вот этот Снежок сумел спасти восьмилетнюю девочку, которую ему поручили отвезти в Америку. И теперь он с маленькой девочкой на руках посреди океана: «на нескольких деревянных обломках, без еды, без капли питьевой воды. Ужасное положение, от которого самый мужественный человек может впасть в полное отчаяние!»

И дальше – слова, которые заставляют Егора остановиться: «Но Снежок не знал, что значит отчаиваться».

Не знал, да и все тут! Это неплохо, думает Егор, просто не знать, что такое отчаяние, страх…

Егорка хочет быть именно таким человеком! Не подавлять в себе эти очень плохие, недостойные мужчины чувства (ему, например, если быть честным, не раз приходилось это делать), а вообще их не знать!

…И тут пошли приключения за приключениями. Маленькую Лали смыло в океан. За ней кинулся матрос. Но плот уносило течением быстрей, чем он плыл со своей ношей. А тут за ними стала охотиться акула! Тогда в воду кинулся Снежок.

Вот почему ловцы жемчуга, которые всё это знают, не боятся встречи с акулой! Они просто носят в петле на поясе особую такую палку, называют ее «эстака» – «заостренная с обеих сторон и для крепости обожженная в огне». И как только хищник на них бросается: «…ловцы, дождавшись, когда тот проделает свое водное сальто, выгнувшись брюхом наружу, и откроет огромную пасть, ловко суют эстаку в пасть хищника, и ему остается только убраться восвояси с разинутой пастью или же закрыть ее, себе на погибель… Молот-рыба – свирепый хищник, и ее боятся больше, чем какую-либо другую акулу. Несомненно, однако, этот страх наполовину вызывается ее внешностью».

Вот эти-то слова и есть самые главные! У Егора горели щеки от напряжения и волнения. Нет, акуле не удастся напугать его своей свирепой внешностью! Недаром говорится: предупрежден – значит вооружен.

Как же важно все это запомнить!

Егорка, конечно, читает немного иначе, чем многие его сверстники. Он хочет что-то извлечь из каждой книжки и запомнить насовсем.

Ведь вот, например, когда ты окажешься в воде лицом к лицу с рыбой-молот, то книжки-то под рукой у тебя не будет! Надо заранее наизусть знать, как именно действовать, чтобы спасти себя, но главное – других! Тех, за кого ты отвечаешь. А в том, что ему непременно придется за кого-то отвечать, у Егорки нет никаких сомнений с самого раннего детства.

Сейчас было ясно, что срочно нужна эстака. Хотя о жемчуге поблизости он не слышал, но акула может встретиться в любой момент. Нужно просить маму пришить к трусикам такие специальные ножны. А пока надо, не откладывая, тренироваться – работать над просовыванием эстаки в акулью пасть. Здесь нужна прежде всего резкость – это понятно.

И Егор, оставив на время книгу, начинает делать резкие выпады перед зеркалом, пока что зажав в руке столовый нож.

15. Команда Тимура

Когда Егор читал «Тимура и его команду» – мучительно мечтал, чтоб у него была такая команда. И чтобы они все вместе делали что-то самое важное. Для разных людей. А еще лучше – для всей страны. Но это, наверно, очень трудно. Егорка вздыхал. Даже, наверно, совсем невозможно.

Он читал – и, конечно, еще и представления не имел о том, насколько необычной, смелой была книга его деда в те дни, когда она писалась. Книжка призывала всех людей доверять и верить друг другу. А страна жила в страхе. Плакаты и газеты призывали не верить никому на свете. Не только незнакомой девочке, случайно оказавшейся в твоем доме (помните записку Тимура Жене? «Девочка, когда будешь уходить, захлопни покрепче дверь»), но отцу, матери, брату, другу…

У маленького Тимура Гайдара (будущего отца Егора) арестовали мать (будущую Егоркину любимую бабу Лию) и отчима. И Тимур обязан был поверить, что они – «враги народа»!..

Одна школьница 1937 года вспоминает о том, как в тот год страна была заражена «всеобщей подозрительностью. Например, в рисунках на обложках школьных тетрадей мы, школьники, выискивали какие-то тайные знаки и надписи, которые якобы могли нанести “враги народа”. Слова “Ленин” и “Сталин” не разрешалось писать с переносом. В 1937 году в журнале “Пионер” напечатали пионерскую игру “Тайна белой ромашки”, суть которой заключалась в том, что всем ребятам пишутся письма такого содержания: “Если ты не трус и хочешь узнать тайну белой ромашки…”. Нужно по определенным знакам идти к определенному месту, где лежала такая же записка, направляющая, куда идти дальше. Все это заканчивалось адресом школы, где прибывшему вручалась конфета “Белая ромашка” и начинались игры и танцы. Мы ухватились за эту идею и решили организовать игру, назвав ее “Тайна черной смородины”. Конфет “Белая ромашка” мы в магазине не нашли, купили “Черную смородину”. Печатными буквами, чтоб не узнали по почерку (нас было трое ребят), мы написали всем одноклассникам, оставшимся летом в городе, такие письма, послали их по почте, определили маршруты, показали их стрелками на заборах, в день встречи купили конфет “Черная смородина” и пошли в школу, чтобы встречать там наших ребят. И вот по дороге в школу нас задержал мужчина, который представился как сотрудник НКВД и привел нас в комендатуру НКВД, где мы и просидели с полдня. Видимо, пока проверяли наши личности. Оказалось, что все написанные нами письма изъяты по почте, и мы оказались в комендатуре…» Ее рассказ записал историк В. Бердинских; участникам происшествия было по 14 лет – столько же, сколько Тимуру, герою повести Аркадия Гайдара.

Еще одно воспоминание о второй половине 30-х, о тогдашней атмосфере: «С 1934 года, то есть с тех пор как прошла первая чистка партии, люди стали удаляться друг от друга. Если раньше наша семья состояла из 12–13 человек и никогда не бывало ссор, то сейчас не уживаются даже отец с сыном. Мне кажется, что этот разлад порожден сталинской политикой. Стали подозревать друг друга, не могли говорить открыто, все было засекречено с верхов до низов». Историк В. А. Бердинских выпустил в 1994 году в городе Кирове такую книжку – «Россия и русские: Крестьянская цивилизация в воспоминаниях очевидцев». Составлена она из записанных автором – при помощи его студентов – свидетельств участников нашей отечественной истории.

Все было впереди. Егор мечтал о свершениях. О том, как он все-таки сумеет вдруг помочь своей стране – не обязательно во время войны (войны пусть лучше все-таки не будет). А в какие-нибудь другие самые страшные ее минуты, когда никто-никто, кроме Егорки, не сможет родине помочь…

16. И еще Майн Рид

Наконец-то дошли руки до еще одной книжки Майн Рида. Он до нее давно добирался, да все дела, дела… Дел, если честно, каждый день полно – просто дохнуть некогда.

Жалко, что Егорке почти ничего неизвестно про жизнь такого замечательного писателя. А он когда читает – всегда-всегда не только запоминает фамилию автора книжки (даже лучшие его друзья понять не могут: зачем это про книжку еще что-то запоминать, кроме названия на обложке?), но и любит что-то про него узнать. Какое у него было детство и когда, например, он решил стать писателем? Или еще – где брал темы для своих книжек?

…Скажем по секрету, что в советское время, то есть время Егоркиного детства и юности, ни в каких книжках – боже упаси! – не писали о таких биографических фактах, которые – мы совершенно точно знаем – были бы интересны Егору в самом нежном (как выражались раньше про детские годы) возрасте.

А факты эти таковы: когда Майн Риду стукнуло 30 с лишним лет, он влюбился – с первого взгляда! – в 13-летнюю Элизабет Хайд… А когда ей исполнилось 15 лет – женился на ней… Почему-то это им разрешили. (Имейте в виду – это не значит, что я кого-то из вас призываю последовать примеру этой барышни!) И они прожили в любви и согласии 35 лет – до его смерти. А потом, через много лет после смерти мужа, Элизабет, не перестававшая о нем горевать, написала и издала биографию Майн Рида. И эта книжка уже больше ста лет остается самым добросовестным источником для тех, кто хочет узнать о его жизни и работе.

А книжка, до которой дошли наконец руки Егора, называлась «Всадник без головы».

С первых же строк – нечто страшное и таинственное…

«Техасский олень, дремавший в тиши ночной саванны, вздрагивает, услышав топот лошадиных копыт.

…Снова доносится топот копыт, но теперь он звучит иначе. Можно различить звон металла, удар стали о камень.

Этот звук, такой тревожный для оленя, вызывает быструю перемену в его поведении».

Егору не надо объяснять, в чем дело, – он вообще быстро соображает и поэтому сразу же понимает: олень слышит звук подков! Недалеко – лошадь. А значит – человек. То есть скорее всего охотник с ружьем, несущим смерть.

«.. Он стремительно вскакивает и мчится по прерии… В ясном лунном свете южной ночи олень узнает злейшего своего врага – человека. Человек приближается верхом на лошади.

Охваченный инстинктивным страхом, олень готов уже снова бежать; но что-то в облике всадника – что-то неестественное – приковывает его к месту.

Дрожа, он почти садится на задние ноги, поворачивает назад голову и продолжает смотреть – в его больших карих глазах отражаются страх и недоумение.

…Может быть, оленя испугал всадник? Да, это он пугает и заставляет недоумевать – в его облике есть что-то уродливое, жуткое.

Силы небесные! У всадника нет головы!

Это очевидно даже для неразумного животного. Еще с минуту смотрит олень растерянными глазами, как бы силясь понять: что это за невиданное чудовище? Но вот, охваченный ужасом, олень снова бежит…Не обращая внимания на убегающего в испуге оленя, как будто даже не заметив его присутствия, всадник без головы продолжает свой путь».

На его плечах – широкий мексиканский плащ, который называется серапе.

«Защищенный от ночной сырости и от тропических ливней, он едет вперед, молчаливый, как звезды, мерцающие над ним…»

С первой же страницы Егор так впился в книгу, что забывает дышать. Он мучительно пытается додуматься, угадать, что это за явление – всадник без головы? Ведь это не сказка. Значит, такой страшный всадник на самом деле скачет по американской степи, покрытой высокой сочной травой, – саванне?..

«Впереди, до самого горизонта, простираются безграничные просторы саванны. На небесной лазури вырисовывается силуэт загадочной фигуры, похожей на поврежденную статую кентавра; он постепенно удаляется, пока совсем не исчезает в таинственных сумерках лунного света…»

.. А почти под конец этой очень-очень увлекательной книжки (Егор почти ничего не мог делать, пока не дочитал) больного, лежащего без сознания человека судят судом Линча и хотят тут же повесить!

Егорка читал, а сам потихоньку, чтоб никто не видел – не слышал, плакал.

Он плакал от обиды. Ему было обидно от такой ужасной несправедливости. Раньше он не знал, что такое бывает.

…Вот, оказывается, как у них, у взрослых!.. Все, решительно все могут поверить, что человек – виноват, когда он совсем не виноват! И так сильно поверить, что даже захотеть его убить…

Просто потому, что кто-то умеет очень здорово убеждать! Егоркин папа как-то говорил, что это называется – владеть демагогическими приемами. И Егорка, как всегда, с одного раза запомнил и это выражение, и его смысл.

Значит, одними только ловкими словами, притворновозмущенной интонацией можно так заморочить целую толпу, что она готова будет убить невинного человека? То есть – уверить всех, что он-то и есть главный виноватый?..

Нет, у них, у мальчишек такого быть не может!

Вот, например, когда хоть пять, хоть десять человек готовы кому-то как следует наподдать, а он вовсе не виноват, – обязательно подбежит кто-то и крикнет:

– Вы что, пацаны? Это не он совсем, а Толян!

Даже если тут же все бросят Сережку и побегут искать Толяна, то все равно запал не тот будет. Ну наподдадут, может быть, Толяну, когда найдут. Но больше так, для острастки – чтоб в другой раз неповадно было.

…И уже даже расхотелось взрослеть.

Но дальше в книжке пошло лучше.

Некоторые все-таки не верят, что именно этот человек – убийца. И они требуют доказательств у того, кто больше всех настаивает на казни.

«– Есть они у вас, мистер Кассий Колхаун? – спрашивает из толпы чей-то голос с сильным ирландским акцентом.

– …Видит бог, – (издание советское, поэтому Бог там пишется с маленькой буквы, и Егор, как все почти советские дети и большинство взрослых, вовсе не знает, что его положено писать с большой буквы – как имя собственное. – М Ч.), – доказательств больше чем достаточно. Даже защитники из его собственных глупых соотечественников…

– Возьмите свои слова обратно! – кричит тот же голос. – Помните, мистер Колхаун, вы в Техасе, а не на Миссисипи! Запомните это, или ваш язык не доведет вас до добра!

– Я вовсе не хотел кого-нибудь оскорбить, – говорит Колхаун, стараясь выйти из неприятного положения, в которое попал из-за своей антипатии к ирландцам».

Егорка вообще читает быстро, но в непонятных местах – притормаживает. Непонятно. Он правда не понимает – как можно испытывать антипатию к целой нации, живущей на земле? Ведь Земля – общая!

Слово «антипатия» он, конечно, давно знает: посмотрел в Толковом словаре, где толкуются все слова. Антипатия значит – неприязнь. Это когда кто-то кому-то сильно не нравится. Ну, несимпатичен.

Вообще-то так в жизни бывает, и ничего тут не поделаешь. Вот Егору не симпатичен, даже, пожалуй, ан-ти-па-тичен один человек – после того, как топил котенка.

Но как может быть антипатична целая нация? Не может же быть, чтобы все до одного ирландцы делали что-то точно плохое?

.. Через много лет, когда Егорка давно уже был Егором Тимуровичем, замечательно умный и еще очень остроумный – а это не так часто соединяется в одном человеке —

Михаил Жванецкий (вскоре они познакомятся и очень понравятся друг другу) написал рассказ «Этнические конфликты» – вот как раз про это.

«Чувство национального выбора тонкая вещь. Почему комары не вызывают отвращения, а тараканы вызывают? Хотя комары налетают, пьют самое дорогое, а тараканы просто противные. Противные, отвратные, и всё.

Куда бы они ни побежали, откуда бы ни выбежали, все с криком за ними. А комары… Хорошо, чтобы не было. Но если есть, ну пусть, ну что делать, в обществе все должны быть. Кроме тараканов, конечно.

Тигров любим, шакалов нет. Хотя тигр подкрадется, набросится, разорвет… А шакал? Кто слышал, чтоб кого-то разорвал шакал? За что мы его ненавидим? Противный. Да. А тот красавец полосатый – убийца, это доказано. И еще на территорию претендует. Ничего, пусть будет среди нас. А шакалов гнать».

«Где логика?» – вопрошает всех Жванецкий. Резонно, правильно, по делу вопрошает.

И продолжает спрашивать – очень даже, как говорится, в тему:

«Шакал разве виноват? В своем обществе он разве противный? Он такой, как все. Это когда он попадает в другое общество, там он кажется противным».

Ах, какие же умные, точные суждения!..

«.. Но если мама смотрит на себя в зеркало или на своих детей, разве они ей кажутся противными, как нам? Или она себе в молодости казалась ужасной? С горбом, клыками, какая есть на самом деле. Да нет. Нормальная».

А вот и о том, как другие (хотя бы и шакалы) смотрят на нас самих:

«Им тоже противно, что мы торчим вертикально, шерсть носим только на голове. А вместо клыков протезы. И подкрасться толком ни к кому не можем. А падаль едим так же, как они, и еще ее варим для чего-то. А очки? А животы? Мы очень противные в обществе шакалов. Я уж не говорю о том, что разговор не сумеем поддержать».

И под конец – вывод:

«У всех есть и нежность, и любовь, и страдания.

Так что в национальном вопросе нужно быть очень осторожным».

.. Вообще книжка «Всадник без головы» была что надо. Егорка не хотел, чтоб она кончалась. Некоторые страницы он потихоньку читал вслух, на разные голоса.

«Так вот, мисс Луиза, когда старик Стумп спускает курок, пуля редко летит мимо цели. Я знал, что попал в этого прохвоста. Стрелять-то пришлось издалека, и пуля была уже на излете, но я знал, что она его зацепила. Я видел, как он дернулся, и подумал: “Если только в той шкуре не пробито дыры, то я готов поменяться с нею своей”».

Когда никто не видел, Егор надевал свою военную форму, становился перед большим зеркалом, клал руку на рукоять кортика и произносил с выражением попеременно две фразы – он не мог выбрать, какая ему нравилась больше: «Помните, мистер Колхаун, вы в Техасе, а не на Миссисипи!» Или:«… когда старик Стумп спускает курок, пуля редко летит мимо цели!»

И еще ему очень нравилось вот это:

«.. Он ехал за Кассием Колхауном, не стараясь держать его в поле своего зрения.

Зачем? Покрытая росой трава была для старого следопыта чистым листом, а следы серого мустанга шрифтом, таким же четким, как строки напечатанной книги.

И он легко читал эти строки, когда его лошадь бежала рысью и даже галопом».

17. О зависти

Егорка точно не был завистливым.

…Знаете таких ребят, которые всем завидуют? Такие бывают. Хотя и редко. Такой до тех пор не успокоится, пока ваш новый DVD-проигрыватель (которого у него самого нет и не предвидится, потому что его родители посчитали это ненужным и дорогим баловством) не сломается! Да так, что ремонту не подлежит!.. Знаете таких ребят? Ну, если вы таких не знаете, тогда мы сами вам завидуем!

Так вот, Егор никогда никому не завидовал. И не потому вовсе, что родители ему в основном всегда покупали то немногое, что он хотел иметь. Не поэтому. Ведь завистливый-то человек всегда найдет чему завидовать. Потому что обязательно у кого-то окажется что-нибудь такое, чего нет у вас! Обязательно!

Нет, Егорке, можем мы сказать, повезло. Он просто не знал этого темного, мрачного чувства – зависти.

Ему только предстояло это узнать. Очень-очень нескоро – через 30–40 лет. Но зато в такой мере, что он так до конца и не поверит, что это на самом деле возможно.

Он останется при детском убеждении, что зависть – это такое мимолетное, быстро проходящее чувство. Например, когда было ему четыре или пять лет, еще в Москве, увидел он во дворе мальчика на самокате новой модели. Тот прямо летел по тротуару, отчаянно отталкиваясь от него одной ногой. Увидел – и подумал: «Здорово! Вот бы мне такой!» Ну и что? Ну и всё. К вечеру прошло, как насморк. Даже просить у отца не стал.

Ему так и не узнать, что зависть, с которой человек вовремя не справился, может разрастись во всепоглощающее, слепящее чувство. И оно уже само начинает управлять человеком. И может толкать его на ужасные, позорные поступки.

Егор – как всякий по-настоящему талантливый человек (а именно эти люди и не дают спокойно спать завистникам) – так никогда и не сумеет поверить, что это недостойное чувство может стать для кого-то содержанием жизни. И даже в конце концов может потеснить вполне доброкачественную собственную профессиональную работу.

Заставить писать и писать статьи с одной-единственной целью – обличить и разоблачить бывшего коллегу. Убедить, наконец, всех и каждого, доказать всему свету, что – нет! Нет! Неправда! Слава того, другого человека – не заслужена! Тот ничего особенного не сделал! Он ничем не талантливее, не лучше, а наоборот, хуже, хуже меня! Меня, который пишет сейчас эту продиктованную завистью статью о том, удачливом, и разносит его в пух и прах…

Ничего этого Егорка не знает и не представляет себе – ни в детстве, ни в юности, ни в зрелые годы. Правда, когда он будет учиться в 10-м классе, их несравненная учительница литературы Ирина Данииловна, не обращая внимания на школьную программу и не боясь никого (а тогда, в так называемые «брежневские» годы, очень даже можно было бояться так называемых неприятностей), будет читать с ними «Мастера и Маргариту» Булгакова. И там Егор наткнется на блестящее изображение Завистника.

Михаил Булгаков знал в этом толк. Он сам рано столкнулся с завистью. Дело в том, что «Дни Турбиных» – поставленная знаменитым МХАТом пьеса никому неведомого автора – принесла ему ошеломительную славу.

Это вызвало злобное изумление знакомых литераторов, не понимавших, что появился литератор поталантливее их. И Булгаков «перенес» эту их реакцию в «Записки покойника».

В афише Независимого театра, изображенного в романе, пьеса главного героя Максудова значится в одном списке с Эсхилом, Софоклом, Шекспиром и Александром Николаевичем Островским. И вот его приятель-литератор стоит перед афишей, читает славные имена. И доходит до знакомого имени начинающего драматурга…

«Вдруг Ликоспастов стал бледен и как-то сразу постарел. На лице его выразился неподдельный ужас.

.. Ликоспастов повернулся к Агапёнову и сказал:

– Нет, вы видели, Егор Нилыч? Что ж это такое? – он тоскливо огляделся. – Да они с ума сошли!

Ветер сдул конец фразы.

Доносились клочья то агапеновского баса, то ликоспастовского тенора.

– …Да откуда он взялся?.. Да я же его и открыл… Тот самый… Гу… гу… гу… Жуткий тип…»

Ликоспастов приходит к молодому автору домой, тот начинает перед ним оправдываться:

«– Да ведь не я же сочинял афишу? Разве я виноват, что у них в репертуаре Софокл и Лопе де Вега…»

И тот уже не в силах сдерживаться, почти открыто выплескивает свою зависть:

«– Ты все-таки не Софокл, – злобно ухмыльнувшись, сказал Ликоспастов, – я, брат, двадцать пять лет пишу, – продолжал он, – однако вот в Софоклы не попал, – он вздохнул.

Я почувствовал, что мне нечего говорить в ответ Ликоспастову. Нечего! Сказать так: “Не попал, потому что ты писал плохо, а я хорошо!” Можно ли так сказать, я вас спрашиваю? Можно?»

А в романе «Мастер и Маргарита» изображение зависти доведено до высшей точки – дальше уже некуда. Вспомним роман.

Поэт Рюхин отвозит в психиатрическую больницу своего собрата по литературному цеху Ивана Бездомного. Тот, что называется, свихнулся, встретив на Патриарших прудах не более и не менее, как самого Сатану – Боланда. Но в то, что он встретился именно с Сатаной, конечно, никто не верит.

Рюхин с трудом доставил его в клинику – и еще ему приходится выслушать там от Ивана очень неприятные вещи.

Во-первых, Иван назвал его «балбес и бездарность Сашка». Ну ладно, это можно еще было списать на болезнь и помрачение сознания. Но Иван еще призвал врачей взглянуть на Сашкино «постное лицо» и сличить «с теми звучными стихами, которые он сочинил к первому числу!» Подразумевается – к Первому мая. Советские поэты считали за честь написать к этому празднику новые стихи, прославляющие советскую власть. И чтобы эти стихи напечатали на первой странице газеты «Правда»…

И вот негодяйский Иван цитировал новые первомайские стихи Рюхина, глумясь над ними и над ним самим!

«“Взвейтесь!” да “развейтесь!”… а вы загляните к нему внутрь – что он там думает… вы ахнете! – и Иван Николаевич зловеще рассмеялся».

Тут многие советские читатели могли вспомнить неплохую, хотя и очень советскую песню на слова известного в 20-е и 30-е годы XX века «комсомольского поэта» (так их тогда называли):

Взвейтесь кострами, синие ночи,
Мы – пионеры, дети рабочих!
Близится эра светлых годов,
Клич пионеров – всегда будь готов!

И вот теперь несчастный, гадко обозванный Иваном, Рюхин едет на рассвете домой из загородной больницы – на том же грузовике, на котором вез Ивана. И мучается мыслью о том, что «никогда слава не придет к тому; кто сочиняет дурные стихи».

В этом неожиданном порыве честности перед самим собой Рюхин задает себе вопрос: «Отчего они дурны?» И честно себе же отвечает: «Не верю я ни во что из того, что пишу!» То есть то, в чем и обвинял его негодяй Иван, когда у него сорвало тормоза. Получается, обвинял справедливо…

И тут-то у Рюхина, можно сказать, начинается настоящий припадок зависти.

«Отравленный взрывом неврастении, поэт покачнулся, пол под ним перестал трястись. Рюхин поднял голову и увидел, что он давно уже в Москве и, более того, что над Москвой рассвет, что облако подсвечено золотом, что грузовик его стоит, застрявши в колонне других машин у поворота на бульвар, и что близехонько от него стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голову, и безразлично смотрит на бульвар».

Это – знаменитый памятник Пушкину, созданный скульптором Опекушиным. Когда Булгаков писал свой роман, памятник стоял еще в начале Тверского бульвара – то есть на том месте, где и был поставлен в 1881 году (деньги на него собирала вся Россия). На открытии выступали Достоевский и Тургенев. А потом Бог знает зачем памятник перетащили на другую сторону Тверской, где вы его и видите сегодня. И, уверена, кладете при случае цветы.

Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. «Вот пример настоящей удачливости… – Тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека. – Какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах: “Буря мглою…”? Не понимаю!.. Повезло, повезло! – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся. – Стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…»

Вот до чего может дойти человек, не обуздывающий свои темные чувства! До зависти к Пушкину!

От таких темных чувств, повторим, был очень и очень далек Егор Гайдар. И в шестилетнем возрасте в незабываемом городе Гавана, и в более поздние годы.

Но вот героям некоторых книжек он в свои шесть, а также, не скроем, и в девять лет точно завидовал.

Егорка очень, ну очень, просто ужас до чего хотел, например, чтобы следы серого мустанга на покрытой росой траве были и для него четкими строками книги…

И еще он хотел быть похожим на некоторых героев книг Аркадия Гайдара.

18. Еще об Аркадии Гайдаре

Дома никто не принуждал его читать эти книги. Никто не говорил: «Что ж ты не читаешь – это твой дедушка написал!» Он любил книжки обоих дедушек без понуканий, сам по себе.

Это ведь очень хорошие книги. Во-первых, интересные. Во-вторых, там есть с кого брать пример. Егорка не сомневался к тому же, что все до одного герои этих книг существовали на самом деле. А некоторые даже явно были похожи на его отца.

…Когда Егорка давно уже стал Егором Тимуровичем, он так написал о своем деде Аркадии Гайдаре (тот родился в 1904 году):

«Сыну школьного учителя из Арзамаса было 13 лет, когда развалился царский режим в России и наступило жестокое и смутное время.

В разодранной надвое России логика жизни, происхождение толкнули его на сторону красных. Он крепко поверил в то, что коммунистическая идея – светлое будущее человечества. В 14 лет он ушел воевать, в 14 лет был впервые ранен. Через шесть лет, тяжело больной, контуженный, в чине командира полка уволен из Красной Армии».

Какое бы будущее не выбирал себе Егорка – это ранняя взрослость родного деда не могла не воздействовать на его жизнь. Она и подталкивала впоследствии – и тоже рано на чей-то взгляд! – к серьезным поступкам.

«Звучит очень романтично – в 17 лет командовал полком. Но при этом надо понимать, что такое гражданская война, какая страшная судьба, какая огромная тяжесть за всем этим стоит, сколько убитых тобой или по твоему приказу – пусть даже во имя дела, которое тебе кажется правым, – твоих же соотечественников. Отец вспоминал, что дед всегда отказывался рассказывать что-либо о гражданской войне» (Е. Гайдар, 1996).

Это очень важные и точно найденные слова. Как рассказывать про то, как ты убивал своих? И не только в бою, но взятых в плен, безоружных…

Сегодня в России многие вполне взрослые люди уже не понимают, что Гражданская, то есть братоубийственная война – прежде всего страшная трагедия. У человека вменяемого (невменяемых тоже всегда и везде достаточно) не могли не наступить рано или поздно отрезвление и ужас от всего того, что он делал (и не мог не делать, вот в чем суть!) на такой войне. Хоть и был на стороне тех, кто, как они сами думали, сражался за правое дело и в конце концов победил.

Именно после победы воспоминание обо всем этом становится трудным делом. Даже если человек до поры до времени и не сознает, что победители принесли горе своему народу.

«Пожалуй, больше всего из его книг люблю “Школу”. А когда совсем недавно впервые посетил его родной Арзамас, понял и полюбил еще больше» (Е. Гайдар, 1996).

Большая, в немалой степени автобиографическая, повесть Аркадия Гайдара «Школа» (1930) начинается так: «Городок наш Арзамас был тихий, весь в садах, огороженных ветхими заборами…»

Книга отвечала рано проявившемуся научному складу Егоркиного ума – в ней логически последовательно (что нимало не мешает художественности) выстроена вся история прихода Бориса Горикова к большевикам. Прототипом же Горикова, повторим, во многом послужил сам автор повести – Голиков, он же Гайдар, он же Егоркин дед.

Уже в этой книжке показана и непереносимость для нормального человеческого сознания убийства людей своей же страны, и стремление подавить в себе эту непереносимость – ради идеи:

«Я увидел захваченного гайдамака, позади него трех товарищей и Чубука.

“Куда это они идут?” – подумал я, оглядывая хмурого растрепанного пленника.

– Стой! – скомандовал Чубук, и все остановились.

Взглянув на белого и на Чубука, я понял, зачем сюда

привели пленного; с трудом отдирая ноги, побежал в сторону и остановился, крепко ухватившись за ствол березы.

Позади коротко и деловито прозвучал залп.

– Мальчик, – сказал мне Чубук строго и в то же время с оттенком легкого сожаления, – если ты думаешь, что война – это вроде игры или прогулки по красивым местам, то лучше уходи обратно домой! Белый – это есть белый, и нет между нами и ними никакой средней линии. Они нас стреляют – и мы их жалеть не будем!

Я поднял на него покрасневшие глаза и сказал ему тихо, но твердо:

– Я не пойду домой, Чубук, это просто от неожиданности. А я красный, я сам шел воевать… – тут я запнулся и тихо, как бы извиняясь, добавил: – за светлое царство социализма».

В повести был поразительный, юной талантливой рукой написанный конец. Конец этот тоже автобиографичен – автор повести сам получил тяжелое ранение в 16 лет.

«Навстречу пулеметам и батареям, под картечью, по колено в снегу двинулся наш рассыпанный и окровавленный отряд для последнего, решающего удара. В тот момент, когда передовые части уже врывались в предместье, пуля ударила мне в правый бок.

Я пошатнулся и сел на мягкий истоптанный снег. “Это ничего, – подумал я, – это ничего. Раз я в сознании – значит, не убит. Раз не убит – значит, выживу”.

Пехотинцы черными точками мелькали где-то далеко впереди.

“Это ничего, – подумал я, придерживаясь рукой за куст и прислоняя к ветвям голову. – Скоро придут санитары и заберут меня”.

…Струйки теплой крови просачивались через гимнастерку. “А что, если санитары не придут, и я умру?” – подумал я, закрывая глаза.

Большая черная галка села на грязный снег и мелкими шажками зачастила к куче лошадиного навоза, валявшегося неподалеку от меня. Но вдруг галка настороженно повернула голову, искоса посмотрела на меня и, взмахнув крыльями, отлетела прочь.

Галки не боятся мертвых. Когда я умру от потери крови, она прилетит и сядет, не пугаясь, рядом.

Голова слабела и тихо, точно укоризненно, покачивалась…»

Аркадий Гайдар не раз описывал ощущения тяжелораненого героя-мальчика. Это – ив «Судьбе барабанщика» тоже:

«Но, даже падая, я не переставал слышать все тот же звук, чистый и ясный, который не смогли заглушить ни внезапно загремевшие по саду выстрелы, ни тяжелый удар разорвавшейся неподалеку бомбы».

И у Егорки сладко и горестно замирало сердце, когда читал дальше – после особого просвета на странице – строки, почему-то заставлявшие вспомнить начало «Слова о полку Игореве»: его читала ему мама.

«Гром пошел по небу, а тучи, как птицы, с криком неслись против ветра. И в сорок рядов встали солдаты, защищая штыками тело барабанщика…»

– Поймите же! – хотелось крикнуть Егорке. Крикнуть неизвестно кому… – Он упал – и сразу в сорок рядов встали те, кто готовы были его защищать!.. Вот как! Так и должно быть, только так!

У Егорки начинало щипать глаза и выступали слезы, когда он читал и перечитывал эту страницу. Хорошо, что никто не видел! Ведь всем было известно, что он никогда не плачет – с самого детства.

Он мечтал стать таким же храбрым, как маленький барабанщик и как герой «Судьбы барабанщика». Ну а если не удастся – ну, тогда… Тогда он хотел бы встать в эти сорок рядов и защищать их обоих!

(.. Он еще не знает, что этих сорока рядов, готовых защищать правое дело, может и вовсе не оказаться в наличии – и как раз тогда, когда они будут очень и очень нужны.)

«…Гром пошел по небу, и тучи, как птицы, с криком неслись против ветра. А могучий ветер, тот, что всегда гнул деревья и гнал волны, не мог прорваться через окно и освежить голову и горло метавшегося в бреду человека. И тогда, как из тумана, кто-то властно командовал: “Принесите льду! (Много-много, целую большую плавучую льдину!) Распахните окна! (Широко-широко, так, чтобы совсем не осталось ни стен, ни душной крыши!) Быстро приготовьте шприц! Теперь спокойней!..”

Гром стих. Тучи стали. И ветер прорвался, наконец, к задыхавшемуся горлу…»

19. 1963–1964. Первый школьный год. Возвращение в Москву

Письма из Гаваны в Москву

12 октября. Мама Егора – его бабушке.

