/ / Language: Русский / Genre:sf_action, / Series: Ошибка «2012»

Новая игра

Мария Семенова

Долгожданная книга Марии Семёновой и Феликса Разумовского «Новая игра» продолжает цикл «Ошибка „2012“». «Конец игры», намеченный древними пророчествами на 2012 год, резко и ощутимо приблизился… В маленький райцентр Пещёрку подтягиваются могущественные игроки. Они ожидают, что именно здесь им удастся перейти на новый, более высокий уровень бытия. Однако правила начинают внезапно и грозно меняться, да и сами «геймеры», живущие не первую тысячу лет, обнаруживают в себе неожиданную готовность к переменам. Что, если главное — это всё-таки не успех в пресловутой игре, направляемой таинственными Хозяевами, а человеческая сущность, которую ни один из них не сумел вытравить в себе до конца? Что ждёт наших героев, когда полностью рассеется болотный туман, вечно кутающий Пещёрку?

Мария Семенова, Феликс Разумовский

Ошибка «2012». Новая игра

Козодоев. Прибытие в Пещёрку

Новое место службы встретило старшего прапорщика Владимира Козодоева жарой, запахом поздно расцветшей сирени и бессчётными раскосыми лицами. Да-а, реалии в некоторых отдельно взятых местах Ленобласти были таковы, что человек, читающий фэнтези, непременно вспомнил бы цикл романов о еврокитайском государстве Ордусь. А также лозунг «Хочу в Ордусь!», выдвинутый в Интернете восторженными почитателями цикла. Ох, братцы, поосторожней с желаниями!.. А то ведь могут и сбыться. Вот вам ваша Ордусь. Радуйтесь…

Впрочем, старший прапорщик Козодоев всякой чепухи не читал. И на сайтах, посвящённых новинкам литературы, замечен не был ни разу.

«Интересно, в Китае растёт сирень? — задался Вован бесхитростным вопросом. Перехватил поудобнее чемодан и зашагал к оплоту местного правопорядка — мимо памятника вождю, мимо торговых рядов. — Во Шанхай…»

О том, что Шанхай — давно уже не клоака ветхих курятников, а современнейший процветающий город, Козодоев опять-таки не задумывался. Да и правильно делал. Если много думать, неизбежно посетит гадкая мысль, что, вытесненная красавцами-небоскрёбами, та самая клоака в полном составе переехала к нам. А сознавать это, согласитесь, неприятно и нехорошо. Потому что наводит на следующую столь же гадкую мысль: почему? Почему к нам едет не цвет нации, а именно клоака?..

Между прочим, читатель, о нашей с вами великой стране в иных государствах тоже судят по магазинным воришкам и по белокурым девицам, приехавшим подзаработать древнейшей профессией…

…Так или иначе, придонный слой Азии расположился на главной площади Пещёрки как у себя дома. Азия торговала, пела, гадала, озираясь, толкала что-то из-под полы, кричала, криво ухмылялась, умело ездила по ушам. Цыганский табор по сравнению с этим скопищем показался бы тихим клубом пенсионеров.

«Жуть! Понаехали тут!..»

Остановившись под деревом, Козодоев некоторое время привычно и зорко наблюдал за рыночно-криминогенной стихией. Не из праздного любопытства, конечно. Здесь, в этой стихии, ему в обозримом будущем предстояло жить и трудиться, зарабатывая на хлебушек. Желательно с маслом…

При мысли о перспективах на хлебушек с маслом Вовану с неизбежностью вспомнилась Люська. Естественно, с ним не поехавшая. Он расстроился, тяжело вздохнул и отворил обшарпанную дверь, что вела в районный отдел внутренних дел.

Внутри цитадель порядка не впечатляла. Тесная «дежурка», грязный «обезьянник», хмурый после ночи помдеж… Козодоев, в общем, примерно такой картины и ожидал.

— Отдел кадров? — изумился помдеж. Судорожно зевнул и ткнул пальцем в направлении паутины на потолке: — Там они, наши начальнички. Им сверху видно всё, ты так и знай… Слушай, старшенький,[1] дай закурить, а? Что, не куришь? Молодец. Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт…

«А Люська и не вспомнит небось…»

— Типун тебе на язык, сержант, — буркнул Козодоев. Вконец помрачнел и по выщербленным ступеням двинулся наверх — к начальству. Этого последнего много обитало в полудюжине кабинетов, но с ходу пообщаться не удалось. На двери старшего по общественной безопасности весомо, незатейливо и цинично красовался амбарный замок. Предводитель отдела участковых уполномоченных работал, судя по записке, на выезде. А начальник штаба, сколько ни ломились ему в дверь, на стук и на крик так и не отреагировал.

В итоге пришлось Козодоеву предстать перед главой аж всей пещёрской милиции — Звоновым Власом свет Кузьмичом. И вот тут — приятная неожиданность: грозный командир оказался дядькой что надо. И пахло от него не неприятностями, а водочкой и закуской, отчего у Вована на душе немедленно полегчало.

— Ну, слава Богу, — выслушав новоприбывшего, обрадовался Звонов. — Нашего полку прибыло. Как же ты вовремя, старший прапорщик, как же ты вовремя…

Протянул руку, усадил на колченогий стул, как-то очень по-отцовски предложил «Беломора» и холодного чайку.

— Благодарствую, товарищ подполковник, не курю, — сдержанно поблагодарил Козодоев. Что до чая, после автобусной тряски прохладный стакан так и притягивал взгляд, но он вынудил себя отказаться. Пусть видит начальство, что он сюда прибыл не чаи распивать, напротив — готов вселять трепет в преступников. И он сурово спросил: — Когда прикажете приступать?

Подполковник чуть искоса, критически посмотрел на него. То ли вправду орёл, то ли очки втирать здорово научился?.. Потом Звонов встал и поманил новенького к окну, за которым бушевало азиатское дно.

— Ты это, сынок, видишь?

— Вижу, товарищ подполковник.

— Ну и как впечатление? — продолжал Звонов. — Нравится? Или, товарищ старший прапорщик, может, глаз режет?

У него самого в глазах светились мука, ярость и раскалённый булат.

— Ещё как режет, — хмуро кашлянул Козодоев и отвернулся от Азии. — Прикажете искоренять?

«И правда орёл», — обрадовался Звонов, уловив в его голосе искреннее воодушевление. Знать бы подполковнику про тот цифровой, купленный втридорога видеоплеер «Sony», оказавшийся — как неделю спустя объяснили Козодоеву в фирменном сервис-центре — дешёвой подделкой из шанхайских подвалов. Козодоев, может, наплевал бы и забыл, так Люська не дала. Теперь за этот плеер кому-то предстояло, ох, поплясать.

— Чтобы духу не осталось, — пристукнул кулаком подполковник. — А то уже пошли сигналы от общественности. Тревожные весьма. Ну, в плане там азартных игр, проституции, поножовщины… Это, само собой, не считая наркотиков. Тяжёлых, тяжелее некуда. Ты меня понял, сынок? Понял?

— Так точно, товарищ подполковник, понял, — с радостной готовностью ответствовал Козодоев. — Понял и даже очень хорошо. Чего уж не понять!

«Эх, Люська, дура, знала бы ты, какие тут перспективы…» Летний рынок, конечно, это не засада на шоссе с радаром, но если взяться за дело умеючи…

Короче, жить можно и на периферии. Причём очень даже неплохо.

— Молодец, — одобрил подполковник. Крякнул и приложился кулаком к стене. — Худюков! Эй, Худюков! Худюко-о-ов!

Такая вот местная разновидность селекторной связи, впрочем сработавшая надёжно и чётко. Минуту спустя в дверь негромко постучали, и на пороге, поправляя очки, возник лейтенант.

— Разрешите, товарищ подполковник? Вызывали?

Чем-то он был похож не то на Шурика из «Кавказской пленницы», не то на солиста Укупника, не то на гимназиста Валерку из квартета неуловимых мстителей.

— А то. Вызывал, ещё как вызывал, — подтвердил подполковник, приосанился и пальцем показал на Козодоева. — Это наш новый участковый уполномоченный, прибыл из Питера, по путёвке. Так что — приветить, обогреть, разместить. Как белого человека. С бумагами завтра разберёмся.

— Есть, как белого человека, — улыбнулся Худюков и повёл Козодоева размещаться. Само собой, не в гостиницу — в частный сектор.

— Здесь у нас площадь. Это, сами видите…

Скромных пропорций универсам назывался кокетливо «Ленточка».

— А здесь баня…

Вован кивал, рассеянно слушая, и уже вполне по-хозяйски оглядывал свои будущие владения.

«Дыра, — пришёл он к закономерному выводу. — Кроме как на рынок, и глаз-то положить некуда. В лабазе уж всяко всё схвачено, в бане наверняка плесень, киосков, курам на смех, раз-два и обчёлся, да и те, к гадалке не ходи, уже под чьей-нибудь крышей. Как есть дыра. Но рынок…»

Они свернули за угол.

— Пришли, — сказал Худюков.

Старший прапорщик вскинул глаза и сразу перестал слушать лейтенанта.

Потому что увидел перед собой…

Он был тогда совсем даже не старшим прапорщиком милиции, а просто Вовиком восьми лет от роду, и однажды в апрельское воскресенье мама повезла его за город. В Репино. Подобное происходило очень нечасто, и оттого рядовая — для кого-то — загородная вылазка вспоминалась Козодоеву по сию пору. Апрель не зря называют белым. С моря пронзительно и холодно дуло, а нерастаявшие торосы начинались прямо на пляже, и где-то там, метрах в ста, шуршала, перемалывая льдины, первобытная стихия прибоя. Мама не без тревоги поправляла на Вовике шарфик и шапочку, но солнце уже в открытую пригревало, и земля дышала в ответ не то чтобы теплом — волшебным предчувствием тепла, тем самым белым, неуловимо тонким, тревожным и волнующим паром. Вовик, собиравшийся быть индейским вождём, поднимал с песка перья чаек, как раз такие, что требовались для самодельного головного убора, — длинные, белые с чёрными кончиками. В идеале подразумевались, ясно, орлиные, но где же их взять?.. Потом мама всё-таки утянула его с пляжа то ли на дорожку, то ли в прибрежную улочку, куда не доставал грозивший насморком ветер, и они пошли вдоль нескончаемых зелёных штакетников, разглядывая затаившиеся в глубинах просторных участков казённые и частные дачи.

Возможно, эти постройки таили за стенами изысканную планировку и убранство вполне эрмитажного свойства, но снаружи они в большинстве своём выглядели коробки коробками. Зелёными и коричневыми, обшитыми узкой вертикальной доской.

«Ты хотел бы здесь жить? — спросила Вовика мама. — Давай помечтаем…»

Он проникся и начал высматривать за заборами местечко для настоящего индейского вигвама и самые толстые сосны, чтобы вешать на них круглые мишени для стрел; лук у него уже имелся — из тополёвых веток, с куском бельевой верёвки в качестве тетивы. В Питере ждала их возвращения комната в коммуналке, куда с ноября по март не заглядывало солнце. Там были отклеившиеся обои, малоприятный сосед и пять рублей до зарплаты, но они с мамой дурачились и веселились, присматривая себе загородную недвижимость, словно в шкафу наготове стоял чемодан долларов — выбирай, чего душа пожелает.

А потом они повернули за угол и увидели тот дом. Или дворец, как они потом много лет его между собой называли. Наверно, архитектурно в нём ничего уж такого особо дворцового и не наблюдалось. Мощный фундамент, два каменных этажа, башенка, балконы с перильцами… Скорее всего, дело было просто во впечатлении — весна, несбыточно-весёлые фантазии, удачно падавший свет… Если «коробки» стояли на своих участках словно отвернувшись, таясь в тени сосен от любителей нескромно заглядывать в окна, — дворец буквально распахивался навстречу, залитый солнцем, лучившийся каким-то радостным и гостеприимным доверием ко всякому, кто мог войти в его двери. И не подлежало сомнению, что там, за этими дверьми, ждала какая-то совсем другая, добрая и счастливая жизнь, полная чудесных открытий. А ещё там обитала музыка — неслышимая, без мелодии и без слов, но Вовик знал, что непременно вспомнит её, как только она зазвучит наяву.

Некоторое время они с мамой молча стояли перед воротами, а потом он сказал: «Я много денег заработаю. И тебе его куплю».

«Конечно, — сказала мама. — И ещё мы заведём собаку, чтобы она здесь гуляла. И двух кошек…»

Так вот. Оказывается, на пещёрских задворках таился если не тот самый дворец, чудесным образом перенесённый из курортного Репина, то — совершенно точно — его брат-близнец, возведённый по тем же чертежам.

Или опять всё дело было во впечатлении? В удачно падавшем солнце?..

Козодоев аж споткнулся, детские воспоминания на несколько мгновений вчистую стёрли реальность. Потом Вован тряхнул головой и увидел, что дом был — тот, да не тот. Пещёрский «дворец» отличался от репинского примерно так же, как реально получившаяся жизнь Козодоева — от той, которую маленький Вовик собирался прожить с мамой в купленном на будущие заработки особняке. Краска на его стенах выцвела, по взъерошенной крыше вольно гуляла ржа, внешняя штукатурка местами отпала, открывая кирпичную кладку, пыльные окна выглядели свинцовыми, как на древних плакатах про атомную войну…

И предчувствие музыки больше не рвалось навстречу, растворившись в этом самом свинце.

— А ты не лётчик, а я была так рада…[2] — сипло и крайне немузыкально неслось изнутри.

Как уместна была бы здесь Люська. С её холодными макаронами и вечно несвежим запахом простыней…

Собственно говоря, внятно и осознанно Козодоев ничего такого вовсе не думал. За последние лет десять он о репинском доме, кажется, ни разу не вспомнил. Кто мог ждать, что всё вдруг всколыхнётся, да с такой почти пугающей силой!

«Были раньше времена… — Следуя за Худюковым, он поднялся на крыльцо, миновал большую захламлённую веранду и, оказавшись в доме, невольно замер. — А теперь мгновения. О которых не то что свысока — вообще лучше не думать… Что у них тут сдохло?»

Ох, братцы, повторимся, но скажем: осторожней с желаниями!.. Помните тот рассказ Джека Лондона? Не о Белом Клыке и не о приключениях на тропических островах — о беспросветной жизни подростка-рабочего времён тогдашнего диковатого капитализма. У изуродованного непосильной работой, вечно полуголодного пацана есть одно доброе воспоминание — кушанье «плавучий остров», которое он пробовал всего раз и смутно надеется отведать ещё когда-нибудь, когда наступит светлое будущее. И вот однажды малолетний кормилец семьи, измочаленный на своём заводе, возвращается после смены домой, мать пододвигает ему тарелку, а когда парень, не ощутив вкуса, проглатывает бурду, мать его спрашивает: не узнаёшь? Это ведь я «плавучий остров» для тебя приготовила… И всё, и погас последний свет в окошке, и становится окончательно ясно, что никакое светлое будущее уже не наступит…

Это мы к тому, что за порогом, который Козодоев переступил с неким внутренним трепетом, с робко шелохнувшейся мечтой о волшебнике на голубом вертолёте, пробившейся даже сквозь привычный цинизм, — за этим самым порогом Вована тотчас накрыла волна вполне убийственной вони.

Доминировал запах козла. Старший прапорщик его сразу узнал, хотя был потомственным горожанином и, если не брать в расчёт фамилию, по жизни с козами вовсе не пересекался. Ещё пахло керосином, пылью, водкой, засохшей блевотиной. Живое объяснение последних двух компонентов стояло посреди скудно освещённого коридора. И фальшиво, высоким тенором пело про не-лётчика. Самодеятельный солист был облачён в китель капитана милиции, кеды, тельник и семейные, не первой свежести трусы.

Сорванный голос свидетельствовал, что вокальные упражнения длились уже давно.

— Сергеев, привет, — дружески сказал ему Худюков. — Все поёшь? Может, хорош уже? А то Кузьмич недоволен, говорит, без тебя кривая преступности не в ту сторону загибается…

— А не пошёл бы твой Кузьмич знаешь куда? — перестав петь, как-то слишком трезво отозвался Сергеев, незряче мазнул глазами по старшему прапорщику и вдруг, как бы вспомнив о самом важном, метнулся к лестнице на второй этаж, чтобы пронзительно заблажить: — Эй, Григорий Иваныч, отпусти козла!.. Отпусти, Иваныч, а то будет как вчера! Тебе говорю, отпусти!.. — Прислушался и констатировал: — Совсем оглох, старый чёрт. — Мрачно вернулся и вдруг вперил в Козодоева сверлящий пристальный взгляд. — А ты, блин, ещё тут кто?

«Хрен в пальто», — едва не ответил Вован.

— Это наш новый участковый, коллега твой, — кротко улыбнулся Худюков. — Кузьмич сказал приветить, приютить, обогреть. Принять по высшему разряду.

— А… ну, мы это завсегда, — сразу подобрел запойный Сергеев, вытер с подбородка слюну и принялся застёгивать мундир, нимало не смущаясь полным отсутствием брюк. Справившись с последней пуговицей, он сложил ладони рупором и вновь истошно заорал: — Товарищи офицеры, на выход! На выход, такую вашу мать! Коллеги мы тут все или нет?

Товарищей офицеров, помимо него, оказалось двое. Старший лейтенант Сипягин и майор Кузнецов. Несмотря на разницу в возрасте и телосложении, не говоря уж о чине, «коллеги» выглядели братьями-близнецами: небритые, заплывшие, сизые, с нетвёрдой координацией. Такая вот краса и гордость пещёрской милиции.

На их фоне Козодоев и впрямь смотрелся орлом.

— Ну что… с вновь прибывшего причитается, — изрёк, видимо, по праву старшего майор. — Давай, сосед, проставляйся… Чтобы служба у тебя скользила, как по маслу…

— Давай, давай, — сказали хором капитан и старлей. — Чтобы боком не вышло.

— Как только, так сразу, — обнадёжил их Козодоев. — С первой получки — как бы до неё, блин, дотянуть.

У троицы только начали вытягиваться физиономии, когда раздался стук копыт, грозное раскатистое блеяние и на площадку второго этажа, гремя цепью, выскочил козёл. Самый настоящий. С рогами и бородой. А морда была — хоть позируй художнику, вздумавшему изображать нечистую силу.

— О нет, нет, только не это, — страдальчески всхлипнул Сергеев и замахал руками: — Кыш, кыш, сгинь, пропади! Сгинь, гад, стрелять буду!

Какое там. Козёл с отчётливым злорадством сверкнул жёлтыми глазами, дёрнул бородой и… побежала весёлая струя. Со ступеньки на ступеньку, вниз по лестнице, прямёхонько в коридор.

И, чувствовалось, уже в который раз.

— Ч-чёрт, — отскочил прочь Козодоев.

Сипягин восторженно заржал, Худюков зажал горстью нос.

— Гад рогатый!!! — заорал Сергеев плачущим голосом. — Иваныч, а ну-ка выдь-ка на разговор, такую твою мать!..

— Так, где у нас график уборки… — почесал затылок Кузнецов и угрюмо покосился на Козодоева. Заезжего куркуля, не пожелавшего проставиться, явно следовало наказать.

— Да ладно тебе, Васильич, наезжать-то на парня, — неожиданно вступился за Вована Сипягин. — Первый раз, что ли? Высохнет… Лучше думай давай, как брать и чего… а то душа горит, спасу нет. Слушай, Худюков, ты деньгами не богат?

Тут наверху послышались шаги, и рядом с козлом из потёмок возник человек. И если питомцу оставалось только встать на дыбы и явить собой образ материализованного Сатаны, то с его хозяина, напротив, можно было хоть сейчас писать святого угодника в полной готовности к Судному дню. На площадке стоял седой старец, длиннобородый, измождённый и босой, в холщовом исподнем.

— Почто сквернословите? — произнёс он тихо, почти шёпотом, но так, что Вована потянуло задуматься о сущем и непреходящем (знать бы только — как…), а в душе поселилась непонятная дрожь. — Думаете, от вас вони меньше? Ибо человек мерзок по сути своей, преотвратно грешен, путь его от пелёнки смердящей до зловонного савана… Давайте кричите, кричите, недолго кричать-то осталось…

Возникшую паузу тактично нарушил Худюков.

— Здравствуйте, Григорий Иванович, — сказал он, — добрый день. Я вот тут вам нового жильца привёл. Участкового уполномоченного, а также…

— Не пушшу! — грозно прервал его старец. Воздел руки и стал похож на воплощение голода с доисторического плаката о помощи Поволжью.

Козодоев невольно напрягся в ожидании новых апокалиптических пророчеств, но, как оказалось, гнев «святого праведника» имел вполне вещественное обоснование.

— Ваша лавочка мне сколько денег задолжала, а? Почитай, с Преполовения не платите! Дождётесь, и этих выгоню. Поганой метлой. Ибо…

— Мерзок и жалок по сути своей человек, — с готовностью подхватил Худюков. — И недолго нам всем, грешным, осталось. А раз недолго, может, пускай он пока здесь поживёт? — И лейтенант с обезоруживающей улыбкой показал на Козодоева. — Посланец Питера, отличник милиции. Ворошиловский стрелок…

Это последнее он добавил явно для того, чтобы старцу было понятней. Однако тут козёл ударил копытом и забренчал цепью, полностью переключив на себя внимание хозяина дома.

— Ай ты, маленький, — с умилением посмотрел на него «угодник». — Иди, дружок, погуляй, заслужил.

Щёлкнул карабин, весело забарабанили копыта — и мимо вжавшейся в стены милиции зловонной молнией пролетел козёл. Боднул входную дверь — и был таков.

— Гошенька, — проводил его глазами хозяин. Пальцем смахнул старческую слезу и перевёл на Козодоева взгляд, оказавшийся неожиданно зорким. — Значит, отличник? Ворошиловский стрелок? Только это тебе не поможет, их там тьма, легион, бессчётное количество — всех не перестреляешь… — От его слов на Вована заново повеяло жутью, он невольно подобрался, ожидая чего-то судьбоносного и недоброго, адресованного лично ему, но старик внезапно смягчился. — Ладно, — сказал он. — Оставайся пока. Топай, желанный, на постой в боковую.

Ткнул рукой куда-то в неопределённом направлении и величественно отступил прочь, растворившись в сумерках второго этажа, точно в другое измерение канул.