«…В школе Егором довольны. У него есть чувство ответственности и упорства – это самое главное. Значит, будут и знания.

…Не волнуйтесь. До Гаваны ураган “Флора” не долетел. Наибольший ущерб потерпела самая плодородная провинция – Ориенте».

27 октября. Отец Егора – его бабушке, своей маме.

«…Был в Камагуэе и Ориенте. Видел много людского горя.

Егор учится. Приходит перемазанный чернилами до ушей. Считает в уме быстрее Риды, да и меня тоже.

Желает быть морским пограничником. Не слабо!»

Ноябрь.

«Егор хороший парень. Справедливый, умный. Если иногда трусит, то всеми силами старается свою трусость побороть. Он хорошо учится и даже по письму приносит пятерки, хотя, видит бог, предки не дали ему к этому задатков».

27 ноября. Мама Егора – его бабушке.

«…Вся жизнь Егора теперь подчинена школе. Много дополнительных обязательств – то нужно клеить метр, то рисовать для выставки, то учить стихи для монтажа и еще английский. А теперь его выбрали командиром звездочки, так уж теперь от ответственности просто некуда деваться!

В плавании и испанском у Егора большие успехи. Если раньше на вопросы кубинцев он пожимал плечами и говорил “no comprendo”, то теперь сам первый заговаривает».

27 декабря 1963. Тимур Гайдар – матери в Москву.

«…Егор вытянулся и окреп. Плавает совсем хорошо. Неплохо стреляет из лука».

А в каникулы Тимур Гайдар предпринял путешествие с сыном по Кубе. И потом, 26 февраля 1964 года, писал матери:

«Егор показал себя в дальней дороге хорошим товарищем. Выдержан, смел, трудолюбив и весел. С ним можно идти далеко и долго».

Март 1964-го. Письмо Егора бабушке и няне.

Я приезжаю, как только кончится учеба, первым же возможным рейсом! Приезжайте встречать. Тетя Шура, пожалуйста, состряпайте котлеты и заготовьте побольше яиц. Я уж состарился на целый год, мне уж скоро 8 лет через пять дней. Очень бы хотел, чтобы вы прилетели сюда, хотя бы на этот день. Собираемся пригласить много гостей и маленьких и взрослых. Будем с мамой стряпать беляши и картошку, а папа привезет нам мороженое. Мы обнаружили такое место, где есть вкусное мороженое, правда, не такое вкусное, как в Советском Союзе, но все-таки ничего.

Скоро у меня каникулы, говорят, 21 отпустят. В каникулы буду много купаться, отдыхать. Может быть, поедем в Роэ Бэрмехо. Только не сможем поехать в Индийскую деревню – это далеко, а для нашей машины нужен только хороший бензин.

Мы во время путешествия побывали в городе Сантьяго. Это столица провинции Ориенте, второй по величине город. Он расположен на очень красивом месте. Там очень хороший отель “Версаль” и пресный бассейн около него. Плавать там приятно глотай воду сколько хочешь, не то что в море. Мы съездили на гору Гран Пьедро. Мама все время боялась и говорила, что это сумасшествие: ехать на такую высоту и так поздно. Ну как вы считаете 1300 метров от земли? Там на самой верхушке расположен бар. В общем можно было подумать, что мы съездили попить соку, но оказалось, что нет. Там очень красивые виды и прямо по тебе проходят облака. Потом пустились в обратный путь. Обратно ехали в два раза быстрее. Ну какие же оттуда виды великолепные! Особенно когда мы спустились метров на триста и открылся вид на Сантьяго, бухту и море. Сантьяго очень похож на “старую Гавану”. Такие же там улочки.

Баба Лия! Я скоро приеду. Поедем с тобой в Дунино и будем купаться в Москве-реке. Целую. Егор».

Апрель 1964. Письмо мамы Егора его бабушке.

«…У нас с Егором возникли серьезные разногласия по поводу дороги домой. Я предлагаю самолет, он – корабль. И никаких компромиссных решений не существует. Вначале я совершенно категорически отвергла корабль. Теперь, вследствие разъяснительной работы, которую ежедневно ведет “среди меня” Егор, я начинаю потихоньку сдавать позиции. А он всякий раз спрашивает: – Сколько процентов в мою пользу?

Сначала был 1 %. Теперь дело дошло до 30 %. Может быть, и сдамся! Во всяком случае, кораблем ли, самолетом ли, не позже июня мы будем в Москве… Весьма вероятно, что 20 мая…

Иногда нам становится очень жалко Тимура. Сначала ему будет трудно привыкнуть к большой и пустой квартире…»

Май 1964. Письмо Тимура Гайдара матери.

«Мамук, родной!…У нас в полном разгаре сборы. Пакуются вещи. Рида и Егор отплывают из Гаваны 18–19 мая на большом новом судне “Федор Полетаев”, который делает свой первый рейс. Это не пассажирский корабль. Но он лучше всех пассажирских. У них будет красивая просторная палата, аэрокондишен. У судна очень хороший ход. “Федор Полетаев” придет, по-видимому, в Одессу. Или в другой черноморский порт. Пока что неясно.

Таким образом, сбывается давняя мечта Егора Гайдара переплыть океан. Кроме того, они увидят голубое Средиземное море, равного которому нет на свете, пройдут Гибралтарским проливом, увидят берега Испании, Алжира, Сицилии, Греции, пройдут через узкий и красивый Босфор. Им можно слать телеграммы: “Одесса, Море, танкер «Федор Полетаев»”.

Я остаюсь на Кубе месяца на два-три. Потом тоже в Москву и, по-видимому, на этом “кубинский период” для меня закончится. Много не сделано, многое сделано не так, как нужно. Но теперь уже мало что можно поправить».

Это – первые сигналы разочарования Тимура Гайдара в послереволюционной Кубе, отнюдь не ставшей Островом Свободы.

20. Как Егорка плыл с мамой из Гаваны через всю Атлантику

Телеграмма Тимура Гайдара матери в Москву: «Рида Егор отплыли Гаваны 20 мая на танкере “Федор Полетаев” прибудут Одессу примерно пятого июня…»

Из рукописи книги Ариадны Павловны Бажовой-Гайдар: «Уходили мы из Гаваны поздно вечером. Вот уже все провожающие покинули палубу, мы отдали концы, и наш красавец танкер тронулся в дальний путь… Памятник Хосе Марти прощально помигал нам своими верхними предупредительными огнями…А танкер идет все дальше. Вот уже проплыли “Гаван Либро”, здание Фокса, наш дом, наш бывший дом. Ведь мы, очевидно, уезжаем из Гаваны навсегда… Куба стала частью нас самих, нашей жизни. Гавана вошла в нее большим и важным куском.

Вот уже и скрылся факел нефтеперегонного завода, факел – символ пылающего острова… Танкер вышел во Флоридский пролив. Можно было подождать немного, не ложиться спать и посмотреть на огни Майями, мы должны были проходить близко от берегов Флориды. Но нам с Егором это казалось предательством по отношению к Кубе. Нам не хотелось заслонить память о Гаванских огнях другими, вражескими огнями. Поэтому мы отправились спать и не видели, как над нами кружили самолеты-разведчики, как нас сопровождали подводные лодки. Мы спали и видели во сне Гавану. Разница только в том, что я видела Гавану мирную, а Егор – военную. Идут будто бы по улицам танки. В первом стоит Рауль Кастро, а во втором – Егор, и вокруг стрельба, батареи бьют, а громче всех та, которая совсем близко возле нашего дома. Вражеские самолеты падают, корабли тонут, а из-под воды вдруг выныривает подводная лодка, и на ней стоит Егоркин папа и говорит:

– Спи, Егор, спокойно. С Кубой ничего не случится. Видишь, сколько людей вышло на ее защиту?

Егорка смотрит в ту сторону, куда показывает отец, и видит бесконечное море голов…»

Итак, восьмилетний Егор, мечтающий стать моряком, пустился в плавание через Атлантику… И не на пассажирскому судне, а на танкере, где ни одного бездельника-пассажира, где все при деле, а пассажиров только двое – он да мама. Мог ли он в этой ситуации остаться на правах пассажира и упустить единственный в своем роде шанс?!

«Утром началась для нас новая, корабельная жизнь. Егор получил должность на корабле. Его назначили капитанским впередсмотрящим. И теперь он занят с утра до вечера. У него есть даже персональный бинокль и много друзей. Он встает в 6 утра и сообщает мне:

– Я ухожу со старшим механиком в машинное отделение. Будь готова к завтраку, я за тобой зайду.

После завтрака он говорит:

– Я иду с капитаном на мостик. Приду к обеду.

И так весь день.

К вечеру он едва доносит ноги до кровати и засыпает, еще не успев положить голову на подушку. Хорошо, что есть еще адмиральский час!

Идем мы с Кубы не на обычном пассажирском корабле, а на новом замечательном красавце танкере… Судно отвезло на Кубу нефть и теперь возвращается в Одессу.

Танкер построен в Италии в генуэзской судостроительной верфи “Ансальдо” и спущен на воду совсем недавно. Он совершает свой первый рейс.

…Вот уже десятый день мы идем по водам Атлантики – 57 членов экипажа и два пассажира, Егор и я. Ничего, кроме неба и моря, моря и неба. То и другое временами начинает стремительно сближаться. Тогда все предметы теряют свою устойчивость и ползут в разных направлениях. За это время нам повстречались лишь четыре судна, да на траверзе Азорских островов я видела четырех чаек. Скоро Гибралтар, там станет интересней, а у Егора прибавится работы – встречных кораблей будет много.

Кажется, Егор уже делал на судне все! Стоял с капитаном на мостике, вел корабль, отдежурил как-то две вахты подряд, прокладывал курс, был диктором судового радио, чистил “медяшку”, лазал в машину, принимал участие во всех концертах, писал в стенную газету.

Только сейчас я услышала по судовому радио серьезный и чуть взволнованный голос Егора:

– Внимание! Сегодня день технической учебы. Палубной и машинной командам собраться по своим местам… Повторяю…

В прошлую среду, возвратившись после очередного занятия, он стремительно бросился к шкафу и вытащил всю нашу обувь.

– Эти туфли надевать нельзя, – сказал он. – У них железные каблуки.

И потом долго возился, пытаясь при помощи ножа сковырнуть со своих туфель железные подковки.

Я поняла – занятие было посвящено пожарам. Пожар на танкере может возникнуть очень легко.

– Но ведь мы сейчас идем без нефти, – попыталась я остановить его бурную деятельность.

– А газы? Ты разве не знаешь, что это такое?

Я не знала. И Егор объяснил мне все, что он узнал на занятиях. Мне это тоже было полезно и интересно.

Теперь Егор с нетерпением ждет, когда будет учеба: “человек за бортом”. Тогда, может быть, даже спустят на воду замечательные, закрытые бронированные шлюпки, которые, как в сказке, и в воде не тонут, и в огне не горят.

Теперь он меня тренирует на знание команды и судовой роли каждого.

– Я ухожу со вторым штурманом, – говорит Егор.

– Подожди, какой это второй штурман?..

– Ма-м-м-а! – гневно восклицает Егор. – Я тебе уже сто раз показывал и говорил… Он несет вахту с 12 до четырех часов дня.

В столовой за обедом он меня спрашивает:

– Мама, кто вошел?

– Второй штурман, – отвечаю я без запинки. – Он несет вахту с 12 до четырех…

Так постепенно я тоже все усвоила. Только никак не могла запомнить трудное название “донкерман”. Это тот, кто заведует насосами, и, по словам Егора, это очень важная должность. Но к концу пути я и с этим справилась…»

Так плыли они 19 суток.

И оказались наконец в поезде Одесса – Москва.

А из Москвы Егоркина мама торопилась в Свердловск – к своей маме и старшему сыну Никите Бажову, сдававшему в то лето выпускные экзамены…

21. 1964–1965. Снова Москва. Споры о хозрасчете

Письма Тимура Гайдара

15 июня 1964 года в письме к жене, только что добравшейся до Москвы (выделяю курсивом фразы, на которые нужно обратить особое внимание): «…На Кубе установилась какая-то нехорошая тишина. Это не тишина угрозы, не “затишье перед бурей”. Это тишина паузы, остановки. Все замедлилось, затормозилось. Ничего не предпринимается, не решается, ничего не происходит. Но самолет, сбавив скорость, начинает терять высоту. С революциями происходит то же самое».

В июле 1964-го он напишет жене уже в Свердловск: «…А я не могу работать. Что-то сломалось внутри. Раздражение захлестывает. Простые слова никак не складываются в простые фразы. Я не вижу положительных процессов развития. У меня ощущение, что все стоит на месте, а значит, пятится назад. Мысль о простейшей информационной заметке вызывает в душе ужас.

Народ разъезжается…

…Без вас, без работы, без друзей, с ощущением долга перед редакцией, по которому я не в состоянии платить, чувствую себя запертым в мышеловке. Захлопнутым.

… И растет во мне чувство, что между нами лежат не только тысячи километров, но и десятки, сотни лет, что я отстал от людей, попал в другую эпоху и никакими самолетами это расстояние не перекроешь. Как у отца: “Все прошло. Лишь горят пожарища, слышны грохоты взрывов вдали. Все ушли от Гайдара товарищи. Дальше, дальше вперед ушли…”

…Ругаю себя сам и за то, что так поверил редакции, и за то, что впервые поддался на удочку майямской пропаганды».

Что значит – «попал в другую эпоху»?

Вот что. Он уехал из своей страны на пике Оттепели (1954–1962). Я пишу это слово с большой буквы – как название короткой, но важной, имевшей отдаленные последствия эпоха (сравним – Реставрация во Франции и проч.).

Главным ее двигателем стал доклад первого секретаря ЦК КПСС Хрущева на XX съезде партии в 1956 году. Открылись самые настоящие, как в страшных сказках про Людоеда или Синюю Бороду, злодейства Сталина.

Из личных воспоминаний. Я была на втором курсе, когда наш филологический факультет в несколько приемов собирали в самой большой аудитории «старого» МГУ на Моховой – Коммунистической – для прослушивания текста доклада. Секретарь партбюро факультета объявил суровым тоном:

– …Будет оглашен документ ЦК КПСС. Обсуждению не подлежит!

И по всей нашей студенческой массе прокатился недовольный шумок: «У-у-у-у…»

…Только через несколько лет я поняла, что это и стало чертой нового, послесталинского времени – при Сталине скорей всего никто не решился бы обнаружить своего недовольства.

Я вошла в аудиторию одним человеком – а через три с лишним часа вышла другим. В глубинах моего сознания пылала такая фраза: «Никогда!.. Никогда больше я не пойду за идеей, которая требует миллионов убитых!..»

Казалось, что покончено навсегда не только с его злодействами, но и вообще с атмосферой сталинской эпохи.

Весь дружеский круг Тимура Гайдара, шире – вся московская интеллигентская среда охвачена надеждами на обновление страны, на смягчение режима.

Это настроение скоро станет важной частью семейной атмосферы, в которой идет жизнь подрастающего Егора.

Летом 1963 года Гайдары в отпуске в Москве. И все трое читают опубликованный прошлой осенью «Один день Ивана Денисовича». Повесть нового, неведомого автора, рязанского учителя математики Солженицына о советских лагерях. Верней, о том, какой значительной и притом усиленно скрываемой от всех частью советской жизни были сталинские лагеря, покрывавшие огромные пространства страны.

Повесть напечатана в «Новом мире», всем доступном журнале, – и ее читают, не веря своим привычным к слепой машинописи Самиздата глазам!

Казалось – в жизни страны наступил перелом…

На Кубе – по истечении двух первых лет, окрашенных эмоцией победителей, – Тимур Гайдар оказался отброшенным в СССР до Оттепели. Выделенные нами строки в его письме говорят об оценке ситуации – на Кубе строят тот самый социализм, который давно не удовлетворяет близкую Тимуру Гайдару московскую интеллигентскую среду.

Его настроение усугублялось тем, что он остался в Гаване один, без семьи. Только потому, что в Майами – центре кубинской эмиграции – очень активно говорилось о близящемся вторжении на Кубу. И Тимур Гайдар попался на эту «удочку» и решил отправить своих в Москву от греха подальше: и ему, и его жене хватило Карибского кризиса…

К тому же он поверил обещаниям своей редакции, что ему скоро пришлют замену и можно будет вернуться наконец в Москву: в мае он пишет матери, что он здесь – только на месяца два-три…

А дома набирало силу лето. То самое российское лето, о котором сказано Пушкиным:

Ах, наше северное лето —
Карикатура южных зим!

После палящего или душно-влажного кубинского климата его близкие отдыхали.

Егор жил у бабушки Валентины Александровны в любимом им бажовском доме, в котором было четыре печки. Там огород, большой сад. «Я углублялся в этот сад, получал бездну удовольствия», – вспомнит Егор много лет спустя.

А осенью 1964 года он пошел в школу – теперь уже московскую.

Интервью «Газете», 2003 год:

«– А одноклассники как к вам относились?

– Вы знаете, кто твой дед, интересно первые три недели, а дальше возникают нормальные мальчишеские взаимоотношения. Кому какое дело, у кого какой дед. Интересно, кто сколько подтягивается, отжимается, кто кому может в морду дать и кто как в шахматы играет.

– Вы в детстве дрались?

– Нет, я был спокойный молодой человек… Довольно сильный, занимался плаванием, немножко боксом и карате, что избавляло меня от необходимости быть агрессивным. Чего мне задираться? Это же идиотизм. У меня были со всеми нормальные отношения.

– Вы всегда были очень правильным ребенком?»

Он рассказывал про одну «страшную, просто немыслимую провинность», совершенную им в восемь лет.

«Перед нами поставили задачу сбора макулатуры. Я с большим октябрятским энтузиазмом принялся за решение этой задачи, мы ходили нашим звеном по квартирам, собирали макулатуру. Потом я пришел к себе, спросил у нашей домработницы, нет ли у нас ненужных бумаг. Она говорит: “Посмотри, сколько всего тут есть!” Я сдал “ненужные” бумаги, а потом выяснилось, что это был кубинский архив отца…

Мои родители бегали туда, забирали его обратно. Ну, ничего, даже это мне сошло с рук.

– У вас всегда были домработницы?

– Нет, конечно, это была последняя____Те времена, когда в Москве были еще домработницы, шел поток людей из деревни в город – самое начало 60-х годов. А потом они исчезли. И все хозяйство вела моя мама. Хотя никогда не была домохозяйкой, она профессор-историк…»

22. Круг отцовских друзей

…Замыслы неистовых хирургов
И размах заплечных мастеров…

Максимилиан Волошин

Когда устаю, начинаю жалеть я
О том, что рожден и живу в лихолетье.
Что годы потрачены на постиженье
Того, что должно быть
Понятно с рожденья.
А если б со мной не случилось такое,
Я мог бы, наверно, постигнуть другое,
Что более важно и более ценно…

Наум Коржавин. По ком звонит колокол, 1959

Наконец и отец возвращается с Кубы.

«У нас открытый дом, много гостей, приходят друзья отца: писатели, поэты, журналисты, военные» (Е. Гайдар, 1996).

В этом доме часто бывают поэты – Ярослав Смеляков, Давид Самойлов, Юрий Левитанский, Григорий Поженян, писатель Даниил Гранин, журналисты – Егор Яковлев и Лен Карпинский. Это те, кого назовут потом «шестидесятники» (я расскажу о них подробней в отдельной главе).

Их сближает многое. Они ненавидят Сталина, больше других зная о его страшных преступлениях. У большинства из них на Лубянке и в лагерях погибли родители. Лен Карпинский – единственный сын Вячеслава Карпинского, близкого друга Ленина в швейцарской эмиграции и в последующие годы, редактора газеты «Беднота». (Понятно, что и необычное имя «Лен» – сокращенное «Ленин».) Только много позже друзья узнают, что Лен – не сын его, а усыновленный внук: оба родителя его убиты Сталиным в годы Большого Террора. Таких случаев было несколько – убивая близких, Сталин милостиво позволял большевикам с дореволюционным стажем не отдавать внуков в детдом (у «простых» дедушек и бабушек их отбирали насильно).

Ярослав Смеляков сам побывал в сталинских лагерях трижды – до войны и после.

.. Один из близко знавших Лена Карпинского, философ и просто замечательный мыслитель Александр Пятигорский, в одном из последних интервью дает яркий очерк его личности. Он называет его «агрессивно порядочным» человеком. «Это был человек, который совершенно со слезами и с горечью переживал упадок советского строя, являющийся следствием морального упадка России».

Вообще все «шестидесятники» продолжают верить, что Октябрь 1917 года – правильное дело. Просто Сталин испортил, замазал кровью ленинские хорошие идеи.

Они не могут отвернуться от этих идей – ведь им искренне преданы были их отцы, погибшие мученической смертью. Доклад Хрущева на XX съезде вернул доброе имя их отцам и социальный статус им самим – многие получили достаточно высокие партийные должности и надеялись, что эти должности станут рычагами в обновлении страны…

Все они верят, что революция – это вообще хорошо. Но в частности… В каждом конкретном случае… Тут, как говорится, возникают вопросы.

Вот поэтому у Тимура Гайдара – сложные, не однолинейные воспоминания о Кубе.

В 1967 году отец Егора пишет небольшую книгу: «Из Гаваны по телефону» – о своей корреспондентской работе на Кубе.

В начале книги – первые сведения и впечатления: «Моя первая встреча с Кубой состоялась 11 апреля 1961 года под вечер… Очень много красивых девушек и женщин. Матово-белые, чуть смугловатые, смуглые, коричневые лица. Прически сложны и законченны. Одеты или в затянутые с большим вырезом платья, или в форму: зеленые брюки, голубые с погончиками рубашки и на широком брезентовом простроченном поясе в открытой кобуре пистолет».

Под самый конец книги появляются знаки давно усложнившегося его отношения к кубинской революции.

«Поначалу на Кубе все мне кажется довольно простым. Все прорисовано жестко, контрастно, как на схеме. Друзья и враги. Достижения и неудачи…»

Осторожно подыскивает корреспондент «Правды» «проходные» (способные пройти цензуру) слова о Кубе, прибегает к полунамекам. Подчеркну: в эти годы публичное отношение к Острову Свободы советской власти (про внутрикабинетное, внутриаппаратное не говорим) не допускает полутонов и недоговоренностей – только патетические, восторженные слова. Так что уверена – Тимур Гайдар считал, что ему удалось передать свои сомнения относительно кубинского эксперимента – хотя на сегодняшний взгляд они практически неразличимы в его осторожных формулировках. Это и был язык времени – скованный подцензурный язык.

«В этой жесткости есть своя логика, своя правда.

Пройдет немало времени, произойдет множество событий. Ошибаясь и учась на ошибках, Куба будет нащупывать пути развития своей экономики. Минуют тревожные дни карибского кризиса. Прошумит над островом циклон “Флора”… Я буду влюблен в Кубу, потом начну огорчаться и даже раздражаться».

Правда, ни слова о том, на что именно раздражаться, – это раздражение замечал и семилетний Егор, но не мог понимать; об этом писал Тимур Гайдар в 1964 году жене – нет «положительных процессов развития. У меня ощущение, что все стоит на месте, а значит пятится назад…».

Важны последние страницы книги, нескрываемо самокритичные.

«Перечитывая оригиналы своих гаванских корреспонденций, я вдруг с грустным удивлением обнаружил, что не одна, не две, а целых три заканчиваются одинаковой фразой, сообщающей, что сейчас поет вся Куба.

…Я выложил все корреспонденции на стол, целый ворох бумаги, и перечитал с надеждой, что из этого составится книга. Мне стало грустно. Лишившись злободневности, они потеряли право на жизнь. Одни показались выспренними, другие – поверхностными. Почти из каждой выпирали ненужные эпитеты: Гавана – “солнечная”, солнце – “палящее”, решимость – “непреклонная”, отпор – “решительный”».

Вот это уже – теплее, теплее… Здесь уже речь пошла о привычной советской риторике, о советизмах («решительный отпор» империалистам – это уж точно советизм, то есть фрагмент советского публичного языка).

«Конечно, во многом была виновата спешка…

Но дело не только в спешке. Болезнь эпитетов поражает почти каждого приехавшего на Кубу журналиста. Здесь все так ярко, броско, красочно. И солнце здесь в самом деле палящее. И Гавана взаправду солнечная. И решимость, без сомнения, непреклонная.

В этой атмосфере невольно начинаешь декламировать, а не говорить…Конечно, я не отказываюсь от своих корреспонденций. Я писал так, как видел, как понимал, как чувствовал. Но пусть они останутся в подшивке.

.. Вот почему 1 мая 1961 года заканчивается эта книга».

* * *

Осенью 1964 года сотоварищи Хрущева по власти, воспользовавшись тем, что он в отпуске на юге и не сможет организовать себе поддержку, сняли его с поста Первого секретаря ЦК КПСС. В Москву из отпуска Хрущев прилетел уже пенсионером.

Естественно, публично ничего не объяснили. Но дело-то было главным образом в том, что Хрущев, рассказав на XX съезде о злодействах Сталина и неправосудных расстрелах известнейших людей (этот переломный в нашей истории доклад он делал как раз в те дни, когда родился на свет Егорка), собирался копать дальше…

Это никому из стоявших у власти не улыбалось. Они знали, что в преступлениях сталинских лет замешаны все, кто обладал в те годы хотя бы маленькой властью (был, например, секретарем районного комитета правящей партии). Не в последнюю очередь и сам Хрущев. Но он явно решил в те годы по-русски рвануть рубаху на груди – не пощадить и себя…

А вокруг него в тот момент больше оказалось таких, кто не хотели ни разоблачений, ни покаяний. Они хотели – как в русских сказках – жить-поживать да добра наживать. И это у них очень хорошо получалось.

С презрением относятся шестидесятники к ставшему после Хрущева во главе партии и страны, ничем себя до этого не прославившему Брежневу.

Однако – «объявлена косыгинская экономическая реформа. Отец и гости ее приветствуют, она, по их словам, дает надежду на лучшее. Никто не ставит под сомнение социализм, речь идет о сталинских деформациях и их исправлении. Постепенно кое-что из сказанного начинаю понимать» (Е. Гайдар, 1996).

Егору девять с половиной лет.

* * *

…Дома вновь шелестят листы папиросной бумаги: мама и папа читают Солженицына. С началом брежневской эпохи его печатание остановлено («Один день Ивана Денисовича», попавший в печать, необъявленно признан ошибкой Хрущева). Пущены в Самиздат оставшиеся неопубликованными в советской печати романы «Раковый корпус», «В круге первом», «Август Четырнадцатого». Эти сочинения горячо обсуждаются друзьями Тимура. Все они – члены правящей партии, хотя все время конфликтуют с ее руководителями. Они верят, что можно многое улучшить, что можно построить в их стране «правильный» социализм.

«Мне разрешают оставаться в комнате, слушать взрослый разговор, но ни в коем случае в него не встревать. Бурные споры о хозрасчете, рынке, рыночном социализме, необходимости экономических реформ, политических свобод» (Е. Гайдар, 1996).

* * *

Что касается хозрасчета – как раз за два с лишним года до этих споров за столом у Тимура Гайдара, 1 марта 1963 года, начал свой эксперимент Иван Худенко.

До этого он был крупным финансовым работником в ранге замминистра. Но оставил комфортабельный кабинет и отправился в степи Казахстана – тогда это одна из республик СССР. Там хотел он провести в совхозах свой эксперимент.

План его очень простой: ввести систему полного хозрасчета (самоокупаемости) и хозяйственной самостоятельности. А зарплату платить так – не за выход на работу (сколько дней выходил – за столько получил), а за результат.

И результаты, само собой, не замедлили сказаться. Потому что незачем придумывать велосипед, когда на нем весь мир давно разъезжает по ухоженным дорогам. Так работать выгодней – и всем это (кроме нас) давно было известно.

Вместо отделений и бригад Худенко организовал 17 звеньев. Управленческий аппарат он сократил со 132-х человек до… двух: управляющий (он же главный агроном) и экономист-бухгалтер.

А вообще работников раньше было 830. Теперь вместо них стало 67 механизаторов, и точка.

На девяти токах до него работало (на обмолоте зерна) 500–600 человек. Худенко сделал три механизированных тока, их обслуживали 12 человек.

За год (1963-й) производство зерна выросло почти в три раза, производительность труда – в 20 раз…

Для страны, которая как раз в те самые годы начала не вывозить, а – на смех курам – ввозить зерно, это был поразительный результат.

Почему – «на смех курам»? Да потому что до революции 1917 года Россия считалась главной житницей мира! Она, конечно, вывозила свое зерно! И кормила хлебом полмира… А в 1963-м стали ввозить. Причем тайно. Конечно, тайно только от своих сограждан – потому что свободные СМИ во всем мире и не думали об этом молчать! И ввозили до самого конца советской власти…

Один из занимавшихся ввозом зерна непосредственно, рассказывая мне об этом уже в годы Перестройки, все время употреблял слово «экспорт», то есть вывоз, продажа за границу. Наконец я решила осторожно спросить – почему он говорит «экспорт», ведь речь идет об «импорте», то есть ввозе, покупке нашей страной зерна за границей?..

Мой собеседник воскликнул:

– Ох, это я по привычке!.. У нас вместо «импорт» предписано было говорить «экспорт». И таблички на кабинетах висели: «Начальник отдела экспорта».

…Себестоимость зерна у Худенко уменьшилась в четыре раза. Прибыль на одного работника выросла в семь раз. А зарплата – в четыре раза.

Он доказал с цифрами в руках, что введение его системы позволит увеличить объем сельскохозяйственного производства – в четыре раза, а число работников, занятых в сельском хозяйстве СССР, – уменьшить с тридцати миллионов до четырех! Как, собственно, во всем мире.

О том, что стало дальше с этим замечательным человеком, едва ли не первым попытавшимся менять социалистическую экономику в одном конкретном хозяйстве, мы узнаем, когда дойдем до более взрослых лет жизни Егора.

23. 1966. Югославия. Дунино. Свердловск. «Не хотелось быть дурнем»

…Когда-то была такая страна – Югославия. Сегодня ее уже нет. На ее месте много стран – Сербия, Хорватия, Черногория, Босния и Герцеговина, Словения, Македония…

В тот год, когда редактор газеты «Правда» отправил туда Тимура Гайдара корреспондентом, это: «поразительно интересное по тем временам место. Югославия – единственная страна с социалистической рыночной экономикой. В 65-м здесь существенно демократизирован политический режим, идут экономические реформы, вводится рабочее самоуправление. Страна поражает невиданным по советским масштабам богатством магазинов, открытостью общественных дискуссий, публичным обсуждением проблем, которое совершенно немыслимо у нас» (Е. Гайдар, 1996).

Понятно, что именно там в сознании десятилетнего Егорки совершается скачок: «Впервые начинаю внимательно следить за экономическими новостями, вникать в те проблемы, с которыми столкнулись югославские реформы».

Югославия – шахматная страна. А в жизни Егора шахматы занимают важное место.

«…Жизнь в этой стране предоставила мне возможность лично познакомиться с ведущими шахматистами того времени. В доме у нас бывали Спасский, Петросян, Смыслов, Бронштейн, Тайманов, Таль».

В доме Тимура Гайдара они между собой играют блиц. «Смотреть на их игру было восхитительно!» – признается Егор Гайдар много лет спустя. Суэтин и Тайманов удостаивают десятилетнего мальчишку шахматными партиями. И сам он играет в шахматы в составе юношеской команды общества «Рад».

Кто только не останавливался в этом гостеприимном доме! Две недели жил Вениамин Александрович Каверин – автор любимых с детства «Двух капитанов». И все привязались к этому обаятельному человеку.

А что любит в эти годы подросток Егор?

«…Тогда я еще буквально бредил морем и был убежден, что мне уготована морская служба, судьба флотского офицера. Интереснее этого, считал я, нет ничего на свете» (Е. Гайдар, 1996).

А еще Егор любит цифры.

Впоследствии он вспоминал, что есть такой феномен – юношеская гиперпамять.

«Это необычно развитая память в юношеском возрасте. Что-то подобное было у Павла Петровича [Бажова]. Сегодня вижу эту особенность у моего младшего сына. Павлу абсолютно безразлично, что запоминать: номера телефонов в телефонной книге, таблицу умножения или сводку урожайности зерновых, оказавшуюся на моем столе. Видимо, это же было и у меня. Я довольно быстро заметил, что не составляет труда запомнить содержание просмотренного статистического ежегодника Югославии или случайно попавшегося учебника. На редкость удобное свойство для учебы в школе и институте. Потом, когда к двадцати годам эта способность начинает ослабевать, чувствуешь себя как без рук, будто в компьютере отказала оперативная память.

Отец, которому по наследству от деда досталась некоторая финансовая безалаберность, всегда тяготился отчетностью и бухгалтерией. Заметив, как легко мне дается все, что связано с цифрами, он повесил на меня, десятилетнего мальчишку, составление ежемесячного финансового отчета корпункта. Не исключено, что и это повлияло в какой-то степени на мой выбор будущей профессии» (Е. Гайдар, 1996).

Что касается дедушки Павла Бажова – ему было одиннадцать лет, когда учитель дал ему из своей домашней библиотеки том Пушкина из собрания сочинений. И пошутил:

– Когда выучишь первый том – приходи за вторым.

Павел и выучил.

Хотя, как справедливо пишет Ариадна Павловна Бажова-Гайдар в своей книге «Глазами дочери»: «начинался первый том произведениями, не очень понятными заводскому парнишке».

Когда приехал в Сысерть из Екатеринбурга известный просветитель, «ему рассказали о способном мальчике из рабочей семьи, который “всего Пушкина назубок знает”». И тот помог мальчику поступить в Екатеринбургское духовное училище.

…А летом, на школьные каникулы, Егора отправляют на родину – либо к одной бабушке, в Свердловск, в дом деда, Павла Петровича Бажова, либо к другой бабушке – Лии Лазаревне, под Звенигород, в прославленную писателем Михаилом Пришвиным деревню Дунино.

– Летом 1965 года Егор десять дней был в Свердловске, – рассказывает его мама. – Сажал цветы, поливал клумбы, копал землю, белил стволы яблонь – и все это с огромным удовольствием. Не отходил от Никиты. Разница в возрасте – десять лет, к Никите приходили друзья, и для Егорушки была огромная радость, когда в этой компании его принимали как равного…

Никите – 19 лет, а Егору – 9. Понятно, как лестно крутиться в компании старшего брата!..

«В бажовском доме в Свердловске все дышало уютом, видно было, что здесь жила большая дружная семья. Теперь семья разъехалась, остались лишь двое – бабушка и мой любимый старший брат Никита, которому контрабандой от родителей поставляю кубинские сигареты. В жизни мне пришлось сменить несчетное количество квартир, но, пожалуй, самое глубокое чувство дома навсегда осталось от маленького деревянного строения на улице Чапаева, окруженного садом, который посадил мой дед» (Е. Гайдар, 1996).

Кстати о цифрах. Заглянув в энциклопедический словарь конца позапрошлого века – знаменитый «Брокгауз и Эфрон», – в статье о городе своих дедушки, бабушки, мамы и старшего брата Егор мог с удовольствием прочитать: «Екатеринбург принадлежит к лучшим и многолюднейшим уездным городам России». Но интересней другое. В конце статьи сказано: «Доходы и расходы земства составляют около 400 тыс. рублей; из них расходуется на земскую администрацию около 30 тыс., на народное образование 88 тыс., на врачебные нужды около 82 тыс. рублей»…

Вот оно – то, что потом назовут прозрачностью государственных расходов. И чего уже в помине нет в той заменившей Россию стране под названием СССР, в которой шло детство и отрочество Егора Гайдара. (И чего – если забежать далеко вперед – не удалось добиться и в той России, которая в начале 90-х годов XX века вновь вернулась на карту мира. В той, в которой живем сегодня мы с вами…)

…В Дунине – весело. Полно ровесников-друзей. Летом 1966 года Егору 10 лет.

И каждое следующее лето – в 10, и в 11, и в 12 лет – несравнимо больше всех в этой летней веселой компании его интересует девочка Маша «с огромными загадочными глазами».

Что там, за этими глазами?.. Они вроде бы друзья… Но одно Егорке, во всяком случае, ясно: сам он интересует Машу… примерно так, наверно, как фокусник в цирке. Ему можно, как с юмором опишет он сам много лет спустя, «задать самый неожиданный вопрос и получить точный ответ, ну, скажем, об урожае риса в Китае в 1965 году или о производстве стали в Люксембурге в 1967 году».

Маша стесняется славы отца и скрывает свои родственные связи. Только года через три их дружбы Егор с изумлением узнает, что Маша – дочь одного из самых любимых его писателей: Аркадия Стругацкого. Популярнее братьев Стругацких в те годы писателей, пожалуй, и нет.

Вскоре появится легенда, что на самом деле они – инопланетяне, заброшенные в нашу цивилизацию… Как раз то самое, что не раз они же сами и изображали.

Из их фантастических книг о нашем мире можно узнать гораздо больше, чем из советских газет и телевидения, где информации о реальных событиях практически нет. Даже о предполагаемом урожае или о реальном количестве собранных осенью зерновых узнать можно только из радиостанций «Голос Америки», Би-би-си или «Немецкая волна». И надо еще иметь время, чтобы пробиваться сквозь рев советских глушилок.

«Смешно, но я действительно точно помню, что я твердо решил разобраться в вопросах экономики и причинах инфляции, прочитав завершающую часть “Обитаемого острова”. Там Странник говорит Максиму:

“Ты понимаешь, что в стране инфляция? Ты вообще понимаешь, что такое инфляция?” Захотелось не быть дурнем и разобраться. Тогда впервые начал искать специальные книжки по экономике» (Е. Гайдар, 1996).

Море еще не отступило в тень, не растаяло в тумане. Но уже подернулось в его мыслях подозрительной дымкой…

24. Хозяйка медной горы и смутные чувства

Когда в Югославии вспоминались ему Дунино и девочка Маша, неведомо почему приходила на ум читанная в детстве «Хозяйка Медной горы» дедушки Павла Бажова.

Мама говорила, что дедушка не разрешал называть свои сочинения сказками:

– Это – сказы.

Он начал записывать их со слов старых горных рабочих еще подростком – на самом «месте действия» этих сказов, в том числе и на Медной горе. Может быть, он сам верил в реальность рассказанных ему историй? Почему бы и нет…

Сильные чувства героев этих сказов еще сильней, чем в детстве, бередили отроческую душу Егора.

В малахитовой комнате, где стены с алмазами, происходит решающий разговор Хозяйки Медной горы со Степаном – одним из тех, кто «в горе робили».

«– Ты, – говорит, – друг любезный, не вихляйся. Прямо говори, берешь меня замуж али нет? – И сама вовсе принахмурилась.

Ну, Степан и ответил напрямки:

– Не могу, потому другой обещался.

Молвил так-то и думает: огневается теперь. А она вроде обрадовалась.

– Молодец, – говорит, – Степанушко…Не обзарился ты на мои богатства, не променял свою Настеньку на каменну девку. – А у парня, верно, невесту-то Настей звали. – Вот, – говорит, – подарочек для твоей невесты, – и подает большую малахитову шкатулку. А там, слышь-ко, всякий женский прибор. Серьги, кольца и протча…

Потом и говорит:

– Ну, прощай, Степан Петрович, смотри – не вспоминай обо мне. – А у самой слезы. Она это руку подставила, а слезы как-кап и на руке зернышками застывают. Полнехонька горсть. – На-ка вот, возьми на разживу. Большие деньги за эти камешки люди дают. Богатый будешь, – и подает ему.

Камешки холодные, а рука, слышь-ко, горячая, как есть живая…»

И что же Степан – за свою верность Настеньке? Да, оказывается, – «…счастья в жизни не поимел. Женился он, семью завел, дом обстроил, все как следует. Жить бы ровно да радоваться, а он невеселый стал и здоровьем хезнул (ослабел). Так на глазах и таял».

Ну и ничего хорошего: нашли потом «на руднике у высокого камня мертвый лежит, ровно улыбается… Которые люди первые набежали, сказывали, что около покойника ящерку зеленую видели, да такую большую, каких и вовсе в наших местах не бывало. Сидит будто над покойником, голову подняла, а слезы у ей так и каплют. Как люди ближе подбежали – она на камень, только ее и видели».

Чем-то очень трогали, глубоко задевали Егора эти слова – «Потому другой обещался…». Он все повторял их шепотом, будто прислушиваясь к звучавшему в них, еще невнятному для него, но уже волнующему голосу Рока. И каменные слезы Хозяйки Медной горы будто прожигали его самого…

Точно так же еще сильней, чем раньше, задевала – чем-то другим уже, чем в детстве, – попавшаяся под руку и перечитанная заново, от начала и до конца, «Малахитовая шкатулка» – тот сказ, по которому дедушка Бажов назвал всю свою книгу.

Особенно те ее страницы, где оставшаяся после умершего Степана дочь Танюшка потребовала от барина, напрашивавшегося в женихи, чтоб сначала отвез ее во дворец и показал ей царицу…

Но только в той палате, «которая малахитом тятиной работы обделана».

И когда, надев на себя все украшения из заветной малахитовой шкатулки, оказалась во дворце, – не посмотрела даже в ту сторону, где толпился народ, ожидая царицу. А сама «пошла по дворцу-то как дома». И все почему-то двинулись за ней…

«Народу набралось полным-полно, и все глаз с Танюшки не сводят, а она стала к самой малахитовой стенке и ждет… Царица вышла в комнату-то, куда назначено. Глядит – никого нет. Царицыны наушницы и доводят – турчаниновска невеста всех в малахитову палату увела. Царица поворчала, конечно, – что за самовольство! За-потопывала ногами-то. Осердилась, значит, маленько. Приходит царица в палату малахитову. Все ей кланяются, а Танюшка стоит – не шевельнется.

Царица и кричит:

– Ну-ко, показывайте мне эту самовольницу – турчаниновску невесту!

Танюшка это услышала, вовсе брови свела, говорит барину:

– Это еще что придумал! Я велела мне царицу показать, а ты подстроил меня ей показывать. Опять обман! Видеть тебя больше не хочу.

С этим словом прислонилась к стенке малахитовой и растаяла. Только и осталось, что на стенке камни сверкают, как прилипли к тем местам, где голова была, шея, руки…».

25. Москва. Лето 1968 – вторжение в Прагу

«Летом 1968 года я был в Дунино, – вспоминал Егор Гайдар. – По газетам следил за тем, как развиваются события в Чехословакии. Утром 21 августа услышал о письме безымянной группы чехословацкого руководства и об “интернациональной помощи”, которую оказывают Чехословакии войска Варшавского договора…»

В то утро торжественным голосом диктора прочитанное по радио сообщение предлагало всем советским гражданам поверить, что непоименованное «руководство» этой страны будто бы просило Советский Союз о военной помощи, потому что туда вот-вот готовы вторгнуться военные силы ФРГ.

И наши танки на рассвете 21 августа вошли в Прагу…

«Откровенная ложь официальной версии, аморальность происходящего бросались в глаза даже мальчишке, – пишет Гайдар почти тридцать лет спустя. – Что за чушь? Ну какие там войска ФРГ готовятся вторгнуться в Чехословакию? И что это за правда, которую навязывают народу с помощью танков?» (Е. Гайдар, 1996).

То, что было ясно двенадцатилетнему в 1968 году, сегодня его ровесникам – читателям этой книжки – уже непонятно. И требует пояснений.

Многие из вас знают, например, что у чехов – классный хоккей. А про остальное – не очень.

Ну хотя бы: а что это вообще за страна – Чехословакия? На карте ее сейчас нет, есть Чехия и Словакия.

Когда она была?

Какое там было устройство?

Что за события в ней развивались?

Почему и зачем понадобилось нам, то есть тогдашним советским, входить туда на танках?

Тут такая же история, как с Югославией: одна страна распадается на несколько. Только Чехословакия это проделала раньше, чем Югославия, и мирным путем – распалась на две страны, Чехию и Словакию.

Но это произойдет 1 января 1993 года. В 1968 году до этого еще четверть века. Пока же – существует Чехословакия, появившаяся на карте мира после распада Австро-Венгерской империи в результате Первой мировой войны (1914–1918).

А после конца Второй мировой войны (1939–1945) в этой стране, под нажимом страны-победительницы – СССР, возглавляемой Сталиным, установлен был строй, близкий к тоталитарному.

И так во всех странах Центральной Европы – в Польше, Болгарии, Венгрии, Румынии… Все эти страны стали сателлитами Советского Союза (то есть – его приспешниками, исполнителями его воли). Тут то еще надо иметь в виду, что все эти страны, кроме Польши, участвовали во Второй мировой войне на стороне Гитлера, – и Сталин после Победы добился у союзников права распоряжаться судьбами народов этих побежденных стран.

Лучше всего покажет вам атмосферу в послевоенной Чехословакии – так сказать, изнутри, – первый роман замечательного чешского писателя Милана Кундеры, написанный в 1962 году (сегодня этот писатель у нас широко известен, вышло много его книг). Автор чудом ухитрился отстоять свою книгу в цензуре (такие вещи случались), и ее напечатали как раз в 1967 году, в преддверии «пражской весны» 1968 года: ведь одним из требований инициаторов этой «весны» и была свобода печати.

26. «Шутка» Кундеры

Самого Кундеру исключили из компартии в 1950 году за «ошибочные взгляды»: так было принято в мире «социализма». (Слово это приходится помещать в кавычки, потому что никакого такого «социализма», описанного Марксом и Энгельсом, нигде так и не получилось; но подробней об этом – позже, в свое время.) В 1956 году, после начала Оттепели, его восстановили. А в 1969–1970 уволили с работы.

Все его книги изымаются из продажи, и он не может больше печататься в своей стране. Кундера вновь исключен из партии – теперь за участие в «пражской весне» 1968 года.

В 1975 году ему разрешили из Чехословакии выехать по приглашению французского университета (до этого он был, как многие и у нас, «невыездным»). А вслед за тем лишили гражданства. И он навсегда поселился во Франции.

Правящая в Чехословакии, как и во всех странах-сателлитах, коммунистическая партия отняла у него не только родину, но и родной язык. Живя постоянно во Франции, он постепенно – можно сказать, вынужденно – стал писать по-французски. И мог бы сказать о себе словами В. Набокова (который тоже, как известно, оторванный от России и русского читателя, с годами стал писать по-английски): «…Променять на чужое наречье / Все, что есть у меня, – мой язык».

В романе «Шутка» рассказывается про студенческие годы героя – конец 40-х – начало 50-х. Он получает от знакомой девушки Маркеты письмо о ее занятиях на двухнедельных партийных курсах. (Это было нечто вроде «университетов марксизма-ленинизма» в Советском Союзе: туда посылали учиться всякой политграмоте после рабочего дня членов партии – «в порядке партийной дисциплины», то есть отказаться было нельзя.)

Письмо «было таким же, как и она сама: исполненным искреннего согласия со всем, чем она жила. Все ей нравилось: и утренняя пятнадцатиминутная зарядка, и доклады, и дискуссии, и песни, которые там пели; она писала, что у них царит “здоровый дух”, а от усердия добавила еще свои соображения о том, что революция на Западе не заставит себя долго ждать.

В конечном счете я соглашался со всем, что утверждала Маркета, верил даже в близкую революцию в Западной Европе; лишь с одним я не мог согласиться: с тем, что она довольна и счастлива, когда мне без нее так грустно. И потому я купил открытку и (чтобы побольнее ранить ее, оглоушить и сбить с толку) написал: “Оптимизм – опиум для народа! Здоровый дух попахивает глупостью! Да здравствует Троцкий! Людвик”». (Первая фраза пародировала всем в «соцстранах» известную фразу Маркса: «Религия – опиум для народа».)

С этого все и началось. Его совершенно шуточную открытку перлюстрировали (то есть вскрыли на почте) органы безопасности – как это постоянно делали и в Советском Союзе, – прочитали. Маркету вызывают, допрашивают. Когда она потом встречается с Людвиком, то говорит ему, «что была в ужасе от того, что я написал ей, так как все мы знаем, Троцкий (напомню, что к тому времени Троцкий уже не менее десяти лет как убит по приказу Сталина. – М. Ч.) – самый страшный враг всего того, за что мы боремся и ради чего живем».

Его поступок осуждают на общем факультетском собрании. Ни один человек не признает его строки простой шуткой в частном письме. «Никто не заступился за меня, а под конец все (их было человек сто, среди них и мои преподаватели, и самые ближайшие товарищи), да, все до единого подняли руки, чтобы одобрить не только мое исключение из партии, но и (этого я никак не ожидал) мой принудительный уход из университета». Отчисленный из университета, он, естественно, оказывается в армии – среди тех, кто не в партии, а значит – политически неблагонадежен.

Сам же он все время возвращается мыслью «в зал, в котором сто человек поднимают руки и таким путем отдают приказ сломать мою жизнь». Его мысль идет дальше: «я нередко и по-разному варьировал эту ситуацию и представлял, что произошло бы, если бы вместо исключения из партии меня осудили на смерть через повешение. И я всегда, без колебаний, приходил к однозначному выводу: и в этом случае все подняли бы руки, тем более если в речи председательствующего уместность петли на моей шее была бы эмоционально обоснована.

С тех пор, встречая впервые мужчину или женщину, которые вполне могли бы стать моими друзьями или любовницами, я мысленно переношу их в то время и в тот зал и задаюсь вопросом, подняли ли бы они руку: ни один не выдерживал этого экзамена; все так же поднимали руку, как поднимали ее (охотно или неохотно, веря или от страха) мои тогдашние друзья и знакомые. Но согласитесь: тяжко жить с людьми, которые способны послать вас в изгнание или на смерть, тяжко довериться им, тяжко любить их».

Это 1948–1949 годы. В Чехословакии, как и в других странах, оказавшихся под Сталиным, та же удушливая для нормальных (то есть желающих свободно жить) людей атмосфера, что и в СССР.

После его смерти в марте 1953 года сам воздух в Советском Союзе стал иным. Началась Оттепель.

Открылись сталинские злодеяния не только в порабощенной им нашей стране, но странах, как их официально именовали, «народной демократии» (Чехословакия, Венгрия, Польша и др.). При Сталине многие из тех, кто стояли там у власти, оказались арестованы и по его указанию после ужасных пыток расстреляны. Теперь объявляли, что они не были ни в чем виноваты…

Но после доклада Хрущева, ошеломившего не только наших граждан, но и весь мир, советская власть быстро спохватилась. Не слишком ли бурно пошло свободное обсуждение людоедской политики Сталина на партийных собраниях?.. Власть испугалась, что потеряет контроль над общественными процессами. Она видела в этих процессах прежде всего личную угрозу себе, своему безраздельному господству в своей стране и во всех «социалистических» странах.

Начали исключать из партии самых умных и смелых. Тех, кто задавал слишком неудобные вопросы, будоража мысль людей…

Сама эта власть давно уже состояла из совсем других людей, чем те, за которыми пошел почти что в нынешнем возрасте Егора его дед Аркадий Гайдар.

Те, как и юный Аркадий Гайдар, шли за утопической, то есть ложной идеей. Но они в нее, по крайней мере, верили. Они готовы были пожертвовать ради светлого будущего всех людей не только своим благополучием, но даже жизнью.

Последним «кремлевским» утопистом оказался Никита Хрущев. Судя по всему, он тоже искренне верил, что к 1980 году построит в Советском Союзе не более и не менее как коммунизм: общество, в котором каждый будет получать не по труду – то есть не столько, сколько заработал, – а по потребностям: сколько кому понадобится…

Предлагая Третью программу КПСС, принятую на XXII ее съезде (1961 г.), Хрущев, пожалуй, и впрямь был уверен (или обманывал не только других, но и себя), что в ближайшее десятилетие «Советский Союз, создавая материально-техническую базу коммунизма, превзойдет по производству продукции на душу населения наиболее мощную и богатую страну капитализма – США». Что «всем будет обеспечен материальный достаток; все колхозы и совхозы превратятся (вот именно «превратятся» – как в сказке… – М. Ч.) в высокопроизводительные и высокодоходные хозяйства; в основном будут удовлетворены потребности советских людей в благоустроенных жилищах».

Его преемник Брежнев верил уже только в одно: в необходимость самосохранения и сохранения благосостояния – своего и своих близких.

Известно, что его дочь Галина, например, очень-очень любила бриллианты. И она забрала себе, доведя чуть не до обморока ужаснувшихся искусствоведок и музейщиц, часть бриллиантовых украшений русских цариц из Оружейной палаты…

Только пусть никто не подумает, что вера в утопию, которая многими русскими людьми овладела еще в 1910-е годы и сохранялась в 20-е, – хорошая вещь. Нет, она приносит много бед. Недаром ведь древние римляне сказали: «Благими намерениями вымощена дорога в ад».

Задумайтесь-ка, почему они не сказали, например, – «в болото»? «в непроходимый лес»?.. Вот то-то же.

Первыми в странах Центральной Европы подняли восстание в 1953 году жители Восточного Берлина.

Напомним: Берлин после войны был поделен на Западный, под контролем союзников, и Восточный, ставший частью той Германии, где Сталин установил свои порядки. Позже один Берлин от другого отделили печально знаменитой «берлинской стеной» (разрушена осенью 1989 года). Сколько немцев, пытавшихся перелезть через нее и попасть на Запад, было безжалостно застрелено! Живи не там, где хочешь, а там, где тебе предписано…

Восстание в Восточном Берлине подавили советскими танками. Тогда знаменитый поэт и драматург Бертольд Брехт, живший как раз в «социалистической» Германии, написал ироническую поэму. Там такие строки: «Народ утратил доверие правительства… Тогда не было бы проще, если бы правительство распустило народ и выбрало новый?»

Вторая попытка освободиться от власти «старшего брата» – Советского Союза – и от того политического устройства страны, которое называют тоталитарным, предпринята Венгрией. Осенью 1956 года, через полгода после доклада Хрущева.

Венгерское восстание подавлено еще более жестоко: мостовые Будапешта были буквально залиты кровью. Глава тогдашнего правительства Имре Надь арестован, приговорен к смерти и повешен.

Спустя 12 лет изменить атмосферу в стране попробовали чехи – именно они стали инициаторами «пражской весны».

Если сказать одной фразой – они сделали целью «социализм с человеческим лицом».

Тут «социализм» и показал им свое подлинное звериное лицо…

Дело было в том, что Брежнев и его приспешники испугались – не перекинулось бы и к нам… Не зашатается ли тогда под ними столь привычное место – всевластных распорядителей судьбами народов огромного СССР и еще немалого числа подчиненных европейских государств?

И советские танки на рассвете 21 августа 1968 года вошли в Прагу – чтобы прикончить эти попытки очеловечить «социализм».

27. Отец и сын

Все это и предстояло осмыслить двенадцатилетнему Егору Гайдару.

За разъяснениями он обратился, конечно, к отцу.

А для тех, кто засомневается – не рано ли? действительно ли все это могло интересовать мальчика в его возрасте? – мы процитируем письмо Аркадия Голикова отцу на фронт летом 1917 года. Ему в это время тринадцать лет.

«Милый, дорогой папочка!

Пиши мне, пожалуйста, ответы на вопросы:

1. Что думают солдаты о войне?..

2. Не подорвана ли у вас дисциплина?

3. Какое у вас, у солдат, отношение к большевикам и Ленину? Меня ужасно интересуют эти вопросы…

4. Что солдаты, не хотят ли они сепаратного мира? <…>

Пиши мне на всё ответы как взрослому, а не как малютке».

И Тимур Гайдар, зная всю биографию отца, полвека спустя отвечал своему сыну, внуку Аркадия Голикова, как взрослому.

«Я его не очень оберегал», – говорил он в 1995 году одному из приятелей, журналисту А. Борину.

Шел разговор о том, было ли ему страшно за сына. Ведь если он ясно поймет, что происходит в его стране, то, с детства воспитанный честным и болеющим за свою страну, мальчик мог решиться на опасные поступки… Но врать ему – хуже, опасней.

«– Потому что, – продолжал отец Егора, – оберегая таким образом, можно очень серьезно деформировать человека. Если он видит, чувствует, что кругом неправда, а в доме делают вид, что это правда, в результате у парня может развиться душевный кризис. Но все-таки первый такой отчаянно откровенный разговор состоялся у нас где-то в 68 году – Егору было 12, когда наши танки вошли в Прагу.

– Не где-то, – поправил Егор отца, – а 21 августа 1968 года, часов, наверное, в 11 дня».

Как ему было не запомнить день и час такого поворотного разговора!..

Но и для его отца, Тимура Гайдара, это событие стало поворотным.

Со Сталиным Тимуру Аркадьевичу все ясно было еще при жизни тирана. Егор Гайдар рассказывает в своей мемуарной книге, как в послевоенные годы, во время службы на Балтике на подводных лодках, «молодой, еще очень наивный лейтенант Тимур Гайдар пишет письмо в теоретический орган партии, журнал «Большевик» (будущий «Коммунист», в котором, как увидим дальше, еще доведется работать его сыну. – М. Ч.) с просьбой разъяснить ему причины расхождений между последними выступлениями Сталина и азбукой марксизма. Видимо, письмо попало в руки храброго и честного человека, может быть, помогла фамилия… Как бы то ни было, к счастью для лейтенанта, обошлось без последствий».

Но критическая мысль лейтенанта на этом не застыла. «В 1952 году слушатель факультета журналистики Военно-политической академии Тимур Гайдар встретил Ариадну Бажову – преподавателя истории в Уральском университете, дочь известного писателя Павла Петровича Бажова. Ночью перед свадьбой он поведал ей, что считает Сталина предателем дела Ленина и социализма, но убежден, что это святое дело все равно победит. Мама поплакала, представила себе грядущую тяжелую судьбу, однако, хотя и была правоверной комсомолкой, замуж за старшего лейтенанта все-таки пошла и, насколько я знаю, ни разу об этом не пожалела».

А что может их ждать – она знала не понаслышке. Ей было 11 лет, когда ее отца, в январе 1937 года исключенного из партии, вызвали в НКВД (Народный комиссариат внутренних дел; главным его внутренним делом были в те годы аресты и расстрелы безвинных сограждан).

«Бабушка, Валентина Александровна, собрала чемоданчик, – писал Егор Гайдар по рассказам мамы и бабушки, – и дед отправился по хорошо известному в Свердловске адресу. Однако к тому времени череда репрессий докатилась до самого НКВД, и в страшной системе начались сбои. Просидев несколько часов в приемной, Павел Петрович так и не дождался аудиенции. К счастью, не пошел узнавать по начальству, почему его вызывали и не принимают…»

Здесь можно прервать цитату, чтобы восхититься доставшимся Бажову от предков крестьянским инстинктом самосохранения. Представим себе на его месте человека из профессорской среды. Легко вообразить себе, что он, возможно, как раз пошел бы «узнавать по начальству»…

Так вот, дедушка Бажов суетиться не стал, а повел себя степенно: «тихо вышел, вернулся в свой дом на Чапаева, 11 и после этого больше года никуда из него не въосодил».

Не слабо?

Ждал, когда охотники на людей забудут про него. И бабушка тоже старалась на улице не появляться. Жила вся семья на учительскую зарплату бабушкиной сестры… А дед сидел дома и писал.

И «спустя год с небольшим он прочитал бабушке и маме свои первые сказы. Полоса репрессий к этому времени пошла на убыль, деда восстановили в партии, вскоре он стал автором знаменитой книги “Малахитовая шкатулка”» (Е. Гайдар, 1996).

Но вернемся к отцу Егора. Ариадна Павловна вспоминает, что именно вторжение в Прагу стало для ее мужа, Тимура Гайдара, моментом крушения социалистических идеалов.

Да, там, где идеалы, – там не могут давить танками чье-то стремление к свободе!..

* * *

Об этом же спустя 30 с лишним лет скажет в одном из интервью «взрослый» Егор Гайдар: «Он был потрясен… На него было страшно смотреть – было ощущение, что у него рухнула картина мира. Он-то был убежден, что социализм – это правильно. Ну, надо что-то подправить, реформировать, изменить, но система-то в общем правильная. И вот в 68-м, в августе, у него просто сломался мир. Он понял, что, оказывается, то, во что он верил, не совсем хорошо…» (интервью 30 октября 2003 г. «Газете»).

Отто Лацис, известный публицист, в тот год – сотрудник «Известий», приятель Лена Карпинского (близко знавшего Тимура Гайдара), а кроме того – человек, известный своей порядочностью (существовала такая характеристика человека…), рассказывает в своей книге «Тщательно спланированное самоубийство» (в издательской аннотации сказано: «“Самоубийство КПСС” – так можно было бы назвать эту книгу…») следующее:

«Через несколько дней после 21 августа, заглянув в наш отдел, Лен (Карпинский. —М. Ч.) предложил выйти погулять по Страстному бульвару. Заговорил сразу, как с давним близким другом:

– Тимурка вчера приходил. Он хочет шлепнуться в знак протеста.

С трудом я понял: Тимур Гайдар, знакомый Лену по работе в “Правде”, где Гайдар служил тогда собкором по Югославии, решил застрелиться, чтобы таким образом громко заявить о своем протесте против вторжения в Чехословакию.

С Тимуром я не был до того знаком, но к имени его не мог быть равнодушен. Писателя Аркадия Гайдара я любил не только в детские годы. Сообщение Лена о намерениях Тимура меня перепугало.

– Вот уж этого не надо. Власти только рады будут, а шума поднять не дадут – никто и не узнает.

– И я ему то же самое сказал, – ответил Лен. – Но что-то делать надо.

Потом мы, гуляя по бульвару, долго разговаривали о том, что же делать. Главное было ясно: надежды на постепенную мирную эволюцию в сторону демократии, порожденные XX съездом КПСС и “косыгинской реформой”, надо забыть. Надеяться можно только на себя…»

Понимать эти слова Лациса надо так, что надежда на «правильные» действия самой власти, появившаяся было после в высшей степени необычного для советской жизни доклада Хрущева, после публикации с его ведома первой повести Солженицына, – исчезла. Наступило время личных действий – ив первую очередь тех, кого скоро назовут «шестидесятниками»: среда Тимура Гайдара и его друзей.

И Тимур Аркадьевич Гайдар повез их на своей «Волге» в Дунино, где его мама (которую его отец Аркадий Гайдар вытащил в свое время из сталинской тюрьмы) постоянно снимала на лето пол-избы.

…Можно представить себе, в каком состоянии был водитель «Волги», всерьез задумывавшийся в эти дни о самоубийстве.

Его жена, мама Егора Ариадна Павловна, недавно сказала мне, что Тимур никогда ей об этом не говорил – она узнала об этом только из книги Лациса. Это как раз понятно.

«Когда мы, рассуждая о своих крамольных замыслах, гуляли по сосновому бору близ деревни, перед нами вдруг вырос улыбчивый широколицый мальчик двенадцати лет, и Тимур нас познакомил: это был его сын Егор» (О. Лацис).

В течение нескольких месяцев 1968 года шли «лихорадочные встречи с бесконечными спорами: у Лена, у Тимура в городской квартире, у Егора Яковлева. К нам присоединились еще Геннадий Лисичкин (известный в те годы экономист и публицист, автор вышедшей в 1966 году книги “План и рынок”. —М. Ч.) и Георгий Куницын. Куницына, недавнего большого начальника в ЦК, мы рассматривали как авторитетного эксперта по партийному аппарату. И однажды кто-то спросил его:

– Ну есть хоть что-нибудь такое, что на них действует?

“На них” – это значило: на класс партийно-государственной бюрократии. Куницын ответил не задумываясь:

– На них действует только одно: инстинкт самосохранения».

Это было на большом домашнем собрании – на одной из «московских кухонь».

Лен Карпинский сделал доклад, где изложил концепцию борьбы с властью: «предполагалось, что власть не устоит в случае распространения истинных фактов и идей о сущности строя, выросшего под названием “социализма”. Для этого и замышлялся журнал.

На том же собрании стало ясно, что реальной возможности издавать журнал мы не видим. Тимур к тому времени уехал в Белград: кончился его отпуск. Оттуда он снабжал нас кое-какими книжками о югославской системе самоуправления, с которой мы связывали большие надежды…».

.. Должно было пройти почти 20 лет до тех дней, когда Лацис будет заниматься именно этим – «распространением истинных фактов и идей о сущности строя». Только уже в легальном журнале.

А руководить экономическим отделом этого журнала он пригласит улыбчивого широколицего мальчика…

Но ни сам Отто Лацис, ни двенадцатилетний Егорка печальным летом 1968 года об этом и не подозревают.

28. Отступление: кто такие шестидесятники?

– И все же диссидентства в вашей семье не было?

– Почему – было. Отец нормальный «шестидесятник», хотя он и военный. И его друзья нормальные шестидесятники.

Егор Гайдар, 2003

…Народ вздохнул полной грудью, будто какой-то невидимый груз сбросил со своих плеч. И начались знаменитые шестидесятые годы, когда перед нами открылись новые горизонты и силы прибавились, и настроение улучшилось. Появилась светлая перспектива. <…> Так что за одно это Хрущеву можно простить многое – и кукурузу, и гонения на творческую интеллигенцию, и Кубу…

Владимир Шингарев. Россия завтра: повесть, 2011

Идеализация участников революции, первых строителей социализма, которую не смогли поколебать во мне ни тюрьмы, ни лагеря, стала развеиваться именно тогда, в годы хрущевской оттепели. В конце концов выяснилось, что улучшать нечего – нельзя облагородить замешенное на лжи. В образах героев, порожденных не только пропагандой, но и естественным желанием иметь примеры гражданственности, проступили ничтожество и бездуховность.

Семен Виленский. Стыковка лет. Воспоминания, 2011

Этот особый слой умещается, по моим личным расчетам, в возрастные границы с 1918-го по 1935-й год рождения.

Кто в него вошел, кто получил именование шестидесятника?

Те, кто к середине 50-х годов кем-то уже были. У кого имелся статус (литературный или научный) – или общественная репутация. То есть – было имя.

Иногда все это заменял фронтовой или лагерный опыт.

Это были люди с образованием историческим, экономическим или «философским».

Ну, о философском образовании, когда речь идет о советском времени вообще, а о сталинском в особенности, трудно писать без кавычек. Ведь всех русских философов, не следовавших за Марксом, горячий его поклонник Ленин, не желая тратить время на философские споры, просто под страхом смерти посадил осенью 1922 года в Петрограде на пароход – и отправил в Европу. Все они расписались в документе, где сказано, что если только посмеют вернуться на родину – их ждет смертная казнь… Почти все они стали в Европе известными философами. А в нашей стране начали преподавать студентам только одну философию – марксизм-ленинизм.