— Гошенька… — протянул Козодоев. Вздохнул и вопросительно посмотрел на Худюкова. — А этот… Григорий Иваныч… он не того? Не буйный хотя бы?..

Вован уже понял, что тут вырисовывалось не просто мужское общежитие, не облагороженное даже присутствием Люськи, тут было нечто покруче.

— Да нет, дядя Гриша — он тихий, — успокоил его лейтенант. — И вообще молодец. Всех похоронил, и своих, и чужих… Он у нас бывший партизан, китель с орденами — не поднимешь…

Козодоев невольно задумался, сколько же лет стукнуло бывшему партизану; по самым скромным прикидкам выходило не менее девяноста. А лейтенант продолжал:

— Болота дядя Гриша знал, как никто. Только однажды пошёл уток пострелять и что-то увидел. С тех пор вот такой…

Козодоеву ещё многое предстояло узнать о здешних болотах и о том, что в них можно увидеть, но покамест его волновали более земные проблемы. Он потянул носом и мученически скривился.

— Господи, ну а козёл-то ему зачем?..

Ответил Сипягин, причём вроде даже с обидой:

— Георгий — он не просто козёл. Он страж, хранитель и оберег. Вот поживёшь здесь подольше, может, поймёшь… — И — о чём, мол, рассуждать с таким бестолковым! — вновь повернулся к Кузнецову: — Ну что, блин, растакую мать, вопрос-то будем решать?

Какие там навязшие в зубах «кто виноват» и «что делать» — главный русский вопрос звучал иначе: что и на какие деньги брать…

— Ну я, пожалуй, пойду, — откланялся Худюков. — Приятно было.

— Мне тоже, — хмуро буркнул Козодоев. — Спасибо большое.

Вот, стало быть, его и обогрели… приветили…

Как белого человека.

«Дярёвня…»

Пересекая коридор, он невольно подумал про местную баню. Ту самую, наверняка заросшую плесенью. Было похоже, что количество этой плесени ему предстояло проверить, и чем скорее, тем лучше.

Боковая комната оказалась маленькой и неопрятной. Такая вот радостная и счастливая жизнь в вымечтанном дворце… Прикрыв за собой дверь, Козодоев расстегнул чемодан, достал пухлый портфельчик с деньгами…[3] В это время ему померещились за окном какие-то тени, он торопливо вскинул голову, но тревога оказалась ложной. По улице мимо особняка всего-то прошли мужчина и девочка, и после общения со старцем Григорием Вован уже не удивился ни их одеяниям из белого полотна, ни катившемуся следом плотному клубу то ли дыма, то ли тумана. Ещё ему почудилось, что девочка оглянулась, но это он заметил уже мельком, поскольку был занят делом более важным — осматривал комнату на предмет места для импровизированного тайника. Известно ведь: важно не только заработать, но и в целости заработанное сохранить…

Наконец ему удалось без лишнего шума приподнять одну половицу. Оставив на кармане внушительную «котлету»,[4] Козодоев укрыл под половицей остальную заначку и, быстро переодевшись в штатское, двинулся в замеченный возле площади ресторан.

В маленькое кафе с уютным названием «Морошка» никто его не направил. В Пещёрке, чтобы получить какие-то ответы, следовало задавать очень правильные вопросы. Козодоеву ещё предстояло это узнать…

Ерофеевна. Вождь

Шёл он от дома к дому,
В двери чужие стучал,
Под старенькое пандури[5]
Нехитрый мотив звучал.

В напеве его и в песне,
Как солнечный луч чиста,
Жила великая правда —
Божественная мечта.

Сердца, превращённые в камень,
Будил одинокий напев,
Дремавший в потёмках пламень
Взметался выше дерев.

Но люди, забывшие Бога,
Хранящие в сердце тьму,
Вместо вина отраву
Налили в чашу ему.

Сказали ему: «Будь проклят!
Чашу испей до дна!
И песня твоя чужда нам,
И правда твоя не нужна!»

Иосиф Джугашвили-Сталин

Усатый человек в шинели, фуражке и мягких сапогах по-хозяйски опустился на кожаное сиденье.

— Поехали.

— Слушаюсь. — Шофер включил скорость, отпустил сцепление, прибавил газу — и «Роллс-Ройс 40/50» «Серебряный призрак», шурша покрышками, с рёвом покатил по мостовым.

Вокруг кипела жизнь большого шумного города. Под колёсный лязг светились изнутри трамваи, орали галки на кремлёвской стене, трудяга-пароходик тащился по Москве-реке, дымил по-чёрному, разводил волну. В сквере у Большого театра гудела толпа, юркие таксомоторы брызгали лучами фар, резко, по-звериному, рявкали клаксонами. Мальчишки-газетчики выкрикивали несусветную чушь, а в вышине, в синем вечернем небе, яркие прожектора высвечивали транспарант: «Ты подписался на рабочий кредит?»

Если кто и подписался, то явно не скучающие личности в длинных пиджаках, мятых брюках колоколом и массивных, словно конские копыта, башмаках. Личности, размахивая тросточками, бродили вдоль пылающих витрин, разглядывая товары и встречных женщин. На них бросали оценивающие взгляды молодые, стриженные под полубокс люди с быстрыми глазами и умелыми ловкими пальцами, их беспокойные ноги в штиблетах на резиновом ходу ступали бесшумно и легко. Проститутки в ожидании работы томились на боевых постах, привычно зазывали клиентов, покручивали доступными, в модных шёлковых шароварах задами. Воздух наполняли рёв моторов, ржание лошадей, запах пота, «Шипра» и туалетной воды «Пролетарка», дым от папирос «Авангард», громкий мат, свист милиционеров и призывно-чувственные звуки танго, доносящиеся из дверей ресторанов. Новая экономическая политика была в самом разгаре.

«Давайте веселитесь, давайте. — Усатый человек с презрением отвернулся от окна и, вытащив пачку „Герцеговины“,[6] решительно, с одной спички, закурил. — Недолго вам всем осталось, недолго…» Потрошить папиросы и раскуривать трубку он не стал — не до того, нет ни настроения, ни времени. Действительно, «Роллс-Ройс» скоро вынырнул из шумной суеты и покатил по неприметному, утопающему в зелени проулку, фигурка Эмили[7] на его массивном радиаторе оделась в белый невесомый шлейф — тополиный пух был повсюду.

— Всё, достаточно, останови, — приказал усатый человек. — Развернись и жди меня здесь.

По-русски он говорил плоховато, глухо, с нескрываемым восточным акцентом.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Кивнув, водитель дал по тормозам; сыграв подвеской, машина встала, и пассажир вылез на свежий воздух. Мгновение постоял, вглядываясь в ночь, небрежным жестом выбросил окурок и, отворачивая лицо от круговерти пуха, двинулся вперёд — мимо чугунной, хитрого литья ограды. Зачем-то оглянувшись, завернул в ворота, пересёк зелёный, с фонтаном двор и направился сквозь арку к ближайшему подъезду, к освещённой фонарём двери. Шёл он уверенно, видимо, хорошо знал дорогу. В подъезде был стол, стул, яркая лампа и дюжий консьерж в фуражке и кожане.

— Сиди, сиди, — кивнул ему Сталин, прищурился, машинально погладил роскошные, холёные усы. — Не надо суеты.

Твёрдо посмотрел, поправил фуражку и направился в квартиру на первом этаже. Единственную квартиру в подъезде. Звонка на косяке двери не было.

Вождь взялся за железную, в виде кренделя, колотушку, пару раз постучал, подождал, снова постучал, тихо выругался сквозь зубы. Наконец за дверью послышались шаги, сопровождаемые стуком палки по паркету, и замок открылся, как выстрелил. На пороге возникла древняя старуха, в руке она держала клюку.

— А, Сочинитель… Ну что же, заходь, коли пришёл, как раз к ужину подоспел.

Это была знаменитая чёрная колдунья Наталья Львова, доставленная — спасибо Миронычу — из колыбели трёх революций.

— Здравствуйте, товарищ Львова, — ответил вождь, снял фуражку и двинулся за волшебницей в просторную, сразу видно, бывшую буржуйскую кухню. Здесь пахло керосином, луком, распаренной крупой и ещё Бог знает чем — это на примусе томилось что-то в большой чугунной кастрюле.

— Перловочка первый сорт! С лучком, чесночком, нутряным сальцом, — гордо объявила колдунья. — Пельменей, извини, уж не налепила.[8] Слава труду, не на Северном полюсе…

Голос у колдуньи был пронзительный и громкий, какой бывает у людей, страдающих давней глухотой.

— Спасибо, товарищ Львова, я не голоден, — попробовал со всей тактичностью отказаться вождь. — А потом, мы, грузины, перловую-то кашу не очень. Вот гурийскую…

— Ну ты, Сочинитель, хоть мне-то не сочиняй, — осклабилась старуха. — Ты ведь у нас по крови кто? Осетин.[9] Садись давай, уважь старуху. Хорошая кашка, перловая, томлёная, с нутряным сальцом. Уж ты не побрезгуй, поешь.

— Вы, товарищ Львова, очень непростой человек. — Не выказывая удивления, Сталин сел и хитро прищурил глаз. — Очень, очень непростой.

Под роскошными усами показались прокуренные зубы, не поймёшь, улыбка это или оскал.

— Ох, кто бы говорил, — взяла поварёшку бабка и принялась накладывать перловку в глубокую тарелку. — Уж верно, всяко не тот, кого люди называли Кинто…[10]

Смотрела она ласково, улыбалась приветливо — прямо лучилась гостеприимством и добротой. Сказочная Баба-яга, пребывающая с утра ещё в хорошем настроении…

Вождь вздохнул, взял тарелку, осторожно поставил на стол.

— Вам бы, товарищ Львова, биографии писать. Много чего тайного стало бы явным.

— Да уж, твою бы не напечатали точно. — Старуха кивнула, поставила кружку, и из бидона полилось молоко. — На-кось вот холодненького, как ты любишь. Пей, пей, не боись. Наверно, говорил тебе друг Георгий, что человека, коли надобно, можно и на расстоянии извести… Так что молока не боись…[11]

Себе же, не предлагая гостю, она налила из кувшинчика. В кухне сразу запахло лесом, травами и немного самогоном.

— Да, — согласился вождь и взялся за ложку. — Можно и на расстоянии. Все под Богом ходим…

Он на миг почувствовал себя точно в далёком детстве — болезненным, одиноким, свято верящим в божественное чудо. Чудо, которое обязательно должно с ним случиться. Доброе, чистое, светлое, неописуемое словами. О, как он пел об этом, обращаясь к Богу…[12] Как давно это было…

— Может, кто и ходит, да только не ты, — отпила из своей чашки старуха. — Ты давно уже ходишь под чёртом. В этих своих шерстяных носках.[13] Ну да ладно, не о том разговор. Давай говори, зачем пришёл. Уж верно, не перловой каши поесть.

Глаза её хитро щурились, на губах кривилась улыбка — чувство было такое, что она заранее отлично знала, что привело к ней вождя народов.

— Вот именно, — положил ложку Сталин. — Скажите, товарищ Львова, можно ли по большому счёту доверять немцам? В том плане, что Версальский договор нам не нравится так же, как и им. Можно ли полагаться на них в плане сотрудничества? [14]

— А-а, великая и нерушимая советско-германская дружба,[15] — усмехнулась старуха. — Когда два шулера за одним столом, игра обычно заканчивается быстро. И скверно. — Она поставила чашку, вытерла губы и резко, словно хлыстом ударила, взглянула на гостя. — Да только ты ведь и не за этим пришёл. Хватит хитрить, не в Кремле у себя! Говори толком. А кашку-то всё же ешь… Томлёная, с лучком, на нутряном сале. Ну, давай, давай.

Под её взглядом вождь взял ложку каши.

— Да, хороша перловка, — похвалил он и без всякого перехода спросил: — А не дурачит меня этот Рерих? Уже какой год ходит, а воз и ныне там. Может, стоило лучше поставить на этого интеллигента Бокия? А, товарищ Львова?

Бокия, начальник Спецотдела при ОГПУ, который наперегонки с Рерихом порывался отыскать Шамбалу, он не любил. Во-первых, дворянин. Из старинного, ещё при Иване Грозном известного рода.[16] А во-вторых, не хочет отдавать Чёрную книгу с компроматом на ЦК, которую начал собирать ещё по приказу Ленина. Пожалеет…

— Э, вот ты о чём, — как-то разом омрачилась старуха. — Ишь, как не терпится-то тебе. Мало одной шестой, хочешь забрать всё. А они-то ведь просто так не помогут. За всё, Сочинитель, надо платить. За всё… И потом, — она взглянула испытующе, с какой-то едкой усмешкой, — уверен ты, что не за сказкой погнался? Может, и нет никаких дивных стран, ни могущественных народов, а есть только масонин Рерих,[17] по заграницам гуляющий? Вот купит он себе усадьбу где-нибудь в долине Кулу, да и заживёт там на твои денежки припеваючи… Об этом ты, Сочинитель, подумал? Кличка-то Кинто многим впору…

Взгляд старухи превратился в стальной бурав, и вождь народов не выдержал, вздрогнул, быстро опустил глаза.

— Это абсолютно исключено, информация совершенно достоверная.

А сам вспомнил друга Георгия, его неторопливую речь. «За ледяными стенами Гималаев, — негромко рассказывал Гурджиев, — лежат пустыни и отдалённые горы Центральной Азии. Там, почти очищенное от цивилизации резкими ветрами и большими высотами, на тысячи квадратных миль к северу раскинулось Тибетское плато. Оно простирается вплоть до Куньлуня, малоисследованной горной цепи, которая длиннее Гималаев, а пики её почти столь же высоки. За её долинами и хребтами лежат две самые бесплодные в мире пустыни — Гоби и Такла-Макан. Далее к северу высятся Памир, Тянь-Шань, Алтай. Малонаселённый, отрезанный от мира географическими и политическими барьерами, этот огромный регион остаётся самой таинственной частью суши, исполинским белым пятном не только в географии, но и в истории человечества. Тридцать или сорок тысячелетий назад в районе Гоби находилась высокоразвитая цивилизация. В результате катаклизма цветущий край превратился в пустыню, а выжившие учителя высшей мудрости укрылись в гималайских пещерах. Вскоре они разделились на два пути — левой и правой руки. Приверженцы первого — это жители страны Агарти, скрытого места добра, они предпочитают созерцательство и невмешательство в земные дела. Последователи второго пути основали Шамбалу, центр насилия и могущества, который управляет стихиями, движет народами и вершит земную историю. Маги, высшие посвящённые, могут заключить с Шамбалой союз, подкрепив клятвы соответствующими жертвами. Я говорю о человеческих: жертвах…»

— Ты, Сочинитель, лучше бы не о мировом господстве, а о своих детках подумал, — вывел Сталина из лабиринтов воспоминаний пронзительный старушечий голос. — Воспитывай их поусердней, да только смотри — с добром и лаской. Не упусти время, а то хлебнёшь лиха. А жену Надежду ко мне приводи, с головой у ней плохо, я помогу.[18]

— С добром? С лаской? — рассеянно переспросил вождь и нахмурился. — Так найдёт Рерих Шамбалу или нет? Можно полагаться на него? Я жду ответа, товарищ Львова.

Какая жена, какие дети, когда речь о перспективе мирового господства.

— Нет, не найдёт, не кругло ему, — усмехнулась старуха, но совсем невесело. — Да и нужна ли, Сочинитель, тебе чужеземная Шамбала? Свои черти куда родней и милей. А их у тебя… — Она вдруг резко поднялась и стукнула палкой. — Ну что, касатик, поел-попил? Так и ступай себе потихоньку, что-то устала я. А насчёт деток да жены подумай, подумай хорошо.

Во взгляде колдуньи было понимание, брезгливость, глухое сожаление и… сталь. Так учитель смотрит на горе-ученика, выпороть которого нельзя, а ставить в угол — слишком поздно.

— Хорошо, товарищ Львова, отдыхайте. — Вождь степенно встал, надел фуражку. — Мы ещё обязательно увидимся.

Вышел из квартиры, миновал консьержа и через двор с фонтаном пошагал к машине…

Уже у себя в Кремле приказал подать крепкий чай, раскурил любимую «большую»[19] трубку и принялся неторопливо расхаживать кругами по кабинету. Старуха Львова явно непроста. Во-первых, сомнений нет, сильнейший аномал. А во-вторых, и это главное, себе на уме и на контакт не идёт. То есть говорит явно меньше, чем знает. Почему? Может, хочет всё выболтать кому-то другому? Выбрав самое для него, Сталина, неподходящее время? Не старуха Львова, а ходячий компромат. Покамест ходячий…

«Так, так, так», — выбил Сталин трубку, отхлебнул чая и потянулся к телефону.

— Менжинского, срочно.

Властно отдал указания, резко прижал отбой и самодовольно хмыкнул, так что распушились усы. «Ну вот и ладно. У нас всё расскажешь, будь ты хоть трижды аномал…»

Солнце ещё не успело взойти, как у чугунной, хитрого литья ограды с визгом тормозов остановилась четвёрка пернатых «Паккардов».[20] Выскочившие из них люди с маузерами были куда как поймисты, но они опоздали. На месте обнаружился только их коллега консьерж. Положив лобастую голову на стол, он храпел и тихо улыбался. Как видно, снилось ему что-то доброе и светлое…

Мирзоев. Уточка во фритюре

Азия, говорят, самый обширный из континентов Земли. И население у него соответствующее, причём не только количественно. Оно ещё и разнообразно, как разнообразна азиатская природа, а та простирается от северной тундры до тропических джунглей и от раскалённых барханов до морозных гималайских вершин. И в каждом племени есть статные воины, утончённые красавицы, хлебосольные хозяйки, благородные мудрецы — слава народа.

Есть, однако, и фон, на котором выделяются лучшие. Низенький, толстый, потеющий человечек, просочившийся в прихожую снятой квартиры, славу своего народа уж точно не составлял. Ни возвышенную, ни инфернальную.

— Можно? — Он огляделся по сторонам и накрыл левой ладонью пухлый кулак правой. — Привет вам, о братья. Мне бы к Дядюшке…

Если вошедший никоим образом не притягивал к себе взгляд, то на «братьев», которым был адресован приветственный жест, определённо стоило посмотреть.

Вот где она поистине имела место — инфернальная слава. В данный момент «братья» ужинали. Ничего особенного, если не считать, что вкушали они мясо белого зайца. Благо достать его в Пещёрке было едва ли не проще, чем курятину. Человек со стороны лишь пожал бы плечами. Едят себе и едят, приятного аппетита. Но мирный соотечественник «братьев», ни к каким «Триадам» отнюдь не причастный, предпочёл бы с поспешными извинениями удалиться. Дело в том, что белый заяц в Китае — табу. Строжайшее. Поэтому тот, кто убивает и ест белого зайца, оным действием подтверждает, что для него не существует никаких моральных преград — лишь нерассуждающее подчинение старшим. Зря ли поедание белого зайца составляет отнюдь не последний из ритуалов вступления в китайскую мафию. Вроде оплёвывания креста, принятого у тамплиеров.

Вот сколько всего можно сказать о людях, просто посмотрев, чем они ужинают.

А как они держали палочки для еды!..

Опять-таки, человек со стороны подметил бы разве что удивительную ловкость движений, практикуемых с первых лет жизни. Понимающий же наблюдатель мгновенно определил бы, что перед ним — матёрые бойцы ушу, которых — учитывая явленное ими отношение к этике и морали — совершенно точно лучше было не злить. Новоприбывший являлся человеком весьма понимающим. Он отчётливо видел, кто из «братьев» владел стилем тигра, кто предпочитал технику змеи, кто принадлежал к тайной школе боевого богомола.

То есть охрана у Дядюшки была что надо.

— Мастер заняты, пребывают в медитации, — веско ответили ему. — Подожди. Вот там, в уголочке. Молча.

Тут уже самый бестолковый чужак, оробев, присел бы в сторонке и, вероятно, вскорости оробел больше прежнего, заметив наконец могучие, клешнястые руки бойцов. С корявыми пальцами, натренированными о щебёнку. Такие руки человеческое тело рвут, словно рисовую бумагу.

— Да, да, братья, как скажете…

Покорно кланяясь, Азиат отступил в указанный ему уголок. Однако в это время из комнаты властно стукнули в стену, и громкий голос велел:

— Пропустить. Пусть заходит!

«Братья» оставили трапезу, чтобы восхищённо переглянуться. Вот что значит истинный мастер! Всё слышит, всё видит, всё знает. Ни стены ему не помеха, ни закрытая дверь.

Мгновение спустя Азиат уже входил в просторное помещение, в зашторенный полумрак, где призрачными змеями плавали дымки благовоний.

— Здравствуйте, Дядя, — поклонился он обитателю комнаты. — Счастья вам, долголетия, богатства и здоровья. Пусть ваш янг будет высок, словно горы, и стоит столько, сколько продолжается вечность.

— Закрой рот, смотри и учись, — самым обыденным тоном посоветовали ему. — Вникай, олух.

Перед Дядей курились ароматические палочки, дышала жаром жаровня, взлетали и падали, определяя ход вещей, бронзовые цани — старинные монеты его родины. Проверенные, истёртые, с иероглифами, с квадратными отверстиями посередине. Движения волшебника, несуетные, уверенные, были отточены несчётными годами практики. Концентрируя внутреннюю энергию, он выстраивал магическую фигуру гуа.

Вот только зритель ему нынче достался неблагодарный. Азиат, конечно, был хорошо знаком с теорией, согласно которой Вселенная вкупе с нашим собственным подсознанием окружает нас подсказками на все случаи жизни. Подсказками, разгадыванию коих и посвящены разные системы гадания. Знал он и то, что Дядя был в самом деле выдающимся мастером. Тем не менее в его взгляде читалось полное равнодушие. Отгоняя от лица струйки душистого дыма, он мечтал о хрустящих ломтиках жареной утки. Даже не по-пекински, где её тут найдёшь,[21] утку по-пекински, пускай она будет просто обжарена в кипящем масле… и возлежит на подушке кисло-сладких овощей, непременно с ананасом и бамбуковыми побегами… со сливовым вином… охлаждённым…

Построение магической диаграммы между тем завершилось. Внимательно осмотрев результат, мастер сперва угрюмо фыркнул, но затем неожиданно подобрел.

— Смотри, — сказал он. — Видишь, как соотносятся между собой Небо и Земля?

Азиат, которого мы помним как лжечукчу Мирзоева, послушно кивнул.