В слое шестидесятников были партийные и комсомольские работники, в том числе и журналисты (Лен Карпинский, Егор Яковлев). В него входили и режиссеры, и сценаристы, и литераторы, особенно – поэты…

Два важнейших, нам кажется, личных свойства вели человека прямо в ряды «шестидесятников». Одно – биологическое, а второе – мировоззренческое.

Первое свойство – это активность натуры. Она, наверно, дается человеку от рождения – биологически. То есть – неукротимое желание действовать.

В плохие времена активным людям приходится нелегко – им не удается эти времена пересидеть в уголке. Людей с жаждой действия всегда выносило на поверхность советской так называемой общественной жизни. А там их ничего хорошего не ждало. Стать вполне положительными общественными деятелями в этой плохой рамке было практически невозможно.

И они, в том числе и талантливые люди, становились советскими функционерами со всеми вытекающими последствиями. То есть они, конечно, ухитрялись делать что-то хорошее – но его обязательно приходилось уравновешивать плохим.

Люди же пассивные по природе могли как-то пересидеть плохое время – и не выпачкаться.

Второе качество относилось уже не к биологическим чертам, а к мировоззрению.

Все они думали не просто о личной свободе, а о благе страны. Зять Геннадия Лисичкина, директор школы и режиссер школьного театра С. Казарновский, вспоминает, как в доме тестя сидел за столом «с очень известными и мудрыми людьми. Егор Яковлев, Тенгиз Абуладзе, Юрий Визбор…». И заключает: «Они жили в той же стране, что и я, но судьба этой страны их волновала по-настоящему».

Их тянуло к соблазну, про который сказал Пастернак, и лучше его не скажешь:

…Хотеть, в отличье от хлыща
В его существованье кратком,
Труда со всеми сообща
И заодно с правопорядком.

Хотеть «труда со всеми сообща» – в общем естественно для человека.

Но одни эпохи благоприятствуют этому, другие – нет.

«Шестидесятники» именно такого труда и жаждали. Они хотели такого действия, которое, во-первых, будет направлено на интересы всего общества, страны, а во-вторых – будет происходить «сообща» – в команде, коллективно.

Они не были индивидуалистами по своему складу. Потому, если забежать вперед, так органично они почувствовали себя в «команде Горбачева» – и сами дали ей такое название.

Где можно было в советские годы найти условия для такого коллективного – притом легального («заодно с правопорядком») труда?

Только в партии. Той, которая была единственной и правящей. Ведь подпольные организации появившихся постепенно в послесталинское время историков-нео-марксистов, любых диссидентов не давали возможности действия «со всеми сообща» – только в очень узкой группе.

Но «со всеми сообща», как скоро стало ясно, не получилось и в партии.

Та часть «шестидесятников», которая оказалась на фронте, вступила в партию там, нередко перед боем, на трагическом подъеме чувств. Те, кто не попали по возрасту на фронт, вступали после доклада Хрущева – в 1956–1958 годах – с целью исправлять партию изнутри.

Исправлять не получалось.

А потом это членство становилось тормозом в освобождении собственной мысли. Потому что объяснение мира невольно приспосабливалось к своему личному положению. Ведь человек-то знал про себя, что он – порядочный! Нередко – порядочнее, самоотверженней, бескорыстней многих беспартийных, занятых только своими личными делишками.

И тогда ему приходилось доказывать и себе и другим, что он служит правильной идее…

Так во второй половине 50-х сформировался слой, объединенный общими ценностями и целями. Они могли обсуждаться вслух – а могли и сами собой подразумеваться. Все эти люди думали о важных для них вещах примерно одинаково.

Их объединял еще один общий признак. XX съезд и доклад Хрущева стали для каждого из них огромной важности рубежом. Доклад коснулся их лично – имен и судеб их близких.

Как вы уже знаете, это были дети расстрелянных или отбывших сроки в лагерях – и после смерти Сталина, еще до доклада Хрущева, уже возвращавшихся оттуда. Сначала без особой огласки и безо всяких извинений (это Хрущев предпишет реабилитацию – то есть извинения власти).

У Булата Окуджавы и Василия Аксенова отцы расстреляны, а матери вернулись после долгих лет лагерей. У Лена Карпинского расстреляны оба родителя.

Мученическая смерть, как и многолетнее лагерное выживание теперь были признаны несправедливыми. Погибшие или потерявшие лучшую часть жизни в лагерях Колымы, Магадана и множества других оказались невиновными.

И вот что надо обязательно принять во внимание, чтобы хоть немного понять ту эпоху и ее людей.

Поскольку пытки, к кому бы они ни применялись, есть абсолютная мерзость, сами мучения этих людей в пыточных камерах как бы искупали личное участие этих людей в Октябрьском перевороте, Гражданской войне и пореволюционном разрушении страны – в уничтожении ее крестьянства, ее образованного слоя и т. п. Потому про человека, которого пытками заставили «признаться», что он – японский шпион, а потом расстреляли, говорить: «сам же и виноват», – согласитесь, как-то неэтично.

Для их детей вперед выступило главное – погибшие отцы воевали за Октябрь. И детям трудно стало от него отказаться…

И все-таки – все еще сложнее.

Люди, которых я стараюсь описать в этой главе, не могли жить и действовать вне представления о главной цели. Они нуждались в вере во что-то. Множество людей прекрасно обходятся без нее. Тем, кто не может жить без этого, было тяжелее – потому что иной веры, кроме веры отцов, они себе в те годы не представляли.

За верой естественным образом шла надежда. Время Оттепели, время шестидесятников – это время надежд. Радостный, оптимистический, молодой порыв ощущался в песнях к тогдашним кинофильмам – например, в песне на слова Геннадия Шпаликова к фильму Г. Данелия «Я шагаю по Москве» (1963):

Бывает все на свете хорошо,
В чем дело, сразу не поймешь, —
А просто летний дождь прошел,
Нормальный летний дождь…

Шестидесятники надеялись, что сумеют очистить революционные ценности «ранних» коммунистов – их отцов. Очистить от кровавой грязи террора, освободить от фальшивого звучания сталинских лет. Так, помимо веры и надежды, появился и необходимый этому слою мотив борьбы.

Сначала – борьбы за решения XX съезда, то есть за полный расчет со Сталиным, убийцей миллионов.

Ведь быстро стало ясно, что предстоит именно борьба – с теми, кто с ними вовсе не согласен. Тогда еще об этом своем несогласии, о любви к Сталину (даже писать эти слова тяжело…) еще не заявляли громко – так, как делают это, не стесняясь, сегодня.

И Евгений Евтушенко пишет в 1962 году, после решения XXII партсъезда о выносе Сталина из мавзолея и непубличного его захоронения у Кремлевской стены, стихотворение «Наследники Сталина».

Позже, в брежневское время, это стихотворение уже не перепечатывалось – плохо говорить публично о Сталине стало теперь нельзя, – но, правда, и хорошо тоже!

Стихотворение распространялось в списках.

.. А гроб чуть дымился.
Дыханье из гроба
текло,
Когда выносили его
из дверей мавзолея.
…И я обращаюсь
к правительству нашему с просьбою:
удвоить,
утроить у этой стены караул,
чтоб Сталин не встал
и со Сталиным – прошлое.

После насильственной отставки Хрущева и конца Оттепели часть шестидесятников пошла на обострение в отношениях с режимом. Эти люди ставили подписи под разнообразными письмами протеста, работали на Самиздат и Тамиздат. Некоторые и вовсе ушли в диссиденты – готовы были вновь оказаться в лагерях, но только не терпеть.

Часть же стремилась сохранить возможность реальных действий – они еще не потеряли веры в эту возможность.

С теми, кто обострял отношения с властью, первое время расправляться тоже было не так просто.

Почти все эти люди в той или иной степени принадлежали к партийной номенклатуре. (О том, что это такое, подробнее дальше.)

Одни – «по происхождению» (по их расстрелянным и посмертно реабилитированным родителям – старым партийцам, занимавшим высокие должности). Так Пельше – глава Комитета партийного контроля – не дал исключить из партии Лациса просто по старому, еще подпольному, дореволюционному знакомству с его отцом…

Другие – по собственному послужному списку: среди них – работники горкомов и райкомов, собкоры партийных изданий. Третьи – по еще не ушедшему из общественной памяти их личному фронтовому прошлому.

Уже упоминавшийся Александр Пятигорский вспоминает, что Лен Карпинский «хотел быть Первым секретарем ЦК КПСС». Он был первым секретарем Горьковского (то есть – Нижегородского) обкома ВЛКСМ в конце 50-х, потом стал вторым секретарем ЦК ВЛКСМ – по пропаганде (1958–1962). Считался там лидером «либерального», то есть «истинно-ленинского» крыла; в 1962–1967 годах – член редколлегии «Правды», глава отдела пропаганды марксистско-ленинской теории; в 1967–1969 – спецкор «Известий» (по сведениям историка Н. Митрохина, бравшего интервью у Пятигорского).

«Это был человек патологически порядочный, – вспоминал Пятигорский. – Так его за это и выкинули из ЦК. У него еще была манера прерывать докладчика и говорить: “А ты случаем не врешь сейчас?”».

По этим перечисленным мною причинам некоторых из них какое-то время не выгоняли с работы с «волчьим билетом», а переводили с одного места на другое. В 70-е годы эти шлейфы уже резко отсекались. Но Лен Карпинский был, например, уволен еще в 1967 году – выступил против цензуры. Юрий Карякин в 1968 году исключен из партии за выступление на вечере памяти Андрея Платонова в ЦДЛ и публичное упоминание Солженицына и Бродского – и удержался в ее рядах лишь по личному решению того же Пельше.

Новая ситуация возникла после Праги.

Под влиянием убеждений умные люди в партию в эти годы уже не вступали.

А поколение шестидесятников как раз в это время из партии начали исключать. Фронтовик Булат Окуджава исключен из партии в 1972-м, Лен Карпинский – в 1975-м.

Люди с убеждениями там давно уже были не нужны.

Но подробней об этом – позже.

29. Конец детства

…Не слух и не зрение – с самого детства
Нам вера, как знанье, досталась в наследство,
– Высокая вера в иные начала…
О, как неохотно она умирала!
………………………………………….
Летели тачанки, и кони храпели,
И гордые песни казнимые пели,
Хоть было обидно стоять, умирая,
У самого входа в преддверие рая.

Еще бы немного напора такого —
И снято проклятие с рода людского!
Последняя буря, последняя свалка —
И в ней ни врага и ни друга не жалко!

Наум Коржавин. По ком звонит колокол, 1959

Итак, с неменьшей, пожалуй, силой, чем по Тимуру Гайдару, это расплющивание высоких социалистических идеалов под тяжелыми гусеницами советских танков на мостовых Праги – одного из красивейших городов Европы – ударило по его двенадцатилетнему сыну. В семье Гайдаров безразличных к судьбе своей страны не найти – эта судьба давно стала частью личной, семейной жизни.

* * *

…Ведь вот только что все было правильно и понятно с первых сознательных лет. И герои Аркадия Гайдара летели с шашками наголо – воевать за светлое будущее! И это светлое будущее – вот оно – стало уже настоящим!..

«Уютный привычный мир моего детства, где было все так хорошо и понятно, где была прекрасная добрая идея, красивая страна, ясные цели, вдруг дал трещину и начал рушиться. Детство неожиданно кончилось» (Е. Гайдар, 1996).

Часть вторая Отрочество и юность: экономика навсегда

– …Но ведь это же глупо – судить человека по росту.

– Но все люди считают, что это разумно.

– А я – не все, – возразил он. <… >

– Быть может, когда-нибудь люди станут настолько разумны и справедливы, что сумеют точно определять душевный возраст человека и смогут сказать: «Это уже мужчина, хотя его телу всего тринадцать лет», – по какому-то чудесному стечению обстоятельств, по счастью, это мужчина, с чисто мужским сознанием ответственности своего положения в мире и своих обязанностей.

Рэй Брэдбери, Рассказ о любви

– Пусть ребенок еще немножко поспит – сегодня у него экзамен.

Волька досадливо поморщился. Когда же мама перестанет наконец называть его ребенком? Шуточки – ребенок! Человеку четырнадцатый год пошел…

Л. Лагин, Старик Хоттабыч (1938–1940)

Я не знаю иного наслаждения, как познавать.

Петрарка

В Толковом словаре Даля про отрочество сказано так: пора от семи до пятнадцати лет.

Этот возраст – может быть, самый важный в жизни человека. Его нельзя пропустить, потратить зазря.

В эти годы складываются привычки.

И надо проследить за самим собой, чтобы сложились хорошие, а не дурные.

В эти годы читаются такие книжки, которые, если не прочитать их сейчас, не будут прочитаны никогда.

Сами посудите – ну кто сядет читать первый раз «Приключения Тома Сойера» или «Таинственный остров» в 30 лет?! А перечитывать – летом, на даче, покачиваясь в гамаке, вспоминая с удовольствием свое первое чтение, – очень даже годится…

И еще.

Если вы прочитали лет в двенадцать-тринадцать рассказы Джека Лондона, где человек, сцепив зубы, из последних сил преодолевает суровые обстоятельства, борется с холодом, с нечеловеческой усталостью, – это еще может вам помочь формировать свой характер.

Потому что, читая, вы преодолевали эти обстоятельства вместе с героем рассказа, вместе с ним мерзли и голодали, и проверяли себя – а смог бы я так?.. И давали себе слово – смочь…

А если первый раз взяли в руки эту книгу опять-таки ближе к тридцати годам – как говорится, поздно пить боржоми…

В отроческие годы принимаются важные и даже важнейшие решения. Такие, которым человек следует потом всю жизнь.

Конечно, в том случае, если он серьезно относится к движению времени. То есть если достаточно рано поймет, что оно, между прочим, движется исключительно в одну сторону. И купить обратный билет – чтоб вернуться назад и доделать недоделанное – пока еще не удалось никому…

Ну и, конечно, если человек с должным вниманием отнесется к особой поре своей жизни – отрочеству.

1. Маркс, марксизм, ленинизм…

«Осень 68-го. Снова Югославия. Белград встречает хмуро. В Сербии традиционно доброе отношение к русским, здесь их любят, пожалуй, больше, чем где бы то ни было в мире, может быть, за исключением Черногории. Сейчас, после пражских событий, настроение настороженное. Опасаются, что за вторжением в Прагу наступит очередь Югославии» (Е. Гайдар, 1996).

А что именно произошло в Праге – в последующие месяцы, уже после того, как на августовском рассвете туда вошли наши танки?

– Поймите, – сказал молодой чешский коллега автору этой книги, пытаясь объяснить, что именно стало с его страной после нашего вторжения, – мы – не Россия, у нас маленькая страна. Когда убрали из культуры триста человек – это нанесло огромный удар по нашей культурной жизни в целом.

Всем участникам «пражской весны» запретили преподавать и вообще заниматься своей гуманитарной специальностью…

И отец, и в одно лето повзрослевший сын приехали в Югославию совсем иными, чем несколько лет назад на Кубу, – когда шестилетний Егорка вслед за отцом рвался принимать участие в кубинской Революции…

Егор Гайдар вспоминал себя в тот год: «Мне хочется разобраться в том, что произошло, в чем причины крушения уютного, светлого мира и справедливой идеи? Бросаюсь к книжкам».

С раннего детства знакомы ему книжки Аркадия Гайдара, где действительно замечательные люди – смелые, верные выбранной цели, своему долгу и своим друзьям – пошли, как Цыганенок в «Школе», «хорошую жизнь искать».

Ради этого – ради того, чтобы жизнь стала справедливой и хорошей (конечно, для тех, кто этого заслуживает!..), главный герой «Школы» даже убивает человека – «белого», который хотел убить его и уже успел ударить по голове дубинкой.

«…И скорее машинально, чем по своей воле, я нажал спуск…

Он лежал в двух шагах от меня со сжатыми кулаками, вытянутыми в мою сторону. Дубинка валялась рядом.

“Убит”, понял я и уткнул в траву отупевшую, гудевшую, как телефонный столб от ветра голову.

Так, в полузабытьи, пролежал я долго. Жар спал. Кровь отлила от лица, неожиданно стало холодно, и зубы потихоньку выбивали дробь. Я приподнялся, посмотрел на протянутые ко мне руки, и мне стало страшно. Ведь это уже всерьез! Все, что происходило в моей жизни раньше, было, в сущности, похоже на игру… а это уже всерьез. И страшно стало мне, пятнадцатилетнему мальчугану, в черном лесу рядом с по-настоящему убитым мною человеком…»

В поисках истока той справедливой идеи, ради которой приходится убивать, идеи, от которой захотели уклониться жители Праги, а в защиту ее по пражским улицам двинулись чужие – то есть советские – танки, Егор бросился к «Капиталу» Маркса и работам Энгельса…

К тому, о чем написал когда-то Сергей Есенин:

…И вот сестра разводит,
Раскрыв, как Библию, пузатый «Капитал»,
О Марксе,
Энгельсе…
Ни при какой погоде
Я этих книг, конечно, не читал.

Есенин был поэт. Ему для его поэзии не понадобились ни Маркс, ни Энгельс (хотя критики-коммунисты уверяли, что без знания их работ, а также работ Ленина хорошо писать стихи невозможно).

А Егор Гайдар интуитивно уже тогда разворачивался от моря – к науке.

И в свои 12–13 лет он искал объективные (без них нет науки) закономерности в том, что произошло с его страной и с другими странами в XX веке.

«…Бросаюсь к книжкам. Именно тогда открываю для себя мир оригинального марксизма».

Что значит – оригинального? Это значит – не в пропагандистском упрощенном и искаженном переложении в многочисленных брошюрах советских лет, а в книгах самих авторов.

«Для многих моих современников знакомство с марксизмом прошло скучно, через школьное обществоведение, банальные, заезженные цитатки, поразительно унылые курсы исторического и диалектического материализма, нудную зубрежку».

«Заезженные цитатки» – любимые преподавателями «истмата» (исторического материализма) и «диамата» (диалектического материализма) в высших учебных заведениях страны цитаты из Маркса. Они повторялись бесчисленное количество раз. И потому лишались для студента вообще всякого смысла: «Религия есть опиум для народа», «Рабочие не имеют отечества», «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма», «Теория становится материальной силой, когда она овладевает массами»…

К тому же суждения Маркса вскоре перемешивались в студенческих головах с цитатами из Ленина: «Объективная реальность, данная нам в ощущении», «Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию».

Слегка переделанное Сталиным из Ленина – «Марксизм не догма, а руководство к действию». Эти слова знали буквально все советские люди, получившие высшее образование. Трудно было встретить человека с дипломом, который услышал бы их от вас впервые…

Или вот еще ленинские слова: «Строить социализм из того человеческого материала, который оставлен в наследство капитализмом» (и человек по слову вождя на долгие десятилетия стал человеческим материалом).

И сто раз повторенное на всех многочисленных семинарах по общественным дисциплинам и довольно абсурдное по смыслу – «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно».

А дисциплин этих было немало. Они отнимали время, данное для высшего образования, у «нормальных», положительных знаний – например, у тех, кто хотел быть инженером, – инженерных, у тех, кто хотел быть врачом, – медицинских.

Переписываю из вкладыша в своем дипломе (филологический факультет МГУ; но изучалось и сдавалось на всех гуманитарных факультетах):

Диалектический и исторический материализм (по семестру на каждый),

Политическая экономия (один семестр – капитализма, другой – социализма),

История КПСС,

История философии (натурально, не Бердяева и не Ясперса изучали; вообще же упор делался на марксистскую критику буржуазной философии; читать самих философов не требовалось – только критиковать).

На филфаке еще добавлялась – Марксистско-ленинская эстетика.

А в аспирантуре – Научный коммунизм.

И так далее.

Вышло так, что к тому времени, как Егор со всем этим скучным столкнулся – сначала в небольших дозах в школе, потом в огромном объеме в университете, – он все это уже знал. Только не по учебникам, а из первых рук.

Если еще проще – он познакомился с марксизмом без ленинизма. В Советском Союзе это сделать было практически невозможно – давно имелось единое учение: марксизм-ленинизм. Та самая нерасчленяемая масса.

И это знакомство с «чистым» марксизмом стало для него в отроческие годы, по его собственному признанию, «огромным событием» – «разрозненные знания по истории… сложились в единую, логичную, убедительную картину мирового развития».

Мечта умного подростка о единой, логичной картине мира – понятна. Марксизм здесь пришелся как нельзя более кстати – он рисует путь человеческого общества этап за этапом, от одной формации к другой. С виду все очень логично – но только с виду. Если поверить Марксу, придется признать, что вслед за капитализмом с неуклонностью следования утра за ночью все европейские страны ожидает социализм.

Как известно, это оказалось очень далеко от реальности. Реальность продемонстрировала во многих странах обратный путь – от социализма к капитализму…

…Но вот что для нас с вами особенно важно и интересно – Егор и у Маркса вовсе не собирался принимать решительно все на веру!

У его мамы сохранился первый том «Капитала», расчеркнутый тремя цветными карандашами. Егор подчеркивал, рассказывает она, «красным все то, с чем он согласен, синим – все, с чем он не согласен, и желтым – о чем подумать. Когда он отрицал что-то – так он знал, что именно он отрицает».

2. А был ли капитализм?

Пройдут после этого не годы, а десятилетия.

И замечательный ученый Карл Поппер (его высоко оценит Егор Гайдар) напишет «Письмо моим русским читателям» (1992). Предисловие к наконец-то дождавшемуся своего часа русскому переводу его знаменитой книги «Открытое общество и его враги».

Там он пояснит: «Все знают, что открытые общества Запада являются “капиталистическими”. Слово “капитализм” получило широчайшую известность и всеобщее признание благодаря Марксу и марксизму…Важно, однако, то, что “капитализм” в том смысле, в каком Маркс употреблял этот термин, нигде и никогда не существовал на нашей прекрасной планете Земля…

…Определение Маркса утверждает, в частности, что “капитализм” является исторической фазой развития человеческого общества».

Ну, фаза так фаза. Но какая?

А вот такая, – поясняет критик Маркса, – «для марксизма (и в еще большей мере для ленинизма) – это прежде всего такая фаза общественного развития, когда рабочие живут в нищете, труд их изнурителен и тягостен, зачастую очень опасен, а заработка едва хватает, чтобы не умереть с голоду. Более того, их положение при “капитализме” безнадежно: до тех пор, пока “капитализм” не свергнут, не уничтожен, не искоренен, ты, рабочий, должен оставить всякую надежду (подобно тому, как оставляет ее душа, входящая в дантовский Ад)».

Напомним, что в одном из нескольких прекрасных переводов «Божественной комедии» Данте надпись над вратами в Ад гласит: «Оставь надежду всяк, сюда входящий».

«…У тебя, – продолжает свои объяснения марксизма Поппер, – есть единственная надежда, имя которой – “социальная революция”.

Действительно, ведь при “капитализме” действует железный закон исторического развития – закон абсолютного и относительного обнищания рабочего класса…» (курсив К. Поппера).

Вот этот предполагаемый «закон» был очень важным для самого Маркса и для марксистов как существеннейшая черта «капитализма». Они в него искренне и истово верили.

Поппер пишет: «Не будет преувеличением сказать, что Маркс неразрывно связал с этим законом свою надежду на социальную революцию и крах “капитализма”».

Естественно! Если «научно» доказано, что во всех решительно «капиталистических» странах чем больше будет улучшаться техника («производительные силы») – тем больше будут нищать рабочие, то какой, собственно, выход?..

Можно было бы направить рабочих на борьбу за улучшение своего положения – под началом их профсоюзных вожаков.

Но нет! Для Маркса, а в особенности для марксистов, а более всех для Ленина это был не выход. А вдруг бы удалось добиться улучшения! Как же тогда революция? Только в нее одну они верили.

«Со времени Маркса всякий раз, – пишет Поппер, – когда рабочие, профсоюзы или марксистские партии терпели неудачу (то есть когда не удавалось забастовками и прочим улучшить положение рабочих. – М. Ч.), марксисты расценивали это как шаг в правильном направлении – к революции и иногда даже были этому рады: “Чем хуже обстановка, тем лучше для революции”».

Марксисты прямо-таки загоняли рабочих в революцию.

Однако история не подчинилась Марксу. Реально существующие в мире страны пошли иным путем. Общество, которое Маркс именовал «капитализмом», неуклонно совершенствовалось. Прогресс техники вел к тому, что труд рабочих становился все более производительным, эффективным. И это, конечно, вело не к «обнищанию» рабочих, а к тому, что их реальные заработки постоянно росли…

Интересно, что в России светлые умы понимали это еще в 20-е годы XX века. Известный горный инженер В. Е. Грум-Гржимайло писал в 1928 году: «…Учение Маркса – отсталое учение, уже потерявшее всякую почву. Оно было создано в период развития мускульного труда и почти полного отсутствия технических знаний и промышленности. Теперь картина резко меняется, и я совершенно убежден, что через 50 лет никакого пролетариата не будет… Наш инженерный идеал, зарю которого мы уже видели в железопрокатных заводах Америки, это завод без рабочих. Это даст людям такое обилие жизненных ресурсов, что в классовой борьбе не будет смысла. Капитализм прекрасно справляется с задачей насаждения этой будущей культуры: правительство САС Штатов уже сейчас в 12 раз богаче русского и во столько же раз обеспеченнее жизненными ресурсами».

Вернемся к Попперу. «Суммируя сказанное, отмечу, что самая важная и, конечно, самая существенная черта того общества, которое Маркс называл “капитализмом”, никогда не существовала. “Капитализм” в марксовом понимании представляет собой неудачную теоретическую конструкцию. Это всего лишь химера, умственный мираж…В действительности существовало и по сей день существует стремительно изменяющееся общество, ошибочно названное “капиталистическим”, с внутренним механизмом самореформирования и самосовершенствования. В наших западных обществах у рабочих есть надежда. Им не требуется иллюзорная надежда на то, что коммунистическая диктатура избавит их от зла – от ненавистного железного закона обнищания.

Тем не менее советские правящие круги долгое время возлагали надежду на то, что будут в состоянии “покончить” с “капитализмом”, уничтожить этот мираж… с помощью военной силы и ядерного оружия. Эта надежда доминировала в теории и практике коммунизма даже при Н. С. Хрущеве, выдающемся антисталинском реформаторе. Ненависть к несуществующей мысленной конструкции, к чистой иллюзии чуть не уничтожила нас всех, когда Хрущев отправил на Кубу ракеты с ядерными боеголовками, на несколько порядков превосходившими по мощности бомбу, сброшенную на Хиросиму».

Поппер ссылается на А. Д. Сахарова, который обнародовал сведения о том, что одна из бомб, в создании которой он участвовал, по мощности «превосходила бомбу Хиросимы в несколько тысяч раз!».

Прямо-таки рядышком с этой бомбой, напомним, и находился Егор Гайдар вместе со своими родителями летом 1962 года, когда Карибский кризис всколыхнул весь мир и заставил с содроганием следить за переговорами двух ядерных сверхдержав…

Карл Поппер называет трагической историю марксизма.

Слово «трагическая» выбрано верно. Там, где смерть, – мы говорим о «трагедии». Десятки миллионов жизней были принесены в жертву теории Маркса, сделанной Лениным «руководством к действию».

Поппер определяет эту идеологию как «глубоко ошибочную». Она претендовала, «по замыслу ее основателя, на звание науки – науки об историческом развитии. Она снискала симпатию и даже полную поддержку ряда блестящих ученых». И надо радоваться, говорит Поппер, «что открытые общества Запада так разительно отличаются от того, как они изображаются в коммунистической иллюзорной идеологии».

Поппер вместо слова «капитализм» вводит выражение «открытое общество».

Он подчеркивает – эти общества далеки от совершенства, это никак не общества, «основанные в первую очередь на любви и братстве».

Он добивается, чтобы мы поняли наконец – это совсем не то, что рисуют нам авторы разнообразных утопий.

Но эти «открытые общества, в которых мы живем сегодня, – самые лучшие, свободные и справедливые, наиболее самокритичные и восприимчивые к реформам из всех, когда-либо существовавших».

Давайте еще раз посмотрим внимательно на выделенные на этот раз мною, а не автором, слова. Потому что в России труднее всего понимают вот это. Что речь не о самом лучшем из всего того, что мы вообще можем себе вообразить.

Нет, открытые общества – лучшие только из реально существовавших и реально существующих.

И понимать эту разницу – очень-очень важно!

Потому что навоображать себе можно все, что угодно. Как в далекие времена наши крестьяне, создавая русские сказки, и правда верили, наверно, что где-то далеко-далеко, за семью морями, текут молочные реки в кисельных берегах – лишь бы туда добраться… А тот наш далекий предок, который первым стал сочинять сказку про по щучьему веленью, по моему хотенью? Он, может, и правда верил, что в случае особой удачи можно двинуться куда-то и достичь чего-то хорошего, не слезая с печи…

Вот, например, Никита Хрущев в 1961 году – воображал (и сам в это явно поверил), что к 1980 году (году окончательного построения основ коммунизма…) в Советском Союзе «семейные отношения окончательно (! – М. Ч.) очистятся от материальных расчетов и будут целиком строиться на чувствах любви и дружбы»…

Но коммунизм построить к 1980 году не удалось. Браки иногда, к сожалению, по-прежнему совершаются по расчету. Зато в тот год, когда Поппер писал для русского читателя свое предисловие, 1992-й – Россия явно вступила на путь, ведущий именно к открытому обществу.

И Карл Поппер радостно приветствовал ее.

3. Небольшая повесть из четырех главок про Милована Джиласа, новый класс, тамиздат, самиздат и «рыночный социализм»

Почему партия сильнее нас.
Мы по ее призывам боролись за светлое
будущее, она – за свое настоящее.
То есть мы не знали, за что.
Она знала, за что.

Михаил Жванецкий

Главка 1

«В Югославии круг разрешенного чтения был существенно шире, чем в Советском Союзе, – вспоминает Егор Гайдар. – Роясь в книгах… постепенно проделываю путь, естественный для горячего энтузиаста марксистской методологии, пытающегося применить ее к социалистическим реалиям».

Егор читает и по-русски, и – свободно – по-сербски.

И из книги Джиласа «Новый класс», прочитанной им от корки до корки, он узнает про бюрократию – новый класс, вставший над обществом. Присвоение ею государственной собственности, отсутствие у подмятых ею людей стимулов к труду…

Вот, оказывается, какой он – социализм… По Марксу, исторически неизбежная фаза развития человечества, куда должны непременно попасть в конце концов и Франция, и Англия, и Америка… Про них Егор, правда, знает еще очень мало.

Несомненно, книжка эта попала в его руки вовремя. В Советском Союзе она была только в спецхране – специальном таком отделе крупнейших библиотек, куда записывали только по особому ходатайству научных учреждений и куда подростка ни в коем случае бы не допустили.

Повезло: Егор вовремя оказался именно в Югославии. Эта книжка (да и некоторые другие) сыграла в политическом созревании подростка немалую роль. Егор читал – и ему становилось понятным то, что уже года два-три как вызывало у него недоумение, множество вопросов.

Книга Джиласа «Новый класс» – это был типичный московский Самиздат, которым в 60-е годы зачитывалась вся интеллигенция.

Самиздат – это то, что переписывается от руки (нередко – с печатной книжки), перепечатывается на машинке или фотографируется. А потом распространяется тайно, в виде машинописных страниц (нередко на папиросной бумаге – чтобы на пишущей машинке «прошло» больше копий) или фотографий. Все это – с риском распространителя попасть в тюрьму и далее – в советский концлагерь.

Часть Самиздата сначала была Тамиздатом. (И наоборот.)

Это – книжки, которые издавались в те годы по-русски, но только за границей.

Их возили в Советский Союз «под полой» иностранные туристы – тоже с немалым риском: им грозил во всяком случае отказ в дальнейших поездках в Советский Союз, а для многих эти поездки были очень важны – связаны с профессиональными занятиями, с личными обстоятельствами и т. п.

Провезенная через границу книжка затем превращалась в Самиздат – перепечатывалась на машинке по четыре-пять экземпляров и распространялась. Причем так, что тот, кому вы ее давали, обычно не знал, ни от кого вы ее получили, ни кому еще давали.

Это было такое гигиеническое правило, мы все старались его соблюдать. По известной поговорке: «Меньше знаешь – крепче спишь». Когда потащат в КГБ на допрос (а все мы жили с чувством, что рано или поздно потащат), скрывать придется только одну фамилию – того человека, который давал читать тебе лично… А больше ты ни про кого и не знаешь.

«Новый класс», свидетельствуют исследователи нелегальной литературы, ходил в Самиздате с начала 60-х.

.. Представляю себе, как шепчет удивленно наш юный читатель: «Какая еще машинка?.. Какие фотографии? Совсем с ума посходили… Почему же не ксерокопировали? Не сканировали? Сколько хочешь экземпляров можно…»

Возможно, он никогда не видел пишущую машинку.

Ему трудно даже представить себе, как она выглядит.

Еще труднее ему представить себе, что сканеров тогда не было совсем. А немногочисленные ксерокопировальные машины (очень большие!) стояли – в тех немногочисленных учреждениях, где они были, – практически под замком в «первом отделе». То есть в одном из миллионов филиалов КГБ на каждом предприятии.

И доступ к ним «простых» сотрудников – докторов наук, академиков, кого угодно – был совершенно невозможен. Или требовалось множество разрешительных подписей.

«Почему же?!» – опять спросите вы.

Да потому что советская власть боялась, что если так называемая множительная техника попадет к нам в руки – мы сразу начнем печатать на ней листовки против советской власти, и главное – большими тиражами…

…Биография Джиласа волновала Егора – как взволновала бы она любого подростка.

Судите сами. В 1932 году, еще будучи студентом Белградского университета, Джилас вступил в компартию Югославии. И тут же попал в тюрьму – на три года. Как вы понимаете, эта компартия до войны не была еще у власти, а, напротив, подвергалась гонениям.

Затем, в годы Второй мировой войны, он воевал – и на войне погибли два его брата и сестра.

После войны, когда компартия пришла к власти, Милован Джилас стал в ней вторым человеком после Тито. В начале 1953 года стал даже председателем Союзной народной скупщины – то есть главой законодательной власти в Югославии.

И тогда же стал писать резко критические статьи в главной партийной газете. Причем критиковал-то он саму партию – за переход на сталинские методы управления. И даже предлагал создать вторую партию – не коммунистическую, а социалистическую.

Но коммунисты, как только приходят к власти, не терпят рядом никакую другую партию – зачем она им, когда они владеют конечной истиной?

И эта их особенность здесь, в Югославии, тоже проникала в сознание Егора гораздо быстрее, чем это случилось бы на родине. Именно в книге Джил аса он и вычитал это – «Ленин уничтожил все партии, даже социалистические – кроме собственной».

Он узнал, что родная партия погнала Джиласа в январе 1954 года со всех партийных и правительственных постов, а в марте того же года исключила из своих рядов. В январе же следующего года приговорила – пока условно – к 18 месяцам тюрьмы за «клеветнические заявления, в которых он изображал положение в Югославии в злонамеренно искаженном виде».

Егор уже постигал цену этих советских формулировок. «Клеветнические», «злонамеренно искажал» – то есть читай: писал правдиво.

А в год рождения Егора, осенью 1956-го, Джилас открыто одобрил венгерское восстание. Заодно покритиковал Тито и коммунистическую власть вообще. За что и осужден был на три года тюрьмы – уже не условно. Через 20 с лишним лет после первой, «буржуазной» посадки.

Там-то, в тюрьме он и написал свою главную книгу – ее Егор сейчас держал в руках: «Новый класс». И то, что книга написана в тюрьме, конечно, увеличивало ее цену в глазах подростка. Как сказали бы его сверстники сегодня (а тогда так не говорили, в ходу были другие молодежные словечки) – это было круто!

И именно за эту книгу в 1957 году Джиласа осудили еще на семь лет.

В 1961 году освободили досрочно. Но через три месяца снова арестовали и посадили – уже за книгу «Беседы со Сталиным»…

Он отсидел еще почти пять лет.

И вышел на свободу за полгода до приезда Гайдаров в Белград.

Возможно, Егор даже и видел его – одного из первых послевоенных диссидентов «социалистического лагеря». Того, у которого родная власть забрала 12 лет жизни – за иной, чем у нее, образ мыслей…

Но встречаться с Джиласом его отец не мог – очень быстро об этом узнали бы «там, где надо».

И тогда ему – тоже очень быстро – пришлось бы вернуться из Белграда в Москву.

Главка 2

В книге «Новый класс» Егор прочитал о том, что на самом деле произошло в 1936 году.

В том году принималась новая советская Конституция, и Сталин провозгласил, что в СССР нет больше эксплуататорских классов. На самом деле, писал Джилас, был не только завершен процесс «уничтожения капиталистов и других классов прежней системы, но и сформирован класс, не виданный до той поры в истории».

Этот класс прямо связан с партией большевиков, но не полностью с ней совпадает: можно быть членом партии – и вовсе не принадлежать к новому классу. «…К новому классу можно отнести тех, кто исключительно благодаря монополии на управление получает особые привилегии и материальные преимущества».

Этих-то людей Джилас и называет олигархами – совершенно точно. Потому что «олигархи» – это не просто очень богатые люди, как сегодня многие у нас считают. Это слово относится только к таким людям, которые очень богаты и при этом управляют – открыто или прикрыто – своей страной. Так что больше всего это слово относится вовсе не к миллионерам-предпринимателям, а к некоторым сегодняшним очень богатым российским правительственным чиновникам.

Джилас писал, что никакая партия, если бы она не была сама, персонально, материально заинтересована в производстве, «не смогла бы заниматься такой идейной и моральной эквилибристикой, а тем более так долго оставаться у власти, как коммунистическая партия».

Эквилибристика – это такие цирковые номера, когда человек старается сохранить равновесие, балансируя на неустойчивых предметах – каких-нибудь катающихся по полу бревнах или на вершине пирамиды стульев, стоящих один на другом на одной или двух ножках…

Партия вот так и балансировала. Она сменяла один лозунг – совсем другим, принуждала людей верить каждому новому лозунгу, верить, например, что вчерашний глава правительства Рыков или авторитетнейший деятель партии Бухарин с сегодняшнего дня – «разоблаченные» враги народа, японские шпионы и диверсанты…

Джилас пояснил, что все это проделывать можно было только при наличии очень сильного личного стимула. Им и было – страстное желание сохранить власть и благосостояние. Поэтому члены нового класса и шли безоглядно за новыми и новыми чудовищными замыслами Сталина, и соглашались отправлять сотни тысяч людей в Гулаг, на верную смерть.

Для формирования и комфортабельной жизни нового класса важнейшее условие – уничтожение частной собственности. Это в России было сделано сразу после Октября: все, что было собственностью конкретных людей, стало общенациональной собственностью.

«Свое могущество, привилегии, идеологию, привычки новый класс черпает из некоей особой, специальной формы собственности. Это – коллективная собственность, то есть та, которой он управляет и которую распределяет “от имени” нации, “от имени” общества». То есть – «общее» значит «мое».

В общем, по басне Крылова «Лев на ловле».

В этой басне «Собака, Лев да Волк с Лисой» решили вместе охотиться и потом поровну делить добычу. Вот Лиса каким-то образом добыла оленя, и все четверо собрались его делить.

Лев берется за дело – раздирает оленя на четыре части.

Теперь давай делить!
Смотрите же, друзья:
Вот эта часть моя
По договору;
Вот эта мне, как Льву принадлежит без спору;
Вот эта мне за то, что всех сильнее я;
А к этой чуть из вас лишь лапу кто протянет,
Тот с места жив не встанет.

В отличие от стран, где в основе социального устройства – частная собственность, в «коммунистических» (так называет их Джилас) странах сложилось такое устройство общества: «…Там участие в правительственной власти равнозначно владению, пользованию и распоряжению почти всем народным имуществом. Те, кто захватывают власть, захватывают привилегии, а значит, косвенным образом, захватывают и собственность. Вследствие этого при коммунизме стремление к власти или к политике как профессии характерно для всех тех, кто хочет вести паразитическую жизнь за счет чужого труда».

Со второй половины 20-х годов в Советском Союзе все, кто мечтали о такой именно жизни, двинулись в ряды правящей партии («идейных» членов партии тоже было немало – но в основном это были те, кто вступили раньше).

В 1934 году, после «первой пятилетки», эти ряды пополнились почти на миллион – выросли более чем в два раза. И если заработок рабочего в 1935 году составлял 1 800 рублей, то секретарь райкома, писал Джилас, «вкупе со всеми приплатами получал около 45 тысяч». Дело в том, что до 1932 года существовал так называемый партмаксимум – член партии не мог зарабатывать выше определенной планки: считалось, что он работает «за идею». А беспартийный – мог. Сталин отменил партмаксимум; это был ход вполне в русле формирования «нового класса».

«Подобно прежней буржуазии, новый класс жаден и ненасытен, но у него нет тех добродетелей бережливости и хозяйственности, которые были у буржуазии. Новый класс так же выделен и обособлен, как была обособлена аристократия, но у него нет аристократической утонченности и гордой рыцарственности».

Да уж…

Егору только еще предстояло увидеть и понять, как именно грубошерстностъ (стоит запомнить это выразительное слово!) советского правящего слоя оказывала огрубляющее воздействие на весь российский общественный быт.

У Джиласа оказывалось, что прославляемая поклонниками Сталина индустриализация густо замешена на корыстных интересах нового класса.

«Процессу индустриализации была поначалу необходима новая, коллективная, так называемая общественная социалистическая собственность, в которой фактически запрятана собственность политической бюрократии. Классовая сущность этой собственности скрывалась за ширмой общенациональных интересов».

Этими словами кончалась 3-я главка книги Джиласа.

Главка 3

А теперь – наша 3-я главка.

«Пользование, владение и распоряжение собственностью, – пишет далее Джилас, – это привилегия партии, партийной верхушки.

Члены партии чувствуют, что власть и распоряжение собственностью ставят их в привилегированное положение. Поэтому в их рядах неизбежным становится рост беспринципного честолюбия, лицемерия, лести и зависти. Карьеризм, распухание бюрократии – неизлечимые болезни коммунизма. В результате того, что коммунисты превратились в собственников и что путь к достижению власти и материальных привилегий открыт только при условии “преданности” – партии, классу, “социализму” – беспринципное честолюбие неизбежно должно было стать бытовым явлением и даже одним из главных путей развития коммунизма».

Обратим внимание на некоторые явления из жизни языка.

Джилас употребляет слово «беспринципное» в понятном значении – это когда человек для достижения своих целей отступает от этических ценностей, от твердых моральных принципов.

Советская власть усиленно насаждала язык советизмов – единственный публичный язык, на котором положено выступать на собрании и писать официальные газетные тексты. Вот в этом языке слова «беспринципный» и «принципиальный» – как в волшебной стране – поменяли свои значения на противоположные.

Егору еще предстояло узнать, как крупный партийный функционер сталинского времени Жданов публично растаптывал в своем докладе в августе 1946 года Ахматову и Зощенко. И постановление ЦК КПСС о том, какие они плохие, и в 70-е годы еще не отменено, изучается в школах и университетах. Правда, уже не в обязательном порядке, а только теми преподавателями, которые покорно или просто бездумно это делали.

Так вот, в этом докладе Жданов обрушился на тех, кто относился до этого к Зощенко и Ахматовой с естественным уважением. Тут-то и понадобилось слово беспринципность: «…Остается только поражаться тому, до какой степени беспринципности, нетребовательности, невзыскательности и неразборчивости могли дойти люди, прокладывающие дорогу Зощенко и поющие ему славословия!»

Принципиальным же поступком стал называться такой, который как раз демонстрировал беспринципность человека. «Дал принципиальную оценку поступку» значило – сказал не то, что думал или чувствовал, а то, что положено. Предал, например, на собрании своего же товарища.

Чем больше жирел новый класс – тем больше, утверждал отважный автор книги, разлагалась и его идеология, которая еще недавно казалась Егору логичной и последовательной.

«Так называемое “дальнейшее развитие марксизма” привело к усилению нового класса, и не только к владычеству одной единственной идеологии, но к владычеству этой идеологии в том виде, в каком она понималась отдельным человеком (подразумевалось: сначала – Лениным, потом – Сталиным, после его смерти – Хрущевым. – М. Ч.) или отдельной группой олигархов. Это привело, в свою очередь, к умственному упадку и обнищанию самой идеологии».

Это любому понятно! Если ты развиваешь вслух всякие теории, а тебе никто-никто не возражает, не задает неудобных вопросов, и ты не ищешь аргументов, чтобы защитить свои взгляды, то, ясен пень, твои убеждения не очень-то совершенствуются.

«.. Наряду с этим возросла нетерпимость к чужим идеям и к человеческому мышлению вообще».

Эти слова пронзили Егора. Он еще не мог точно это сформулировать, но давно уже с особым уважением относился к человеческой мысли. Он знал ей цену, высоко ставил ее силу. И плохое отношение именно к мышлению, драгоценному человеческому дару, вызвало у него нечто вроде рвотного рефлекса.

Джилас писал об «угнетении духа», о «тирании во всех областях умственной деятельности». И показывал ее на конкретных примерах: «Что делать несчастным физикам, если атомы не желают подчиняться гегелианско-марксистской теории и не поступают согласно учению о тождестве противоположностей и об их развитии к высшему единству? Что делать астрономам, если космос проявляет равнодушие к марксистской диалектике? Как быть биологам, если растения не ведут себя в соответствии с лысенковско-сталинской теорией?.. Ученых постоянно преследует страх, как бы их открытия не разошлись с официальной догмой…»

Представление о своей стране и других социалистических странах как уверенно идущих к светлому будущему рушилось и рушилось в сознании тринадцатилетнего Егора, превращаясь постепенно в руины.

«Кто-то в шутку сказал, – писал Джилас, – что коммунистические руководители в самом деле создали коммунистическое общество, но только для самих себя».

Главка 4

Да, от чтения этой книжки Егор испытал чувство, близкое к потрясению.

Потом он вспоминал, как «Новый класс» подводил его, подростка, «к осознанию необходимости покончить с монополией бюрократии на собственность».

Ну, предположим, покончили. Хотя дело это очень не простое – вырывать у нового класса из рук то, что он привык считать своим.

А дальше-то что делать?

В середине 90-х Гайдар вспоминал и описывал ход тогдашних полудетских своих мыслей.

Подросток Егор рассуждал так: надо перейти от бюрократического государственного социализма к социализму рыночному, «…базирующемуся на рабочем самоуправлении, широких правах трудовых коллективов, рыночных механизмах, конкуренции. А поскольку бюрократия по доброй воле собственность не отдаст, предстоит тяжелая борьба за нее. Борьба будет нелегкой, но успешной: ведь бюрократический социализм, это очевидно, не эффективен, он сковывает инициативу и самостоятельность людей, их свободу, а следовательно – и рост производительных сил. Все в точности по Марксу» (Е. Гайдар, 1996).

Выделенные нами слова «это очевидно» выдают подростка – ясный, но далекий от реальности взгляд на вещи.

В том-то и дело, что далеко не всем это было «очевидно».

«Новому классу» – бюрократии – это было выгодно. Но не только ей самой – партийной верхушке, секретарям обкомов и райкомов, но и всей челяди – огромному штату обслуги, которой также доставались привилегии и подачки.

Так что слой тех, кого неэффективный государственный социализм устраивал по чисто корыстным соображениям, был достаточно велик. По подсчетам социологов и демографов, к середине 80-х годов – к моменту появления на нашей исторической сцене Михаила Сергеевича Горбачева – он составлял примерно 18 миллионов человек… Заметим – столько же было членов КПСС. Но состав той и другой огромной группы не совпадал. Было очень много рядовых членов партии, не имеющих никакого отношения к новому классу – ни по уровню благосостояния, ни по жизненным запросам.

Егору повезло, как сам он считал впоследствии, что в момент этих его первых подступов к размышлениям на темы социально-экономического устройства общества, он оказался в Югославии.

И не только потому, что именно эта страна – в отличие от всех подчиненных Советскому Союзу стран Центральной Европы – была, по его определению, «полигоном рабочего самоуправления и рыночного социализма», но также из-за свободного доступа к запрещенным на родине книгам.

Егор во чтобы то ни стало хочет «разобраться в перипетиях экономической реформы» – и при этом понимает «бесконечную ограниченность собственных экономических знаний» (Е. Гайдар, 1996).

…Некоторые из вас думают: «Ну, где уж нам брать с него пример… Он вон какие вопросы в 12–13 лет брался решать…»

Самое главное тут вот что – понять, что каждому именно в этом возрасте надо в чем-то пытаться разобраться. А некоторые откладывают это на потом. «Ладно, там видно будет. Сейчас мне это, наверно, не по зубам».

Большая ошибка!

У нас в России отложенные вопросы рискуют навсегда остаются нерешенными. Не знаю точно – почему. Но точно знаю, что такая опасность есть.

Еще известен такой научный факт – наш мозг всегда сильно недогружен (а вовсе не перегружен, как утверждают многие). Он способен на гораздо большее – в сравнении с тем, на что мы его тратим. И надо не бояться нагрузить его как следует – в любом возрасте! Ваш мозг всегда прореагирует как нужно.

Вообще же – будущее человека очевидно уже в детстве. Если он по-настоящему хочет кем-то стать – шаги в нужную сторону он сделает очень рано. А если не сделает – значит, ничего не хочет.

* * *

Вот так-то и дошло дело до Данилки Недокормыша…Годов поди тогда двенадцати, а то и боле…Пришел Прокопьич домой, а Данилушко около станочка стоит, досочку малахитовую оглядывает. На этой досочке зарез сделан – кромку отбить. Вот Данилушко на это место уставился и головенкой покачивает…

– Ты что это! Кто тебя просил поделку в руки брать? Что тут доглядываешь?

Данилушко и отвечает:

– На мой глаз, дедушко, не с этой стороны кромку отбивать надо. Вишь, узор тут, а его срежут.

Прокопьич закричал, конечно:

– Что? Кто ты такой? Мастер? У рук не бывало, а судишь? Что ты понимать можешь?

– То и понимаю, что эту штуку испортили, – отвечает Данилушко.

.. Прокопьич-то, вишь, сам над этой досочкой думал – с которой стороны кромку срезать. Данилушко своим разговором прямо в точку попал (Я. Бажов. Каменный цветок).

4. АДам Смит и экономика forever

Вернемся с бажовского Урала в Югославию, где взрослеющий, уже четырнадцатилетний Егор Гайдар бьется с ограниченностью своих экономических знаний.

«Пытаюсь поправить дело. Старший брат Никита дарит книжку, ставшую любимой на десятилетия, – двухтомник Адама Смита 1938 года» (Е. Гайдар, 1996).

* * *

А теперь – раз уж дошло до Адама Смита – отправимся ненадолго в пушкинское время. Ведь все, кто слышал это имя – «слышал» его скорей всего от Пушкина…

Если кто-то из вас успел прочесть «Евгения Онегина», не дожидаясь, пока его будут «проходить» в школе (а кончить среднюю школу в России, не прочитав «Евгения Онегина» и «Капитанской дочки», дело настолько плохое, что я о нем ни говорить, ни слышать не хочу), тот вспомнит, чему же именно учился Евгений Онегин примерно в том же возрасте, в котором мы застаем в Югославии Егора Гайдара.

Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь:
Так воспитаньем, слава Богу
У нас немудрено блеснуть.
Онегин был, по мненью многих
(Судей решительных и строгих),
Ученый малый…

«Ученый малый» – это у Пушкина ирония (как и насчет его «строгих» судей, пришедших к такому выводу).

А ученье «понемногу, / Чему-нибудь и как-нибудь» – это результат того, что дворяне получали главным образом домашнее образованье («воспитанье», как называет его автор «Евгения Онегина»). И качество его зависело от того, каких домашних учителей наняли родители.

Так чему же все-таки учился Онегин?

Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита,
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,

Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И землю отдавал в залог.

На эти «онегинские» строки обратил в свое время внимание Маркс. Он писал: «В поэме Пушкина отец героя никак не может понять, что товар – деньги».

Если вы заметили – Пушкин выделяет слова «простой продукт». Почему? Потому что это термин современников Адама Смита – французских экономистов. Они считали, что продукт сельского хозяйства (если он, конечно, есть – ив достаточном количестве) составляет основу национального богатства.

И еще одно – «эконом» у Пушкина не от слов экономный, экономить, а от слова «экономия» – в том смысле, в котором сегодня оно употребляется в словосочетании «политическая экономия». Пушкин иронически называет Онегина знатоком экономических проблем…

Пока же хотим подчеркнуть только одно – Адам Смит с его книгой «О богатстве народов» (а именно этот заголовок запрятан в стихе «…Как государство богатеет») входит в непременный круг чтения юноши-подростка пушкинского времени.

О ней напишут впоследствии как о книге, произведшей настоящий эффект разорвавшейся бомбы среди современников, изменившей в начале XIX века представления о мировой экономике. И главное – как о книге, правоту многих тезисов которой, казавшихся некогда фантастическими, доказало впоследствии время…

* * *

Итак, благодаря старшему брату в руки Егора попала правильная книга и в правильный момент.

Она написана необычайно просто – и очень ярко.

Едва ли не каждая ее фраза делает ясным и понятным что-то очень важное.

«Потребление – единственное завершение и цель всего процесса производства».

Впоследствии один из популяризаторов Адама Смита сказал, что этой фразой он «осветил все тайны экономики одной вспышкой»: получается, что «экономика – просто-напросто стратегия жизнеобеспечения, и ничего более».

Адам Смит формулирует в своей книге три – всего три! – основных экономических принципа. Если сказать по-другому – показывает, что весь экономический прогресс в мире зависит от трех – и независимых друг от друга, – факторов. Это:

– личный интерес (он обязательно должен присутствовать),

– разделение труда,

– свобода торговли.

Егор узнал, что до Адама Смита никто не додумался до такой, казалось бы, простой вещи, что именно разделение труда между людьми – специализация – способно улучшить жизнь каждого. И что даже сам термин в его современном понимании он же и изобрел.

Цель разделения труда, писал Смит: «при меньших затратах труда производить большее количество работы».

Как просто выражено! И как неоспоримо точно!

Егору очень нравился его пример с гвоздем: без специализации и, соответственно, специальной техники человек делал бы один гвоздь целый день… В примечаниях Егор еще прочел, что в черновиках к своей книге Смит писал: если бы один и тот же человек копал шахту, добывал руду и плавил металл, то «не изготовили бы один гвоздь и за год».

Вообще Адам Смит поражал и восхищал на каждой странице.

И с каждой прочитанной страницей море – главная любовь Егорки чуть ли не с рождения – отступало все дальше и дальше…

Его место захватывала еще не очень-то понятная, но уже безоглядно любимая наука экономика. Ведь это была наука об устройстве повседневной жизни человечества! Не больше и не меньше!..

Книга, попавшая в Егоркины руки, не была похожа ни на один учебник. В ней вообще не было скучных страниц. Она увлекала его, как в детстве Майн Рид и Жюль Верн.

Ну, например, как Смит обосновывал разделение труда еще и с совсем другой стороны. Он обращал внимание читателя на всем известный факт, что человек – самое могущественное на Земле существо – рождается совершено беспомощным, не умеющим позаботиться о себе…

Это было очень даже понятно. Егор знал, например, что жеребеночек чуть ли не сразу после рождения уже встает на свои еще слабые ножки и начинает ими переступать. А ребеночек когда встает на ножки и начинает ходить?.. Вот то-то и оно-то. И еще. В два года разные другие млекопитающие уже охотятся, добывают пропитание не только себе, но некоторые уже и собственным детенышам. А человек хорошо если выучился есть ложкой ту кашку, которую ему мама сварила. А если не сварит?..

И вот еще что.

С точки зрения не религии и не высокой морали, а той науки, которую, собственно, создавал в этой книге Адам Смит, мы должны относиться к другим людям с уважением и признавать, что они совершено равны нам – почему?.. Не потому даже, что нас вдохновляет высокая мораль (может, кого-то она вовсе не вдохновляет) или переполняют братские чувства ко всему человечеству (кого-то вовсе не переполняют). А просто потому, что мы вообще-то беспомощны…

Смит пишет – человек «во все времена нуждается в сотрудничестве и помощи множества людей, между тем как в течение всей своей жизни он едва успевает приобрести дружбу всего нескольких лиц».

«Ну, тут Смит хватанул», – думал Егор и считал по пальцам, сколько друзей у него – к его небольшому еще возрасту – в разных местах земли. Пальцев не хватало.

Но следующие слова просто поражали простотой объяснения важнейших вещей: «Не от благожелательности мясника, пивовара и булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов»!

Что человек имеет право – и даже должен – быть лично заинтересован, искать свою выгоду, лишь бы только без надувательства, – это Егор давно уже понял. Но у Смита вообще не было призыва без зазрения совести наращивать богатство в условиях свободного предпринимательства, не думая вовсе о других.

Нет, у него все было окутано какой-то скрытой теплотой отношения людей друг к другу.

Получалось, что булочник рад возможности предоставить вам свежий теплый рогалик, а вы благодарны ему за то, что он их печет!

И мрачный мир «Капитала», где человеческое общество живет в условиях жестокой классовой борьбы – войны всех против всех, как-то отступал, сдавал свои еще недавно казавшиеся Егору такими прочными позиции спокойным рассуждениям Адама Смита.

Маркс – он все больше о том, как кто-то у кого-то имеет право отнять его собственность и в конце концов сделать любую собственность общей: «Монополия капитала, – писал он, – становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют».

У нас в России после Октябрьского переворота эту последнюю мысль – «Экспроприаторов экспроприируют» – выражали проще: «Грабь награбленное!» Ленину очень понравилось. Он говорил в одной из речей в начале 1918 года: «Если мы употребляем слова: экспроприация экспроприаторов, то – почему нельзя обойтись без латинских слов?»

А у Смита, в противоположность будущему его оппоненту Марксу – непререкаемая уверенность в том, что все имеют право обладать собственностью.

«Собственность, которой владеет каждый человек, заключается в его труде, и так как это является исходным основанием всей собственности всех граждан, это право должно быть священным и неприкосновенным… Наследство бедняка заключается в силе и ловкости его рук. И препятствовать ему в приложении его силы и ловкости к тому делу, которое он считает подходящим, если только оно не наносит ущерба его соседям, – это прямое нарушение священного права собственности».

Адам Смит совершенно не против богатства как такового. Потому что тогда вообще надо быть против личной выгоды, личного интереса! Но зато оставляет за собой право оценивать поведение разбогатевших: «Их богатство само по себе восхищает публику, но тщеславие, которое почти всегда сопутствует таким внезапно полученным состояниям, и глупое хвастовство, с которым они обычно показывают это богатство, возбуждает все-таки больше раздражения и негодования».

А вот к власти у него гораздо более суровое отношение. Потому что чуть только власти начнут делать принудительные ограничения, как нарушается принцип взаимной выгоды. А уж тогда непременно разрушается процесс торговли. А за ним – неэффективным становится и принцип разделения труда… Ну и, соответственно, личные интересы тоже остаются не удовлетворенными. То есть – разрушаются все три необходимых условия экономического прогресса.

Свободная торговля, по Адаму Смиту, взаимовыгодна изначально. У одного есть что-то, а ему нужно нечто другое. А тому нужно как раз то, что есть у первого! Очень все понятно.

Понятно также, что некоторые сделки могут быть – или казаться со стороны – неравноценными. Но до этого никому не должно быть дело, кроме самих участников сделки – тех, кто меняет товар на товар. В этом и состоит принцип свободы торговли.

* * *

Много-много лет спустя знаменитый экономист Нобелевский лауреат Милтон Фридман напишет, что основная идея книги Адама Смита «обманчиво проста: если сделка между двумя партнерами является добровольной, она состоится только в том случае, если оба они полагают, что извлекут из нее выгоду». А суть «ошибок и заблуждений» многих экономистов (а я бы добавила – и тех, кто берется сегодня рассуждать об экономике, желая главным образом обругать реформы 90-х годов и созданный благодаря им рынок, о чем дальше, дальше… – М. Ч.) в том, что «они пренебрегают этой простой и глубокой идеей и склонны предполагать, что предметом каждой сделки является некоторая фиксированная сумма выигрыша, предназначенная “для дележа”, и что если один партнер получает от сделки какую-то выгоду, то только потому, что он тем самым лишил выгоды другого».

В том-то и заключалась потрясающая интеллектуальная заслуга Адама Смита, что он показал: старая русская поговорка «Не обманешь – не продашь», многим навсегда втемяшившаяся в голову как незыблемый экономический закон, – не универсальна.

А поговорка эта в советское время зазвучала еще громче – при ее помощи советская пропаганда с детства настраивала людей против Рынка как такового. Пропаганда внушала: на рынке – обманывают, а при плановой экономике – честно распределяют.

Вообще советская власть всегда и везде, особенно там, «у них», у капиталистов, привычно искала происки (само слово – типичный советизм!) темных сил, чью-то злую волю – по себе, видно, меряла.

Вот именно это, что называет Фридман ошибкой и заблуждением, она успешно людям внушала и внушила: что не бывает кому-то выгоды без ущерба другому.

Все это была чистой воды демагогия (надолго – даже и до наших дней – засевшая во множестве голов), потому что, разумеется, вполне можно продать (обменять) без обмана и с выгодой для обоих. И это давным-давно показано Адамом Смитом.

Да вспомним хотя бы торг Тома Сойера насчет побелки забора… Он всего лишь сделал вид, что ему страшно интересно белить и что эту работу не каждому можно доверить. И тут же у него оказалось без счету – скажем условно – покупателей.

«В простаках недостатка не было: мальчишки то и дело подходили к забору – подходили позубоскалить, а оставались белить. К тому времени, как Бен выбился из сил, Том уже продал вторую очередь Билли Фишеру, за совсем нового бумажного змея; а когда и Фишер устал, его сменил Джонни Миллер, внеся в виде платы дохлую крысу на длинной веревочке, чтоб удобнее было эту крысу вертеть, – и так далее, и так далее, час за часом. К полудню Том из жалкого бедняка, каким он был утром, превратился в богача, буквально утопающего в роскоши».

Дальше идет перечисление его приобретений, служащих опять-таки иллюстрацией к Адаму Смиту: что для взрослых – хлам, для мальчиков – богатство.

«.. Осколок синей бутылки, чтобы глядеть сквозь него, пушка, сделанная из катушки для ниток, ключ, который ничего не хотел отпирать, кусок мела, стеклянная пробка от графина, оловянный солдатик, пара головастиков, шесть хлопушек, одноглазый котенок…»

В общем, заключает автор, «если бы известка не кончилась, он разорил бы всех мальчиков этого города».

Вы, может, скажете – вот он как раз своих приятелей и обманывал! А лично я нисколько так не считаю.

Забор и краска были перед ними. Хочешь – бели, не хочешь – иди стороной. Том Сойер только изобразил, что эта работа ему «по душе». И задал приятелю риторический (то есть не требующий ответа) вопрос: «Разве мальчикам каждый день достается белить заборы?»

Где же тут обман?.. Я считаю – тут как раз все получили свою выгоду. Кому – удовольствие от беления забора, кому – дохлая крыса на длинной веревочке.

* * *

Адам Смит высмеивал тех, кто (в XVIII веке находились такие!) был против импорта продуктов потребления – и вывоза (экспорта) товаров долгого пользования. Егору нравился его особый, основательный юмор…

«Ничто, следовательно, как принято полагать, не может быть более невыгодным для любой страны, чем торговля, состоящая в обмене предметов длительного пользования на то, что иссякает в потреблении быстро. Но мы, как бы то ни было, не считаем, что торговля невыгодна, если она состоит в обмене производственного оборудования Англии на вина Франции; а производственное оборудование – предмет пользования весьма и весьма длительного, и как мы видим, если бы не постоянный вывоз этого оборудования из страны, то за все годы его использования в совокупности в стране наблюдался бы невероятный прирост котелков и сковородок».

В книге встречались и такие суждения автора, которые могли показаться весьма неприятными. Но – только на первый взгляд. Егор – отдадим ему должное – быстро в этом разобрался.

Ну, например: «Сохранение мира и порядка в обществе важнее облегчения жизни нуждающихся».

Егор быстро сумел сообразить, что во время гражданской войны и правда ничью жизнь не облегчишь. А ведь в советские годы его детства и юности Гражданская война, о которой так мечтал Ленин, призывавший солдат Первой мировой войны (когда Россия воевала с Германией) «повернуть штыки» против своих сограждан, и которую ему удалось-таки развязать, считалась правильным, героическим делом…

Умный подросток, прямо скажем, наслаждался и мыслями, и отточенными формулировками знаменитого экономиста: «Труд – всегда нужно помнить об этом – является реальной ценой, уплаченной за все предметы. Не на золото или серебро, а только на труд первоначально были приобретены все богатства мира».

Но главное – через всю книгу, написанную на старомодном языке XVIII века (его приятная тяжеловатость уцелела в переводе), невидимой нитью шла мысль, что свобода владения продуктом своего труда и свобода торговли, не стесняемая ненужными ограничениями со стороны государства, ведет к свободе мышления! И вообще налаживает как бы сама по себе разумную, для всех удобную жизнь.

Там не было этих торжественных и мрачных прогнозов «Капитала» о неизбежности революции – как единственного средства спасения человека от нищеты и нещадной эксплуатации.

В мире Маркса человек человеку был классовый враг. Принадлежность к определенному классу оценивалась многократно выше свободной воли человека, его свободного выбора между добром и злом. А у Адама Смита получалось, что при условии рыночной экономики и частной собственности (у Маркса – исторически обреченной) все могут вполне пристойно сосуществовать, не причиняя друг другу смертельных обид…

В общем – как в «Маугли».

Впоследствии взрослый Гайдар вспомнит об Адаме Смите – любимой книжке своего отрочества – так: «Здесь другая – либеральная и тоже целостная картина мира».

А что точно означает слово «либеральный» – Егору в те годы еще только предстояло узнать.

5. «Новый класс» и хозрасчет

В это самое время на родине Егора продолжалась, быть может, самая эффективная попытка «правильной» экономической жизни в рамках советской власти – того самого «рыночного социализма», который он наблюдал в Югославии. Она же оказалась и самой трагической.