— Небо, — продолжал Дядя, — располагается внизу и стремится подняться наверх. Земля же, располагаясь наверху, стремится опуститься вниз. О чём это нам говорит?

— О том, — прощаясь с мечтами об утке, квалифицированно ответил гость, — что будет потеряно малое, а взамен получено нечто большее.

— Нечто столь большое, что больше некуда! — подхватил мастер. — «Старый ян» со «Старым инем» говорят, что это ключ ключей, а триграммы…[22] Ты понимаешь, дорогой племянник, что всё это значит?

Глаза мага сверкали, брови встали дыбом, натренированные пальцы машинально свернули трубкой монету.

— Триграммы указывают на место силы. Причём недвусмысленно…

— Правильно, молодец, — одобрил Дядя. Кивнул и одним гибким движением поднялся с циновки. — Пойдёшь со мной на раскопки. А сейчас, — он включил в комнате свет и плавно перешёл от мистики к весьма приземлённым материям, — сдай-ка выручку. Скоро у нас авансовые платежи.

Теперь перед Азиатом стоял строгий хозяин. С пальцами, способными, ох, сворачивать в трубочки старинные бронзовые монеты.

— Вот, Дядюшка, пожалуйста. — Из баула одна за другой стали появляться пачки денег. — Это — от прокажённых, это — с летнего рынка, это вам от Сунга Лу и его людей…

Про себя Азиат полагал ведение учёта делом поважней, да и пострашней, чем разгадывание шестичленных гуа. И это дело досталось ему не иначе как за прегрешения, знать бы ещё, за какие…

— Так. — Дядя ловко пересчитал деньги, мгновение помолчал и негромко поинтересовался: — А ты знаешь, племянничек, что полагается тем, кто обманывает своих? Что, не знаешь? Даже не догадываешься? Так, с кого бы начать, чтобы показать тебе? Может, всех вас разом опустить в котёл с кипящим подсоленным маслом, а?

Говоря так, он деликатно улыбался, и это было ужаснее всего.

— Дядюшка… — Азиат чуть не бухнулся на колени перед этим человеком, явно подслушавшим его мысли насчёт уточки во фритюре. — Мы ни в чём перед тобой не виновны. Ни я, ни прокажённые, ни уважаемый Сунг Лу… Это всё новый участковый, старший прапорщик Козодоев. Его жадность не знает предела. Говорят, раньше он служил в дорожной полиции… — Дядя чуть заметно кивнул — ясно, мол, и отставной чукча решился добавить: — Вот кого хорошо бы в котёл…

— Значит, говоришь, служил в этом их ГИБДД?.. — усмехнулся мастер. — Нет, варить его мы не будем. Мы с ним тоньше поступим…

Его рука исполнила замысловатый жест, превратившись в гибкое щупальце. Вот оно на что-то нацелилось, ударило и проникло… схватило… вырвало с корнем…

Страшно было даже предполагать, что за участь ждала слишком жадного участкового.

Под взглядом волшебника ароматические палочки зачадили и с шипением начали гаснуть — одна за другой…

Январь 1942-го. Магическая диалектика

В иссиня-чёрном морозном небе высыпали звёзды, на столицу опустилась ночь. Однако многим в Москве в это время было не до сна. Не спали рабочие, трудившиеся для фронта, для победы. Бодрствовали на боевых постах зенитные заслоны. И чутко, не смыкая зорких глаз, работали деятели на Лубянке.

По обыкновению, не спали этой ночью и в Кремле. В кабинете вождя горела на столе зелёная лампа. Сталин мерил шагами кабинет, хмуро, задумчиво курил, изредка посматривал на упитанного человека в пенсне. Берия сидел прямо, сдержанно, молча и чем-то напоминал объевшуюся кобру, готовую тем не менее к стремительному прыжку. Он не отрываясь следил за мягкими сапогами, сшитыми по спецзаказу, с особыми, чтобы вождь казался выше ростом, наборными каблуками.

— Что же это получается? — Сталин наконец сел, положил трубку и пристально посмотрел на человека-змею. — Немцы нашли, а наши не могут? Или, может, просто не хотят? Почему бездействуют наши органы, а, Лаврентий?

Настроен он был решительно и мрачно, отчего резко проступили на лице следы оспы, перенесённой в детстве. Действительно, что же это получается? Сколько экспедиций посылали в Тибет, крепили монголо-советскую, будь она неладна, дружбу, денег извели — не сосчитать, и всё впустую, как вода в песок… А у немцев, извольте бриться, всё на мази. Вчера из Берлина прилетела шифровка: секретный агент доносил, что Аненербе[23] отыскало путь в Шамбалу. Более того, нашли ещё и ключик от двери. А у нас бардак, никто трудиться не хочет. Ну да ничего. Заставим. Опыт есть…

Скверное настроение вождя усугублялось страшным нервным напряжением. Вероломство Гитлера, битва за Москву… Атмосфера малодушия, расхлябанности и откровенного предательства, искоренять которую нужно раскалённым железом. Не улучшали настроения и немецкие листовки с изображением Якова и бьющими наповал комментариями: «А вы знаете, кто это? Это Яков Джугашвили, старший сын Сталина, командир батареи 14-го гаубичного артполка 14-й бронетанковой дивизии, который 16 июля сдался в плен под Витебском вместе с тысячами других командиров и бойцов». Вот ничтожество, мокрица, сопляк. Ведь стрелялся же уже, делал пробу, нет бы дело довести до конца. Что ж, пленных у нас нет, есть предатели, изменники и трусы. Разговор с которыми один…

— Всё дело, товарищ Сталин, в инерции. — Упитанный Лаврентий сделал строгое лицо, стёкла пенсне трагически блеснули. — В инерции ошибок и недоработок, сделанных во времена Ягоды и Ежова. Вначале промахнулись с Рерихом, затем поторопились с Бокия,[24] потом дали оплошку с аномалом Барченко.[25] Два года перед расстрелом он писал в тюрьме книгу о чём-то очень важном. Где теперь эта книга, кто её читает? — Берия сделал паузу, облизнулся и преданно взглянул на вождя. — А мои люди, между прочим, из самого Берлина шифровки шлют. Из самого Аненербе. Причём информация самая достоверная, не вызывающая сомнений, — снова облизнулся он, засопел и, вытащив из кармана лист бумаги, с хрустом развернул. — Вот, вот… Операция по внедрению будет производиться предположительно летом, в июне, в лунной фазе один, то есть в полнолуние. В основе будет лежать Великий Аркан Магии, то есть триединство метафизической аксиомы, астрального вихря и физического приёма. Ответственными за исполнение будут беглый тибетский лама и фашистские оккультисты, состоящие в СС. В качестве предметов силы выступят фаллический валун и какой-то раритет из трофеев Роммеля. Средством доставки предположительно послужит аэроплан.

— Магия? Я не ослышался, Лаврентий? Мы говорим о магии? — остановившись, распушил усы вождь. — Об оккультизме? А как же наш пролетарский материализм? Разве мы можем изменять идеалам?

Будучи человеком начитанным, не чуждым эзотерики, он всегда на людях играл роль воинствующего атеиста. Хотя был убеждён, что существует нечто в событиях и явлениях, не вписывающееся в рамки материалистического подхода. Ну взять хоть ту зловредную старуху Львову. Ведь всё верно сказала, будто знала всё наперёд. Плюнула в душу — и растворилась, точно в воде. Искали с собаками, подняли на ноги весь НКВД, да только отыскали, как говорится, рукава от жилетки. Тут поверишь в астрал, тонкие планы и магические флюиды.

— Нет, товарищ Сталин, изменять нашим пролетарским идеалам мы не в праве. — Лаврентий смотрел прямо и твёрдо. — Однако одно другому не мешает. Всё зависит от точки зрения. И от текущего революционного момента. Наша коммунистическая ленинско-сталинская партия учит нас смотреть на всё диалектически…

— Ладно, — подобрел вождь. — Если для пролетарского дела нужна магия, пусть будет магия… И как же мы ответим нацистам? Задействуем Орнальдо?[26]

— Орнальдо? — скривился, как от кислого, Лаврентий. — Ну уж нет, кишка тонка. Это ведь матёрые фашисты, не какие-нибудь там троцкисты-зиновьевцы. Нет, не потянет. Сам сгинет ни за грош и дело загубит на корню.

— А с товарищем Мессингом был разговор? — поинтересовался вождь, вздохнул и принялся снова набивать любимую трубку. — А-а, по глазам, Лаврентий, вижу, что был. И каков результат?

Вздыхал он не просто так. Левая, сохнущая рука сегодня болела невыносимо. Видимо, к усилению морозов.

— Естественно, товарищ Сталин, был, — поправил пенсне Берия. — Результат отрицательный. Товарищ Мессинг отказался, правда, по обыкновению, очень тактично. В качестве компенсации пообещал построить ещё один самолёт для непобедимых сталинских соколов.[27]

Пальцы у Лаврентия были неприятные. Толстые, круглые, словно сардельки. Да ещё и поросшие жёсткими курчавыми волосами.

— Что он позволяет себе, этот чёртов жид? — не сдержался вождь. — Чистоплюй хренов. Доиграется, будет проводить сеансы своего гипноза среди белых медведей.

Евреев он не любил, но в силу жизненной необходимости делил их на «своих евреев» и на «просто жидов». Зато жуть как уважал еврейские анекдоты — смеялся, бывало, до икоты и судорог в желудке. Как умел рассказывать их незабвенной памяти Карл!.. Пусть его Яхве сделает ему землю пухом.[28]

— На Мессинге, товарищ Сталин, свет клином не сошёлся. — Лаврентий усмехнулся и несколько театрально выпятил тонкую губу. — Есть у нас и другие серьёзные евреи, спасибо Кагановичу.[29] Он среди своих нашёл пару оккультистов-каббалистов. Виртуозы ещё те, грозятся устроить немцам русскую кузькину мать.

Сам Берия по национальности был мегрел. В паспорте числился как грузин. И возглавлял Еврейский антифашистский советский комитет.

— Виртуозы, говоришь? — насторожился вождь. — Оккультисты-каббалисты? Хм… А мне-то казалось, мы давно отделили церковь от государства. И синагогу в том числе… Оккультисты-каббалисты. М-да… А не пойдут они налево, с тем чтобы попасть направо?[30]

В тихом глуховатом голосе Сталина слышалась тревога. А ну как заговор. Очередной…

— Нет, Коба, не беспокойся, — отозвался Лаврентий. — Нутром чую, здесь никакой политики. Только маца, кошер, камилавки и тот самый оккультизм-каббализм. Наш Каганович ведь не шлимазол какой, линию партии понимает.

Да уж, бывший сапожник Лазарь Каганович был далеко не дурак…

— Ладно, пусть начинают, — согласился вождь, нахмурился, кивнул и вытащил пачку «Герцеговины». — Каганович, если что, будет крайним. — Вытянул папиросу, привычно распотрошил, принялся набивать свою трубку. — И ты вместе с ним. Всё, давай иди.

Посмотрел Лаврентию в спину, чиркнул спичкой, привычно закурил и без радости втянул ароматный дым. Вот чёртова рука, всё болит и болит. Просто спасу нет…

Козодоев. Катарсис

Мистические случаи с Козодоевым, вообще-то, не происходили никогда и ни при каких обстоятельствах. Как выразилась бы мама одного из авторов этих строк, он стоял на бренной земле не просто обеими ногами, а ещё и с плоскостопием. Настолько, что склонен был считать всякую там экстрасенсорику полным опиумом для народа. Единственный момент, плохо поддававшийся рациональному объяснению, имел место в далёком детстве. Кажется, вскоре после того, как они с мамой ездили в Репино и мечтали о чём-то у залитого солнцем дворца.

В их ленинградском дворе жила одна девочка. Девочка и девочка, ничего такого особенного, Вован даже не очень помнил теперь, как её звали. Кажется, Светой, но он не был уверен. Их бабушки любили обсуждать фигурное катание, сидя на лавочке, пока внучата играли в песочнице.

Так вот, после поездки в Репино Вовику приснился сон. Возможно, навеянный слишком усердным маминым инструктажем по технике безопасности на железной дороге и в особенности — при переходе через пути. Ему и приснилось, будто он — почему-то в густых сумерках — сидел как раз между рельсами, уходившими по прямой до самого горизонта, и оттуда, издалека, на него надвигался поезд. Сперва состав был туманным пятнышком на горизонте. Потом земля начала вздрагивать, а рельсы — петь, всё громче и громче. Надо было поскорее убираться в сторонку, но, как водится во сне, Вовик едва мог сдвинуться с места. Отчаянным усилием он всё-таки перекатился через рельс, и поезд прогрохотал мимо, впрочем чувствительно зацепив его по голове…

От этого удара Вовик проснулся и обнаружил, что стоит в постели на четвереньках, бодая головой стену, завешенную ковром. Он не закричал и не расплакался, не стал в ужасе звать маму. Но ещё долго лежал с открытыми глазами, силясь отдышаться и вспоминая свой сон…

Днём они с бабушкой вышли во двор, и бабушка подсела к приятельнице на лавочку, а Вовик направился к песочнице, где его ждала Света. Он хотел ей что-то сказать, но девочка вдруг подняла голову и спросила — как-то грустно и очень значительным тоном: «А помнишь, как мы с тобой на железной дороге играли?»

Вовик на это ничего ей не ответил… Он совершенно точно знал, что на железнодорожной линии (проходившей, кстати, совсем рядом с их домом) вместе они никогда не бывали. И вдруг он со всей уверенностью понял, что объяснение могло быть только одно. В эту ночь им со Светкой приснился одинаковый сон.

Вовик не стал ничего рассказывать взрослым. Бабушка от него в лучшем случае отмахнулась бы, а в худшем — принялась щупать ему лобик и на всякий пожарный загнала бы домой. А к тому времени, когда вернулась с работы мама, утреннее переживание успело подёрнуться пеленой.

Он никакого понятия не имел, что много-много лет спустя, в затерянной на болотах Пещёрке, где в домах держали козлов и на полном серьёзе готовились к концу света, ему снова приснятся железная дорога и летящий навстречу товарный состав. И он, как в детстве, проснётся, стоя на четвереньках в постели, проснётся от удара, боднув стенку головой…

Наверно, это оттого, что здесь его угораздило поселиться в близнеце репинского особняка. Вот и всколыхнулись детские воспоминания. И полезли из подсознания. И накрыли.

Тьфу, пропасть.

Ко всему прочему, на стенке его нынешнего обиталища не было вовсе никакого, даже самого плохонького ковра, так что справа на лбу вздулась здоровенная шишка. И не просто вздулась, а ещё и болела. От этого Козодоев чувствовал себя дураком и, соответственно, злился.

— А что это у тебя, Акентий Петрович, китайцы-то шастают перед рядами? — по обыкновению, спросил он у бригадира, седого усатого здоровяка. — И походно-полевая кухня торгует, отсюда вижу, без санвизирования… Ну и непорядок… Ну и бардак…

От китайской походно-полевой кухни доносились ароматы риса, лапши, свежих овощей и кунжутного масла. Всё это с курочкой, с уточкой, с одетыми в тонкую золотую корочку кубиками свинины… «Макдоналдсы» до Пещёрки покамест не добрались, но если бы вдруг добрались, то, не выдержав конкуренции, закрылись бы самое позднее через месяц.

Бригадир официально именовался контролёром открытого летнего рынка. Именно он обеспечивал торгующих необходимым инвентарём, а главное, взимал с них плату.

— Я, Владимир Сергеевич, за город Пещёрку не отвечаю, так что пошли все на хрен, — с достоинством ответил этот тёртый калач. — Мои вон все обилечены и при торгинвентаре. А на прочих я с прибором…

Рынок, некогда именовавшийся колхозным, являл стандартную картину, растиражированную от Питера до Владивостока. Все лучшие места были забиты китайцами и коммерсантами с гор. Местные садоводы, пришедшие продать клубничку, стояли в длинной очереди за гирями и весами. На своих немаркированных торговать воспрещалось. То есть можно было, конечно, но за отдельную плату.

— Добро, Акентий Петрович, понял. — Козодоев кивнул, оглянулся и сделал быстрый знак увечному Сунгу Лу, мол, иди-ка сюда. «Сюда» означало за будку бригадира. В тенёк. Подальше от любопытных глаз.

— Страствуй, насяльника, страствуй, капитана… — Якобы хромой Сунг Лу подлетел, как на крыльях, молниеносно, отточенным движением вложил деньги в протянутую ладонь участкового. — Вот, восьми посалуйста, на сдоровье.

Он угодливо улыбался, но хитрые, глубоко посаженные глаза таили в карей глубине отчётливое послание иероглифами: «Чтоб ты сдох, мент поганый…»

Да нехай. Если бы хоть часть благопожеланий, сопровождавших козодоевскую карьеру, обрела какую-то материальную силу, его бы и косточек не нашли.

На деньги, перекочевавшие ему в руку, Вован даже не очень смотрел. Ему это не требовалось. Он умел оценить достоинство купюр на ощупь, по особенностям текстуры. Мгновенно выведя итоговую сумму, Козодоев покачал головой и скверно усмехнулся.

— Так, — сказал он будничным тоном. — Ну что, сегодня будем проверять паспортный режим. Давно назрело, очень давно…

«Не с тем связались, желтомордые. Не хотите по-хорошему, будет вам по-плохому…»

— Ты сто, насяльника, ты сто, капитана? — ещё искренней заулыбался понятливый Сунг Лу. — Не надо проверки, не надо ресима…

И ладонь Козодоева отяготила добавка. Очень, очень приятно похрустывающая. Такая, что вопрос насчёт паспортной проверки мигом утратил остроту.

— Вот и молодец, — сменил гнев на милость Козодоев. — Вали давай. Да позови мне сюда Шанга, Лао и Цунга By, а также… ну… как её… эту вашу тётушку Синь…

И всё было бы совсем хорошо, кабы не дурацкая шишка, всё мучительней пульсировавшая на лбу.

Кончив взимать оброк, участковый накатал «телегу» на овощной ларёк, загрязнявший окружающую среду, и с чувством хорошо сделанного дела отправился на обед.

…Нет, читатель. О существовании маленького кафе «Морошка» он по-прежнему не подозревал. Он вошёл в заведение возле автовокзала, которое называлось по-простому: «У остановки». Оно было далеко не рестораном, но Козодоев ещё в первые дни успел его оценить как вполне подходившее для перекуса в середине рабочего дня. Да, вполне подходившее. Хорошо всё-таки, когда квас в окрошке пахнет ржаной хлебной корочкой, скумбрия на срезе что перламутр, а в винегрете и свёкла, и огурцы — явно с местного огорода… К этакой благодати ещё бы да сто пятьдесят, но нельзя — служба. Это всякие там недоумки Звоновы могут квасить у себя в кабинетах. Он, участковый, на виду, на глазах. Полномочный представитель законности. Органов. То бишь самого государства.

А что карман его оттягивают дензнаки, добытые далеко не законным путём, так это никого не касается…

«Да, жить можно и на периферии. Дура Люська…»

Вот только голова продолжала болеть. Как будто в самом деле поезд приложился к ней рикошетом.

Зразы оказались так себе, видно, кто-то забыл, что не хлебом единым жив человек. Кстати, выпечкой заведение тоже отнюдь не блистало. Кекс, который Вован взял себе на десерт, был невкусно-резиновым, словно тоже приехал сюда из самого Питера. Прямо из буфета на Ладожском вокзале.

«Ничего, вечером компенсирую…» — пообещал себе Козодоев и хотел было встать, но боль в голове вдруг приобрела новое качество. Такое, что он пошатнулся и тяжело сел обратно на стул. Ему показалось, будто к шишке в углу лба присосалось незримое щупальце. Присосалось и полезло непосредственно в мозг. Чужое и враждебное, оно по-хозяйски ворочалось в черепе, ища подходы к сознанию.

От ужаса Козодоев едва не заорал во всё горло. Удержало лишь стойкое ощущение, что всё происходившее с ним творилось не наяву. Ну не могло оно! Не имело права!

Между тем белый свет перед глазами начал явственно застилаться мутью. И голоса людей за соседними столиками словно бы отдалились и зазвучали сквозь вату…

А ещё Козодоеву вдруг захотелось вскочить и бежать, бежать без оглядки. Так бросается удирать человек, на котором загорелась одежда. Минуту назад усаженный дурнотой обратно на стул, Козодоев подхватился с места и опрометью ринулся в двери. Он не столько бежал, сколько падал вперёд, как-то успевая подставлять под себя ноги. Собственная голова напоминала ему паровой котёл, готовый взорваться. Он что было мочи стиснул её руками, чтобы не сейчас, нет, только бы не прямо сейчас…

Когда он входил в заведение, над Пещёркой светило яркое летнее солнце. Пока он обедал, погода успела перемениться. Ветер потянул с болот, запахло цветущим багульником, по улице покатились плотные волны тумана…

Козодоев нырнул во влажную мглу, и ему необъяснимо сделалось легче. На ватных ногах, хватая широко открытым ртом сырую прохладу, он сделал ещё несколько шагов… Туман неожиданно расступился, и Вован увидел перед собой мужчину и девочку.

— Светка, — прохрипел он, плоховато соображая, и тотчас увидел, что это была, конечно, не Светка. Хотя и похожая. Тоже серьёзная, вдумчивая девчонка, почему-то в просторной одежде, вернее сказать, в одеянии из тонкого белоснежного полотна. Полотно пронизывали солнечные лучи, хотя по сторонам и вверху по-прежнему вихрился туман. Девочка пристально посмотрела на Козодоева снизу вверх, и он успел испугаться, что сейчас она заговорит с ним о железной дороге, но она ничего не сказала, лишь погрозила ему пальцем. Вован отчего-то смутился и поспешно перевёл взгляд на её спутника. У мужчины, выглядевшего примерно ему ровесником, были тёмные волосы и глаза цвета расплавленного янтаря. Облачённый в такое же, как у девочки, просторное белое полотно, он смотрел на Козодоева и осуждающе покачивал головой…

Вот тут старший прапорщик повернулся и дал дёру по-настоящему. Судя по выбранному им направлению, ему полагалось бы три секунды спустя врезаться в витрину «У остановки», но этого почему-то не произошло. Козодоев бежал и бежал, ничего не видя в тумане, но тем не менее не спотыкаясь и не поскальзываясь…

…Пока не рухнул с невысокого обрывчика в какое-то озерко — плашмя в воду, распугивая карасей и плотву.