В 1969-м шел так называемый эксперимент Худенко. Тогда же о нем был снят документальный фильм «Человек на земле». Показать его власти в тот год не разрешили. Вынесли такой приговор – «Дело преждевременное».

Организовал Худенко свое новое хозяйство осенью 1967 года. В первый же год работы по «безнарядной» (то есть – отличной от «плановой» экономики) системе получил очень хорошие результаты, во второй – еще лучше. В середине третьего года, когда все деньги вложили, а результаты должны были получиться, естественно, осенью (как известно, цыплят по осени считают), хозяйство ликвидировали – за убыточность.

Сохранилась стенограмма заседания коллегии республиканского (дело происходило еще в советском Казахстане) министерства сельского хозяйства. Представители «нового класса», озабоченные только своим местом под солнцем, не стесняясь друг друга, не прячут цинизма:

– Эксперимент в Акчи следует срочно прекратить. Сейчас июнь, а в августе-сентябре Худенко реализует продукцию, хозяйство получит прибыль, и тогда с ним не совладать.

Министр сельского хозяйства:

– Надо немедленно арестовать счет хозяйства в банке.

…Уже после полного разорения хозяйства «новый

класс» (начальники главков и проч.) высказывался:

– Вы что же, считаете, что тракторист должен получать больше, чем начальник отдела в нашем министерстве?!

– Устроил такую безработицу!.. Еле от него избавились.

Это – в республике, где была острая нехватка трудовых ресурсов, где высвобождаемых работников ничего не стоило трудоустроить!..

– Худенко развалил хозяйство. Он и его люди – жулики и алкаши.

А все знали, что в его совхозе царит «сухой закон» – иначе много не наработаешь.

Его защищали известнейшие советские экономисты – Аганбегян, Заславская, Петраков… Но новый класс был сильнее людей с академическими заслугами.

А хозрасчет при социализме оказался тем, что называется оксюмороном. Например – «жареный лед» или «веселый мертвец».

«…Социалистическое государство, опираясь на объективные экономические законы, руководит народным хозяйством в интересах всего общества, определяет пропорции общественного воспроизводства, темпы развития различных отраслей и т. д…Хозяйственный расчет есть экономическая категория социализма, в которой выражаются определенные стороны социалистических производственных отношений…» (Политическая экономия: социализм – первая фаза коммунистического способа производства. 3-е изд., перераб. и доп. М., 1974. Глава VIII. Хозяйственный расчет. С. 173).

6. Пол Самуэльсон и его «экономика»

Егор упорно движется по новоизбранному пути.

Экономика захватывает его все больше и больше.

«.. Достаю изданный в 1964 году небольшим тиражом базовый университетский учебник экономики, очень популярный в эти годы в Америке, да, пожалуй, и по всему миру – “Экономику” П. Самуэльсона. Убеждает прагматичный анализ и изложение закономерностей действия рыночных механизмов. И хотя остаюсь ортодоксальным марксистом в понимании закономерностей общественного развития, впервые закрадываются сомнения» – насчет Марксова анализа повседневных экономических явлений…

Толстенный том (844 страницы!) выглядел любопытно. На титульном листе вверху справа было отпечатано – «Для научных библиотек».

Как это понимать?.. Отец объяснил пытливому Егору, что значит – книга скорее всего не поступает в свободную продажу. Но почему же? Отец, посмеиваясь, сказал, что «наши» (то есть наша власть), видно, побаиваются, что неподготовленные мозги могут поддаться буржуазной пропаганде. Таких не поступающих в продажу книг Егор еще не встречал.

Да, в этой книге было много интересного еще до самого ее чтения.

Например, в короткой аннотации на обороте титульного листа сообщалось: «В книге изложены основные положения современной вульгарной буржуазной политэкономии». Прямо так и написано – «вульгарной». Ради чего тогда старались – переводили эту вульгарщину целых пять авторов?..

А большая вступительная статья советского академика с первой страницы давала суровую отповедь автору, поясняя, кстати сказать, по ходу дела, зачем же его переводили: «Перевод книги, в которой достаточно полно представлен теоретический багаж нашего идеологического противника, дает богатый конкретный материал для его критики с позиций творческого марксизма-ленинизма».

И критиковать надо, оказывается, не только отдельные концепции и выводы этой «вульгарной политической экономии» – нет, критика должна быть направлена «прежде всего против ее общего методологического фундамента, ее антинаучного, поверхностного, идеалистического подхода к явлениям хозяйственной жизни в целом».

В общем, как пелось в «Интернационале» – гимне сначала коммунистической партии, а потом Советского Союза – «Весь мир насилья мы разроем до основанья…». Критиковать – рыть до фундамента.

Поясним – в анонимном русском переводе 1902 года было – «разроем» (в рифму с «построим») и – «это будет последний…» в припеве. С течением времени припев стал звучать – «Это есть наш последний и решительный бой».

Слово «антинаучный» Егору вообще не понравилось. Он не очень-то понимал, что это такое. «Ненаучный» – было бы понятней. Но почему-то в советской печати употреблялось только слово «антинаучный». Получалось, будто некоторые люди изо всех сил боролись с наукой, ненавидели ее. А не просто, скажем, не дотягивали до надлежащего научного уровня.

Вообще вступительная статья вся была очень ругательная. «Эклектика», «отживающий класс», «жалкие банкроты».. Все время повторялось слово «якобы» – к хорошим людям его не применят. Егор стал считать, сколько раз употреблено слово «вульгарный», но сбился. Ну в одном только абзаце – шесть раз!

Вот смотрите: «…Господствующее положение заняла вульгарная экономия. Но сама вульгарная политическая экономия эволюционирует. В прошлом та или иная школа вульгарной экономии все же стремилась иметь свою концепцию… Вся вульгарная политическая экономия ныне превращена в нечто вроде лаборатории по разработке мер “спасения” капитализма…В нынешней вульгарной политической экономии царят эклектика и апология. Именно такая эклектика, сбор всяких, даже противоречащих друг другу концепций и взглядов… характерны для учебника П. Самуэльсона. Но от всего этого вульгарная политическая экономия не стала более убедительной».

Много позже он узнает, что такая ругань была единственным средством напечатать у нас хоть что-то стоящее западное.

Эту никуда не годную, по оценке академика, книгу Егор читал с большим увлечением. Ее автор писал совершенно по-другому, чем тот советский академик, который его разносил в клочья.

Пол Самуэльсон никого ни в чем не старался убедить насильно. Он просто рассуждал, приглашая читателя размышлять вместе с ним, о том, что самого его очень и очень занимало.

Уже во введении встретились Егору такие заманчивые строки: «Лауреат Нобелевской премии Макс Планк, основатель квантовой физики, однажды скромно заметил, что он начинал свою деятельность как экономист, но затем оставил эту профессию, потому что она слишком трудна. Когда об этом рассказали пионеру современной математической логики Бертрану Расселу, он ответил: “Это странно. Я бросил экономическую теорию из-за того, что она слишком проста!”

Обе точки зрения содержат зерно истины. Но в них заключена и ошибка. Миллионы раз было подтверждено, что любой смышленый человек, достигший 16 лет, может хорошо усвоить экономические принципы. И в этом смысле Рассел прав. Однако в искусстве познания экономических сил человеческой жизни на одной лишь умственной виртуозности, как это понял Планк, далеко не уедешь. С другой стороны, опыт показывает, что, хотя простаки не достигали успеха ни здесь, ни в любой другой области, все же не нужно быть сверхчеловеком, чтобы плодотворно заниматься предметом, который люди назвали экономической теорией и который находится на полпути между искусством и наукой».

Первое, что возбудило Егора, – «любой смышленый человек, достигший 16 лет…». Где 16 – там сгодится и 14, как ему сейчас!

А второе – «…На полпути между искусством и наукой». Не слабо! Ну как же не заняться таким замечательным предметом?..

Вот и Маркса отважный экономист подергал за пышную бороду: «Его утверждение, что богатые будут становиться богаче, а бедные – беднее, не может быть подкреплено тщательным историческим и статистическим исследованием. В Европе и Америке на протяжении длительного периода наблюдается устойчивое повышение минимального жизненного уровня…»

Так или иначе, здесь было над чем поразмыслить.

7. «Каждый ребенок знает…»

К каждой главе у Самуэльсона были эпиграфы. И Егор сразу же встретился с уже любимым им Адамом Смитом, да еще с одной из главных его мыслей – что человек, употребляя принадлежащий ему капитал, обычно «и не имеет в виду содействовать общественной пользе и не сознает, насколько он содействует ей. Он имеет в виду лишь свой собственный интерес».

Но при этом «он невидимой рукой направляется к цели, которая совсем и не входила в его намерения».

В том, видимо, и суть экономической жизни общества, что в этой ситуации человек «часто более действенным образом служит интересам общества, чем тогда, когда сознательно стремился служить им»!

Пленял эпиграф из «неизвестного автора» (не сам ли Самуэльсон и выдумал?) к главе «Спрос и предложение: первоначальные основы»: «Даже из попугая можно сделать образованного политэконома – все, что он должен заучить, это лишь два слова: “Спрос” и “Предложение”».

И подкупали простотой первые фразы главки «Механизм рынка»: «Начнем с примера. Сегодня утром вы просыпаетесь, испытывая неотложную необходимость в паре новых ботинок. Вы не скажете себе: “Я пойду в городскую ратушу и проголосую за того мэра, который скорее даст мне новые ботинки. Конечно, я имею в виду замшевые темно-коричневые ботинки девятого размера”».

(Двадцать лет спустя Гайдар вспомнит эти строки: его сограждане именно от власти будут требовать и ждать новых ботинок!)

«Или возьмем фактический пример из истории. Допустим, что люди стали достаточно зажиточными, чтобы позволить себе ежедневно питаться мясом, а не одной только картошкой…Кому из государственных деятелей сообщают об этом? Какие приказы в свою очередь отдает этот деятель фермерам, чтобы они переместились из штата Мэн в Техас?..

…Каждый знает, что все это делается совсем не так. В действительности происходит следующее. Потребители перестают покупать картофель и начинают покупать мясо. Это вызывает рост цен на мясо и снижение цен на картофель. В результате производители картофеля терпят убыток, а скотоводы извлекают выгоду. Рабочие скотоводческих ферм находят, что и их заработная плата может быть увеличена, а многие из тех, кто работает на картофелекопалках (забавный перевод! – М. Ч.), бросают старую работу в поисках более высокой оплаты своего труда в других местах <… >

Каждый ребенок знает, что увеличение предложения, будь то вследствие обильного урожая или в силу какой-либо иной причины, по всей вероятности, вызовет падение цен».

Уже на словах о том, как рабочие бросают копать картофель и ищут что-нибудь более денежное, Егор как-то осекся и задумался.

Ну а на словах «каждый ребенок знает» окончательно приуныл.

Потому что, во-первых, он уже знал, что в Советском Союзе именно власть руководит всем на свете, в том числе и тем, где и сколько надо сажать картошки. И она ни за что не допустит ни снижения, ни повышения цен без своего распоряжения – что бы там ни думал на этот счет какой-либо американский ребенок.

А во-вторых, Егор хорошо помнил (при своей памятливости на любые факты и цифры), что только в 1956 году, то есть в год его рождения, Хрущев отменил сталинский закон 1940 года о том, что никто не может самовольно покидать одно место работы и переходить на другое, более денежное.

То есть в общем-то в течение шестнадцати лет господствовало крепостное право для всех работающих на заводах и любых предприятиях.

Ну а про деревню и говорить было нечего.

8. Кое-что о советском паспорте и о свободе передвижения по своей стране

– Паспорт! – рявкнул кот и протянул пухлую лапу… – Каким отделением выдан документ? – спросил кот, всматриваясь в страницу. Ответа не последовало. – Четыреста двенадцатым, – сам себе сказал кот, водя лапой по паспорту, который он держал кверху ногами, – ну да, конечно! Мне это отделение известно! Там кому попало выдают паспорта! А я б, например, не выдал такому, как вы! Нипочем не выдал бы! Глянул бы только раз в лицо и моментально отказал бы! – кот до того рассердился, что швырнул паспорт на пол.

Михаил Булгаков, Мастер и Маргарита

Когда в 1932 году в Советском Союзе ввели паспорта – жителям сельских местностей их не выдавали.

Это и было, судя по всему, главной целью паспортизации. Потому что если обнаруживали человека без паспорта не по месту его постоянного жительства, а в любом уголке его родной страны – ему грозила тюрьма.

Дело было в том, что после поголовной коллективизации и «раскулачивания» (1929–1930) крестьяне рвались сбежать из колхоза – куда-нибудь на заработки. Паспортизация останавливала эти попытки. Теперь покинуть село можно было только получив справку у правления своего колхоза.

Крестьянам оставалось все силы положить на то, чтобы хоть детей избавить от колхозной кабалы (а как иначе назвать труд за нищенские трудодни?). В колхоз добро-вольно-принудительно записывали всех живущих на его территории (то есть в своем селе) – как только им исполнялось 16 лет. Слово «крестьяне» вообще исчезло из русского языка – теперь они именовались на официальном языке только колхозниками. А позже стали высокопарно называться тружениками села.

Все они в те годы старались отправить детей в 14–15 лет на учебу в ФЗУ (фабрично-заводские училища), в техникумы… А уж там, в городе, дети их по всем правилам получали в 16 лет паспорт…

Тем из юношей, кто не успел уехать из родного села до 16 лет, оставался самый надежный способ – армия. Отслужив тогдашние три года, шли на заводы, стройки, в милицию, оставались на сверхсрочную службу – лишь бы не возвращаться в колхоз. Родители, конечно, их в этом поддерживали.

Ну а девушкам, чтоб не остаться на всю жизнь в доярках (сплошь и рядом в нетопленых, разваливающихся без ремонта коровниках), оставался исконный женский выход – замуж за городского, если случайно повезет и такого занесет в их село…

Почему же удерживали крестьян в селе силой? Потому что «стране по-прежнему требовалось много дешевого хлеба, – писал исследователь этого вопроса, – а получать его иначе, как эксплуатируя крестьян, давно уже разучились».

…В 1967 году – как раз незадолго до того, как Егор Гайдар взялся за книжку Самуэльсона, – первый заместитель советского премьера Косыгина, отвечающий за сельское хозяйство, Д. Полянский заговорил о паспортах для крестьян.

Имейте в виду – нигде в газетах информации об этом не появилось. Судьбу жителей огромной страны решало Политбюро, втайне от них самих.

Количество людей, не имеющих права на паспорт, достигло в эти годы, писал в своей записке вступившийся за крестьян Полянский, 58 миллионов человек – «это составляет 37 процентов всех граждан СССР. Отсутствие паспортов у этих граждан создает для них значительные трудности при осуществлении трудовых, семейных и имущественных прав, поступлении на учебу, при получении различного рода почтовых отправлений, приобретении товаров в кредит, прописке в гостиницах и т. п.».

Так что ущемлялся целый пучок законных прав крестьянина! Не говорим уж о том, что он не мог оформить и турпутевку даже в соцстрану – хотя бы в Болгарию…

«Смельчак» из Политбюро (в дальнейшем никакими смелыми поступками себя не прославивший) прибегнул даже к довольно сильным формулировкам: «Нынешний порядок паспортизации, ущемляющий права советских граждан, проживающих в деревне, вызывает у них законное недовольство. Они справедливо считают, что такой порядок означает для значительной части населения ничем не обоснованную дискриминацию, с которой надо покончить».

Его предложение не поддержали ни Брежнев, ни главный идеолог страны Суслов.

Два года спустя о том же заговорил советский министр внутренних дел. У него был свой интерес. Ведь если в милиции нет фотографии каждого гражданина, получившего паспорт, то как опознавать приехавших из сел и совершивших в городе преступление?..

Но теперь уже против выступил «советский президент» – не имеющий практически никакой власти председатель Президиума Верховного Совета СССР Н. Подгорный.

Прошло еще несколько лет. Дело сдвинулось с мертвой точки в 1973 году. Теперь речь шла уже о 62,6 миллионах жителей сельской местности. Министр МВД не скрывал своих мотивов: «Предполагается, что паспортизация сельских жителей улучшит организацию учета населения и будет способствовать более успешному выявлению антиобщественных элементов».

Только в 1974 году комиссия Политбюро КПСС (напоминаю – все решала правящая партия) объявила свои предложения: «Полагали бы необходимым принять новое Положение о паспортной системе в СССР, поскольку действующее сейчас Положение о паспортах, утвержденное в 1953 году, в значительной мере устарело… Проектом предусматривается выдавать паспорта всему населению. Это создаст более благоприятные условия для осуществления гражданами своих прав и будет способствовать более полному учету движения населения».

И дальше самое главное: «…Для колхозников сохраняется существующий порядок приема их на работу на предприятия и стройки». И какой же?., «…при наличии справки об отпуске их правлениями колхозов».

Советское крепостное право сохранялось и в 1974 году.

…Так что насчет «бросают старую работу в поисках более высокой оплаты своего труда в других местах» – это было не про страну Егора Гайдара.

9. Дочитывая Пола Самуэльсона

Главка «Валютные курсы»…

Уже само ее название к гражданам его страны тоже не имеет никакого отношения.

Мы, советские люди, в описываемые годы – а вообще-то на протяжении всех семидесяти с лишним советских лет – понятия не имели ни о каких валютных курсах. Знало их только наше правительство. Ни у кого из «простых» сограждан никакого дела с валютой не было и быть не могло.

Егор начинает читать.

«Посмотрим сначала, как происходит торговля. Если я покупаю кленовый сахар из Вермонта или чугун из Питтсбурга, то я, естественно, собираюсь расплатиться за них долларами».

(Мои сегодняшние читатели скорее всего знают, что Вермонт – это один из штатов США, а Питтсбург – американский город, славящийся издавна сталелитейной промышленностью.)

«…Но если я захочу купить английский гоночный автомобиль, то дело усложняется. Я должен в таком случае платить не в долларах, а в английских деньгах, в так называемых “фунтах стерлингов”. <… > Если валютные курсы известны, то для меня уже не составит труда купить английский автомобиль».

Тут Егор уже не может удержать вздох, вырвавшийся из груди. «Не составит труда»!.. Как рад был бы его отец – с его виртуозным автовождением – купить себе английский гоночный автомобиль!.. И рассчитать для такого замечательного дела валютный курс действительно не составило бы труда – правда не отцу, а Егору.

Но – и только. Даже на отечественные машины, для покупки на рубли, и в Союзе писателей, и в газете «Правда», где работает Тимур Гайдар, – очередь на годы. А рубли на валюту – в сумме, достаточной для покупки английского гоночного автомобиля, – никто его отцу менять не собирается, считай не считай.

Читать толстенную книжку – с диаграммами, графиками, сложными математическими расчетами – было нелегко. И все равно было жалко, что она кончилась и началось огромное, уже не авторское, «Послесловие»:

«В современном мире, главной особенностью которого является переход от капитализма к социализму и коммунизму, идет ожесточенная борьба между коммунистической и буржуазной идеологиями. Опыт этой борьбы, научно обобщенный в Программе КПСС, наглядно показывает, что воспитание советских людей в духе коммунистических идеалов имеет важное значение как для успешного строительства коммунизма, так и для решительного разоблачения враждебной трудящимся идеологии современного капитализма…»

Опять борьба, борьба. И, конечно, «ожесточенная». Егор уже привыкает к тому, как пишут об экономике советские ученые.

Ни Егор, ни его отец, ни автор послесловия – вообще, пожалуй, никто на свете – и представить себе не могут, что всего через четверть века главной особенностью современного мира станет вовсе не «переход от капитализма к социализму». А наоборот – переход от социализма к капитализму. Ни Марксом, ни кем-либо другим не предсказанный. Всех, можно сказать, заставший врасплох. (Притом что он был совершенно закономерным, – как много-много лет спустя покажет Егор в своих книгах.)

И «ожесточенная борьба» между двумя идеологиями кончится; держаться за коммунистическую идеологию будут всего лишь две страны – КНДР и Куба. И уйдет в прошлое настырное и совсем не безобидное желание наших властей на всех материках водрузить красный флажок – и нередко ценою жизни своих солдат. Совсем молодых людей, которым вообще-то эта Ангола – до фонаря, и ни их матерям, ни им самим непонятно, почему они должны умирать в 19 лет за то, чтобы в каких-то странах Африки возник социализм…

.. Да, кончится наконец эта многолетняя вражда и начнется пусть не всегда искреннее, и не без обострений, но все-таки добрососедство. Ну, в общем-то, – опять как не вспомнить «Маугли»… Да и пословицу про худой мир, который лучше доброй ссоры, еще никто не отменял.

А в послесловии к дочитанной Егором книге Пола Самуэльсона запестрели знакомые словечки «вульгарная», «якобы»; пошли сплошные иронические кавычки – «заслуга», «теории», «принципы» и «законы», свойственные «буржуазной политэкономии». То есть у нас, марксистов – теории, а у них, буржуев – только «теории» в кавычках.

Под конец уж неизвестно почему (наверно, лгать на многих страницах все-таки любому человеку утомительно) автор послесловия признавался: «И, наконец, небезынтересно для советских экономистов ознакомиться и с формой изложения материала, которая доходчива и понятна даже для мало осведомленного читателя».

Еще бы не доходчива! В книге шел человеческий, самому автору явно жгуче интересный разговор о каждодневной жизни людей. Об их обычных потребностях. Об их насущных интересах.

А у советского академика (автора предисловия), как и у заслуженного деятеля науки и техники (автора послесловия), слышалась в написанных на бумаге словах металлическая какая-то интонация.

Будто речь шла не о простой человеческой жизни и не о научных теориях, а совсем о другом, о чем-то грозном. Будто кого-то, например, готовились исключать из партии, как когда-то дедушку Бажова. А то и вовсе забирать на Лубянку, а затем в Гулаг. И пишущие к этому ведут. А в то же время в глубине души стыдятся своих лживых писаний. И от этого злятся.

…Вот это скрытое свойство советских обличительных текстов и вытащил на свет Михаил Булгаков в романе «Мастер и Маргарита». Написан он был давно, еще до войны. А напечатан только недавно, зимой 1966/67 годов в журнале «Москва» – и прочитан, конечно, всей семьей Гайдаров.

Там герой, безымянный Мастер, напечатал отрывок своего романа о Пилате – о том, кто отдал на казнь Христа. И тут же Мастера стали поносить и обличать в газетах. И вот какая характеристика дается автором (от лица его героя – Мастера) этим обличениям: «Что-то на редкость фальшивое и неуверенное чувствовалось буквально в каждой строчке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон. Мне все казалось, – и я не мог от этого отделаться, – что авторы этих статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость вызывается именно этим».

10. Еще немного о Югославии

Если кто-то подумал, что Егор только и делал в Югославии, что сидел над умными книжками, тот очень сильно ошибся.

Дел хватало. Он, например, всегда довольно много занимался спортом, вообще физическими упражнениями. А в Югославии тем более.

Потому что если вообще можно высказывать суждения о нации в целом (в чем автор этой книжки совсем не уверен), то про сербов (самых многочисленных тогда жителей Югославии; сегодня они населяют Сербию) можно было бы сказать: несомненно, отчаянные храбрецы; пожалуй, и забияки.

Поэтому Егор там немало качался. Позже его московский одноклассник академик Виктор Васильев вспоминал: «Он считал, что надо уметь за себя постоять и держать себя в тонусе. Он рассказывал, что когда жили в Югославии, драться случалось с местной шпаной».

Много-много лет спустя выросший Егор Гайдар вспоминал: «С отцом и мамой я проехал на машине по всей Югославии. Это была одна из красивейших стран Европы. Запомнилась поездка с Константином Симоновым и его семьей на “Стружские вечера” на озеро Охрид».

«Стружские вечера поэзии» – один из известнейших в мире поэтических фестивалей. В 1967 году там получил премию «Золотой венец» Булат Окуджава, а в 1971-м – любимый поэт Иосифа Бродского Оден. Серпантин живописнейшей горной дороги ведет к месту проведения фестиваля – городу Стругу. Прекрасные дороги, аккуратнейшие домики под черепичными кровлями, разбросанные по крутым склонам, чистенькие уютные придорожные кафе…

«…В Воеводину к старому мельнику, с которым дружил отец. Помню, мельник с достоинством, но настойчиво предлагал ему часть своей земли. Отец отказывался, мне казалось, напрасно.

Мы проехали почти по всему побережью Адриатики, которое теперь разрезано на куски. Отец был неутомим, когда сидел за рулем. Мы без труда преодолевали за день сотни километров. На ночь раскладывали палатку, иногда останавливались в гостинице, иногда у друзей.

У отца таковых много среди югославов. За эту дружбу он поплатился. Когда мы возвращались в Москву, вслед нам полетела “телега” (так тогда мы между собой назвали прямые доносы и тайные обвинительные докладные записки. – М. Ч.), где ему, как стало известно позже, инкриминировалось “слишком близкое общение с югославскими товарищами”. По тем временам это было серьезное обвинение, которое обернулось для отца большими неприятностями и инфарктом».

В 1971 году семья вернулась в Москву. Егору было 15 лет.

«Югославия мне многое дала, – говорил Гайдар в 2003 году в интервью “Газете”. – В ней был мягкий социалистический режим. Масса литературы, недоступной в Советском Союзе» – разрешено к печати многое, запрещенное советской цензурой. К тому же Югославия – страна рыночного социализма, и «рыночные реалии, навыки там были элементами каждодневной жизни, чего не было в Советском Союзе до 1991 года».

11. Гусь свинье не товарищ

Прежде чем мы окунемся в школьную жизнь Егора Гайдара, обращаюсь к тем моим самым внимательным читателям, которые сейчас недоумевают, прочитав строки воспоминаний взрослого Егора Гайдара про неприятности его отца после Югославии.

«Как это так?.. – думают они, наверно. – Если югославов в “телеге” называют товарищами, то почему же за близкое общение с ними человека доводят до инфаркта?!»

Читатели этой книжки – во всяком случае, те самые люди, ради которых она написана, – все как один родились тогда, когда советская власть уже кончилась. Понятно, что все вы не очень-то хорошо представляете себе, как именно была устроена наша страна в советское время.

Тем более что даже дома у вас нет единого мнения на этот счет: бабушка уверяет, что «при Брежневе» жилось очень хорошо, а отец молчит и только нехорошо улыбается.

Сейчас упомянем еще раз об одной лишь черте этого ушедшего времени: многие слова получили тогда иное значение, чем раньше.

Это случилось и со словом «товарищ».

До революции это слово не служило обращением. Обращались к незнакомым мужчинам по-разному: сударь, милостивый государь. Или же – господин офицер. К тем, кто на социальной лестнице стоял ниже, – уважаемый, любезный.

В качестве обращения слово «товарищ» использовали только члены различных социалистических партий.

Правда, было оно еще в ходу в студенческой среде – в значении «коллеги». Говорили так и в среде адвокатской, обширной и значимой в пореформенной (после Великой Реформы 1861 года) России. Известнейший адвокат В. Д. Спасович начинает в 1891 году речь в общем собрании Санкт-Петербургских присяжных поверенных обращением: «Господа товарищи!».

После Октябрьского переворота это двойное обращение звучит уже пародийно – и попадает под сатирическое перо Зощенко: «Эх, господа, господа, господа-товарищи!» Потому что после Октября 1917 года слово «господа» совершенно исчезло из речевого обихода русских людей (вернулось спустя 74 года – после Августа 1991, положившего конец советской власти). Если кто нечаянно обмолвливался и говорил «господа!», ему нравоучительно, нередко и с нешуточной угрозой замечали: «Господ здесь нету! Господа все в Париже!» То есть – в эмиграции; а что ты здесь делаешь – надо еще выяснить!..

В те первые революционные годы в ходу было два обращения.

Первое – «товарищ». То есть – «свой», член правящей партии большевиков или «сочувствующий» (это были вполне официальные, употреблявшиеся в анкетах определения – «член партии», «сочувствующий»).

Писатель Михаил Осоргин, насильственно отправленный советской властью за границу осенью 1922 года вместе с философами, писал об этом времени: «Кличка “товарищ”, одним ставшая ненавистной, для других звучала священно».

В книге «Мысли о России» (1924) философ (тоже высланный Лениным из России осенью 1922 года) и прекрасный литератор Федор Степун, описывая первые годы советской власти, пояснял:

«Но службы для власти всегда было мало; она требовала еще и отказа от себя и своих убеждений. Принимая в утробу своего аппарата заведомо враждебных себе людей, она с упорством, достойным лучшего применения, нарекала их “товарищами”, требуя, чтобы они и друг друга называли этим всеобщим именем социалистического братства. Протестовать не было ни сил, ни возможности. <…> Как ни ненавидели советские служащие “товарищей”-большевиков, они мало-помалу все же сами под игом советской службы становились, в каком-то утонченнейшем стилистическом смысле, “товарищами”. <…> Слова – страшная вещь: их можно употреблять всуе, но впустую их употреблять нельзя. Они – живые энергии и потому неизбежно влияют на душу произносящих их людей».

В повести М. Булгакова «Роковые яйца» к профессору Персикову, открывшему красный луч, приходит участник Гражданской войны, очень деятельный и в мирной жизни Александр Семенович Рокк (его кипучая энергия при полном невежестве чуть не погубит в конце повести всю страну). Естественное для Рокка обращение к профессору действует на того, как красная тряпка.

«Пришельца профессор не столько обидел, сколько удивил.

– Извиняюсь, – начал он, – вы же, товарищ?..

– Что вы все “товарищ” датоварищ”… – хмуро пробубнил Персиков и смолк».

Второе обращение было – «гражданин».

Разница между обращениями «гражданин» и «товарищ» замечательно зафиксирована Николаем Островским в романе «Как закалялась сталь». Главный его герой Павел Корчагин в 1919 году ищет место в вагоне для такой же, как он, коммунистки Риты Устинович:

«– Гражданин, забери свои мешки с прохода, здесь товарищ станет, – обратился он к тому, кого звали Мотькой…».

Эта разница в употреблении двух обращений смешно обыграна Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита»:

«– Что вы, товари… – прошептал ополоумевший администратор, сообразил тут же, что слово “товарищи” никак не подходит к бандитам, напавшим на человека в общественной уборной, прохрипел: – Гражда…»

Через шесть-семь лет слово полностью утратило романтический налет – след того времени, когда революционеров преследовали, отправляли в ссылку, когда они были друг другу подлинными товарищами по борьбе.

Но в среде «старых» коммунистов (так называли вступивших в партию большевиков до того, как она стала правящей) оно по-прежнему в ходу. Жена поэта Мандельштама вспоминала вопросы жены давнего члена партии в 1930 году, в правительственном доме отдыха в Сухуми:

«“Где ваш товарищ?” – спрашивала она, когда я бывала одна. В первый раз я не поняла, что она говорит об О. Мандельштаме. В их кругу еще сохранялись обычаи подпольных времен, и муж в первую очередь был товарищем».

…Так в каком же смысле говорилось в 1971 году о «югославских товарищах»?

А вот в каком. Югославия занимала в «социалистическом лагере» особое положение: вела себя более или менее независимо, пыталась внедрять «рыночный социализм». Это Брежневу и его «товарищам» не нравилось. Так что товарищи-то товарищами (то есть члены компартии), но все же не совсем. И слишком дружить с ними советскому коммунисту, сотруднику главной советской газеты «Правда» не полагалось.

В 1930 году Сталин на XVI съезде ВКП(б) – будущей КПСС – говорил назидательно:

«Некоторые товарищи думают, что тракторы уже отжили свой век, что пора перейти от тракторов к электрификации сельского хозяйства. Это, конечно, фантастика. Таких товарищей надо осаживать. Наркомзем так именно и поступает с этими товарищами».

Здесь в слове «товарищи» слышится уже не дружественный, а угрожающий оттенок.

Так и с Югославией.

…Было и еще одно сугубо советское значение этого слова. Его не так-то легко описать. Пожалуй, лучше всего пояснить на примере.

Писатель-фронтовик Г. Бакланов вспоминал, как в 1985 году попал в Америку на празднование сорокалетия Победы над Германией вместе с переводчицей и еще с одним лицом, который представлялся «участником Сталинградской битвы». На деле же был он генералом КГБ, не объявлявшим своего звания. Опытному фронтовику Бакланову быстро стало ясно, что он «обслуживал» армию с той стороны Волги – то есть с левого берега, где боев не было. Погибая на правом берегу, участники Сталинградской битвы немцев, как известно, туда не пустили. Помимо всех возможных орденов, у этого генерала еще висел на груди и американский орден.

«Американцы уважительно интересовались, за что награжден он американским орденом. И тогда он брал на ладонь висевший на колодке орден, как женщина берет на ладонь свою грудь, и говорил дословно вот что:

– Была выдвинута моя кандидатура. Товарищи посоветовались. Возражений не последовало. Товарищи решили вопрос положительно.

Я спрашивал Наташу:

– Как вы это переводите?

– Ну разве можно это перевести?

Действительно, ее перевод бывал заметно длинней, американцы выслушивали с должным вниманием и почтительно поглядывали на его седины».

Видимо, американцы в связи с каким-либо юбилеем Победы решили дать свой орден какому-либо советскому фронтовику – и обратились к нам за консультацией. Ну а консультации такого рода в Советском Союзе давали только товарищи из КГБ. Сами же эти люди предпочитали никогда не называть родную организацию – изъяснялись обиняками. Так и изъясняется у Бакланова генерал КГБ.