Когда он вынырнул и кое-как проморгался, туман уже отползал прочь, путаясь в прибрежных кустах. С неба вновь лилось щедрое солнышко, а перед лицом Козодоева плавала его фуражка.

И ещё он почувствовал, что перестала болеть голова. Никакое щупальце больше не копошилось под оболочками мозга, разыскивая корни сознания. Как будто те двое в белых одеждах, встреченные в тумане, этак мимоходом отвели от Козодоева страшную и неминуемую угрозу.

Что? Что всё это значило?..

Стоя по плечи в воде, он смотрел на медленно кружившуюся фуражку, и ему снова хотелось жить, дышать, перебирать ногами, ощущать биение крови, бегущей по жилам.

«Господи, а может, это ещё и не конец? Господи, а может, ещё всё наладится?»

Что-то медленно всплывало перед ним с озёрного дна. Сотенные, пятисотенные, тысячные купюры плясали, переворачивались в зеленоватой воде, затевали насмешливый танец вокруг мятой, мокрой и грязной милицейской фуражки…

Козодоев вдруг крепко зажмурился, застонал, вскинул голову к небу — и дико закричал, затравленно, страшно. Он совершенно неожиданно увидел себя со стороны. Омерзительного, подлого, тупого, густо отмеченного смрадом и нечистотами. Скверной, которую не отмыть. Ибо она давно уже въелась в самую его суть, глуша и замещая собой Божью искорку, вложенную от рождения. Теперь внутри у него обитала душа бессовестного мздоимца, готового продать за деньги всё — честь, родину, товарищей, родную мать. Да какое, он уже всё продал, уже, с потрохами… Родина вручила ему оружие, наделила доверием и властью, а он… он…

Он променял и разменял всё это на сребреники. Так что имя ему теперь — предатель Иуда. Которому самое место на осине. А может быть, даже на осиновом колу…

«Господи, Приснодева-заступница, Святая Богородица… — Козодоев подхватил фуражку, кое-как выполз на песчаный бережок и сел — пока ещё не на осиновый кол, просто на травку, закрыл лицо руками и отчаянно зарыдал. Благо здесь, у лесного озерка, никто не мог увидеть его и услышать. — О, Господи Боже Ты мой, что же делать мне, Господи…»

Ещё миг — и, словно подброшенный незримой пружиной, Козодоев вскочил, торопливо разделся догола и принялся яростно мыться. Какие питательные шампуни, какие там буржуйские гели для нежного и тщательного ухода!.. Не озаботившись раздобыть хотя бы хозяйственного мыла, он скрёб себя палкой, безжалостно драил кожу крупным песком. Отскоблив её чуть не до мяса, Владимир Сергеевич занялся стиркой. Разложил у края воды свою многострадальную форму и принялся тереть её всё тем же песком. Выполоскал — и снова начал тереть…

Мастер и Азиат. Удар будет страшен

— Можно? — Лжечукча Мирзоев, по обыкновению, бочком просочился в прихожую Мастера, где сидела охрана. — Привет вам, о братья, я к Дяде… Он мне звонил, сказал, чтобы я зашёл. Срочно.

Был обеденный час Вэй,[31] однако на столике у бойцов не имелось даже намёка на еду. Зато у одного из них рос и наливался цветами внушительный, на пол-лица, синячище. Такой, что левый глаз, и без того узкий, превратился в форменную смотровую щель, да и та грозилась закрыться. Взглянув на него, Азиат пришёл к здравому выводу, что случилось впрямь что-то срочное. И, видит Бог, нехорошее.

— Ты бы лучше подождал, — братски посоветовала охрана. — У Мастера менты. Поганые. Уже давно. Кровь пьют…

Эту последнюю фразу на самом деле толковать можно было по-разному. В том числе и как совместное распитие, Азиат бы не удивился. Правда, от поедателей белых зайцев столь тонкой словесной игры ждать было трудно…

Почти сразу, как бы отвечая на мысли лжечукчи, дверь отворилась, и в прихожую из комнаты Мастера высунулась фуражка.

— Эй, кто тут утром-то в милицию звонил? Ты? — сурово посмотрел участковый на бойца с разукрашенным фейсом. — Давай заходи. Будешь показания давать.

«Вот тебе и „Книга Перемен“, — скорбно вздохнул Азиат, когда дверь за Козодоевым затворилась. — Как говорят эти русские, за что боролись, на то и напоролись…»

В строгом старшем прапорщике непросто было узнать участкового Козодоева, пусть неумеренно жадного, зато предсказуемого, а стало быть, управляемого. Эх, Дядюшка, Дядюшка, ну и кто же в итоге оказался жаден не в меру?.. Кто во имя пригоршни местных рублей поторопился метнуть магическую силу, не озаботившись тщательно просчитать все последствия?.. Опять же, по выражению русских, хотели как лучше, а получилось как всегда. Козодоев, которому полагалось бы стать овощем, превратился в форменного Терминатора. Разрозненные Дядюшкины фразы наталкивали на мысль, что Мастер Гаданий пытался воздействовать на Козодоева снова, но необъяснимым образом не совладал. Ненормального зомби, взявшегося до посинения отстаивать закон и порядок, словно бы ещё и прикрывала непроницаемая броня. Так-то вот. Магия, она ошибок не прощает… Участковый разогнал нищих, прокажённым пришлось чудесным образом исцелиться… Кажется, одна тётушка Синь продолжала как ни в чём не бывало хлопотать у своей кухни. Остальным пришлось туго. Ни тебе наркоты, ни контрафакта, ни раскрашенных малолеток. Торговые ряды переменились, хоть совсем на них не смотри. Сплошь местные бабки-огородницы, у которых тётушка Синь приспособилась покупать овощи. Эх, не послушал Дядя племянничка, а ведь тот дело толковал — про кипящее-то масло…

Наконец затопотали ноги, энергично отворилась дверь, и из комнаты Мастера вышла троица — двое славян в форме, третий в джинсе. Хмыкнули, фыркнули, по-соколиному зыркнули на бойцов и, хвала всем Богам, убрались. Хорошо бы, с концами.

Едва они скрылись, в комнате смачно чмокнуло, но не так, как при поцелуе. Это был звук страшного мастерского удара, от которого никакая «железная рубашка»[32] не убережёт. Раздался стон, и наружу, шатаясь, вывалился боец, имевший неосторожность вызвать милицию. Его правый глаз стремительно превращался в такую же смотровую щель, что и левый. Мирзоев только вздохнул. Он-то видел, что Дядюшка ещё пожалел дурака. Так, вразумил по-родственному, и не более.

— Запомните, недоумки! — Дядя, лёгок на помине, возник в дверном проёме, и смотреть на него было по-настоящему страшно. — Только слабые обращаются за помощью к третьей силе, особенно к этой русской милиции. Мы свои дела привыкли улаживать сами. Ясно? — Тут на глаза ему попался Азиат, и Мастер немного смягчился: — А, племянничек… Заходи.

Внутренне трепеща, Мирзоев вошёл и… О Боги, что это?

Кажется, у бедолаги, вызвавшего ментов, имелся веский резон…

Огромный, весом в тонну, дядюшкин сейф — между прочим, четвёртого класса[33] — стоял распахнутый настежь, бесстыдно демонстрируя пустоту чрева. Ну, то есть… как бы выразиться… не вполне пустоту. Взломанная сокровищница воняла, точно деревенский сортир. На нижней полке, где полагалось бы храниться золоту и драгоценным камням, громоздилась изрядная куча совсем другого «золота».

Вот тебе и продуманная система высокопрочных ригелей, и холоднокатаная сталь, и четыре дюйма весьма нерядового бетона…

— Сработано чисто. Отметился специалист экстра-класса, — тихо, с невозмутимостью истинного посвящённого прокомментировал Дядя.

Мирзоев кивнул. Эти русские! Эти русские воры! С этим их старинным поверьем, дескать, стоит испражниться на месте преступления — и тебя ни с какими собаками не найдут…

Вслух он только спросил:

— Много денег унесли, Дядюшка?

— Деньги, дорогой племянничек, хранят в сейфах лишь идиоты, — страшно улыбнулся Дядя. — Я что, похож на одного из них? — Выдержав зловещую паузу, он глянул, словно полоснул клинком. — А вот бумаги пропали все. Регистрации, лицензии, печати, разрешения, паспорта. Бланки строгой отчётности, налоговые документы. Кто-то, дорогой племянничек, в самом деле хочет испортить нам жизнь. Кто же этот несчастный?

В руках у него, словно из воздуха, возник стебель тысячелистника. Войдя в транс, мастер прислушался к дыханию Яо, внял состояние небесных сфер, узрел их проекции на земные ветви. Даже вычертил было фигуру Синь-Гуа… и вдруг, всё отбросив, неторопливо встал и взялся за любимую фарфоровую трубку.

— К гадалке не ходи, — по-русски процитировал он ещё одно любимое изречение аборигенов. — И так ясно, кто это нам… с сейфом. Не ясно только как…

В голосе его, вроде бы спокойном, слышалось шипение кобры.

— Уж не тех ли немцев из леса уважаемый Дядюшка имеет в виду? — встрепенулся Мирзоев, и раскосые глаза временно приобрели европейский разрез. — О да, Дядюшка, вероятно, вы, как всегда, правы…

Мастер великодушно кивнул.

— Ты делаешь успехи, племянник. Ещё немного, и ты сам догадался бы, что без прусских варваров дело не обошлось. — Он раскурил трубку, и Мирзоев не был уверен, что для этого ему понадобилась зажигалка. — Теперь наша очередь, и удар будет страшен. Мы поразим их в самое болезненное место. А кроме того, — он выпустил ароматный дым, — убьём разом двух зайцев. Белых… Петушиные бои у нас есть?

— На Вокзальной площадке, — с готовностью доложил Азиат. Он имел в виду вырубку в лесу, сделанную ещё при царе под будущий железнодорожный вокзал. Перед Второй мировой вырубку подновили, но в итоге вокзал опять не построили. Лес на этом месте почему-то так и не вырос, и, вероятно, поэтому площадка пользовалась у местного населения очень дурной славой. — Хотим ещё привезти мангустов и стравить со здешними гадюками, а в перспективе — игрища с холодным оружием…

— А вот собачьих боев, как я понимаю, до сих пор нет, — тихо и веско прервал Дядя. — Досадное упущение. Следует его немедленно исправить. Ты меня понял?

Мирзоев начал было припоминать хозяйское и бесхозное поголовье пещёрских собак, но мгновение спустя его осенило. Дауфман! Толстая шея, мощные челюсти, скошенный круп наследника африканских гиен… Любимец доктора Эльзы Киндерманн, она же — Белая Бритва…

— Я за этого Зигги, — начал он расплываться в улыбке, — теперь не дам ни одного паршивого русского рубля…

— Я же говорю, племянничек, ты явно делаешь успехи, — усмехнулся Дядя и пыхнул трубкой. — Разыщи Сунга Лу. Пусть всё сделает чисто, не рискуя. Разрешаю привлечь людей со стороны. Пруссаки никоим образом не должны связать исчезновение пса с нашими братьями. Понял? Если понял, иди.

— Понял, дядюшка, уже иду. — Тем не менее Азиат замялся в дверях и всё-таки решился спросить: — А как велишь поступить с этим… Козодоевым? — Участковый был таким чирьем, что Мирзоев даже дерзнул предложить: — Может, всё-таки в котёл? С маслом… и крышечку потяжелей…

— А-а, участковый. — Дядя отнюдь не разгневался, так, словно Козодоев был мелочью, отнюдь не заслуживавшей внимания Мастера. — Я продолжаю считать, что лучше пускай с ним расправятся свои же. Скомпрометируем его. Обесчестим… — Вытащил трубку изо рта, улыбнулся по-отечески, но строго. — Займись, племянничек. Ну, ступай…

Фраерман. Козырный интерес

— Ну, Олег Батькович, благодарствую, с меня причитается. — Фраерман уважительно попрощался с Краевым, убрал подальше бесценную карту и вдруг услышал зуммер рации. Исключительно противный, специально подобранный по тембру, насколько Фраерману было известно, чтобы наибольшим образом тревожить человеческое ухо, привлекая внимание.

На связи объявился на ночь глядя Кондрат Приблуда.

— Первый, это Третий. Паха… Матвей Иосифович, поговорить бы надо. Без чужих ушей. Я тут рядом, у сосны…

— Понял, сейчас буду, — отозвался Фраерман. Включил отпугиватель комаров, повесил, словно крест, на грудь и вышел в светлую ночь. Светлую, тёплую и… звонкую от мириад крохотных крылышек. Гнус торжествовал, ища себе жертву.

Приблуда действительно стоял под огромной, сплошь в живице, приземистой сосной. И смолил что-то горлодёрное, то ли «Беломор», то ли «Приму». Ставил дымовую завесу и отмахивался от врага. Отпугивателя у него не было.

— Значит, Матвей Иосифович, так! — с ходу начал он, не дожидаясь вопросов. — Что-то не нравятся мне фрицы, особенно их малахольный шофёр! Сегодня утром спёр лопату, свинтил куда-то на север и пропал на весь день. Вон, только что вернулся, весь в мыле. Перловки с колбасой две пайки сожрал и ещё третью выпросил… А главный фашист со своей эсэсовкой утром и вечером выгуливали кобеля, и тоже в этом направлении. Что у них там, на севере, за интерес козырный? Сдается мне, пахан, роют они что-то. Без нас. А может, и под нас… — Он затоптал окурок, брезгливо сплюнул и прорычал: — С них станется, в натуре. Фашисты, мать их ети.

Вспомнил, наверное, своего деда-«автоматчика»,[34] геройски погибшего под Берлином.

— Значит, на север? — Фраерман задумался, покусал губу, отметив между прочим, что «Тайфун» устроил гнусу неплохой Сталинград. — Ты, Кондратий, вот чего… Сядь на хвост немчуре. Плотно сядь. Проследи, что да как. Может, дело яйца выеденного не стоит, так что не будем рубить сплеча. Они всё-таки гости… — И, меняя тему, спросил: — Что там, негра нашего всё не видать?

От сообщения Приблуды настроение у него не то чтобы испортилось, но в крови разом добавилось адреналина. Немцы совершенно точно имели интерес в северной стороне. Значит, Краев маху не дал. Там, куда указывала Полярная звезда, действительно было… что-то. Может, тот самый немецкий блиндаж, засыпанный взрывом. И меч-кладенец под слоем земли… Похоже, с этой минуты предстояло действовать по принципу: кто не успел, тот опоздал.

— Негра сам не видел, но знаю, — сунул в рот очередную сигарету Кондрат. — Собирался со Степанычем и евонной бабой на раков, скорее всего, будут у Ржавой горы. Завтра ж у вас вроде пир горой?

«Вот так, блин, как всегда, — послышалось Фраерману. — Не у нас, а у вас. Кому раки горячие и пиво холодное, а кому с утра пораньше в наружку за врагом…»

— Ну надо же выздоровление Олега отметить, — улыбнулся Фраерман и похлопал кореша по плечу. — Не грусти, Кондратий, будет тебе компенсация за работу в праздник. Как стахановцу производства.

— А я, пахан, и не грущу, — с силой затянулся Приблуда. — Мне ради этих гостей, которых за хрен и в музей, и субботы не жалко. Готов вообще работать без выходных. Сверхурочно, в две смены. Бабушка, покойница, рассказывала, бывало, как жила в оккупации при этих гостях…

Да, в активисты общества советско-германской дружбы он был явно не ходок.

— Ладно, корешок, до связи, — кивнул Фраерман и двинулся прочь по тропке между сонных деревьев.

Впереди был берег реки, обрывавшийся в воду глинистым откосом. Не Бог весть какая гора, зато и правда кроваво-рыжая, крупно слоистая — глаз помимо воли ищет, не выкатится ли из размытых слоёв яйцо динозавра, да с птенчиком, спящим внутри. Несмотря на поздний час, на горке вовсю кипела жизнь. Сверху горел большой костёр, и оттуда вниз бил кинжальный луч фонаря. Большая охота шла с переменным успехом. Лжеинженер Степаныч и его подруга Эльвира бродили по горло в воде, временами ныряя. Они ворочали коряги, шарили под камнями, пускали в ход и руки, и ноги. Рак нынче был квёлый, линялый, на приманку не шёл, вот и оставалось вытягивать его вручную из нор. Если повезёт, хватать за спинку. А не повезёт — давать сцапать себя за палец и тащить, не зевая. Благо в воде совсем не больно. Народ чай недаром советует добывать рака только в месяцы, у которых в названии есть буква «р». А нынче — июль.

— Здорово, Мгиви! — Фраерман подошёл к костру, прищурился, критически оглядел добычу в корзинке. — Да-а, не густо. Хорошо, свининкой запаслись, так-то оно вернее.

В корзине шевелили клешнями от силы с полсотни раков. Да и те сплошь мелкие, снулые. Река ни дать ни взять ограждала племенное поголовье, прятала его от двуногих чревоугодников.

— Не ловля, а онанизм. — Мгиви зябко передёрнул плечами и повёл туда-сюда лучом фонаря. — Только мёрзнем напрасно да зря батарейки жгём.[35] Я ведь им сразу сказал: ребята, не фиг баловаться, давайте лучше щёлкну…

— Щёлкну — это как? — заинтересовался Фраерман.

В это время внизу плеснула вода, и у костра нарисовались лжеинженер с подругой. Продрогшие, сопровождаемые тучами комаров.

— Ы-ы-ы-ы-ы!..

Они дружно кинулись к спасительному костру, Эльвира сразу схватилась за полотенце, а инженер задержался возле корзинки, чтобы стыдливо побросать в неё добытое. С десяток раков, на раков-то не очень похожих. Сам он, впрочем, тоже не слишком напоминал инженера. По крайней мере такого, какого изображали плакаты советских времён: в очках и белом халате, соплёй перешибить. Фраерман цепко мазнул взглядом: широкие плечи, отлично прочеканенная грудь, бугристые бицепсы… А ещё — длинная побелевшая строчка операционной штопки и милая татуировочка на плече. Там скалился выцветший череп, увенчанный надписью по-английски: «Killing is not murder».[36] Взгляд Фраермана сместился, и в душу пролилось тепло. Эльвира определённо была беглой голливудской звездой. Точёные ножки, нежная талия… ну и всё такое прочее. Сплошь синее, дрожащее, в пупырышках гусиной кожи.

— Ребята, ну, может, хорош уже дурью мучиться, а? — подбросил дров в костёр Мгиви. — Нашли экзотику! Давайте щёлкну, а потом пойдём чайку попьём. С ромом. Карибским, отвечаю… Давайте щёлкну, простудитесь!

В его голосе Фраерману послышалось искреннее сострадание.

Вместо ответа инженер усмехнулся, поставил спутницу между собой и огнём и принялся сноровисто растирать. Фраерман посмотрел, как двигались его руки, и распознал навык, которым рядовому российскому инженеру обладать опять же не полагалось.

— Ну что, согрелась? — спросил массажист. — Тогда пошли, пошарим ещё.

— Как скажешь, дорогой, — улыбнулась та. Тряхнула головой и первая направилась к воде. Комарьё взвыло от восторга и тотчас густо облепило скульптурные формы…

— Господи, за что ж он её так? — невольно сморщился Фраерман. — Что за укрощение строптивой?

— Да был у неё с Краевым грех… — усмехнулся Мгиви. Глянул на огонь, на Матвея Иосифовича и поправился: — Нет, не тот, о котором ты сразу подумал… Тут о высшей магии речь. Теперь вот искупает, старается изо всех сил. Хочет жить дружно… Да, впрочем, все хотят, дурных нет… — Фраерман непонимающе смотрел на него, и Мгиви вздохнул. — Нет, не догоняешь ты, Мотя. Совсем. Краев, он… Ну вот есть, к примеру, пахан хаты, вор отряда, смотрящий зоны, вор в законе… А как назвать человека, который стоит над всеми смотрящими, над всеми положенцами,[37] над всеми законными ворами? Да не в масштабе одного отдельно взятого государства, а всего мира в целом? Не знаешь? Я тоже не знаю… Но если перевести с блатного языка на оккультный, фамилия этого человека Краев. Он ещё не знает о своих возможностях, но, думаю, очень скоро разберётся. Вот все и хотят с ним жить дружно…

Фраерман дал ему выговориться и кивнул.

— В оккультном, Гиви, я не силён, но сегодня, похоже, Краев нашёл твой меч-кладенец, из-за которого ты двадцать лет чалил. На севере отсюда, у излучины реки, там, где лесистая горушка. Можешь забирать. Только ушки на макушке держи — немцы, похоже, пронюхали чего, завтра поутряне Приблуда садится им на хвост, чтобы внести в дело ясность. Хочешь, двигай с ним, только на дистанции, чтобы Кондрат не обиделся, не решил, что за ним секут… В общем, корешок, бери и владей. Что твоё, то твоё.

Выслушав эту новость, негр очень долго молчал.

— А помнишь, Мотя, — тихо проговорил он затем, — как мы с тобой однажды в «бочке» сидели? Как майку твою хавали? Как от зусмана дубели? Как спали «в розе»?[38] Так что одному мне этот меч теперь на фиг не нужен. Давай, корешок, свалим на пару. С песнями. Хочешь?..

— Свалим? Да ещё с песнями? Это куда? — спросил Фраерман, а сам вспомнил давнее: холод, голод, сырость, сквозняк, смертную обречённость карцера. Плесень шубой на стенах, едва живую батарею, мокрые, вонючие, до крови натирающие ноги чивильботы…[39] И хомо сапиенсы, обречённые терпеть. И другие сапиенсы, для них всё это придумавшие.

— Сам толком не знаю, — печально сознался негр. — Говорят, куда-то на новый уровень. Известно лишь, что существует дверь, а меч этот является ключом к любому замку… — Мгиви крякнул, усмехнулся, косо глянул на Фраермана. — Нет, Мотя, нет, с головкой у меня покамест порядок. Лучше вспомни классика: что наша жизнь — игра…

— Да уж, — подошёл к корзине Фраерман, вытащил членистоногого, повертел на фоне светлого неба, тронул за усы и вновь бросил в корзину. — Дверь, говоришь? На новый уровень? И где же она?

Матвей Иосифович был далеко не сентиментален, но на какой-то миг ему стало жаль рака. Сидел себе спокойно, никого не трогал, линял, наращивал хитин, а его вдруг цап — и в ШИЗО. С перспективой быть заживо сваренным. Вся жизнь — игра, а люди — карты. Кто-то козырный, кто-то битый уже, кто-то у кого-то прячется в рукаве. А кто-то вдруг возьмёт и заявит, что игра вовсе не стоит свеч. И поставит на плиту ведро с кипятком.

— В точности никому не известно, но говорят, дверь где-то тут, в болотах, совсем рядом… — Мгиви вздрогнул от холода и неудержимо зевнул. — Ты с Краевым на эту тему поговори. Или вот с ней, — ткнул он пальцем вниз в сторону реки. — Она девушка умная, начитанная, только вряд ли просто так что-нибудь скажет. Потому что не просто начитанная, но ещё и хозяйственная.

Последнюю фразу он произнёс буднично, без тени осуждения. Ну да, за всё надо платить. Бесплатный сыр — он известно где…

— Хорошая, блин, тут у нас компашка подобралась, — задумчиво заметил Фраерман. — Куда ни плюнь, в мага и волшебника попадёшь.

Давать ответ на серьёзный вопрос, заданный ему Мгиви, он сразу не собирался.

— Ну это, Мотя, как посмотреть, — усмехнулся Мгиви. — Раньше все люди были волшебниками, а магия — привычным ремеслом. Только времена изменились, и люди опустили себя ниже плинтуса. Превратились в опущенных. Теперь вот так и живут — беспомощные и слепые… — Кашлянув, он нахмурился и замолчал, потому что к костру, выбивая зубами дробь, вновь явились гореловцы.

Они принесли с собой облако голодных комаров. И жалкую пару-тройку членистоногих.

— Крокодил не ловится, не растёт кокос, — признался лжеинженер. И, яростно растираясь полотенцем, предложил: — А может, толом их? Живо повылезают небось…

На пальцах его правой руки были ясно различимы вмятины от клешней.

— Не надо толом. Надо просто щёлкнуть пальцами… — мягко, словно несообразительному ребёнку, повторил Мгиви. И глянул на часы: — О, полночь скоро… Раки, да, но товарищ режим уже велит спать… — Не удержался, зевнул, повернулся к Эльвире: — Так, ну и что скажет дама?

Ответа, впрочем, он дожидаться не стал. Даже не поднимаясь, воздел руку жестом, за которым непонятным образом увиделся целый танец, и прищёлкнул пальцами:

— Ап!

Снизу тотчас послышался плеск. Освещённая фонарём поверхность воды забурлила — и на берег реки, на самое отлогое место, гонимые неведомой силой, стали дружно выходить раки. Они лезли вверх по песчаному откосу, мимо сонных кустов, на круглую землистую проплешину, посередине которой дымил костерок. Здесь усатые рати двинулись по кругу, сворачиваясь зелёно-бурой спиралью.

— Ну что, вроде достаточно, — самым будничным тоном подытожил Мгиви. Почесал живот и снова прищёлкнул пальцами. — Ап! — Равнодушно посмотрел на раков и кивнул лжеинженеру: — Сами донесёте?

Оглянулся на Фраермана, дескать, помнишь, о чём с тобой говорили? Поразмысли на досуге-то… Поднялся и пошёл себе прочь. Такой, понимаете, волшебник-браконьер.

— Эльвира, солнышко, помогай, а то замёрзнешь, — сказал лжеинженер. Фраерман прислушался и подумал, что на магические фокусы тот явно успел насмотреться…

Мастер и Азиат. Младший марьяж

— Люди? — Мастер коротко кивнул на дверь в комнату охраны.

— Готовы. — Азиат кивнул и сделал жест, означавший самоотречённую готовность.

— Карта? — негромко продолжал Мастер.

— Выверена, — снова кивнул Мирзоев.

— Лопаты? — Мастер желал вникнуть в каждую мелочь. — Мотыги?

— Наточены, — в третий раз кивнул бывший чукча. — На алмазном кругу. — И скромно похвастался: — Можно бриться.

— Ну, хвала Богам. — Мастер вроде бы подобрел, по крайней мере отвёл от Мирзоева пронизывающий взгляд и повернулся к раскладной походной кумирне. — Особенно тебе, Лэйгун достославный…

Там курились ароматные свечи, стояли плошечки с угощением, трепетали шёлковые ленты с иероглифами, притягивающие удачу. Бронзовый Лэйгун имел тело дракона и голову человека. Говорили, что временами он бьёт себя по животу, точно по барабану, отчего и бывает на небе гром.

— Идём, — приказал Мастер и, сопровождаемый племянником и тремя телохранителями, вышел на улицу, где стояла машина. Его дух и тело были готовы, разум незамутнён, энергия ци текла без препон. Сейчас они поедут в лес, доберутся к месту силы, выкопают ключ, а дальше — лишь отыскать Портал и грудью встать возле двери.

Чтобы и белобрысые псы, и чёрные обезьяны, и красные шакалы поняли наконец, где их настоящее место…

Недоумённый и досадливый возглас племянника нарушил цепь его размышлений. Мастер вскинул глаза и увидел, что рядом с его «Тойотой Форранер» китайского разлива[40] околачивался недобрый человек.

Очень недобрый. Терминатор в милицейской форме. Зомби, свихнувшийся на почве закона. Мастеру потребовалось усилие, чтобы сохранить ясность духа и непроницаемый вид.

Незаметно уравновесив дыхание, он сконцентрировал свою ци и метнул её в недруга, прибегнув к боевому гипнозу, которым в совершенстве владел. «Тебе страшно, — веско и грозно аукнулось в сферах астрала. — Душа твоя устремилась в пятки! Чувствуешь, как замедляет бег сердце, а глаза твои наливаются мутью? И вот уже не муть их застилает, но тьма! Страшная, чернее смолы! Плотная, непроницаемая! Голова начинает раскалываться от боли, а чрево — выворачиваться наизнанку!.. Твой дух сломлен! Тебе страшно, как же тебе страшно…»

Он тут же понял, что Козодоева по-прежнему заслонял магический щит. И самое странное и пугающее было в том, что Мастер не мог даже понять, кто поставил его. И каким образом.

А русский полисмен вскинул руку к фуражке:

— Участковый уполномоченный старший прапорщик Козодоев. Документы на машину, пожалуйста.

Мастер трезво оценил результаты своих усилий и скорбно подумал, что этого человека теперь не то что гипноз — даже и силовая магия не возьмёт. Вот примитивный лом или кувалда — ещё туда-сюда, а на тонком уровне сражаться с ним было бесполезно.

Племянник протянул Козодоеву документы и ядовито поинтересовался:

— А вы что, ещё работаете в ДПС? Неужели по совместительству?

Досадная задержка, случившаяся в самом начале пути, не только ему показалась весьма скверной приметой.

— Похожая машина у нас в ориентировке проходит. По угону.[41] — Козодоев заглянул в бумаги и ровным тоном отметил: — А техосмотр-то у вас просрочен. Надо было до конца февраля, а сейчас что?.. В общем, капот откройте, пожалуйста.

В голосе явно слышалась тоска по прошлой дэпээсной жизни.

— Техосмотр будет пройден незамедлительно, — заверил Мирзоев. Раздражённо глянул на часы, нырнул в кабину, что-то там дёрнул. — Пожалуйста.

— Спасибо. — Козодоев вытащил из кармана маленький фонарик и нырнул в моторный отсек. — Так, так, так… А номерок-то на блоке у вас, похоже, перебит… Да ещё и очень неряшливо… Четвёрка — явно бывшая единица, шестёрка смахивает на пятёрку, а из тройки сделали восьмёрку…

Глаз у него был алмаз. Вот что значит отлично знать своё дело.

Мастер до последнего пытался держаться в сторонке. В самом деле, не главе же Церкви Трясины Судьбы было интересоваться какими-то цифрами на железке. Он — лицо сугубо духовное, занятое размышлениями о вечном… Однако племянник явно не справлялся, а время ждать не желало.

— Что значит — перебитый? — по-русски обратился к участковому Мастер. — Кто сказал? Вы эксперт? Криминалист? Спец по номерам? Вы даже не инспектор ГИБДД…

— Правда ваша, я всего лишь обыкновенный участковый, — кивнул Козодоев и улыбнулся. — Поэтому нам в самом деле без специалистов не обойтись. Будем вызывать ГИБДД. А пока, — он продолжал вежливо улыбаться, но голос звучал непреклонно, — попрошу вас, граждане, предъявить документы. Как у вас с регистрацией?..

…В общем, к тому времени, когда Мастер со своими — и не на «Великой стене», а на русской задрипанной «Ниве», — выехал на лесную дорогу, раннее утро давно превратилось в день.

Место силы, естественно, располагалось весьма вдалеке от каких-либо дорог. Когда пришла пора оставить автомобиль и шагать дальше пешком, выяснилось, что северный русский лес в июле месяце совсем не подарок. Вроде бы не декабрьская тайга со снегом по уши и ломающим кости морозом, но лжечукча весьма скоро затосковал о чукотской зиме. Потому что в июле, оказывается, здесь происходил самый лёт всяких тварей с неведомыми названиями, и все как одна — жутко кусачие. И с прекрасным обонянием — запах пота чуют за десять вёрст. Очень скоро насекомые довели до белого каления всех спутников Мастера. Лишь этот великий человек шёл спокойно, не тревожимый крылатой ордой. Он и болота, чавкавшего под ногами, словно не замечал; телохранители позже клялись, будто он даже не испачкал вышитые сапожки…

Через каждый ли[42] приходилось останавливаться и выверять курс. Азиат мучился с огромным, цзиней[43] в десять, старинным бронзовым компасом. Он не понимал, отчего лишь этот раритет мог указать им истинную дорогу, а Дядя, словно в насмешку, ещё и поправлял его, не иначе, сверяясь с силовыми линиями тонких энергий…

Мирзоев вздохнул с большим облегчением, когда наконец перед ними открылась излучина торфяной речки с нависшей над нею лесистой горушкой, кривобокой, словно её наподдал ногой великан.

Увы, радость была недолгой. На склоне горушки размеренно взблёскивала на солнце лопата, и Мирзоев очень нехорошими словами вспомнил участкового Козодоева, устроившего им задержку. Однако потом Азиат присмотрелся, и милиционер был отчасти прощён. Некто, взявшийся осваивать заветное место, начал свою деятельность далеко не сегодняшним утром. То тут, то там между чахлыми соснами на склонах горушки виднелись шурфы. За один день столько не выкопаешь.

Укрывшись в кустах, Мастер приложил ладони к глазам, со зловещей медлительностью отнял их — и всмотрелся. Ему не был нужен бинокль.

Лопату держал в руках белобрысый пёс, по морде видно — шелудивая дворняга. Он работал с каким-то исступлением, точно его подгонял невидимый хлыст.

«Так, так… — ещё пристальней, превратив зрачки в две горизонтальные щёлки, вгляделся Мастер, и его губы презрительно скривились. — Вот это урод…»

Не просто белобрысый (что уже само по себе было уродством), не просто плюгавый — человек выглядел ещё и фальшивым, как бы слепленным из разнородных кусков. Было похоже то ли на еврейскую магию, то ли на немецкое колдовство — низшие виды волшебного искусства Мастер не считал нужным различать. Да этого в любом случае и не требовалось. Судьба ублюдка была решена, его жалкий жизненный путь завершился.

— Говоришь, бриться можно? — посмотрел на племянника Мастер, и тот не сразу сообразил, о чём шла речь. А Дядюшка уже отдал приказ: — Проверь.

Конечно, он мог бы одним малозаметным движением брови заставить ничтожество упокоиться в уютном омуте под обрывом, но злоупотреблять магией не хотел. Каждое подобное действие оставляло метку, весьма даже внятную для любого, не чуждого тонких миров. Не хватало ещё наследить у самого места, где лежал ключ. Что ж, грубо-материальным тоже не следовало пренебрегать…

— Сейчас, Дядюшка, сейчас проверим… — отозвался лжечукча.

Охранники, давно уже скучавшие без настоящего дела, с готовностью закивали. Лопаты в сильных руках стали совершать движения, ясно говорившие мало-мальски просвещённому взгляду, каким грозным оружием может становиться любой бытовой инструмент… Но в это самое время — неисповедимы пути Высших Сил! — из леса вышли мужчина, женщина и собака.

Все трое — истинные, без подмесу, арийцы.

…Ах, любезный читатель! Лет, наверное, уже пятнадцать назад некий не отмеченный добродетелями журналист, рассуждая о творчестве русского художника, написал фразу о его «прорыве в чугунный тевтонский эпос». За что и был (журналист, не художник) немедленно размазан по стенке авторами этих строк. Можешь, писали мы, сколько угодно осуждать увлечение живописца германскими древностями, но эпос-то тут при чём? И как бы тебе, милый, понравилось, если бы такую вот плюху походя закатили русскому эпосу?

Это мы к тому, что ежели журналист, чья фамилия по прошествии лет нами благополучно забылась, из всех немецких женщин был знаком единственно с той, что вышла к нашим героям из леса, авторам впору извиняться и смиренно брать обратно свои слова. Эту даму можно было бы назвать статной и даже красивой, если бы не два пуда явно лишнего веса, которые делали облик могучей немецкой воительницы едва ли не карикатурным. Примерно такими злые авторы «дружеских» шаржей изображают отъевшихся оперных див в роли вагнеровских валькирий.

Спутник этой выдающейся дамы выглядел сбежавшим с той же театральной сцены — Зигфрид, давно переставший влезать в собственные доспехи. Из троих «истинных арийцев» он был самым… обыкновенным, что ли. По крайней мере, взгляд притягивал гораздо меньше, чем бежавший впереди пёс.

Этот пёс в общем и целом выглядел немецкой овчаркой, но такой, что при виде его слухи об успехах фашистских биологов, вроде бы успешно скрестивших собаку с африканской гиеной, уже не казались выдумками чистой воды. Кругловатые уши, жуткие челюсти, невероятно мощная передняя часть при резко скошенном крупе… Выставочный экземпляр овчарки Дауфмана с родословной прямо из Освенцима и Дахау![44]

— Дьявол, — шёпотом отреагировал Мастер. И покосился на Азиата: — Все дьяволы преисподней! Как тебе это нравится, а?

— Мне это, Дядюшка, совсем не нравится, — честно признался лжечукча. — Парочка ещё та, валет и дама… Не что-нибудь, а марьяж. Хорошо хоть, что младший…

Он сразу как-то поскучнел, насупился, сделался меньше ростом. Чувствовалось, что с блондинкой и с её спутниками — обоими — он познакомился не сегодня. И знакомство ему никакого удовольствия не доставило.

Арийцы тем временем подошли поближе, и дама заговорила по-китайски:

— А что это приверженцы Трясины Судьбы тут делают, а? Шли бы вы, узкоглазые, в своё болото!

Дауфман зарычал, натягивая поводок.

— А от кого я это слышу? — немного делано удивился Мастер. — Может, от тех, кто уже разок совался сюда, да мало что получилось? Вы бы не шумели, фрау, здесь вам не оккупированная Европа. А за «узкоглазых» отдельный спрос будет…

— Ты что это себе позволяешь, валет? — встрял плечистый европеец. — Или забыл, сукин сын, что разговариваешь с дамой?

«Вот именно, с дамой, — мстительно подумал Мирзоев. — И с валетом при ней. Да ещё битым…»

— Ну так пусть она меня своей картой покроет. Если сможет, — показал зубы Мастер и зло, совсем не величественно сплюнул, став похожим на уголовного авторитета. — Где хотим, там и гуляем. Здесь Россия, свободная страна.

— Я тебя, узкоглазый гад, крыть не буду. Это сделает моя собака, — суживая глаза, прошипела блондинка. И, к удивлению лжечукчи, вместо ожидаемого «фас!» дала рычащему псу вполне выставочную команду: — Зигги! Зубы!

Кобель послушно ощерился, показывая действительно страшные зубы. Немка же вдруг сунула руку в слюнявую пасть, после чего провела мокрой ладонью вдоль длинного, непонятно откуда выхваченного клинка. Что она имела в виду, оставалось не очень ясно, только вот попадать под этот нож Азиату расхотелось окончательно.

— Ну что, Конфуций недоделанный? — хищно осведомилась фрау. — Ещё поговорим?

Её спутник перебросил на руку куртку, висевшую на плече, и под защитного цвета материей обрисовался узнаваемый силуэт немецкого автомата. Землекоп же внезапно бросил работу — и попёр вперёд, держа свою лопату как штык:

— Суки позорные, падлы! Всех раздербаню, ушатаю, на ноль помножу! Очко порву на немецкий крест, век воли не видать!

Вот такой шофёр-немец, водитель элегантного «БМВ», умевший, оказывается, выражаться со всей проникновенностью российского зэка. Кричал он очень напористо, на высоких тонах. Кто понимал, слышал сразу — это был голос не фраера, это был голос вора.

— Всё, племянничек, отходим, — сделал правильные выводы Мастер (а иначе он бы Мастером не был). — Ладно, ладно, коллеги, пусть будет по-вашему. Мы уходим. Можете в своё удовольствие рыть себе могилу…

— Вон отсюда! — рассекла воздух ножом блондинка. Лезвие свистнуло, с него полетели капли собачьей слюны, неведомо что в себе содержавшей, и Мирзоеву понадобилось усилие, чтобы не шарахнуться прочь. — Ещё раз сунешься, пожалеешь! Чёрного короля натравлю. Или забыл, как ты подставил его во время Первой-то Опиумной войны.[45]

Мастер молча развернулся и широко зашагал прочь. Когда сталкиваются настоящие Силы, могучие охранники с отточенными лопатами становятся подобны осенней листве, кружащейся на ветру.

Когда за спиной осталось не менее двух ли, Дядя остановился передохнуть и сказал:

— Подлинное мужество не выставляется напоказ. Копилка цела, когда она пуста. Благородный муж предпочтёт отсутствующее наличному. Он примет то, в чём чего-то недостаёт, и отвернётся от того, что уже закончено, ибо понимает в душе, что всё находится в хаосе дао. — Он посмотрел на Азиата, на притихшую охрану и ткнул пальцем назад. Движение было исполнено такой мощи, что, попадись под палец кровельный лист, в нём осталась бы дыра. — Пусть роют! Когда они закончат, придём мы. Придём и возьмём своё. Но вначале, — тут он снова кинул взгляд на Мирзоева, — нужно организовать наблюдение. Я хочу знать всё об этом их шофёре! А главное, сколько и на какую глубину он нарыл своих шурфов. Ясно? Очень хорошо… Вот ты, дорогой племянник, и займёшься. Ибо, когда от дерева остаётся только корень, видно, что красота его кроны — бренная слава. Когда человек лежит в гробу, становится ясно, что почести и богатства суть пустяки. Да, власть и выгода, блеск и слава: кто не касается их, тот воистину чист. Но тот, кто касается и при этом не имеет на себе грязи, чист вдвойне. И где бьёт источник таинственного благочестия, смывающий в одночасье всю скверну души?

В это самое время у холма тоже шёл разговор, правда, без восточной премудрости.

— Чтоб они сдохли, жёлтые скоты, — в последний раз выругалась блондинка и вытерла нож о рукав куртки, видимо ничуть не боясь то ли отравы, то ли заразы, что могла перейти на него из пасти дауфмана. Спрятала клинок и обратилась к притихшему землекопу. — Ганс, вы не могли бы рыть побыстрее?

На самом деле это был не вопрос, а приказ.

— О, моя владетельная госпожа… — зримо приуныл тот, сплюнул и сделался похожим на хорька. Только не в курятнике, в капкане. — Быстрее никак. Потому что глина. Проклятая кембрийская глина. А ещё жара, солнце, насекомые… Мне бы напарника, госпожа…

— А что, это мысль, — обрадовался спутник «валькирии». — Может, поговорить с русскими? А потом устроить им блицкриг — забрать меч и с концами? Надо же когда-то взять реванш. А то они дважды брали Берлин, мы же… А?

— Эрик, Эрик, вечно вы со своим патриотизмом, — укоризненно глянула на него блондинка. — Мы все здесь отлично знаем, что дружба с русскими до добра не доводит. Как и блицкриг, даже освящённый именем Барбароссы… Нет, договоры с русскими нужно оставить на крайний случай, когда другого выхода нет… — И она прикусила тонкую губу, смерив землекопа властным взглядом. — А ведь сегодня ночью полнолуние, уважаемый герр Опопельбаум. Вам это ни о чём не говорит?

В холодных нордических глазах горели огоньки.

— Говорит, моя госпожа, — вздохнул землекоп. — Ещё как говорит.

Хищное, хитрое лицо хорька печально вытянулось. В полнолуние будет не до разговоров. Полнолуние поставит на четвереньки и отправит в ударный марш-бросок. Выплёскивать бешеную энергию, которой зарядит его трансформация. Он будет выть и мчаться, не разбирая дороги, непременно пустит кому-нибудь кровь, в общем, натворит всякого криминала. Да ещё и плохо запомнит, что с ним происходило…

— Ну вот и отлично, — скупо похвалила блондинка. — Сегодня после трансформации возьмёте след, влезете в логово желтомордых и нагадите им, как вы это умеете. Всё ясно?

— А утром я приготовлю вам раствор, — кивнул её спутник. — Мы сделаем плановую инъекцию. И у вас, мой дорогой герр Опопельбаум, до следующего укола пропадут ночные кошмары, а заодно и мучительные боли в пояснице. Уж будьте уверены, с концентрацией я не ошибусь…

И он сделал жест, как бы нажимая на шток воображаемого шприца. Кто другой содрогнулся бы, но землекоп лишь вытянулся по струнке:

— Яволь, мой штандартенфюрер! — Он щёлкнул каблуками и взял лопату «на караул». — Ваш приказ будет исполнен. Свой позор представители низшей расы будут отмывать долго…

Тихон и прочие. Моменты истины

Раков варили в железной двухсотлитровой бочке, да и то понадобилось несколько заходов. Варили по всей науке — в густо посоленной воде, с большим количеством укропа, до радикально красного цвета, когда между спинками и шейками страдальцев образуется ясно различимая трещина. Ещё в меню праздничного обеда значились рис, бастурма и ядрёный «русский» квас из импортного концентрата. По общему мнению, с этим квасом достойно мог конкурировать лишь «традиционный» ржаной хлеб, выпекаемый у нас из финского полуфабриката. Водку, приготовленную по особому рецепту, пока держали в строгом секрете и в разговорах старались не упоминать, дабы не подавать дурной пример детям. И без того — трудным…

— Ну, Олег Петрович, за тебя! — с чувством поднял кружку кваса Фраерман. — Чтобы и дальше все наши были живы-здоровы… Ура!