…Но слова родного языка – живучи. И слово «товарищ», несмотря на все злоключения советского времени, продолжает жить своей трогающей нас жизнью в прославленных стихах («Мой грустный товарищ, махая крылом…») и в давних песнях («“Товарищ, я вахты не в силах стоять”, – / Сказал кочегар кочегару…»).

Часть третья Школа и университет

…Эта детскость внешняя, она постоянно присутствовала, он постоянно радовался как ребенок, хохотал как ребенок, воспринимал все как ребенок, с широко открытыми глазами. Но с другой стороны, у меня было такое ощущение, что он настолько мудрый, настолько старше себя. В нем одновременно было что-то необыкновенно взрослое. Было впечатление, что это человек с огромным жизненным опытом – так он говорил, так он себя вел.

Из воспоминаний однокурсницы Егора Гайдара Ирины Назаровой (цит. по опубликованным главам из будущей книги К. Рогова о Гайдаре)

В среде психологов существует такая гипотетическая периодизация:

до трех лет ребенок воспринимает,

до шести – воспитывается,

от шести до двенадцати – перевоспитывается,

а от 12-ти до 21-го – 22-х уже занимается самовоспитанием…

То есть продолжает умнеть.

Если, конечно, не теряет из виду эту цель.

1. Литература в школе

Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.

…что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой…

И. Бродский

Итак, Егор, проведя немало лет за границей – на Кубе и в Югославии – вернулся наконец домой.

Девятый класс он начинает уже в Москве. В 152-й школе – недалеко от так называемых аэропортовских (то есть – близ станции метро «Аэропорт») «писательских» кооперативных домов. Там среди прочих членов Союза писателей жил и Тимур Гайдар со своей семьей.

…В последней четверти в его девятый класс пришли два юноши из разогнанных (не случайно, а из-за слишком хорошего уровня преподавания: выделяться в советской стране не полагалось) московских школ. Они быстро подружились с Егором Гайдаром. О них он напишет впоследствии: «Мои ближайшие друзья – Витя Васильев и Юра Заполь. У нас тесная дружная компания. У каждого есть свои сильные стороны. Виктор, впоследствии российский математик с мировым именем, показал мне, как надо щелкать задачи математических олимпиад. Юра Заполь… тогда поражал меня способностью играть в шахматы “вслепую”».

А Виктор Васильев (сегодня – академик, президент Математического общества), в свою очередь, вспоминает: «Мы все время были вместе, говорили на одном языке, читали примерно одно и то же… Егор, конечно, гораздо больше читал – о чем бы мы ни говорили из литературы, он уже читал и имеет свое мнение. По истории, философии он очень много знал, называл какие-то имена, о которых я ничего не слышал. В то время мое гуманитарное образование было связано, конечно, с ним» (воспоминания В. Васильева в записи К. Рогова; далее – КР; наши беседы с В. Васильевым цитирую безо всяких помет. – М. Ч.).

Класс был покорен преподавателем литературы – Ириной Данииловной Икрамовой. В это время давно уже жена писателя Владимира Войновича, она сохраняла фамилию первого мужа Камиля Икрамова – литератора, после расстрела отца с 14 лет прошедшего сталинские лагеря.

«Моя любимая учительница, – напишет позже Егор Гайдар. – Скучный, казенный курс русской литературы у нее становится живым, ярким».

Она была не только хороша собой, но и удивительно женственна, естественно кокетлива. Но главное – хорошо знала и любила литературу. И хотела во что бы то ни стало не просто донести ее до своих учеников, но заворожить их ею.

Шли 70-е годы – «застой» еще не наступил, но к тому шло. После вторжения в Прагу и замораживания «пражской весны» про нашу собственную Оттепель постарались забыть.

И в то же время…

Много позже, в своей книге «Гибель империи: Уроки для современной России», Егор Гайдар напишет: «Между началом 1950-х и серединой 1980-х годов радикально изменилась информационная ситуация в стране. В 1950 г. лишь у 2 % советских граждан были радиоприемники с коротковолновым диапазоном. К 1980 г. число тех, кто имел к ним доступ, возросло до половины населения».

И сколько ни тратили власти средств на их глушение – «полностью контролируемый информационный мир к 1980-м годам уходит в прошлое». Гайдар цитирует справку КГБ в ЦК КПСС от 12 декабря 1976 года, где говорится сокрушенно «о распространенности среди молодежи интереса к зарубежному вещанию».

.. Трудно и сегодня отнестись спокойно к этому цинизму: по отечественному вещанию правдивой информации не дают – и сокрушаются, что молодежь ее ищет!..

Далее КГБ сообщает: «С большей или меньшей регулярностью радиостанции слушают 80 % студентов и около 90 % учащихся старших классов, ГПТУ (это были такие ремесленные училища, которые давали среднее специальное образование. – М. Ч.), техникумов. У большинства этих лиц слушание зарубежного радио превратилось в привычку (не реже одного-двух раз в неделю зарубежные радиопередачи слушают 32 % студентов и 59,2 % учащихся)».

.. Так велика была тяга у тогдашней молодежи к политическим новостям.

«По меньшей мере, в столичных городах, – свидетельствует Егор Гайдар, – для образованных людей незнакомство, скажем, с запрещенными публикациями А. Сахарова или А. Солженицына стало неприличным».

Но разрыв между неофициальной и официальной информацией в эти годы был особенно велик.

В школах на уроках истории не вспоминали о Гулаге, о миллионах безвинно погибших. В школьную программу не входили ни Булгаков (его включили туда только после конца советской власти, в начале 90-х), ни Платонов, ни Мандельштам. Роман «Доктор Живаго» Пастернака печатался только за границей и известен был лишь тем немногим, кто не боялся брать на ночь для чтения или даже хранить дома Тамиздат. В круг этих немногих входила семья Гайдаров.

К характеристике ситуации этих лет: в конце 70-х – начале 80-х я готовила к изданию одну из своих книг – с адресацией «Книга для учителя» – в издательстве «Просвещение». Это издательство выпускало только литературу для школы, включая учебники. Несколько лет шла моя изнурительная борьба с редакцией – заведующий редакцией, выпускник нашего же филфака МГУ, но уже давно принявший правила игры советской издательской жизни в ущерб целям филологии, безуспешно пытался мне втолковать: «Поймите: в книгах издательства “Просвещение” никогда не будут упоминаться (даже просто упоминаться!.. – М. Ч.) имена Булгакова, Мандельштама и Пастернака!» Руководство издательства было уверено, например, что роман «Мастер и Маргарита» находится в спецхране – то есть не выдается в библиотеках рядовым читателям! Вот в каких условиях пыталась Ирина Данииловна донести до своих учеников эти имена.

Ирина Икрамова нашла выход: стала вести факультатив по русской литературе XX века – в советское время эта литература кончалась в 1917 году, дальше шел предмет «советская литература». Творчество писателей-эмигрантов в расчет не принималось.

Их учительница изучала с ними этих писателей: Аверченко, Тэффи, поэтов Серебряного века – например, Сашу Черного. А также не включенных в курс «советской литературы» Зощенко, Андрея Платонова, Булгакова. «Давала нам представление, – говорит Виктор Васильев, – что есть писатели, кроме Горького и Фадеева».

Он рассказывал, как удивляла его ее манера читать Ахматову. Уже хорошо известные им с Егором Гайдаром стихи Анны Ахматовой звучали совсем иначе, «чем я читал про себя». Он прибавил – «без артистического завывания».

Егор находил возможность высказаться не только на факультативе, но и на уроках.

Академик Васильев пересказывает один из таких эпизодов.

Егор говорил о романе Фадеева «Разгром» – его автор хочет убедить читателя, что Мечик проявляет трусость и совершает предательство, потому что он – интеллигент. А Морозко не предает, он дает условный сигнал отряду о врагах и героически погибает, – потому что он не интеллигент…

«Но вот читаем “Сотникова” Василя Быкова, – говорил Егор, – и там все наоборот!» Возможно, в классе никто, кроме него, и не читал роман, только что, в 1970 году, напечатанный и широко обсуждавшийся в критике и в кругах людей читающих – в том числе, конечно, и среди тех, кто бывал в доме Тимура Гайдара.

Так что же именно в романе Быкова было «наоборот», над какими его страницами размышлял пятнадцатилетний Егор?

Там двое на войне: Рыбак – что называется, из простых, деревенских, – и Сотников, сын красного командира (а раньше – поручика), в котором Егор и видит что-то родственное – интеллигентское. Оказавшись в плену, перед неизбежной наутро казнью, каждый из героев думает о своем. Рыбак вспоминает, как в неполные двенадцать лет «в каком-то бездумном порыве бросился под кренящийся тяжелый воз, подставляя под его край свое еще слабое мальчишеское плечо. Тяжесть была неимоверной», но он не дал возу свалиться в овраг – с маленькой сестренкой на снопах.

«…Коля поверил, что он человек смелый. Самым важным было, конечно, не растеряться и не струсить.

И вот теперь перед ним опять тот самый обрыв.

Только здесь не растеряться мало, и никакая смелость здесь не поможет, здесь нужно что-то другое, чего ему явно недоставало».

Эта недостача обнаруживается – наутро он спасает себя от петли, согласившись быть полицаем, и помогает вешать Сотникова.

Но Сотников этого не предполагает. Он не может уснуть в том же подвале, где слышно «притихше-настороженное дыхание людей. И тогда Сотников вдруг понял, что истекает их последняя ночь на свете. Утро уже будет принадлежать не им.

Что ж, надо было собрать в себе последние силы, чтобы с достоинством встретить смерть…Если что-либо еще и заботило его в жизни, так это последние обязанности по отношению к людям, волею судьбы или случая оказавшимся теперь рядом…Теперь он чувствовал в себе новую возможность, не подвластную уже ни врагам, ни обстоятельствам и никому в мире. Он ничего не боялся, и это давало ему определенное преимущество перед другими, равно как и перед собой прежним тоже. Сотников легко и просто, как что-то элементарное и совершенно логическое в его положении, принял последнее теперь решение: взять все на себя. Завтра он скажет следователю, что ходил в разведку, имел задание, в перестрелке ранил полицая, что он – командир Красной армии и противник фашизма, пусть расстреляют его. Остальные здесь ни при чем.

По существу, он жертвовал собой ради спасения, но не менее, чем другим, это пожертвование было необходимо и ему самому. Сотников не мог согласиться с мыслью, что его смерть станет нелепой случайностью по воле этих пьяных прислужников. Как и каждая смерть в борьбе, она должна что-то утверждать, что-то отрицать и по возможности завершить то, что не успела завершить жизнь. Иначе зачем тогда жизнь? Слишком нелегко дается она человеку, чтобы беззаботно относиться к ее концу».

Вот эта «интеллигентская» способность к размышлению о смысле жизни и смерти и было тем, чего «недоставало» Рыбаку.

Друзей удивляло, сколько книг Егор проглатывал. Прочел, например, всю «Жизнь Клима Самгина», хотя по школьной программе это и не требовалось. Зато мог рассказать им, что он думал об этом знаменитом романе. А думал он, как вспоминает Виктор Васильев, вот что: Горький, как Фадеев, хотел обличить интеллигента. А его Клим – прежде всего вовсе и не интеллигент!..

Его мысль работала неустанно.

И, читая роман, он почувствовал, как Горький, всегда уважавший этот специфически российский слой интеллектуалов, стремится теперь, переламывая себя самого, принизить его – в угоду большевистскому презрению к этому слою. Ведь писатель помнил слова Ленина в одном из его писем 1919–1921 годов. В ответ на очередную попытку Горького защитить русских ученых и литераторов от репрессий Ленин написал ему: «Интеллигентики мнят себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г…».

Егор привык считать интеллигентами своих родителей и их друзей. И Клим Самгин, морально уничтоженный Горьким, видимо, в этот круг никак для него не вписывался.

2. «Мастер и Маргарита»

На факультативе обсуждали с Ириной Данииловной Булгакова вообще, но особенно – его волшебный роман «Мастер и Маргарита».

Потому еще волшебный, что отцовский дружеский круг до сих пор продолжал недоумевать – как же все-таки этот роман оказался опубликован в советской печати? Там, где весь контекст этому противоречил?..

В стране, где атеизм с первых лет после Октября был, так сказать, государственной «религией», автор романа с первых страниц дает понять, что он не сомневается в Бытии Божьем. Роман, в центре которого – Дьявол, Сатана. Он по-хозяйски орудует в красной столице…

Среди прочего затронуло Егора в романе и то, что на его страницах встретилось ему неписаное правило их семьи. Оно шло от Аркадия Гайдара к сыну Тимуру. А от Тимура – к его сыну Егору.

Афраний рассказывает прокуратору (называя его игемоном, что означает «вождь», «правитель» – гегемон) о последних минутах Иешуа на Кресте, под палящим солнцем Ершалаима. Прокуратор Пилат, очень неглупый человек, знает, что Иешуа погибает страшной смертью из-за его, Пилата, страха перед кесарем – правителем Римской империи. И он спрашивает Афрания:

«– Не пытался ли он проповедовать что-либо в присутствии солдат?..

– Нет, игемон, он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, это что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость».

Именно так всегда считал отец Егора. Этому он с детства учил сына. Не трусить – в их семье это относилось к важнейшим свойствам человека. Таких, ценность которых не подвергается сомнению, как таблица умножения.

Имя Михаила Булгакова не было новым в их доме.

Отец Егора со школьных лет дружил с сыновьями жены Булгакова – Елены Сергеевны. Старший, Евгений, был офицером и умер от быстро развившейся болезни в 1956 году – тридцати пяти лет. Младший, Сергей, был ровесником Тимура – сотоварищем его довольно-таки веселой московской юности…

Первый раз Егор читал этот роман в 12 лет. Прямо скажем – не очень-то понял. Разве что кот Бегемот запал в душу навсегда.

Сейчас, перечитывая, он воспринимал его уже иначе. Среди прочего – видел, что роман резко выбивался изо всего, что он знал про советскую литературу. Это была не та литература, о которой довольно нудно рассказывал школьный учебник. Автор будто пришел в советскую жизнь конца 60-х – начала 70-х годов из какой-то иной, несоветской реальности.

Весьма необычным было и то, что невозможным оказывалось скрыть от читателей: рукопись пленительного романа пролежала в столе автора четверть века после его смерти… Это как-то очень сильно противоречило тому, что внушалось с детства – будто талантливых писателей у нас в СССР тут же и печатают. Не то что в страшном мире капитализма, где таланту пробиться трудно…

Заглавный герой Мастер, автор оставшегося неопубликованным романа о Иешуа и Пилате, дразнил читателя явным напоминанием о судьбе самого автора романа о Мастере.

При этом на месте реальной биографии автора было белое пятно. Никто о нем ничего не знал – кроме того, что он написал в 20-е годы роман, который очень дерзко назвал «Белая гвардия». И тогда же поставил на сцене знаменитого МХАТа пьесу по роману: «Дни Турбиных» – с огромным и скандальным успехом.

«Белогвардеец», «золотопогонник» (погоны ведь в Красной армии были отменены) – это в те годы хуже, чем ругательство. А герои Булгакова, сверкающие на сцене МХАТа вражескими золотыми погонами, оказались и в романе и в пьесе очень даже симпатичными. В этом и была скандальность.

Роман Булгакова о Гражданской войне почему-то, в отличие от других книг на эту тему (Шолохова, Фадеева, и даже с 1956 года – после посмертной реабилитации —

Бабеля), не издавался с 1925 года. Он был напечатан только в 1966-м.

А роман о Мольере, написанный для «ЖЗЛ» (серии биографий «Жизнь замечательных людей»), и вовсе пролежал в столе автора 30 лет…

В то время живы были все три жены писателя, а также его сестры – Вера Афанасьевна и Надежда Афанасьевна. Все они молчали о хорошо известных им важнейших фактах его биографии, относящихся к 1917–1921 гг.

Молчание их очень даже понятно. Но только, конечно, тем людям, которые хорошо знают советскую жизнь. От биографии писателя тогда зависело – будут его печатать или нет.

Советские издательства решались публиковать только и исключительно писателей с «хорошей» биографией. Тех, кто заслужил право на доступ к советскому читателю своим лояльным отношением к советской власти на всех ее этапах. И уж во всяком случае никогда не находился в рядах тех, кто поднимал против нее оружие. И, конечно, никогда не хотел избавиться от нее, уехав за границу.

У Булгакова весь этот набор имелся, поэтому восстанавливать его биографию было очень трудно…

3. Егор в школе и дома. Чтение

Советская власть все-таки дотянулась до последнего – главного – романа писателя, который каким-то чудом вырвался из-под ее контроля и проник в советскую печать: текст его появился в журнале «Москва» с большими сокращениями (цензурными купюрами). Но мало этого – для переводов романа за границей советская власть стала официально (но, конечно, никак об этом не объявляя) продавать эти выброшенные в советском журнале фрагменты иностранным издателям – натурально, за валюту…

После выхода обеих журнальных книжек Елена Сергеевна Булгакова добросовестно, с большой точностью все их перепечатала, указала место каждого фрагмента на журнальной странице и стала раздавать поклонникам Булгакова; иными словами – пустила в Самиздат. И сегодня еще можно встретить в некоторых российских домах пухлые журнальные книжки «Москвы» с аккуратно вклеенными машинописными вставками…

Самостоятельность мысли и непрерывная жажда познания в 9-м и 10-м классах были уже устойчивыми чертами Егора.

«Он очень много читал в это время философов. Гегель, Фейербах. Я к нему пришел, – вспоминает Виктор Васильев, – у него лежит Гегель. Ругался очень сильно, потому что очень скучно. Он говорит: “Это гораздо глубже, чем Фейербах, Фейербах поверхностный, Гегель гораздо глубже, но ужасно скучно”.

…Тогда знание первоисточников было очень важно. Для человека, их изучавшего, первоисточники были оружием, с помощью которого можно отстаивать свою точку зрения, даже вполне не ортодоксальную. Если он знал, что у Маркса на такой-то странице это написано, то он мог выложить это и сказать: “Вот, пожалуйста”. И Егор этим оружием овладел.

…Солженицына я впервые прочитал у Егора дома. “В круге первом” я читал у них таким образом: навынос не выдавалось, но я приходил к Егору, он садился заниматься, меня сажал в уголочек с книжкой, и я эту книжку там проходил. Были и другие книги, но они пролистывались за один раз или проговаривались. “Доктор Живаго” он мне дал навынос, хотя это было издание “Имка-Пресс” (парижского русского издательства, которого КГБ боялось, как черт ладана. – М. Ч.). Конечно, это не он определял, а Тимур Аркадьевич. Солженицын – это был другой уровень опасности» (КР).

…В то время еще не напечатан за границей «Архипелаг Гулаг»; он вышел там в 1974 году – в очень маленьких трех томиках, которые тайно привозили к нам. Их мы сразу стали называть «посадочным материалом»: это был уже самый высокий «уровень опасности». Не хотела советская власть, чтоб писали про ее концлагеря и про миллионы зазря погубленных людей! И даже хранение «Архипелага…» дома считалось ужасным преступлением, за которое неминуемо следовал срок (то есть тюрьма).

«Я довольно часто приходил к Егору домой. У них в квартире рядом висели два портрета: Гайдар и Бажов. Параллельно, одного формата. Запомнились разные экзотические штучки, привезенные с Кубы: на полулежала чья-то шкура.

У Егора было много железок: гири, супер-эспандеры, штанги – он качался очень сильно.

Он был определенно самым сильным человеком в школе, не только в классе.

Он занимался боксом до некоторого момента, но затем понял, что частое попадание ударов по голове мешает чтению, мешает углубленным занятиям. Пришлось ему от этого отказаться, но он качался.

Он считал, что надо уметь за себя постоять…» (КР).

Виктор Васильев встречал в доме Гайдаров интересных людей. Он вспоминает поэтов:

«Борис Слуцкий, еще поэт, который прославился своим единственным стихотворением, – “танкист обгоревший”» (КР).

Понятно, что Виктор Васильев вспоминает о Сергее Орлове – поэте-фронтовике, действительно горевшем в танке. Он прославился не столько даже одним стихотворением, сколько одной строфой в этом стихотворении:

Его зарыли в шар земной,
А был он лишь солдат.
Всего, друзья, солдат простой,
Без званий и наград.

Если еще точнее – славу ему принесла первая, действительно необычная, строка этого четверостишия: «Его зарыли в шар земной…».

А если уж стремиться к научной точности…

Дальше – о том, как хорошая память, которая обычно в жизни помогает, иногда может и подвести…

В конце 70-х годов я рассказала в одной из своих статей, что эта всем помнящаяся строка из послевоенного стихотворения Орлова – она на самом деле из стихотворения, напечатанного много раньше, в 1939 году, в «Литературной газете»: в те годы ее непременно читали все молодые литераторы; среди них был и Сергей Орлов.

И час пробьет,
И я умру
Поплачьте надо мной.
И со слезами, поутру
Заройте в шар земной.

Это – стихи 22-летнего талантливого литератора Мирона Левина, через полгода умершего в Крыму от туберкулеза. В некрологе, подписанном Н. Асеевым, С. Маршаком, К. Чуковским, В. Шкловским, его старшие товарищи писали, что он «напечатал свои стихи, шутливо выдав их за перевод из английского поэта. Это были стихи мужественные, написаны они были человеком, который умирал. Мы потеряли друга, в будущее которого верили».

В семье Тимура Гайдара обо всем этом никто, конечно, не имел представления. Вряд ли и сам Сергей Орлов, сочиняя свои стихи, помнил о той странице «Литгазеты», на которой прочел когда-то эти строки – и невольно запомнил их, привык к ним и по прошествии времени считал, видимо, уже своими – вот почему я говорю, что хорошая память может иногда подвести…

Виктор Васильев вспоминает о разговорах в доме Гайдаров за чаепитием: «Болтали в основном о судьбах страны, мира. По поводу сталинизма он начинал цитировать какие-то конкретные истории. Говорим про начало войны, в качестве аргументации он сразу приводит книжку Бакланова “Июль 41-го года”. Военных писателей он сразу цитировал и тут же объяснял. Я впитывал его эрудицию. Можно хорошую книжку прочитать, а можно с Егором поговорить» (КР).

Гайдара жгуче интересовала реальная история его страны. Сегодня изданы сотни сборников документов, из которых самому можно почерпнуть это знание. Тогда их не было и в помине.

Реальное знание о трагедии Великой Отечественной войны ближе всего лежало в книгах наиболее честных писателей-фронтовиков.

Прочитаем первые страницы романа писателя-фронтовика Григория Бакланова, изданного в 1965 году, – книжки, на которую ссылался Егор.

Здесь описан июль 1941-го – второй месяц Великой Отечественной войны.

К началу 70-х, когда идет разговор друзей, уже немало сделано для того, чтобы заставить людей забыть правду страшных начальных месяцев – разгром наших войск, непрерывное отступление и миллионы наших военнопленных.

Попытки наступления были редкими и желанными. Забывая себя, люди шли на смерть, стремясь уменьшить страшные последствия преступного сговора Сталина с Гитлером в 1939 году и его ставшего губительным для миллионов людей доверия весной 1941 года тому, кому не доверял уже никто в мире.

«Приказом о наступлении командующий армией подчинял Щербатову еще одну дивизию… Но Щербатов знал то, что, видимо, не знал еще командующий армией: дивизии этой не было. Она не дошла до фронта. Ее разбомбили в эшелонах, в пути. Единственный полк, успевший выгрузиться и двигавшийся на машинах днем, походной колонной, заметила немецкая авиация, слетелась отовсюду и уже не выпустила живым. На песчаной вязкой дороге Щербатов видел колонну грузовых машин, растянувшуюся на два километра. Они стояли среди бомбовых воронок, сгоревшие, пробитые осколками. Но были и совершенно целые машины. В кузовах вповалку лежали бойцы. Как сидели они тесно, с винтовками между колен, так лежали сейчас, расстрелянные сверху из пулеметов. Молодые, крепкие ребята, во всем новом, с противогазами в холщовых сумках, со скатками через плечо, иные – в касках. Возможно, даже увидели самолеты и смотрели на них снизу: любопытно – немецкие, не видели еще ни разу. И далеко по обе стороны от колонны лежали в поле убитые: кто успел выскочить и бежал и за кем гонялись самолеты.

Вот эту дивизию подчиняли сейчас Щербатову приказом о наступлении».

Одной фразой автор дает представление о грозной стремительности немецкого наступления – командующий армией уже не имеет представления о реальном количестве того, что называли живой силой и техникой.

К середине июля 1941 года – меньше чем за месяц едва начавшейся войны – наша армия потеряла свыше двух миллионов человек, более 3 500 танков, 6 ООО самолетов.

Немцы, по-видимому, не ожидали встречи с нашими в основном немощеными дорогами. Шестого октября выпал первый снег, который, растаяв, превратил эти пыльные дороги в реки грязи. Наша спасительная осенняя распутица вместе с резко возросшим сопротивлением опомнившихся от первого шока людей начали менять ситуацию.

Но в июле 1941-го до этого было еще далеко.

Живой, углубленный интерес к реальной, а не пропагандистской истории Великой Отечественной войны, подлинное ее знание замечали знавшие Егора в разные годы его жизни. Так, однокурсник вспомнит, как летом 1980 года жили они в палатке недалеко от Ржева – «и Егор рассказывал нам о “ржевском котле”, что там происходило».

Конечно, и о «власовцах» – о тех, в основном военнопленных, умиравших с голоду в немецких лагерях почти с самого начала войны, кто согласились вступить в части, воевавшие на стороне немцев, – у него было более объемное представление, чем у его одноклассников.

Много лет спустя об этом явлении так напишет вернувшийся из лагерей Колымы и повидавший там и «власовцев» – рядом с героями Брестской крепости – Семен Виленский: «Чтобы многие тысячи россиян воевали на стороне захватчиков – такого в истории нашей страны не было: ни в совсем давние времена, ни при наполеоновском нашествии, ни в Первую мировую войну – это стало следствием необъявленной войны против собственного народа, которую вели большевики, превращавшие трудолюбивых хозяев и их детей в бесправных рабов, выброшенных из родных мест, из отчих домов» (2000 г.).

– Играли в шахматы, проводили турниры, – вспоминает Виктор Васильев. «Лучше всех играл Заполь, потом Егор, потом я. Заполь по всем известным обстоятельствам поступил в МИСИ – туда евреев принимали. У него родители оба были инженеры-строители…»

Поясним слова «туда евреев принимали».

Вскоре после войны Сталин начал преследование евреев – будто задумав продолжить дело, не завершенное Гитлером. В 1948–1952 годах прошли аресты и расстрелы – расстреляны писатели и поэты, писавшие на языке идиш. Среди них – замечательный детский поэт Лев Квитко. Известный всем детям страны в прекрасных переводах не меньше, чем Маршак или Барто, он в одночасье исчез из библиотек и книжных магазинов – безо всяких объяснений.

В январе 1953 года арестованы известные врачи – в основном евреи. Многие поверили официальной информации о том, что они разными способами умерщвляли своих пациентов. По стране прокатилась паника – наиболее легковерные отказывались лечиться у врачей-евреев.

Один из арестованных врачей (почти все они были людьми пожилыми) умер под пытками. Гибели остальных помешала только смерть Сталина (5 марта 1953 года), который вынашивал мысль публично повесить их на Красной площади. Вскоре после его смерти, в апреле, «дело врачей» официально признали сфабрикованным, оставшихся в живых освободили. В печати сказано о «недозволенных методах следствия», при помощи которых были получены их признания в убийстве пациентов.

.. Это выражение поставило тогда в тупик многих подростков, ничего не знавших о сталинском терроре 30-х годов и о применявшихся с санкции Сталина жесточайших пытках… Они спрашивали друг друга: «Не знаешь, что это такое – “недозволенные методы следствия?”».

Прямые репрессии против евреев прекратились. Но тогда же власть создала препятствия для их поступления в высшие учебные заведения. В сущности, была вновь введена процентная норма, существовавшая в дореволюционной России и отмененная Временным правительством.

Разница, и существенная, состояла в том, что царское правительство, во-первых, никогда не скрывало этих ограничений, а советское правительство всегда их отрицало. Во-вторых, ограничения в дореволюционной России носили конфессиональный, а не расовый характер. Еврей, принявший лютеранство или православие, для власти переставал быть евреем; выкресты, как их называли, получали те права, которых они были лишены, пока оставались иудеями – евреями, исповедующими иудаизм.

Поясним подробней отвратительную черту послевоенного сталинского общества, о которой редко упоминают.

После победы над расистской идеологией нацизма советская власть – в точности следуя стандартам нацизма, против которого только что воевала и одержала победу, – стала считать евреем не только всякого, у кого был евреем один из родителей, но и всех имевших еврейских родственников (например, кого-то одного из четырех бабушек и дедушек). Таким абитуриентам чинили препятствия при поступлении в Московский университет и институты; они, в сущности, вынуждались – ради высшего образования – менять фамилию, национальность в паспорте, а потом еще подвергаться за это насмешкам антисемитов.

Эти негласные ограничения действовали вплоть до прихода Горбачева.

До начала Перестройки было несколько институтов, куда евреев принимали почти без ограничений. К ним и относился Московский строительный, о котором упоминает Виктор Васильев.

«.. Егор в классе был самый зрелый, взрослый человек. Он мог с учителем разговаривать на равных, его переубеждать. Получалось вполне…

Учился на одни пятерки. В гуманитарной сфере он был абсолютный лидер, его аргументация была совсем на другом уровне, чем у остальных, по математике я был сильнее…

Егор был в комитете комсомола школы. В комсомоле я тоже был, но по необходимости. У Егора отношение к комсомолу было более серьезное. Он хотел на что-то влиять. Не только отсидеться формально, а влиять. Влиять было невозможно без этого, потом без вступления в партию. Я в партию не вступал. У экономистов, гуманитариев без этого было невозможно.

Такая установка “влиять”, “изменить” – чувствовалась. Не потребительская идеология, а идеология – что-то сделать» (КР).

Обратим внимание на выделенные нами слова академика Васильева. Важное свойство личности. К нему мы еще не раз вернемся.

…Это – время, когда на московских кухнях, объявленных впоследствии «легендарными», старшие уже поднимали неизменный на ближайшие 10–15 лет тост: За успех нашего безнадежного дела!

(Потому, замечу, они и не могли никак поверить в свою победу в Августе 1991-го, – до тех самых пор, пока в «нулевые» годы снова не проиграли.

И тогда уж с легкой душой могли повторить заключительные строки поэмы Давида Самойлова «Конец Пугачева»:

Как его бояре встали
От тесового стола.
– Ну, вяжи его! – сказали.
– Снова наша не взяла!

Но мое горестное рассуждение, случайно вырвавшееся на клавиатуру, рассчитано вовсе не на тех, кому сейчас от десяти до шестнадцати, – и за него я приношу им свои искренние извинения…)

Егор, кабы пил в те годы вместе со старшим поколением, – уверена, поднимать с ними такой тост не стал бы. Его мысли и намерения были другие, совсем другие.

Влиять, изменить, что-то существенное сделать в любых условиях – вот это, наверное, с юных лет – самая важная черта его личности. Она отделила его и от большинства ровесников, и от взрослых. Определила дальнейшую судьбу – выделила Егора Гайдара изо всех, кто оказался рядом.

Одного широчайшего кругозора и яркого научного таланта здесь недостаточно. Нужна неукротимая тяга к конструктивному действию. Не всякому, совсем не всякому в нашем отечестве она дана. И потому особенно ценна. И нередко – драматична.

Да, жизнь по природе своей деятельного, активного человека в ненормальном – авторитарном и тем более тоталитарном – государственном укладе всегда исполнена глубокого драматизма. Нередко – и трагизма. (Мы увидим это хотя бы на примере Худенко, задумавшего эффективно хозяйствовать при «социализме».)

Хотеть что-то делать, а не только сетовать, жаловаться, пусть и вполне справедливо… И тогда, и теперь в России мало людей, способных хотя бы понять вот это хотение.

«И было еще вот что, – вспоминает Виктор Васильев о шестнадцатилетнем Егоре. – Может быть, это такая слабость: нежелание иметь слабостей.

Если можно вообразить, что он может где-то струсить, значит надо показать, что он трусить не будет.

Видимо, был какой-то суперменский комплекс. Такое желание не признаваться самому себе ни в каких слабостях. Если вдруг что-то осознается как возможная слабость, то в этом месте себя сломать и слабость преодолеть.

Сделать столько, сколько удастся в этом мире…» (КР).

4. Как они сдавали выпускные экзамены

…Нас примет родина в объятья…

Булат Окуджава

«Мы настроены, как я говорил, были к власти очень негативно, – рассказывает академик Васильев. – Разговаривали об этом постоянно, ругались на окружавшее нас безобразие. Радио западное слушали. Еще сильно на нас очень подействовала история с Заполем.

А история такая. Видимо, нашему отделению милиции надо было выполнять план по раскрытию преступлений. И произошло какое-то изнасилование в соседних домах. И вот проходил какой-то милиционер мимо лавочки, на которой сидели четверо парней, и среди них Заполь. Это конец мая. Что-то милиционер к ним обратился, записал данные, фамилии, кто такой, где живете, мол, шумно себя ведете. А на следующий день Заполя арестовали. И вдруг оказывается, что ему такое обвинение. Абсурд полный!