— Ура! — подхватил народ и дружно взялся за раков. Ярко-красных, очень горячих и упоительно многочисленных. На время воцарилась тишина, нарушаемая лишь вкусным хрустом хитина. Хрустело, кстати, не только кругом стола, но и под ним. Там, при всемерном содействии Краева и Варенцовой, трудился Тихон. Он, оказывается, тоже раков уважал и потрошил их сноровисто, не хуже норки или ондатры.[46] Чего удивляться-то: порода, по крайней мере по батюшке, — камышовый кот.

— Эльвира, будьте так добры, передайте горчицу, — первым нарушил тишину Наливайко, с благодарностью кивнул и несколько покривил душой: — Ваши раки великолепны… А главное, кто бы мог подумать, что их столько в этой речушке!

На самом деле раки, если брать каждого по отдельности, были очень даже средненькие. И по части мясистости, и в том, что касалось поварского искусства, — зря ли Василию Петровичу понадобилась горчица. У себя-то дома в Питере профессор покупал членистоногих сам, а доводила их до нужных кулинарных кондиций Тамара Павловна. И между прочим, в кипяток живьём никого не швыряла. Топила жертв гастрономии в молоке, дожидалась, пока раки заснут, а затем варила до покраснения в пиве, вдвое разведённом чистейшей талой водичкой. Причём пиво она выбирала непременно бутылочное, круто солила, а уж что касается специй… Наливайко подцепил из тазика очередного рака и даже вздохнул. Дома этот несчастный ещё долго томился бы в сметане с французской булкой, на медленном огне, пока ставшую красной подливу не придёт пора смешивать с белым вином, и тогда-то… Ах, Тамара Павловна, Тамара Павловна, милая, любимая жена, затейница и забавница, на все руки мастерица… И это помимо того, что ещё и врач Божией милостью.

Наливайко разговаривал с ней на той неделе, когда ездил в Пещёрку. Супруга собиралась в столицу. По делу государственной важности. Она не позволила себе даже намёка, но в долговременном браке между любящими мужем и женой устанавливается особая связь. Лучшая в стране специалистка по мужскому благополучию как раз сейчас, вероятно, держала в маленьких надёжных руках самый что ни есть пульс Родины. И скорее всего, даже ласково вразумляла его великого и ужасного обладателя, чьё имя лучше было не упоминать всуе: э, батенька, совсем себя не бережёте…

Тогда как законный муж кормил своей кровью всяческий гнус в лесной глухомани…

— Уважаемый профессор, я тут практически ни при чём, — распугав его мысли, улыбнулась Бьянка, она же Эльвира. Василий Петрович даже не сразу сообразил, о чём она говорила, и вскинул глаза, а Бьянка весело продолжала: — Мой номер в табели о раках четырнадцатый! Настоящий генералиссимус членистоногих у нас… — Она вскрыла очередной панцирь, слизнула икру, обвела глазами стол и вопросительно посмотрела на Фраермана: — Матвей Иосифович, а где же наш Мгиви? Этот сын чёрной Африки, отлично знающий, где зимуют русские раки?

— Мне генералиссимус докладывать не обязан, — отшутился Фраерман. Хлебнул квасу и принялся разделывать приглянувшегося рака. Правду сказать, шутки шутками, а вопрос Бьянки вверг его в некоторую задумчивость. В самом деле, Мгиви и Кондрат как ушли с утра, так и не возвращались. Не было за столом и немцев. Они поздравили Олега с выздоровлением, запаслись сухим пайком и свалили, сославшись на какие-то срочные дела. Как возьмут ещё да устроят в лесу фестиваль большой немецко-русско-африканской дружбы…

Раков сменили рис, свинина и опять-таки квас. Когда есть стало окончательно невмоготу, Коля Борода вздохнул и улёгся на алтарь реальной мужской дружбы.

— Отряд, подъём! — скомандовал он своим трудным подросткам. — Через пять минут собираемся у «Газели». Едем в Пещёрку на выступление китайского цирка. Будут мастера ушу, заклинатели змей, акробаты и гениальный иллюзионист, как бишь его… Сун Чай. Всё, время пошло!

На бородатом Колином лице было ясно написано: если не вернусь, считайте меня коммунистом. А если вернусь — налить не забудьте!

Когда «Газель» затарахтела и отбыла, на столе появились баночный «Будвайзер», «Алазанская долина», армянский коньяк и газированное вино, всё ещё именуемое «Советским Шампанским». И наконец, в качестве венца творения, возник сияющий Песцов. Он волок сорокалитровый молочный бидон. В посудине, от которой, наверное, ещё нескоро отлипнет прозвание «голубой мечты самогонщика»,[47] плескался не огненный первач, но алкоголь «Кристалл», умело и заботливо доведённый до удобоваримых кондиций. То есть пропущенный через уголь, подвергнутый кипячению и горячим настоянный на благородном можжевельнике. В общем, всемирные производители джина, отведайте и удавитесь!

— Итак, братцы, дубль два, — снова начал Фраерман, поднял кружку и, по-ленински прищурившись в сторону Краева, показал все свои фиксы. — Олег Петрович, вот теперь действительно за тебя. Ура!

Скоро общество начало разбиваться на кружки по интересам, послышались беседы за жизнь и разговоры по душам. А почему бы и нет? Все свои, никто никому не должен, и делить нечего…

— Ну-ка, иди, иди сюда… — говорила Бьянка Тихону, улыбалась, как девчонка, и осторожно водила вдоль рыжего хребта пальцем. — И никакой ты не камышовый, ты просто самозванец… Тоже мне древнее священное животное. Да тебя фараоны к камышам и на версту бы не подпустили.[48] Ладно, хоть ты и с помойки, я всё равно тебя люблю. Иди сюда, говорю, давай пободаемся…

Тихон бодаться не захотел. Перевернулся на спину и принялся ловить её руку. Лапы у грозного охотника были мягкие и щекотные.

«Я те дам — с помойки, — почти нежно про себя обратилась к Бьянке Оксана. — Сама ты с помойки. Ты бы видела, как он меня от этой… от мурры оборонял. У тебя такого кота нет…»

— И вот иду это я вечером парком после тренировки, — рассказывал ей Песцов, и его пальцы рассеянно комкали алюминиевую кружку, как будто это был бумажный стаканчик. — Луна с неба светит, сирень по сторонам дорожки цветёт, даже соловей где-то поёт… Красота, благолепие. И вдруг слышу за сиренью — крик. Вернее, стон. Женский. А я устал, жрать охота, завтра на службу вставать… Нет бы плюнуть, пройти, просто ускорить шаг. Так ведь не плюнул, мимо не прошёл, что с дурака взять… Ломанулся сквозь кусты — и что же вижу? Полянка, стоит белый «Лексус», и на заднем сиденье насилуют девчонку. Натурально насилуют — один ублюдок держит, а другой так и семафорит голым задом сквозь открытую дверцу. Я даже огляделся — может, кино снимают? Сериал какой-нибудь средней паршивости про бандитов?..

Нет, такую мать, ни камеры, ни софитов… Ладно, подхожу и для начала вынимаю голозадого из машины. Он брыкаться, я ему в пах, чтобы было что вспомнить. Второй мозги протёр — и тоже на меня, не так чтобы сильно умеючи, но с ножичком. Тут уже я озверел, «отдал якоря»[49] и перестал их жалеть. Туда-сюда — девчонка бежать, зато являются наши доблестные менты. И вот картина маслом: спецназ ГРУ и два мирных россиянина с тяжёлыми телесными. Причём, как скоро выясняется, папаши у обоих — на крыльях не долететь…

— Да ты и в самом деле террорист, — следя одним глазом за Тихоном, усмехнулась Оксана. Налила Песцову облагороженной водки, подумала, плеснула себе. — По ящику-то как есть правду сказали…

— Да какой я, на фиг, террорист. — Песцов выпил залпом, зажмурился, тряхнул головой и потянулся я за огурчиком. — Тоже, нашли Усаму бен Ладена! Киллер я, обыкновенный киллер…

В самый разгар веселья, когда Бьянка уже выучила кота садиться «сусликом», а Наливайко с Краевым добрались до второй миллисекунды Большого Взрыва,[50] появился Мгиви. Угрюмый, неразговорчивый и голодный как волк. Молча выпил штрафную бывшего «Кристалла», не задумываясь о последствиях, добавил коньяка и, даже не взглянув в сторону раков, пододвинул поближе рис и бастурму. В эти мгновения плюгавый негр был похож на свирепого дикого воина, уминающего кускус из бедолаги-миссионера. Матвей Иосифович хотел было подступиться с расспросами, но передумал. Пусть поест человек. Может, подобреет…

Тихону между тем наскучило дрессироваться, он поднял рыжий хвост и скрылся в кустах. Бьянка зачерпнула из бидона и подобралась к Варенцовой:

— Будешь?

— А как же, — кивнула та. — Наливай.

Чокнулись, выпили, четвертовали апельсин, и Бьянка ностальгически вздохнула:

— И всё равно с фалернским не сравнить…

На полном серьёзе сказала, без намёка на прикол.

— Фалернским? — поперхнулась Варенцова. Привыкнуть к чудесам оказалось невозможно. — Так его же ещё вроде при Иисусе пили?..

«Сладкой горечью Фалерна чашу мне наполни, мальчик…» — завертелась у неё в голове неведомо как и когда подхваченная строка.

— Ну да, и финиками закусывали, — кивнула Бьянка. — Помню, был один кабак у Аппиевой дороги,[51] а в нем гулял центурион-промипил…[52] Ох, до чего же на него был похож. — Изящный пальчик с прилипшей к ногтю рыжей шерстинкой указал на гордого Песцова, который только что рукой на спор выставил донышко в бутылке коньяка.[53] — Такой же орёл… И дурак такой же…

Варенцова посмотрела на Бьянку и вдруг преисполнилась жалости.

— Господи, мать, за что же это тебя так?.. — вырвалось у неё. — Ведь столько сотен лет небось одно и то же. Я б удавилась…

Бьянка в ответ кивнула с редкой для себя искренностью.

— Да, увы… Всё одно и то же — боль и ложь, кровь и злоба. Доброты в этом мире, увы, не прибывает… Давай выпьем, а? На брудершафт?..

— А то, — согласилась Варенцова. — Наливай.

Мгиви тем временем доел свинину, мистически замещавшую плоть мученика-миссионера, и, действительно подобрев, сам обратился к Фраерману. Правда, начал издалека.

— А кореш этот твой, Мотя, — проговорил он, — мужик что надо. Кремень. Как залёг с утра, так и бдит… Я вот не выдержал, слинял, а он всё на боевом посту. Знаешь, какие там комары? — И, подхватив каждой ладонью по раку, он поднял их над курчавой головой. — Вот такие, Мотя, вот такие. Только не красные, а белые. Тьфу, серые…

Водку с коньяком он намешал всё-таки зря.

— Мгиви, хорош про комаров. И про Кондрата хорош, я и так всё про него знаю, — кивнул Фраерман. — Ты давай дело рассказывай. Где, кто, чего, как… Давай, не томи.

— А рассказывать особо и нечего, — нахмурился Мгиви. — Паршиво дело. Немцы пробили место, рулила уже пробивает шурфы, а ещё, судя по всему, на клинок раскатали губищу жёлтые. И это, можешь мне поверить, всего хреновее. Самая зловредная масть. Алчная, хитрая, тёртая и правил не признаёт. Мы с братом когда-то имели с ними дело… Ну… — тут Мгиви замялся, — в смысле, ещё до того, как он напорол косяков.

О брате-близнеце, чьё имя от его собственного отличалось лишь одной буквой, он не упоминал почти никогда. Фраерман понял, что наступил редкий момент откровенности. Тем более что толстогубое лицо отразило сложную гамму сменявших друг друга чувств, от сожаления до ненависти.

— Косяков, говоришь? — негромко спросил Фраерман. «Каких? — добавил он мысленно. — Своих киданул? Вышел на связь к ментам?[54] Общак не уберёг? Или вовсе по лохматой статье?[55]»

— Да ну тебя, Мотя, такие гадости и за столом, — содрогнулся Мгиви. Водка и коньяк в его крови явно пустились в пляс, он даже не понял, что Фраерман ничего не произнёс вслух. — Мой брат нарушил табу. Он вошёл в Змеиную пещеру, и в него вселился дух дракона…

— Ты, брат, закусывай давай, — с облегчением перевёл дух Фраерман. Какая-то пещера, табу — всё это было далеко и неправда. — А то, знаешь, мистика твоя под водочку что-то не катит…

— Под водочку, может, действительно не катит, но вы бы, Матвей Иосифович, не отмахивались, — хмуро прогудел Наливайко. — Гесиод-то[56] в своей «Войне титанов» о чём пишет? О войне землян с богами-драконами. Об этом же сообщает и Библия, живописуя битву ратей Михаила Архангела с воинством Люцифера. А египетские мифы о противостоянии Осириса и чудовища Сета? А наш Добрыня свет Никитич с кем тягался? Со Змеем Горынычем… Да и Георгий, который Победоносец, не кого-нибудь пронзает копьём — опять Змея… В общем, кто говорит, что дыма без огня не бывает, тот никогда не разжигал костёр в мокром лесу… А, Олег Петрович? — обратился он к Краеву. — Что скажете?

Как легко решаются вселенские вопросы в отличный денёк, за вкусной свининой, сдобренной любовно приготовленными напитками… Ничто не препятствует свободному течению мыслей.

— Что скажу… — Краев сдержанно улыбнулся, кивнул и чокнулся с Наливайко. — Будем, Василий Петрович, здоровы… Что же касается дракона, согласен, с ними дело нечисто. Меня, понимаете, эта проблема тоже интересовала… Археологи говорят, что изображения дракона вдруг появляются около двенадцати тысяч лет назад, причём у всех народов одновременно. Уже интересно, так? У египтян, шумеров, китайцев, индийцев, ацтеков, майя, на Крайнем Севере, у австралийских аборигенов… Причём сразу становится в искусстве главным героем. С чего бы?

— А по Моим наблюдениям, тема драконов напрямую связана с темой великанов, — поддержал Наливайко. — То есть где одни, там обязательно ищи и других. Между прочим, в течение всей обозримой истории то тут, то там находили исполинские черепа и кости… Магеллан своими собственными глазами видел племя великанов на Огненной Земле. Араб Ибн Фадлан, который про варягов и руссов писал, общался с человеком шести метров роста, сидевшим в плену у хазарского царя. А библейские Рефаимы? Исполины, жившие ещё при Сауле с Давидом? Тот же Голиаф… Я уже не говорю про Мулдашева с его открытиями в Тибете. Вот скажите мне, кто-нибудь задумывался над русским выражением «семь пядей во лбу»? Неплохой такой лобик шириной около метра…

— Хорошая мишень, — кивнул прислушавшийся Песцов.

— Косая сажень в плечах, — продолжал Наливайко. — Голова как котёл, ладонь как лопата. Святогор и Микула Селянинович, макушкой достававший до небес…

— Причём кто-то из них, Вася, явно сотворил твою породу, — с улыбкой заметил Фраерман. — Осталось дождаться дракона…

Он хотел сказать что-то ещё, но замолк, не договорив, и вдруг сделался очень серьёзен. Он увидел Приблуду. Тот курил, стоя возле удобств, и, не приближаясь к столу, смотрел на Матвея Иосифовича очень многозначительным взглядом. Как видно, имел разговор, для чужих ушей вовсе не предназначенный…

— Момент, — извинился Фраерман. Встал и направился к туалету. — Ну, здорово, конспиратор хренов… Лучше места-то не нашёл?

Очень уважительно сказал, с дружеской интонацией. То, что Приблуда убил целый день в обществе комаров и не жравши, внушало уважение. Правду Мгиви сказал, кремень, редкостная порода. С таким хоть в бой, хоть в разведку, хоть на дело, хоть в групповой побег… Хоть с песней на этап. Не подведёт.

— Какие дела, такое и место, — буркнул Кондрат. Нахмурился и перешёл к деталям. — Значит, пахан, так… Фрицы что-то надыбали и копают холм у излучины реки на север отсюда. А режим у них такой, что люди нормальные там в пахоте, словно черти. Руль вон ихний по окрасу чистый вор, а наяривает лопатой, как последняя шкварота.[57] Однако главная засада в том, что там ещё и узкоплёночные шныряют. То ли мимоза, то ли лямло,[58] и, чует моё сердце, разборки с фрицами по полной у них ещё впереди… Оно нам надо? — Кондрат засопел, свёл брови и выдал, как записной пацифист: — Не надо, пахан! Ни в жилу, ни в кость, ни в масть, ни в пику, ни в тую…

Вот ведь до чего довела жизнь человека. Небось в молодости Кондрат частенько брался за нож, а бывало, что и за ступер — отточенный металлический прут. Оттого и заработал свой погремок, который многие теперь считали фамилией.[59]

— Да, оно нам не надо, — кивнул Фраерман. — Лады, корешок, рахмат. Ну что, пойдём хавать. Пиво, водочка, свинина и раки. Ешь не хочу!

И он кивнул в сторону закопчённой бочки с плавающими в бульоне красными членистоногими. Это не считая хитиновой баррикады, аккуратно сложенной на брезенте.

— Пиво… — встрепенулся Кондрат и с чувством выполненного долга устремился к столу. — Привет честной компании! Налейте голодающему Поволжья…

Бьянка с Варенцовой между тем давно уже перестали думать о талиях — закусывали от души. Они не снисходили в своём разговоре до таких мелочей, как исполины, драконы, египетские Божества и Большой Взрыв. Их волновало действительно насущное: мода, здоровье, прекрасное, мужики, чувства, физиология, режимы, диеты. В этом плане суровая полковница и куртизанка обнаружили одна в другой родственные души.

— Ах, ты только представь… — качала головой Бьянка, и волнующие воспоминания туманили её взгляд. — Я была в короткой эпоксиде,[60] без мастодетона,[61] в изящных, почти не существующих сандалиях из кожи антилопы. На голове у меня была диадема вот с такими, ей-богу не вру, бриллиантами. Хотя, по правде говоря, египетская сетка[62] мне нравится куда больше. Она такая сексуальная. И тогда Хатшепсут…

— С вот такими бриллиантами? Ну, мать, ты даёшь. — Варенцова грозила ей пальцем и потягивала вино. — Насчет сетки не знаю, а чулки в крупную сетку этой твоей Хатшепсут точно пригодились бы. Особенно чёрные. Особенно если с мини, при декольте и на каблуках…

Оксана давно выучилась пить, практически не пьянея. Вот и теперь её сознание как бы раздвоилось. С одной стороны, ей было по-настоящему хорошо: выздоровевший Олег, тёплая атмосфера, милые люди… Ну и что, что плюющие на закон… Другая же половина сознания, как всегда практичная и трезвая, даже не шептала — орала в оба уха: «Да делай же что-нибудь, дура! Делай немедленно! Тебя, дезертиршу, с собаками будут искать! Всей псарней! Таких, как ты, система в свободный полёт не очень-то отпускает. Сцапают — пикнуть не успеешь! И бороться бессмысленно, на то она и система. А раз так, значит, нужно валить, причём не откладывая. Вот только куда? Ни денег, ни документов, ни связей, ни завалященького олигарха в друзьях. Вообще никого, кроме Краева с Тишкой…»

Она привычно поискала глазами кота. Тихон шастал себе где-то в кустах. Потом, видно, соскучился и вышел обратно к людям. Хвост у него был густо перемазан живицей, в зубах красовалась большая полёвка. Походка у Тихона была гордая, чуточку усталая. Он глядел триумфатором, явно ожидая аплодисментов.

— Ну, спасибо, хоть не гадюку… — В первый миг его появления Оксане померещилась мурра. — Плюнь немедленно! От них гепатит!

— А, это ты, самозванец, — обернулась Бьянка. — Добытчик! Что это у тебя там? А-а, мышка-норушка, которая с лисичкой-сестричкой? Ну, молодец…

— Почему самозванец? — вяло удивилась Баренцева. — А ну, гад хвостатый, плюнь немедленно, говорю!

«„Не продадите ли мне эту серёжку? — вдруг без предупреждения выдало подсознание. — Эти боттен, мешок или верёвку?“ Ага, к вопросу об олигархах, — мысленно кивнула Оксана. — Которые велят вписать нужное количество нулей и выбрать банк за границей. Не, ребята, не хочу я к вам, не хочу. А в Пещёрку, где умеют кому надо подложить Эриманфского вепря, кажется, уже не могу. Боты-чоботы… Бабушка… бабушка Ерофеевна…»

— А кто же, как не самозванец, — говорила между тем Бьянка. — У нас в камышах с таким засмеяли бы. Ну, разве что в эпоху Древнего Царства…

Похоже, водка плюс коньяк даже и для неё оказались не вполне Божьей росой.

— Слушай, мать, а не пойти ли нам с тобой на речку? — загорелась вдруг Варенцова. — Освежимся, воздухом подышим, а заодно и котика проверим, как он в плане камышей. Эй, живоглот! — окликнула она Тихона. — Пойдёшь?

— Конечно пойдёт, — решила за кота Бьянка. — А мы с тобой искупаемся на брудершафт… непременно нагишом… Интересно, здесь водятся водяные?

«Девочки, девочки, вы только мне как-нибудь без спасения на водах…» — проводил их заботливым взглядом Фраерман. И обратился к Приблуде:

— А что это, Кондатий, всё немцев не видно? До сих пор роют?

Мгиви, в очередной раз подносивший кружку ко рту, при этих словах вздрогнул, поперхнулся, однако всё же допил и с обновлённой яростью принялся жевать. Какой миссионер? Мгиви определённо пожирал кого-то из арийцев. Да не запечённого с пряностями, а живьём.

— Не, пахан, тьфу, Матвей Иосифович, — оторвался от миски Кондратий. — У них роет только руль, ну, я ж рассказывал, который в натуре вор. Изенбровка и фриц только с понтом ценные указания отдают. Совсем ушатали парня, еле до палатки дополз. А самим всего делов, что кобелину выгуливать. Бог даст, докандыбаются до ближайшего болота…

«Мало что фашисты, мало что ложкомойники, так ещё и мордуют правильных людей, — верно истолковал его слова Фраерман. — Ох, доиграются… В лесу медведь прокурор. К тому же очень может быть, что не перевелись и партизаны…»

Он в последний раз наполнил опустевшую кружку.

— Ну, братцы, чтобы всё было ёлочкой… — Выпил, испытующе посмотрел на Мгиви. — Ну и что будем делать, вождь? С немцами? По мне — давайте не будем. А если уж будем, то давайте…

— Что делать, что делать… Рыть, — отозвался Мгиви, и его глаза неоновыми огоньками блеснули в полутьме. — Я этот холм насквозь вижу. Мне шурфы и карты не нужны… Если навалиться бригадой, втроём-вчетвером, часа за два управимся. Рыть нужно в ложбине, под кривой сосной, точно на юго-востоке. Блиндаж там, в натуре. Там он, спинным мозгом чую… Где-то на глубине метра два…

— Слышали, мужчины? — улыбнулся Фраерман. — Требуются добровольцы в бригаду, утереть фрицам нос. Трое, а лучше четверо. — Почесал затылок, показал золотые зубы. — Нет, нет, Кондратий, ты сиди, от работы кони дохнут. А мы, — посмотрел он на Краева, Мгиви, Наливайко и Песцова, — после ужина, благословясь…

Коля Борода в его планах не фигурировал. По мнению Матвея Иосифовича, общение с трудными детьми было эквивалентно космическому полёту. Вот и пускай, словно космонавт, спокойно восстанавливает силы. Пригодятся небось…

Песцов. Люди и зверолюди

— Ну и что будем делать? — Фраерман глянул на часы, нахмурился и обвёл общество глазами. — Ох, не нравится мне всё это. Не люблю непоняток…

Было отчего встревожиться. Доктор Эльза Киндерманн с её учёным секретарём точно провалились сквозь землю. Не были на ужине, не появились к отбою, не отзывались даже сейчас, хотя время близилось к полуночи. Почём знать, может, холм сторожат? Залегли тандемом и бдят в четыре глаза, не моргая? Вот уж будет международное сотрудничество — век не отмоешься. И то если обойдётся без пулемёта…

Кстати, о пулемёте.

— А нам что, — отозвался Коля Борода. Зевнул и потянулся к старому, проверенному MG-42.[63] — В крайнем случае посмотрим, что и как, прикинем хрен к носу. Информация лишней не бывает.

Как его ни отговаривали, сколько ни предлагали «Кристалла» за вредность, он пить не захотел, сразу встал в строй. Да ещё и прихватил самое, на свой взгляд, действенное орудие укрепления германо-русской дружбы.

— Определимся и закроем вопрос, — поддержал Песцов.

Прозвучало это немного двусмысленно. Почти как в нестареющем анекдоте о киллерах, поджидающих в парадной клиента. Клиент, известный своей пунктуальностью, очень сильно опаздывает, и один убивец говорит другому: «Слышь, Вась, я уже беспокоюсь, может, с ним что-то нехорошее произошло…»

Наливайко шёл замыкающим, дав Шерхану команду «рядом». В светлом небе висела серебряная луна, шелестел ветер, покачивал на болотах рдесты…

Жуткий вой раскатился над торфяниками, прозвучав гораздо страшней, чем в фильме о баскервильской собаке. Страшней уже потому, что кино, в котором нас так приятно и дозированно пугают, мы смотрим из безопасного кресла, вполне отдавая себе отчёт: на самом-то деле никто нас за бок не схватит, всё понарошку. А здесь — вот оно, не в иллюзорном зазеркалье экрана, а рядом, и не из синтезатора, а из реальной глотки, и оттого по животу сразу разбегаются ниточки льда.

Только компания, слушавшая этот вой, подобралась не очень-то робкая. Никто не кинулся прочь с воплями «мама». Глухо зарычал Шерхан, недобро усмехнулся Краев, Коля Борода потянул с плеча пулемёт…

— Ну ни хрена же себе! — ругнулся вполголоса Наливайко. — Это ещё что, блин горелый, такое?

— Полагаю, уважаемый профессор, это оборотень, — вежливо пояснил Мгиви. — У нас таких называют аниото — люди-леопарды. А вообще… ну и бардак же у вас. Даже на болотах…

— Оборотень, — вроде даже обрадовался Наливайко. Шерхан продолжал сдержанно рокотать, и профессор похлопал его по вздыбленной холке: — Ну всё, всё, малыш, успокойся…

И тотчас же позади, почти там, откуда они пришли, раздался чудовищный треск, будто что-то могучее и стремительное мчалось лесом, не разбирая дороги. Звук приближался, нарастал, казалось, вот-вот накроет… но не накрыл, начал стихать, удаляться куда-то к северо-востоку. Двигаясь, что интересно, по идеальной прямой.

— Может, кабан?.. — немного дрогнувшим голосом предположил Наливайко, чьё материалистическое мировоззрение с трудом принимало возможность оборотничества.

Мгиви фыркнул, а Коля Борода с некоторым трудом расцепил пальцы, сжавшие холодный металл.

«Так-то вот. У нас не то что без нагана — без пулемёта в люди не выйдешь…»

— Скорее уж носорог. — Песцов насторожился, вслушался, перехватил поудобней лопату… И в это время снова раздался вой. Страшный, душераздирающий, бьющий по натянутым нервам, словно кнутом. Теперь он звучал точно впереди. Ни дать ни взять — прямо с холма.

— Пишут кого-то, что ли, тупым пером? — удивился Фраерман, сплюнул, прищурил карий глаз и вытащил из кармана финку. — Надо глянуть, хорошо, ночь белая… А пока, братцы, смотрите в оба по сторонам.

Без дальнейших приключений они вышли к излучине, обогнули лесистую горку и… сразу поняли, что опоздали. В ложбинке под кривой сосной как будто поработал экскаватор. В глубине раскопа виднелись прорубленные гнилушки брёвен, а между ними зияла дыра. Вход в подземелье. Рупь за сто — в блиндаж. В тот самый, козырный.

— Леопард меня съешь… — простонал Мгиви. Схватил в зубы фонарь — и ужом ввинтился в дыру.

Его не было очень долго…

— Эй, Мгиви, где ты там!.. — нагнувшись над провалом, тревожно закричал Фраерман. — Кореш, отзовись!

«Эх, Мгиви, Мгиви… В России живём. А в России — воруют…»

Наконец африканец выбрался на свет. Мрачный, грязный, какой-то постаревший. В руках он держал трость с выжженной вдоль черенка надписью по-немецки: «Восточный фронт — задница мира». Действительно, лучше не скажешь. Двадцать лет жизни — как в песок. Двадцать лет этапов, пересылок, лагерей, режима, ШИЗО… И ради чего?

Мгиви глубоко вздохнул и крепко сжал кулаки.

— Ладно, — сказал он. — Пусть себе плывёт, железяка хренова. А вот в какую сторону, мы сейчас будем посмотреть…

И он сперва заходил, потом запрыгал на травяном пятачке, всё выше и яростней:

— Хум, хум, хум…

— Зря стараешься, Мгиви, — негромко проговорил Краев. — Ничего тут не видно. Сплошные магические замки. И завесы…

— Что? — Мгиви остановился, округлил глаза. — Как это не видно? Даже тебе? Ты у нас, блин, кто? Джокер? Или как?..

Краев улыбнулся и проговорил — совсем тихо и не очень понятно:

— Мгиви, а что, разве что-то случилось?

Африканец задумался. Его кулаки, от напряжения едва ли не сыпавшие электрическими зарядами, начали мало-помалу раскрываться.

Коля Борода между тем, не вникая в магическую заумь, взял фонарь, перевернул бейсболку и нырнул в тёмный провал. Минут через пятнадцать он вернулся. Его глаза горели от возбуждения, рука сжимала эсэсовский кинжал, да не простой, а «кинжал чести».[64] На нетронутой временем цепочке перемежались мёртвые головы и древнегерманские руны, по ножнам бежали переплетающиеся свастики. Коля нашёл взглядом Мгиви, покачал головой и с укором сказал:

— Ну не знаю, какого рожна тебе надо… Там же клондайк, золотое дно! Да в таких кондициях, словно вчера положили!.. Вот что, давайте-ка заберём, сколько унести сможем, а завтра вернёмся и навалимся по полной программе…

— А до утра не долежит? — хмуро спросил Фраерман. Если Мгиви не доискался самого главного и помочь было никак нельзя, остальное, по мнению Матвея Иосифовича, могло спокойно зарастать лопухами.

— Может и не долежать, — сурово предрёк Борода. — В России живём! А нам гостиницу отбивать надо? Надо. Опять же резину на «Газели» нам Николай-угодник заменит? А детям харч?.. Тут же фарт, который выпадает раз в жизни. Какое до утра?!

Больше никто спорить не стал.

Мудрено ли, что по возвращении в лагерь даже у Песцова в голове осталась только одна мысль — спать. Он блаженно влез в сумрак палатки, вытянулся на спальнике, прислушался к сонному дыханию Бьянки… А вот как голова коснулась подушки — позже вспомнить не мог.

Он сразу, без перехода, провалился в некий странный мир. Говорят, это и есть астральное путешествие, не признающее ни расстояний, ни времени. Запахи, звуки, ощущения, цвета были абсолютно реальны. На небе висело оранжевое солнце, порывистый ветер закручивал пыль, под сапогами Песцова хрустели комья мёртвого праха — уныло-серые, выжженные, спёкшиеся. Давным-давно, ещё при Пятой Династии, репты сбросили сюда бомбу, которую современное человечество назвало бы «теллуриевой», — и вот столько веков миновало, а все равно сушь, пекло, смерть, пустыня без воды и без жизни. И — ни камня на камне в память о том, что когда-то здесь стоял город, похвалявшийся целым миллионом живущих…

— Хвала тебе, вождь! Ты велик! — Четверо раненых, ковылявших к походной лечебнице, оглянулись навстречу Песцову и замерли, вытянулись, хлопнули ладонями по ножнам мечей. — Воистину велик! Воистину победоносен!

Сказали не потому, что заметили полководца, — от сердца сказали.

— Хвала и вам, победившим, — тронул свой меч Песцов. Кивнул и, оставляя в пыли цепочку следов, угрюмо зашагал дальше.

Ну да, они победили, но какой ценой?.. По всей пустоши до горизонта, сколько видел глаз, друг на друге лежали убитые — асуры и репты. Сотни, тысячи, десятки и сотни тысяч. Тут же сновали Лекари, суетились Падальщики и бродили, утирая слёзы, вооружённые кинжалами Вдовы.

Лекари искали своих, в ком ещё теплилась жизнь, и перевязывали раны.

Падальщики ворошили груды вражеских тел, забирая добычу.

А Вдовы по праву, вручённому им войной, прерывали жизни раненых врагов…

Чернела, запекаясь, кровь, крошились от боли зубы, над полем уже собирались рои мух и кружило орущее вороньё. Жаркий, ощутимо плотный воздух густо напитался смрадами пота, дыма, крови и всего того, чему положено сохраняться у человека внутри. Истекая из разверстой плоти, соки жизни порождают запахи смерти.

Да уж, смерть нынче собрала богатый урожай…

«Мы всё-таки победили, — заставил себя собраться Песцов. Глубоко вздохнул и, подняв голову повыше, направился к своему шатру. — Жизнь продолжается. И уже без рептов… Как ни трудно в это поверить…»

У его шатра был расчищен просторный квадрат, оцепленный отборными воинами. Внутри прохаживались жрецы, стояли десятитысячные начальники, беседовали предводители дружественных асурам племён. Тут же, усиленно охраняемые, толпились пленные. Ренты всех мастей и достоинств. Им предстояло ещё до заката уйти из мира живых.

Пыль, вонь и ликующее возбуждение победителей переплетались с ожиданием смерти.

— Хвала тебе, вождь! — встретили Песцова единодушные крики. — Хвала тебе, вождь! Ты велик! С тобою победа!

От таких тысячных криков волнуется море, в горах сходят лавины, а земля содрогается и идёт трещинами, готовыми наконец-то принять семена жизни.

— И вам хвала, победители! — напрягая голос, отозвался Песцов. Поднялся по ступеням и уселся на ковре, подвернув усталые ноги. — Слава!

В душе постепенно просыпалась и росла гордость. Осознание собственного — что уж там — величия. Это ведь он, а не кто-нибудь другой собрал дружественные племена в единый Союз. Покончил с распрями и усобицей и — ох, дорогой ценой! — заманил рептов сюда, в пустыню, невыгодную им для сражения. В проклятое, обожжённое место, где законы Универсума отказывались работать и где всё решала лишь сталь — да ещё человеческая решимость и мужество пополам с бешеной ненавистью к поработителям. К угнетателям, растлителям, смертельным врагам всего живого на земле. К тем, чьё ненавистное имя в языке далёких потомков породит слово «рептилия» синонимом ему даже тысячелетия спустя будет «гадина»…

— Эй, асурская собака! Шакалий хвост сидеть не мешает? — прозвучал неожиданный голос. Язвительный и громкий, на пределе связок. — Не будь я связан, ты сразу поджал бы его! Ты — и вся твоя вонючая стая, все твои брехливые псы!

Песцов повёл глазами на пленных, выцелил кричавшего и увидел, что тот принадлежал к самой худшей разновидности рептов. К высшей из их каст. Он был плечистый, огромного роста, и на голом животе был начертан фиолетовый крест в белом круге — знак рептояров. Он ждал ответа.

Песцов знал, каким должен был быть идеальный ответ. Надо презрительно усмехнуться и брезгливо, даже не поворачивая головы, приказать: а ну-ка, вырвать этому язык! Да засунуть в глотку! Поглубже!..

И вся недолга.

Но не за горами выборы в Совет Старейшин, и как бы не начали вспоминать, что главный герой сражения, победоносный полководец на самом деле полукровка, отверженный, потомственный мутант. Значит, надо устроить, чтобы никому не пришло даже в голову заикнуться об этом. Ни жрецам-истребителям, ни десятитысячникам, ни доблестным вождям союзных племён. И Песцов поднялся на ноги.

— Развяжите его, — велел он спокойно. Расстегнул тяжёлый ремень и потянул через голову кольчугу. — Дайте ему меч. Увидим, кто в самом деле хвост подожмёт.

Он был по-настоящему спокоен. Им двигал не истеричный порыв и не ощущение собственного всесилия, цена которому грош. На самом деле Песцов всё рассчитал до мелочей. Во-первых, рептояры в здравом сознании в плен не сдаются. Значит, этот крикун в бою уже получил, и очень не слабо. Во-вторых, он связан магическим узлом, то есть руки его утратили гибкость и силу. Ну а в-третьих… Как называли Песцова враги в бытность его ратником Правого Крыла? Те, что умирали не сразу, а успевали ещё сказать словечко-другое?.. Шестируким Дьяволом. Видят Боги, было за что…

Репта между тем развязали, дали ему меч «на полторы руки» и медленно, не снимая с шеи колодки, подвели к Песцову. Тот уже стоял на площадке, обнажив свой клинок и оценивающе глядя на репта.

Тут надо сказать, что видеть захватчиков в истинных обличьях способны были только жрецы-истребители. Песцов, как все прочие смертные, видел лишь тело молодого асура, в которое вселился рептояр. Мощное, широкоплечее, сплетённое из бугристых мышц, способное и к бою, и к землепашеству, и ко всякому доброму труду…

«Ах же ты, гадина…» Почувствовав, что свирепеет, Песцов глубоко вздохнул и сделал знак, чтобы у репта сняли с шеи колодку.

— Мало тебе одного поражения? Ползи сюда, гнида…

Репт начал — а чего ещё ждать — с подлости. Дёрнулась нога, шаркнула подошва, и в глаза Песцову полетела жжёная земля. А следом, почти без задержки, — остриё увесистого меча, способное проходить сквозь кости черепа, как иголка сквозь натянутую холстину.

Только Песцов оказался настороже. Мгновенно обезопасил лицо, ушёл с линии атаки и, минуя вражий клинок, своим как следует пометил ренту левую руку. Крик, кровь… Поди теперь размахнись как следует тяжёлым длинным мечом!

— Это тебе, гнида, за отца, — страшно улыбнулся Песцов. Играючи отбил новый отчаянный выпад и — справа налево, оседая на ногах, опустил со свистом свой меч. — А это за мать…

Удар пришёлся не в шею, не на ключицу — рептояру досталось с потягом по левому плечу. Снова крик, кровь рекой и отрубленная рука, упавшая в истоптанный прах. Живучего репта не спешила покидать тяга к жизни, он ещё махал мечом — исступлённо и без толку. Песцов не спешил его добивать. Пусть помается, пусть как следует ощутит близость грядущей смерти.

За отца, съеденного живьём. За мать, вкопанную в землю. За молодую жену, насаженную на копьё вместе с так и не родившимся первенцем.

Убить бы тебя ещё тысячу раз…

— Держи ещё, гад. — Песцов легко увернулся, поднырнул под меч и с бешеной силой, разворачиваясь всем телом, приласкал супостата по ноге — калёным лезвием под колено. Хрустнули кости, распались сухожилия… Жутко скалясь, репт на мгновение застыл, орошая землю кровью и удерживаясь, кажется, силой собственного крика. Потом судорожно выгнулся, дёрнул подбородком, как будто хотел опереться на клинок, и упал на спину. Вскрикнул, перевернулся на бок, утробно взревел и притих. Страшный, наполовину четвертованный. Плавающий в крови. Но ещё живой. Пока…

— Это тебе не девок портить, гад, — брезгливо сплюнул Песцов. И, вытащив священный нож — Клинок Последнего Вздоха, — принялся медленно рассекать рептояру горло. — Ну вот, ещё один грех с души…

Под руками билось липкое и горячее, а человеческие зрачки репта постепенно становились вертикальными, змеиными. Наконец Песцов довершил дело и с диким криком:

— Это тебе, дрянь, за всех наших асуров! — одним прыжком вскочил обратно на возвышение, торжествующе взмахнул ножом и мечом…

И вынырнул из сновидения.

— Песцов, ну что ты блажишь, — пробормотала Бьянка и судорожно зевнула. — И так башка как котёл, а ты ещё тут со своими асурами. — Что характерно, странные персонажи песцовского сна её ничуть не смутили. — Ох, ведь предупреждали меня — не пей со скифами, ох, не пей…[65]

Скоро оказалось, что водка с коньяком и вином не ей одной отозвалась скорбью. На кухне было хоть и многолюдно, но не особенно радостно. Мгиви, Приблуда и мрачный Фраерман являли живую картину «после вчерашнего». Они дружно тянули из кружек крепкий чай, но Бьянка, вероятно, подтвердила бы, что Сократ над чашей с ядом цикуты выглядел гораздо бодрей. Наливайко, чуть менее зелёный, жевал бутерброд. Одному Краеву всё было, кажется, нипочём. Он сидел нога на ногу и весело принюхивался к запахам из котла, над которым колдовала Варенцова. Что до самой Оксаны, её предками, без сомнения, были те самые скифы.

— Здравствуйте, товарищи, — хрипло поприветствовал Песцов. Быстро взвесил разные линии поведения и решил подлизаться. — А вам, товарищ полковник, особый привет, пламенный, революционный… Кваса не осталось случаем холодненького? А то Федька, тьфу, Бьянка помирает, ухи просит… — Хрипатый голос из фильма дался ему без большого труда. Песцов кашлянул и добавил слезу: — Тётенька, а пивка случаем не осталось? На парочку раков?..

В глазах у него стояли искренняя тоска, мука, скорбь и тихая надежда. Та самая, что умирает последней.

— Если ухи просит, значит, ещё пока не помирает, — рассудила Оксана и наклонила над кружкой гигантский огнедышащий чайник. — Кашу будешь? С мясной подливкой?.. Ну, тогда постись, пока не проголодаешься. Потому что всё наше пиво там же, где раки, а раков, — она зачем-то оглянулась, — сегодня кто-то ночью сожрал. Ага, и не таращи мне глаза. Взял и сожрал. Даже панцири явно не все выплюнул.

Грешным делом Песцов перво-наперво поискал глазами профессорского Шерхана. Тот, по обыкновению, лежал под скамьёй, на которой расположился хозяин, вот только обожравшимся и благодушным среднеазиат вовсе не выглядел. Время от времени он косился в сторону немецких палаток — и весьма убедительно изображал раскаты далёкой грозы.

— А где Колян? — усаживаясь за стол, поинтересовался Песцов. — Где дети?

Эти последние тоже вполне могли пройтись по пиву и ракам.

— Ушли блиндаж потрошить, — хмуро ответил Фраерман. — Мы, кстати, сейчас допьём, сконцентрируемся и тоже пойдём. Потому что ноблесс оближ,[66] ведь так, Василий Петрович?

— Ещё как оближ, — важно подтвердил Наливайко, крякнул и с видом мученика, которому льют в горло свинец, дожевал бутерброд.

Песцов проследил взгляд Шерхана и поинтересовался:

— А что фашисты? Так и не появлялись?

Сон понемногу бледнел в памяти, он тщетно силился вспомнить, присутствовали ли там боевые псы, грозные ловцы змей, похожие на Шерхана.[67]

— He-а, не появлялись, — осторожно, опасаясь сглазить, порадовался Приблуда. — Даст Бог, и совсем не появятся. Болота у нас глубокие, простора хоть отбавляй…

— Зато водитель в лёжку лежит, — сказал Наливайко. — Совсем плох. То бредит, то ругается, какого-то штандартенфюрера зовёт.

Как бы в подтверждение его слов со стороны палаток раздался мучительный крик, заставивший Шерхана вскочить и поднять дыбом шерсть на хребте. Так, наверное, кричат вздёргиваемые на дыбу. Песцов сразу вспомнил вопли репта из своего сна. В потоке животного рёва постепенно вычленились слова, и не нужно было быть знатоком немецкого языка, чтобы распознать площадную брань.

— О, герр штандартенфюрер! — исходили вселенской тоской редко попадавшиеся цензурные вставки. — Раствор!.. Битте, битте!.. О, герр штандартенфюрер…

Фраерман не выдержал, покосился на Мгиви:

— Может, всё же сходишь посмотришь?..

Потомственный шаман поперхнулся остывшим чаем.