Начались у нас обсуждения разные: как же так? что это такое? У меня в то время были еще большие иллюзии насчет нашей милиции. Мы с Егором сами ходили в разные места. Сначала мы подошли к нашей комсомольской секретарше, что надо идти вместе, но она сказала: “Ой, мальчики, мне в МГИМО поступать…” Ну ладно. Пошли сами в милицию сначала объясняться, потом в прокуратуру, что вот, мол, мы знаем, что этого не может быть никак. В прокуратуре со следователем поговорили, она: “Ну, я тоже думаю, что там ничего такого, просто надо проверить…” И примерно в этот же день она к нему подсадила какого-то бывалого мужика. И тот его обрабатывал: “Ну, ты вот просто подпиши признательную, тебе напишут подписку о невыезде…Под подписку выйдешь, зато экзамены сдашь, поступишь спокойно, а тем временем потихоньку разберутся”.

А мы все сходили с ума: его взяли буквально за пять дней до первого выпускного экзамена…

Видимо, для него было самое главное: что надо сдать, надо сделать все, что угодно, чтобы выйти и сдать экзамен этот… И он подписал. И, конечно, поехал не домой, а в “Матросскую тишину”. Мальчишка! Ему еще 17 не было, только 16. И четыре месяца – максимальный срок, который можно держать под подозрением, – он там оставался. К тому времени уже нашли серьезных адвокатов, в общем, взялись за дело. И через четыре месяца его отпустили. Но в целом эта история произвела на нас ужасное впечатление» (КР).

Интервьюер спрашивает Виктора Васильева в 2010 году:

«– Есть такой феномен: школьные троечники с возрастом становятся начальниками, а отличники оказываются их подчиненными, а то и вовсе не у дел. Почему?

– Я не замечал такого правила. У нас в классе обычной московской школы № 152 были четыре медалиста. Две девочки были стабильные отличницы. Они не стали крупными деятелями, но на хороших должностях прилежно, как и в школе, выполняют свои функции. И двое мальчиков – я и Егор Гайдар, не нуждающийся в представлении. И был еще один лидер в классе – Юра Заполь, не дотянувший до строгого “медального” регламента, но тоже с пятерочным средним баллом, он стал президентом группы компаний “Видео Интернешнл”. Трудно сказать, что мы были “не у дел”».

5. Университет. Познание и зазубривание

Почему все так вышло? И будет ложью
на характер сваливать или Волю Божью.
Разве должно было быть иначе?
Мы платили за всех, и не нужно сдачи.

И. Бродский, 1972

В 1972 году, окончив школу с золотой медалью, Егор поступил в Московский университет, на экономический факультет.

Сергей Дубинин вспоминает, что, когда он был на экономическом факультете МГУ молодым преподавателем, а Егор Гайдар – студентом, то первое, что он «услышал о нем, разумеется, помимо знаменитой фамилии, это то, что этого студента не имеет смысла спрашивать на семинарах, поскольку он “все равно все знает”. Спрашивать приходилось, хотя бы для того, чтобы поставить неизменное “отлично” на экзамене».

…На семинарах и в учебниках обнаружилась, однако, совсем другая экономика, чем в книгах Адама Смита и Пола Самуэльсона.

На тех страницах трепетала живая жизнь мира. Здесь же шла речь о какой-то ирреальности. Так, во всяком случае, воспринимал эти страницы один из студентов.

«Прибыль социалистического предприятия выражает отношения общественной собственности, товарищеского сотрудничества и взаимопомощи свободных от эксплуатации работников производства; она коренным образом отличается от капиталистической прибыли, основанной на все усиливающейся эксплуатации человека человеком».

Ну хотя бы самые последние слова – вполне ли автор за них отвечает? Он совершенно уверен, что – «все усиливающаяся…»? Может подтвердить это фактами?..

«Капиталистическая прибыль формируется стихийно, в результате ожесточенной конкурентной борьбы предпринимателей и монополий. Прибыль социалистических предприятий образуется на базе планируемых процессов производства и реализации продукции».

Почему одно лучше другого – тоже совершенно непонятно.

Это – только что, в 1974 году, изданный учебник по «политической экономии социализма» («первой фазе коммунистического способа производства», как пояснялось в заголовке) для так называемых «университетов марксизма-ленинизма». Предлагалось поверить, что прибыль – естественная часть любого производства – резко отличается при разном устройстве общества…

Был еще такой «Политический словарь». Там так объяснялось про прибавочную стоимость:

«Прибавочная стоимость – результат неоплаченного труда рабочих, источник обогащения капиталистов. Учение Маркса о прибавочной стоимости, по определению Ленина, представляет краеугольный камень марксистской экономической теории. В этом учении дано исчерпывающее объяснение эксплуатации наемных рабочих капиталистами. Не имея ни средств производства, ни средств существования, рабочий вынужден продавать свою рабочую силу капиталисту. Капиталист, купив рабочую силу пролетария, заставляет его трудиться в течение всего времени, на которое нанят рабочий…»

Вынужден продавать… А что ему делать со своей рабочей силой?.. И что значит – «заставляет»?..

Очевидно, что авторы не задают себе вообще никаких вопросов. Пишут и пишут по какой-то заранее заданной схеме, без признаков живой, ищущей мысли.

Студенты должны были верить, что в СССР рабочий никому не продает свою рабочую силу и что там вообще «нет прибавочной стоимости. Все трудящиеся СССР работают на свое социалистическое государство».

Как сам Егор Гайдар впоследствии оценивал университетские годы?

«Учиться и легко, и сложно. Стержень обучения, его основа – марксистская экономическая ортодоксия».

Кто не знает смысла слова «ортодоксия» – ну, это примерно то, что требуется просто вызубрить – без особого понимания и без какой-либо критики.

«К концу обучения студент-отличник должен знать близко к тексту три тома “Капитала”, уметь жонглировать цитатами… Знать десятки других работ Маркса, Энгельса, Ленина, партийных документов. Суть задачи образования – подготовить специалистов, которые мастерски могут обосновать любые меняющиеся решения партии ссылками на авторитет основоположников марксизма-ленинизма. Учиться просто, потому что базовые работы я хорошо знаю. Цитаты отскакивают у меня от зубов, как “дважды два – четыре”.

И вместе с тем все больше накапливается чувство дискомфорта, неудовлетворенности: искусство софистики, игра тезисами, идеологическая “гибкость” не дают ощущения состоятельности изучаемой науки. Спасает университетская библиотека, она открывает огромные возможности для самообразования… Знакомство с первоисточниками не слишком поощряется, но и не возбраняется» (Е. Гайдар, 1996).

6. «Старый друг лучше новых двух»

Я тоже, например, считаю, что бежать в Америку из отечества – низость, хуже низости – глупость. Зачем в Америку, когда и у нас можно много принести пользы для человечества? Именно теперь. Целая масса плодотворной деятельности.

Коля Красоткин в «Братьях Карамазовых» Достоевского

Поздравляю себя
с этой ранней находкой, с тобою,
поздравляю себя
с удивительно горькой судьбою,
с этой вечной рекой,
с этим небом в прекрасных осинах,
с описаньем утрат
за безмолвной толпой магазинов.

И. Бродский От окраины к центру, 1960-е

Школа ушла в прошлое, а двое школьных друзей остались его друзьями.

Академик Васильев, учившийся тоже в МГУ, но на мехмате, вспоминает об их общении, продолжавшемся и в студенческие годы, и после: «Помню, мне надо было сдавать социально-экономические дисциплины в аспирантуре после мехмата. Я из-за нелюбви к ним лекции пропускал. Приходил: Егор, спасай, я не понимаю, что это такое. Он вытаскивает “Философский словарь” последнего издания и говорит: читай, очень хороший словарь, краткий, все сразу выучишь. И действительно, так и произошло. Этот учебник я учил зрительно. Пришел на экзамен, закрыл глаза, за счет зрительной памяти вспомнил страницу, на которой это читал, – рассказал. Или надо было реферат написать. Он мне с полки доставал какой-то том: переписывай с 40-й страницы до 67-й и с 81-й до 94-й. Я так и сделал, получил “5”. Это прагматический интерес, но я и без этого приходил, болтали на разные темы.

…Егор учился всерьез и выучился. Был такой учебник политэкономии Цаголова, про который он без дрожи говорить не мог, но его надо было выучить. Он его выучил».

Да, надо иметь крепкие нервы, большое душевное здоровье, чтобы после Адама Смита и Самуэльсона читать, да еще выучивать к экзамену на пятерку, Цаголова.

Автор учебника излагал не свои, конечно, мысли, а повторял давно им заученное: «Необходимость перехода от капитализма к социализму прежде всего обусловлена действием закона соответствия производственных отношений характеру производительных сил. “Усиливающийся конфликт между производительными силами и производственными отношениями, – говорится в Программе КПСС, – властно ставит перед человечеством задачу – разорвать прогнившую капиталистическую оболочку, раскрепостить мощные производительные силы, созданные человеком, и использовать их на благо всего общества”».

Цаголов писал об азбуке марксизма-ленинизма – «исторической необходимости замены капитализма социализмом». О том, как «в недрах капитализма созревают материальные предпосылки социализма, а вместе с тем растут и крепнут социальные силы, призванные обеспечить его победу». Как рабочий класс «выступает гегемоном всех революционных сил, борющихся против капитализма». О «национализации средств производства» – потому что «социалистическое обобществление невозможно без такого предварительного условия, как овладение рабочим классом фабриками, заводами, рудниками, транспортом, банками».

О непременном введении государственной монополии внешней торговли, поскольку «с установлением государственной монополии внешней торговли империализм лишается последнего рычага…». И так далее.

Егор уже ясно сознавал химеричность этих с виду логичных построений. Но всем, кто получал советское высшее образование, надо было заучивать их и помнить до экзамена – чтобы потом постараться забыть.

Думал ли он о том, что именно ему придется крутить колесо истории?.. И ликвидировать, среди прочего, введенную Лениным государственную монополию внешней торговли?..

Не оставим без внимания важное свидетельство одноклассника и друга: сверх учебника Цаголова, поясняет В. Васильев, «ему надо было выучить что-нибудь такое, благодаря чему, когда все рухнет, можно было бы понимать, что надо делать.

Был такой момент. Прихожу я к нему и говорю: Канторович Нобелевскую премию получил, мы с тобой вдвоем неужели хуже? Давай тоже что-нибудь сделаем, например – по экономике. Он говорит: попробуй. Вот тебе список: Самуэльсон, Кейнс, Ланкастер и Чемберлен. Где хочешь, там бери. Сам Егор это уже прочел, это для него были азы. Еще он мне сказал: “Только ради бога не думай, что тут самое главное применить какую-то изысканную математику. Вот тут есть стандартные методы, надо понять, как они работают в экономике, и надо понимать, в чем состоит собственно экономика. А дальше как-нибудь вот так и двигаться. А то, знаю я вас, вы сразу думаете о том, что надо какую-нибудь новомодную математическую теорию. От этого ничего хорошего не получается”. Вот произошла от него такая житейская мудрость, совершенно справедливая.

…И было еще высказывание, которое я хорошо помню, аспирантского времени или чуть позже, что “я из этой страны никуда не уеду, мое место здесь, и я буду работать в этой стране и для этой страны”. Это точно было сказано тогда. Потом он это говорил еще раз в 1996 г., когда была опасность, что придет к власти Зюганов, но первый раз я слышал это от него тогда.

…Он женился на втором курсе. Я был свидетелем с его стороны. А свидетельницей со стороны невесты была Мария Аркадьевна Стругацкая. Там я, собственно, с ней и познакомился» (КР).

…Здесь можно бы воскликнуть вместе с героями «Мастера и Маргариты» – «Как причудливо тасуется колода!» Вряд ли кто-то из участников торжества в тот день предполагает, что свидетельнице невесты через сколько-то лет суждено стать женой жениха…

Незадолго до этого нечто весьма серьезное поставило судьбы недавних школьников на край пропасти.

Об этом – немного позже.

Пока же остановимся на так называемой «политэкономии социализма», которую изучает Егор Гайдар вместе с однокурсниками.

7. Ленин – строитель загнивающего капитализма в России

Страницы учебника Цаголова вдоль и поперек прошиты цитатами из Ленина. Но и Ленина автор учебника, широко цитируя, вряд ли глубоко понимал.

Не больше понимали и студенты, держа экзамен по политэкономии – «капитализма» и «социализма». Но в советских вузах понимание этих предметов не требовалось – только заучивание. Мало того – понимание только мешало, потому что любое углубление в материал вскрыло бы червоточину.

Да хотя бы вот это: монополистический и особенно государственно-монополистический капитал создает аппарат для планомерной организации производства… И потому «тут остается только превратить реакционно-бюрократическое регулирование в революционно-демократическое простыми декретами…» Или: «…В обстановке революции, при революции государственно-монополистический капитализм, – подчеркивал В. И. Ленин, – непосредственно переходит в социализм».

Худший вид капитализма переходит в социализм?.. И что же хорошего из этого может получиться?..

…Двадцать лет спустя, в 1994 году, в работе «Государство и эволюция» (и название книги, и ее смысл противопоставлены дореволюционной книге Ленина «Государство и революция»), Егор Гайдар разъяснит то, что когда-то бездумно заучивалось его сокурсниками. Он покажет и происхождение, и гибельный для России смысл этих ленинских идей.

Они сформулированы в лучшей, по оценке Гайдара, «работе Ленина, написанной еще в годы первой мировой войны, – “Империализм, как высшая стадия капитализма”».

Она недаром появилась в годы войны – на основе наблюдений Ленина над состоянием экономики именно в военное время.

«В странах, участвующих в войне, шло подчинение промышленности и торговли – государству. В России возникши военно-промышленные комитеты, в США – тресты и картели, то есть крупные монополисты.

Войну можно охарактеризовать как максимально возможное вмешательство государства в человеческую жизнь, в жизнь общества, – поясняет Гайдар. – Проявляется это во всем, прежде всего в экономике.

<…> Свободный, рыночный капитализм, попав под жесткий государственный контроль, становится, как верно пишет Ленин, империализмом. Напомню его классические характеристики, данные Лениным: “Империализм есть особая историческая стадия капитализма. Особенность эта троякая: империализм есть (1) – монополистический капитализм; (2) – паразитический или загнивающий капитализм; (3) – умирающий капитализм”.

Именно этот точно описанный им экономический строй, но под названием “социализм”, Ленин сознательно построил в России».

Гайдар подробно обосновывает свое суждение, пересказывая Ленина, который называет главным признаком этой «“загнивающей” фазы капитализма монополистический характер экономики, убивающий конкуренцию, рынок. Отсюда и “паразитизм” (на природных ресурсах, включая “трудовые”), отсутствие стимулов к саморазвитию, отсюда и “загнивание”, и “умирание”».

Все это и стало частью учрежденного Лениным в России строя.

Паразитирование на «трудовых ресурсах» в стране «победившего социализма» достигло неимоверных размеров – даровой труд миллионов невинных узников Гулага может быть сопоставлен только с рабовладельчеством древних цивилизаций.

…Но чтобы загнивать как следует, надо обзавестись высшей степенью монополии – государственной монополией, государственным протекционизмом разным предприятиям – вместо свободной конкуренции.

Ленин поставил целью довести этот строй до логического совершенства. Империализм остается неполным, пока он полностью не слит с государством, пока построен на базе независимой от государства частной собственности.

Ленин называл империализм «куколкой», из которой выпорхнет бабочка социализма… Звучит красиво.

«С предельной ясностью, не допускающей разночтений, он писал: “Государственно-монополистический капитализм есть полнейшая материальная подготовка социализма, есть преддверие его, есть та ступенька исторической лестницы, между которой… и ступенькой, называемой социализмом, никаких промежуточных ступеней нет”. Что же нужно, чтобы из империализма “махнуть” прямо в социализм? Только одно: захватить власть!»

Дальше Гайдар назовет и второе – отнять собственность. Монополия государства во всех отраслях хозяйства означает и конец рынка.

Гайдар вычленил из работы Ленина не замеченные многими ее изучавшими точные условия перехода от империализма к социализму.

Империализм, поясним еще раз, это огосударствленный капитализм – с усеченным рынком, с уничтоженной конкуренцией.

«Ленин дал формулу: коммунизм есть империализм плюс диктатура партии коммунистов…Две стороны медали соответствуют друг другу: диктатура в экономике и диктатура в политике. Так возникает чертеж тоталитарного здания. И эта формула в отличие от лепета про советскую власть и электрификацию (Гайдар имеет в виду широко распространенную в советское время формулировку Ленина: «Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны», – конечно, нимало не выражавшую суть того общества, которое Ленин хотел построить. – М. Ч.) была действительно воплощена в жизнь полностью и железной рукой.

Ленин поставил перед собой неслыханную задачу: «Не притеснение частной собственности, а радикальное искоренение, юридическая ликвидация и делегитимизация в глазах общества…»

Гайдар делает важное пояснение:

«Тоталитаризм вообще любит окончательные решения, перечеркивающие всю предыдущую историю. Германский тоталитаризм искал окончательное решение еврейского вопроса, российский – окончательное решение “рыночного” вопроса».

Гайдар поясняет – для морального оправдания тотального уничтожения того, к чему люди привыкли за несколько веков – частной собственности и рынка, – необходима была мощная идеология. Она должна прикрыть «тотальную экспроприацию собственности государством некими сверхпривлекательными утопическими лозунгами. Роль этой идеологии и выполнял социализм, провозглашавший, разумеется, неогосударствление”, но исключительнообобществление” собственности…»

Ну и, конечно, земля – крестьянам, фабрики – рабочим… Не забудем при этом, что множество людей – в том числе дед Егора Гайдара – искренне поверили этим лозунгам и пошли воевать, готовые отдать при надобности свою единственную жизнь за светлое будущее человечества.

…И все равно трудно было скрыть, что обобществление – слово довольно-таки бессодержательное и вся собственность будет принадлежать при новом строе государству. То есть общее – значит государственное. И судить по советскому Уголовному кодексу за хищение социалистической (то есть государственной) собственности будут гораздо строже, чем за кражу личной… За подобранные с колхозного поля колоски, оставшиеся на нем уже после уборки, множество матерей малолетних детей отправляли в тюрьму на долгие годы.

Далее – довольно сложное, но очень важное рассуждение Гайдара. Понять его можно – если постараться. Ведь решали же вы задачки, которые с первого взгляда казались нерешаемыми.

Вот это рассуждение: «Для того чтобы здесь перепрыгнуть через логическую пропасть и ухитриться поставить знак равенства между огосударствлением и обобществлением, нужна была определенная словесная эквилибристика – объявлялось, что само всемогущее государство при благодетельной диктатуре компартии каким-то чудом “отмирает”».

…Помню, как удивляло это ленинское утверждение на младших курсах филфака… Ну никак не заметны были какие-либо признаки отмирания грозного, тратящего огромную – при этом никогда не объявляемую! – часть бюджета на оборону, распоряжающегося душами и судьбами подданных советского государства…

Ленинский план удался. Не знаю, из какой именно «куколки» или скорее «кокона», но бабочка ленинского, а затем сталинского «социализма» – без частной собственности, но с Гулагом – выпорхнула.

По этой причине и стоит в каждом нашем городке и поселке, а также во многих селах на главной площади памятник Ленину. И человечек трех-четырех лет спрашивает бабушку:

– А кто это? За что ему поставили памятник?..

И бабушка ему что-то такое отвечает.

Хотела бы я подслушать – что именно?..

И спросить себя и вас – сколько лет еще будут стоять десятки тысяч памятников человеку, который круто свернул Россию с исторического пути на проселки, ведущие в исторический тупик?

И еще – что лично вы будете говорить про Ленина вашим детям?

* * *

А что сталось там, на Западе, с империализмом? С той самой последней фазой капитализма, на которой он, по мысли Ленина, должен окончательно загнить и умереть? Чтобы, как в сказке про Конька-Горбунка, вынырнуть из крутого кипятка в виде молодой страны социализма – России?..

Вынырнуть он действительно вынырнул.

Империализм – то есть монополистический, не конкурентный, не эффективный, управляемый государством способ хозяйствования – оказался, как и задумано Лениным, перенесен в Россию, насильственно там привит и господствовал в нашей стране больше 70 лет.

А что, повторим, сталось с Западом?

А ничего.

Ничего там не загнило и не умерло, хотя несколько поколений советских людей на протяжении всей жизни слышали и повторяли на уроках и семинарах ленинские слова о загнивающем капитализме. И даже сложили короткий анекдот: «Капитализм, конечно, загнивает. Но зато какой аромат!..»

Поппер ясно написал о самоналаживании открытых (то есть капиталистических) обществ. И это было продемонстрировано после конца мировой войны в 1918 году.

…Год спустя, в своем первом печатном выступлении, в газете, издававшейся на Северном Кавказе, еще занятом Добровольческой армией, будущий писатель Михаил Булгаков писал:

«На Западе кончилась великая война великих народов. Теперь они зализывают свои раны.

Конечно, они поправятся, очень скоро поправятся!

И всем, у кого наконец прояснился ум, всем, кто не верит жалкому бреду, что наша злостная болезнь перекинется на Запад и поразит его (о химере мировой революции, в которую безраздельно верил Ленин, ведя страну к Октябрьскому перевороту и позже. – М. Ч.), станет ясен тот мощный подъем титанической работы мира, который вознесет западные страны на невиданную еще высоту мирного могущества.

А мы?

Мы опоздаем…

Мы так сильно опоздаем, что никто из современных пророков, пожалуй, не скажет, когда же, наконец, мы догоним их и догоним ли вообще?»

Булгаков оказался редкостно прозорлив. Он угадал положение России на много лет вперед – вплоть до наших дней.

Но все-таки – откуда берутся эти его пессимистические прогнозы насчет России осенью 1919 года?

Он видит, что в России, заключившей с Германией сепаратный – то есть отдельно от союзников – Брестский мир и вышедшей из войны за полгода до победы (поэтому, понеся за три года войны огромные жертвы, она потеряла права на свою долю репараций – после поражения Германии), вовсю полыхает спроектированная Лениным братоубийственная Гражданская война… Ленин призывал солдат «повернуть штыки от немцев – против своих “буржуев”». И все вышло как по писаному.

«И вот пока там на Западе будут стучать машины созидания, – с горечью пишет Булгаков, – у нас от края и до края страны будут стучать пулеметы.

.. Там будут строить, исследовать, печатать, учиться…

А мы… Мы будем драться.

Ибо нет никакой силы, которая могла бы изменить это».

Это выпестованная Лениным могучая бабочка революции и империализма-социализма билась и рвалась из кокона.

А как работали после конца мировой войны «машины созидания» на Западе?

«…Именно потому, – пишет Гайдар в той же работе со знаменательным заголовком “Государство и эволюция”, – что монополистический капитализм даже в зародыше нес грозную опасность свободному предпринимательству и политической демократии, именно благодаря очевидности того, что он ведет не к логическому развитию, а заводит в тупик, представляя собой злокачественное, паразитическое новообразование на теле капитализма, американское общество вступило в борьбу с этим явлением…Конгресс и администрация США приняли целый ряд антитрестовских мер, которые “перекрыли кислород” монополистическому перерождению капитализма, редукции рынка».

И открытые общества мерной поступью двинулись дальше.

Вот и все про империализм, оставшийся только в истории XX века и в старых учебниках по истории ленинизма.

8. Сопротивление. Листовки

Нам хотелось разлиться заразой
По широкой и тусклой стране, —
Неожиданно всех взяли сразу,
Безоружных, в мальчишеском сне.

Леонид Чертков, 1953

«Негативизм наш нарастал, – рассказывает Виктор Васильев. – Радио (западное) слушали. Диссидентов мы считали героями. И вот, значит, еду я как-то с Егором в метро утром – мы в МГУ учились, и часто ездили вместе. И в какой-то момент он мне говорит: “Ну как? Понятно ведь, что надо бороться с этой штукой. Ну вот, тогда приходи сегодня вечером”. И я пришел.

…На тот момент было нас пять человек, потом больше – человек восемь, может быть, десять. В основном первокурсники. Много было бывших учеников 2-й школы, которые были на взводе из-за разгона школы. Заполь в этом не участвовал, в этот момент он был уже достаточно битый. Он знал про эту нашу затею, но сказал, что это уже не для него… Я точной формулировки не помню.

Обсуждали-обсуждали, и потом решили: что-то надо делать. Решили писать листовки. Содержания примерно такого, что всем понятно, какая у нас нехорошая власть. Второе: что с этим надо бороться, и мы оповещаем всех, что есть такие мы, что мы не боимся всех оповещать и сказать, что надо бороться. Вот, примерно, такое содержание.

На самом деле никаких таких светлых, свежих идей, никакой позитивной программы у нас не было. Да, мы писали, что надо бороться. Слово «фашизм» там употреблялось по поводу нашей власти. Оправдание и возврат сталинизма, национальная дискриминация, отсутствие свободы слова, других основных гражданских прав, значит – фашизм. В общем – серьезные слова. Такие слова – сейчас их позволительно произносить кому не лень. А тогда это было очень серьезно.

Листовку в основном писал Егор, еще один человек, и я немного редактировал. Я не буду называть имена людей: не знаю, как они бы к этому отнеслись. Вот, написали такую листовку. Мальчишеское такое желание быть причастными к тому, что считали достойным поведением.

Мы жили в некоторой культурной и литературной среде, в которой был Галич, и он пел: “Можешь выйти на площадь в назначенный час?”».

Сегодня для того поколения, к которому принадлежат читатели нашей книги (напомню ее адрес – «от десяти до шестнадцати…»), эта строка, оказавшаяся знаковой для поколения Егора Гайдара – Виктора Васильева, неизвестна и непонятна. Поясним ее.

Спустя два дня после советского вторжения в Чехословакию в августе 1968 года Александр Галич, один из самых известных и любимых бардов – Окуджава, Галич, Высоцкий, – написал под влиянием этого события, очень остро воспринятого всеми интеллектуалами, «Петербургский романс». И 24 августа 1968 года он впервые исполнил его в широко известной московской интеллигенции квартире Льва Копелева – в тех самых «аэропортовских домах», о которых мы уже говорили, в которых жила и семья Гайдаров.

В песне речь шла о восстании декабристов на Сенатской площади и о том офицере, который не решился выйти утром на площадь. И было прямое обращение к современникам:

И все так же, не проще,
Век наш пробует нас —
Можешь выйти на площадь
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!

Наутро после пения Галича, 25 августа 1968 года, на Красную площадь с плакатами протеста, резко осуждавшими вторжение в Прагу, вышли семеро. Среди них – Наташа Горбаневская, поэтесса, с нашего московского филфака, кормящая мать, – вышла с трехмесячным сыном в коляске. Она знала, что ее заберут, и потому не могла оставить его дома: надеялась, что в любом случае ей дадут все-таки его кормить…

Спустя годы один из этих семерых, слушавший накануне Галича, вспоминал, что, в волнении слушая строки песни, едва удержался, чтобы не рассказать об уже намеченной на завтра демонстрации: «Когда Галич пел: “Смеешь выйти на площадь”, я чувствовал, что это обращено прямо ко мне. Никогда я этого не забуду».

По-видимому, и дружеская среда Егора Гайдара чувствовала четырьмя годами позже (когда все вышедшие на Красную площадь в 1968 году уже сидели) то же самое – что это обращено прямо к ним.

«Все это продолжалось где-то год, – рассказывает дальше Виктор Васильев. – В основном, это были обсуждения: что делать, к чему призывать, какими методами бороться. Постоянно стоял вопрос, чтобы привлекать новых людей, хотя это было очень опасно. Много было разговоров про историю: про опыт и нашей страны, и мира, и особенно всякой революционной деятельности. Много спорили. Например, я вначале сохранял много иллюзий, типа того, что все беды от Сталина, испортившего хорошие ленинские идеи. Последние несколько месяцев все разговоры были, конечно, про планируемую акцию: разнос листовок. Как соблюсти все возможные предосторожности. И почти ничего – про то, что делать дальше.

Видимо, понимали, что “дальше” вряд ли будет».

Происходило это в двух основных местах, одно из них – дома у Егора Гайдара.

«Мы эту листовку отпечатали на машинке, потом сфотографировали. Потом делали копии: печатали с негатива. И так напечатали 2 ООО штук…

Осенью, где-то в ноябре 1974 года собирались мы устроить эту разброску листовок. Но до распространения не дошло.

За пару недель до того, точной даты не помню, это таким образом пришло к концу…

Мы составили план, как разносить. Мы были очень умные: решили разносить не ночью, а поздним утром – раскладывать по почтовым ящикам. Тут, с одной стороны, толпа, идущая на работу, уже схлынет, а с другой стороны, вид человека что-то разносящего не вызывает большого подозрения.

Но, повторяю, до этого не дошло.

Потому что вроде бы стало понятно, что нас вычислили. Возникло подозрение, что за нами следят: кто-то проболтался, кто-то попытался привлечь кого-то не того. У нас же была главенствующая идея – привлекать новых членов.

И вот появилось подозрение (с большой вероятностью), что за нами уже следят. И ждут, когда мы проявимся. И надо закруглять это дело и уничтожать улики» (КР).

…Виктор Васильев рассказывал мне, что Егор собрал всех и сказал: отца человек из «органов» по старому знакомству предупредил, что его сына и всю компанию выследили и вот-вот будут брать. И Егор все это рассказал сотоварищам. Тогда и стали решать, что делать.

«Было голосование: сжечь листовки или спрятать? И было решено, что – полностью ликвидировать».

Виктору Васильеву помнится, что, кажется, семь человек были за то, чтобы сжечь, четверо – за то, чтобы спрятать…

Вот что рассказывала об этом мама Егора Гайдара корреспонденту журнала «Огонек» в декабре 2010 года:

«.. У них был кружок ребят, которые собирались, обсуждали, протестовали. Даже ходили листовки раскидывать. Это было ужасно, потому что репрессивная машина у нас была всегда хорошо налажена. Мы с Тимуром стояли на балконе всю ночь и ждали, когда он вернется. Единственно, что я помню, – это жуткое было переживание. Он вернулся под утро. К счастью, никаких последствий. Один из его друзей вынужден был уехать за границу, родители его быстро отправили… Да, время было опасное. Ну, слава Богу, Тимуру удалось убедить его, что таким путем не надо бороться. Бороться надо путем серьезной подготовки к тому, чтобы в экономике нашей страны что-то поменять.

Они были очень политизированные ребята. Ведь Егор долго жил с нами в Югославии и мог сравнить. Он очень много читал…»

Снова – к рассказу Виктора Васильева:

«И вот эта ночь, про которую вспоминает Ариадна Павловна, это была ночь, когда мы с этим делом разбирались. Сожгли их в большом тазу, но не ночью тогда, а, пожалуй, на следующий день.

Видимо, родители Гайдара догадались еще раньше. Был такой эпизод. В какой-то момент, когда мы собрались как-то у Егора в комнате, потом разошлись, к нему подошел Тимур Аркадьевич и заговорщицки спросил: “А где у вас тут продается славянский шкаф?” То есть понимание того, что происходит какая-то конспирация, у него точно было. В какой-то момент реагировал шутливо. А потом, может быть, они действительно перепугались.

.. Я должен сказать, что Гайдар потом к этому очень скептически относился. Он считал, что это было для него чересчур инфантильно. В 15 лет еще можно было бы, но в 17 – это уже несерьезно. Он говорил: “Какое это было все-таки мальчишество…”

Он ощущал тогда себя 17-летнего уже более взрослым. Было видно, что он этого стесняется.

Страшно было на самом деле. Со мной бывало по ночам: просыпался, потому что останавливалось сердце от страха. Мы ведь как раз перешагнули 18-летие вот по ходу этой истории. А это означало уже совсем другие сроки в случае приговора. Но отступать было нельзя» (КР).

Да, отступать совсем молодым, очень честным и несомненно смелым людям было нельзя. И вынужденное отступление Егором очень и очень обдумывалось.

Он не хотел потратить жизнь без смысла и прока: разбросать листовки – и уже точно, теперь он это знал, сесть на долгие годы, не сделав того, что он хотел и мог сделать.

Он наверняка не раз это продумывал и пытался себе представить. Вот они пишут листовки. Ну, час, два, три… Вот разбрасывают. Еще несколько часов. Затем их берут. Полгода – не меньше – в следственном изоляторе. Допросы. Нужных книг нет, заниматься нельзя. Это Егору очень трудно себе вообразить: без серьезных книг, серьезных занятий он себя уже не мыслит. Затем – приговор, и долгие годы (меньше пяти-семи лет советский суд за эти дела не давал) умственного бездействия. Здесь воображение Егора отказывало.

Потому что смысл именно своей жизни – на что, если повезет, ее действительно стоило бы потратить, – он к этому времени уже примерно понимал.

Но ведь он понимал и другое – кто-то должен делать и это!.. Под лежачий камень вода не течет. Не протестовать – нельзя.

Выбор делался между отчаянно-рискованным действием и уверенной нацеленностью на то, что твои силы пригодятся твоей стране в гораздо большем объеме.

А что, если такая ситуация – когда ты можешь пригодиться в другом качестве, гораздо более эффективно, – и вовсе не возникнет? Ведь брежневский застой крепчал – и сковывал страну все больше.

Так что выбор этот был очень и очень трудным. Ведь Егор не хотел показаться малодушным прежде всего себе самому. Значит, надо решать свою суд