— Нет уж, только не это! Я с монстрами — никаких дел! Только кошмаров по ночам мне ещё не хватало…

— Э-э, ты на кого это тянешь-то, а? — неожиданно вмешался Приблуда. — Какой он тебе, на хрен, монстр? Он же в натуре вор! На себя посмотри, белый ты наш и пушистый…

— А ну-ка че![68] — вспомнил прошлое Фраерман. Вздохнул и требовательно посмотрел на Мгиви. — А в самом деле, почему это монстр? Объясни уж, кореш.

Непоняток Матвей Иосифович не любил. А на тяжкую похмельную голову и подавно.

— Ладно, братцы, я, пожалуй, пойду… — Песцов дипломатично поднялся. — Увидимся у блиндажа.

В палатке Бьянка жадно присосалась к запотевшему бидону с квасом, невнятно поблагодарила, повернулась на другой бок и приготовилась снова заснуть.

— А у нас на кухне ЧП, — мстительно сообщил ей Песцов. — Кто-то ночью сожрал всех оставшихся раков. Прикинь? Оксана говорит, тут не иначе лохнесское чудище постаралось.

Бьянка чуть повернула голову и открыла один глаз.

— Тоже мне, бином Ньютона, — сонно пробормотала она. — К следам бы хоть присмотрелись. Никакая это не Несси, это оборотень из Аненербе, паршивый германский ликантроп. Вчера, если помнишь, было полнолуние. А у них, как трансформируются, аппетит знаешь какой? Вот он раков и унюхал… Теперь вот орёт. Жрать меньше надо… Не удивлюсь, если совсем брюхо порвал, эти фашисты, они ведь ни фига толком сделать не могут, одна болтовня про немецкое качество…

Голос Бьянки затих, она свернулась калачиком и натянула на ухо спальник. Снилось ей, судя по улыбке, что-то очень приятное…

За столом на кухне в это время беседовали на сходную тему.

— Почему монстр? — мрачно переспросил Мгиви, глотнул чаю и далеко, со злостью сплюнул сквозь зубы. — Да потому, что монстр он и есть! Оборотень, зверочеловек, триумф немецкой практической диплотератологии.[69] И потом… я его что, пидором назвал? Не понимаю, что это тут некоторые окрысились? Может, он по масти и вор, но по сути своей — голимый оборотень… А я с ними никак, хватит мне наших людей-леопардов. Пообщаешься — потом ночами приходить будут. Самая гнусная порода. Ну, само собой, после чёрта и шквароты…

Кондрат смотрел на него исподлобья.

— Триумф, бля, вервольф, дипло… тера… тьфу! Больно ты, братуха, умный стал, надо бы у тебя проверить… хм… — Приблуда покосился на Фраермана и не договорил. — Короче, слабо по простому-то объяснить? Для тех, кто академиев не кончал…

Мгиви улыбнулся и подмигнул, гася возникшее было напряжение.

— Если по-простому, — проговорил он, — рулила этот твой смесь бульдога с носорогом. Гибрид, пальцем деланный. Генно-модифицированный продукт, понимаешь?

— А-а, — кивнул Приблуда. — Так бы сразу и говорил…

— А плодит этих гибридов, — продолжал Мгиви, — наука тератология. Причём уже очень давно, чёрт знает с каких времён. Так что в этом мире уже и не поймёшь, где нормальный человек, а где урод… Оттого, братуха, и живём вот так. По-уродски.

— Ещё одна сакральная наука древних, — скептически буркнул Наливайко. Посмотрел на Краева, тяжело вздохнул и отведал каши. — Что-то не очень я верю в искренность мадам Блаватской, авантюристка она, по-моему.[70] И вообще, на что нам эта наука, у нас Чернобыль есть. Да и без Чернобыля такие экземпляры попадаются…

А сам покосился на улёгшегося Шерхана и вспомнил сперва дауфмана Зигги, потом соседского кобеля породы московская сторожевая.[71] «А что, если действительно?..»

Краев задумчиво кивнул.

— Диплотератология, — проговорил он. — Древние греки унаследовали её от египтян. Что-то такое припоминаю… — И вдруг, мотнув головой, ругнулся: — Чёрт!

Побелевшая Варенцова чуть не выронила поварёшку, но Олег ничего не заметил. Ему — причём не в первый уже раз — показалось, будто неведомый канал подсоединил его память к компьютеру. Огромному, несусветно мощному и под завязку набитому информацией решительно обо всём. Стоило даже неосознанно послать ему запрос — и поток данных едва не отправил Краева в глубокий нокаут. Страшные египетские зверолюди явили ему свою суть, Сфинкс и Химера открыли бережно хранимые тайны, а Сирин, Алконост, Гриф-птица и Гамаюн[72] сели, казалось, прямо на плечо… В мозгу улёгся опыт восточных магов, египетских жрецов, Агриппы, Парацельса, Сен-Жермена, Калиостро, великих знающих и посвящённых всех времён[73] — вплоть до Уотсона с Криком, открывших структуру ДНК, и дальше, дальше, по восходящей спирали, к тонким полям, информационному взаимодействию и волновой генетике с её удивительным обоснованием многих древних воззрений…[74]

Поняв, что происходило, Олег исполнился лихости и мысленно вопросил: «А дальше? Дальше что будет?..»

Ноосфера ехидно промолчала. «А дальше, — ответил сам себе Краев, — будет то знание и то будущее, которое создадим мы…»

— Раствор!.. — надрывно звучало неподалёку. Вот так. Высокие вибрации, Сцилла, Харибда, Тифон с Минотавром, прошлое, будущее… И немецкий водитель-вервольф, снова принявшийся вопить дурным голосом.

— Раствор, герр штандартенфюрер! Битте, битте… Краев потёр лоб, смущённо улыбнулся и наконец-то заметил тревогу в глазах Варенцовой.

— Пойду крышу ему подклею, пока напрочь не съехала, — сказал он и поднялся. — Только без меня к блиндажу не уходите! Я быстро…

Арийцы. Чудовища в тумане

— Вольно, штурмбанфюрер, вольно. Вы свободны, — небрежно махнул рукой Эрик фон Кройц. — Возвращайтесь на базу, отдыхайте перед трансформацией… — И предупредил: — Только не вздумайте позариться на праздничный обед этих русских! Пища, добытая не без магии низших рас, может вам повредить… А мы пока, — тут он оглянулся на спутницу, — навесим здесь магический замок, чтобы защитить историю от глумления…

— Хватит уже и того, что написали её так называемые победители. — Фрау Эльза отпустила Зигфрида на длинный поводок. — Итак, приступим. Ты, надеюсь, не забыл Третье заклинание Альберта Великого?[75]

Обретая предельную концентрацию, она менялась на глазах. Зрачки сузились, щёки побледнели, голос стал вибрирующим, раскатистым и низким. Ни дать ни взять древняя прорицательница, готовящаяся к беседе с Богами.

— Конечно помню! — Эрик повёл плечами, расправляя суставы, но тут же отвлёкся, прислушался и неожиданно улыбнулся. — Ишь, птицы распелись… А помнишь, дорогая, тех Соловьёв в парке у твоего замка? И беседку в зарослях акации у пруда… И ту благословенную лунную ночь, когда ты в первый раз…

Он улыбался, его глаза в полном смысле слова смотрели сквозь время и, кажется, готовы были увлажниться. Вот он, германский романтизм, воспетый поэтами.

Суровая прорицательница сперва нахмурилась, но затем улыбнулась в ответ.

— О да… да, конечно же помню, — тихо проговорила она. — Вишни были одеты в кружева… А ты, Эрик, пришёл ко мне в белом камзоле с бранденбурами,[76] при парадной шпаге и…

Она не договорила. Поводок натянулся так резко, что фрау Киндерманн чуть не потеряла равновесие.

— Зигги, что за…

Продолжая судорожно вырываться, дауфман поджал хвост и завыл. Это был вой обречённой души, низвергающейся в адскую бездну. Хозяева завертели головами, силясь понять, что могло до такой степени напугать кобеля, и почувствовали, как души начала стискивать незримая ледяная рука. Ужас, взявшийся неизвестно откуда, гнал прочь все слова, мысли, желания.

«Бежать!» — одновременно поняли все трое арийцев. Куда бежать и от чего, оставалось по-прежнему неизвестно. Сомнению не подлежало лишь то, что оставаться на прежнем месте было смерти подобно.

Храбрый Зигфрид отчаянно завертелся на поводке и, прижав уши, рванул прочь, увлекая за собой Эльзу и Эрика. Да те и не пытались его удержать.

— О, майн готт!..

Нежные краски белой ночи сменились для них кромешной чернотой, птицы зловеще умолкли. Беглецы даже не пытались хотя бы приблизительно определить направление, в котором увлекал их Зигги. Перестало существовать даже время, осознание ограничивалось лишь очередным прыжком — то сквозь хлёсткую путаницу ветвей, то по глине, то сквозь чавкающую топь…

Наконец хватка ужаса немного ослабла, время и пространство соединились в континуум, окружающий мир начал заново обретать звуки, запахи и цвета.

— О, майн либер готт! — Учёный секретарь кое-как перевёл дух и начал оглядываться по сторонам. — Что это было? Куда нас занесло?..

— Не удивлюсь, если прямиком в ад. — Фрау Эльза обессиленно привалилась к чешуйчатому стволу и вполне по-мужски высморкалась в два пальца, потом вытерла подбородок, залитый слюной, точно у биатлонистки на олимпийском финише. И невольно понизила голое. — Не удивлюсь, если прямо к ледяной реке, несущей мечи и кинжалы…[77]

Действительно, место, куда занесла их нелёгкая, глаз вовсе не радовало. Здоровенные хвощи, гигантские стволы, возносящиеся сквозь туман, папоротники в два человеческих роста… Эльза поймала себя на том, что уже озирается со смутной мыслью о динозаврах. А воздух! Куда подевалась северная прохлада, напоённая ароматом багульника? Воздух был душный, влажный, с густыми токами ни на что не похожих запахов.

— Да, ни сосен, ни ландышей, — мрачно согласился Отто. — А это что? Неужели женьшень?..

Как следует удивиться он не успел. Где-то за хвощами вдруг плеснуло так, словно в торфяное озеро погружался «Титаник», и прозвучал чудовищный рёв. Говорят, так звучал пароходный гудок, ох, не зря называвшийся «тифоном»… Несчастный дауфман не выдержал — снова рванул неизвестно куда, да так резко, что на сей раз фрау Эльза не успела перехватить поводок.

— Зигги… о, холера! — встрепенулась арийка и явила себя истинной собачницей, для которой важнее всего благополучие питомца. Остальное, в том числе даже собственная безопасность, — потом, потом! — Эрик, прибор у тебя?..

Фон Кройц кивнул и проворно вытащил приёмный пульт от Зигфридова радиофицированного ошейника. Он был готов к тому, что GPS не сработает — ему ли было не знать, что за чудеса творились порой на этих болотах… К его удивлению, сигнал был чётким и ясным.

— Дорогая, — повернулся он к Эльзе, — нам сюда…

— Зигги!.. — на всякий случай громко позвала она.

Ответа не последовало…

И они снова зашагали по ненадёжному, влажно чавкающему мху, вдоль края чёрных разливов. Скоро в зарослях папоротников обнаружилась просека. И не какая-нибудь лесовозная дорога. Скорее уж здесь прошла танковая колонна. Да ещё и проволокла за собой нечто уже запредельно громадное. Ракету-носитель для полёта на Марс.

— Ох, эта жара… — вытер обильный пот Эрик. Глянул очередной раз на прибор и даже остановился. — Шайзе! Ничего не понимаю! Где сигнал?

— Зигги, малыш!.. — Было видно, что Эльза успела воочию представить себе дауфмана, гибнущего в трясине. — Где последняя точка?

Эрик раскрыл было рот, но тут где-то впереди и совсем рядом снова взревело. Львиный рык, разносящийся над саванной на километры, по сравнению с этим рёвом сошёл бы за мяуканье котёнка.

Бывший штандартенфюрер побледнел и принялся вертеть прибор, как крыловская мартышка — очки. Эльза молча вытащила нож, нехорошо оскалилась и тихо, точно пантера на охоте, пошла в направлении звука. Фон Кройцу не оставалось ничего, как послушно следовать за нею. Скоро могучие папоротники сменились зарослями хвощей и навстречу потянуло зловонием тухлых яиц, да таким, словно впереди истекал из недр весь сероводород планеты.

— Нет, по-моему, нам не туда… — пытаясь дышать через рукав, робко пожаловался Отто…

А в следующий миг они с Эльзой одновременно замерли, превратившись в два соляных столпа.

И было отчего!

Впереди курилась тёплым паром исполинская смердящая лужа. А на мшистом берегу, видимо наслаждаясь ароматом, мирно возлежал дракон. Самый настоящий дракон. Не совсем как у китайцев на халатах, но всё же с крыльями, с лапами и с хвостом. Толщиной с мусорное пухто. И при длинной всклокоченной бороде, что, в общем-то, придавало ему вид вовсе не злой. Скорее — ленивый такой, вальяжный…

— Майн готт… — шепотом выдавил Эрик и сразу сделался уже в плечах. Покосился на прибор и неожиданно констатировал: — Есть сигнал, только слабый… совсем рядом… Ничего не пойму…

— Думпкопф! — яростно закричала Эльза, и в глазах её вспыхнули жуткие огни. — Эта ползучая тварь только что сожрала его! Зигга! Мой малыш!.. — И, держа нож наготове, она с бешенством настоящего берсерка двинулась прямо к чудовищу. — А не подавишься, гадина?..

— Что? Зигфрида? Сожрал?.. — Эрик метнулся следом, догнал подругу, придержал, заслонил. — Стой, любимая, оставь это мне…

В руках у него сам собой возник автомат. Вскинулось хищное дуло, палец привычно надавил на крючок…

Проверенное оружие наотрез отказалось стрелять.

Дракон фыркнул, тряхнул бородой и принялся свиваться в кольца, устраиваясь поудобнее. Отто дёргал и дёргал затвор, и в конце концов резкие металлические звуки потревожили ящера. Он неторопливо опустил в воду хвост и ударил им, как кнутом. Небрежно, с ленцой, словно отмахиваясь от мухи…

Озёрная вода поднялась смрадной стеной, плеснула на берег, отшвырнула арийцев и бросила их лицами в мох. Пропитанный, как и всё кругом, запахом застарелой тухлятины…

А вот это — швырять в вонючую грязь рыцаря и его даму — никому не было рекомендовано делать. Эльза и Эрик отреагировали на оскорбление одинаково. Фон Кройц, вскочив, сдёрнул с пояса амулет, чью силу древние книги описывали в превосходных степенях. Эльза встала в боевую позицию, сделала глубокий вдох, зашипела сквозь зубы и с силой простёрла руки вперёд…

Против всех ожиданий магическая атака подействовала на дракона, точно красный плащ на быка. С рыком, от которого по озерку прошла рябь, ящер вскочил и, впечатывая в хлюпающий мох когтистые лапы, двинулся прямо к арийцам. Куда делось всё его благодушие! Борода встала дыбом, жуткая пасть оскалилась, между рогами красным треугольником надулся гребень. Машина для убийства приближалась неумолимо и… до чего же быстро…

Двое немцев не стали тратить время на повторение бесполезной попытки. Живо повернулись и бросились в хвощи, надеясь среди них затеряться. Увы, ящер, сбежавший со съёмок Стивена Спилберга, знал свой «лесопарк Юрского периода» гораздо лучше, чем его жертвы. Хвощи, выглядевшие спасительными, скоро начали редеть, моховой ковёр закачался под ногами и стал совсем зыбким. Туман не очень-то позволял разглядеть, что делалось впереди, но было ясно, что там ждала смерть. Дракон уверенно гнал двоих людей в болотную мышеловку.

— Дьявол. — Провалившись почти по колено, Эльза наконец поняла, что отступать сделалось некуда. — Хватит, — на удивление спокойно сказала она. — Подыхать, так уж с музыкой.

Между прочим, похоронный марш написал в своё время не только Шопен. Есть он и у Вагнера. Величественный, прекрасный и грозный, он звучит в сцене из оперы, когда герои уносят тело павшего Зигфрида.

Отто кивнул и перехватил автомат за ствол — не желаешь стрелять, поработай дубинкой. Он сказал:

— А вот и первая скрипка…

— А вот и вторая! — Эльза выхватила нож, прищурила глаза-бритвы, и двое арийцев пошли навстречу дракону. Это было мужество отчаявшихся людей, собиравшихся дорого продать свои жизни. И отлично понимавших, что эти самые жизни сейчас не стоили и гроша. Что такое дубинка и нож против дракона?..

Чудовище уже примеривалось, с кого начинать ужин, когда из травяных зарослей неспешно вышел человек. Невысокий, в штормовке, с корзиной на сгибе руки… Напоминавший то ли геолога с плаката эпохи развитого социализма, то ли жителя Севера, которого любили рядом с этим геологом изображать…

Он махнул рукой и что-то крикнул, и дракон сперва обернулся на голос, а потом притих, точно послушная овчарка, которую хозяин отозвал посередине атаки (уж в этом Эльза толк понимала). В глазах потух кровавый блеск, гребень между рогами опал, машина для убийства превратилась в безобидную куклу из съёмочного реквизита. Вот она развернулась — и мирно поползла в сторону любимой лужи, чтобы улечься на боковую.

— Готт мит унс,[78] — облегчённо вздохнули арийцы, опустили оружие и направились к своему спасителю, однако на полдороге остановились.

— Катцендрейк! — вырвалось у Эльзы. — Не может быть!

Перед ними стоял Змеиный Лама, человек, которого они искали столько лет. Стоял и ухмылялся… предатель.

— Здравствуйте, коллеги, — поднял он руку в жесте доброй воли и мира. — Воистину жизнь — очень странная штука…

— Странная чем? — угрюмо ответила Эльза. — Тем, что ещё не всех иуд развешали по осинам?

Впрочем, настоящей злобы в её голосе не было. Наверное, слишком много минуло лет. Да и жизнь им с Эриком этот отступник спас очень по-настоящему.

— Странность жизни в том, что я забрался в эту глушь, желая спрятаться от вас, — рассмеялся Змеиный Лама. — И вот, извольте, встреча на Эльбе… Кстати, — он сделался серьёзен, — вам обоим следует принять ванну, причём как можно быстрее. Здешняя грязь, высыхая, образует плотную корку… Тринаги таким манером чистят шкуру от паразитов, ну а с вас минут через сорок эта корка сойдёт вместе с кожей… В общем, прошу ко мне.

Он говорил очень будничным тоном, не оставлявшим места сомнениям. Арийцы физически ощутили тиканье незримых часов: тридцать девять минут пятьдесят девять секунд… тридцать девять минут пятьдесят восемь секунд…

— Идём, дорогая, — шагнул вперёд Эрик.

Эльза, однако, осталась стоять, лишь косо посмотрела на ламу.

— Вы сказали, тринаги? Но, по-моему, мы видели дракона. И притом такого послушного…

Она подчёркнуто обращалась к нему на «вы». Будто и не обзывала в своё время грязным думкопфом.

— Именно тринаги. — Лама кивнул. — Это низшая каста разумных ящеров-нагов, живших когда-то в мире с людьми. Пока не пришли драконы и не поссорили нас… Послушного, говорите? А зря ли меня называют Змеиным Ламой? Поверьте, я знаю, что сказать взбешённому тринагу… Скорее уж, герр Отто, это я должен спросить, чем это вы так рассердили незлобивое существо?

— Оно сожрало нашу собаку! — нахмурился Отто, он же Эрик. — Наверное, мы с ним вежливо раскланяться должны были? — Он расстегнул плащ, показывая амулет.

О том, что древний артефакт оказал действие, прямо противоположное задуманному, он предпочёл умолчать. Сознаваться в обидной и опасной ошибке, да ещё при нынешних обстоятельствах, ему совсем не хотелось.

— А чего вы ждали? — Едва глянув, лама с отвращением отвернулся. — Вы-то сами как бы отреагировали, покажи вам какая-то крыса человеческий скальп?

Иные, вероятно, усомнились бы в правомерности подобного сравнения, но люди, только что шедшие в последний бой из мести за проглоченную собаку, восприняли его как само собой разумеющееся.

Между тем хвощи сменились могучими папоротниками, троица миновала залежи поваленных стволов, и природа вокруг удивительным образом переменилась. Съёмочная площадка «Парка Юрского периода» уступила место декорациям на тему северных европейских легенд. Над кронами вековой дубравы закаркало откормленное воронье, и карканье — это чувствовалось печёнками — было вещим, исполненным всех тайн бытия. Где-то дробно постукивали копыта, густо пахло волшебными травами, корой и готовой сбыться сказкой.

— Это что, мираж? Обман зрения? — закрутили головами арийцы. — Куда мы попали, коллега?

Они не были испуганы, даже особо удивлены, их распирало любопытство исследователей, оказавшихся в присутствии неизведанного.

— Увы, коллеги, это здешняя реальность, — усмехнулся Лама. — Не забыли небось, как самолётик ваш падал? И сам-то самолёт был не простой, да ещё этот менгир с древними рунами… Вывалить такое у входа в Шамбалу, или, как вам угодно выражаться, возле Портала. Да в полнолуние, когда энергетические каналы… А теперь удивляетесь, что хвощи соседствуют с дубами, верные шмайсеры отказываются стрелять, а тонкоматериальные поля, — (это уже касалось Эльзы), — не желают подчиняться. Ну прямо как во внешнем мире, где льют в реки отраву, а потом удивляются рождению телят с двумя головами…

— И чтобы мы всё это полнее прочувствовали, вы чуть не дали своему ручному чудищу нас слопать? — сощурилась фрау Киндерманн. — Стояли за кустиком и до последнего не спешили его отозвать?

— Конечно, — сознался лама. — Я хотел убедиться, что вы уже не опасны. И не попытаетесь снова убить меня. Иначе, видит Бог, не стал бы из-за кустика выходить… Впрочем, оставим прошлое прошлому. — Он раздвинул кусты и оглянулся на арийцев. — Мы пришли. Прошу за мной.

И он первым шагнул на уютную полянку, поросшую густой муравой. На одном краю рос исполинский — метров пять, а может, и все шесть толщиной — дуб, при виде которого русский человек точно начал бы искать глазами златую цепь и учёного кота. По другую сторону поляны виднелась… нет, не избушка на курьих ножках — огромный валун, силуэтом смахивавший на танк с отломанной пушкой. Из-под камня густо шёл пар и вырывался торопливый ручей, падавший в солидную яму, обложенную камнями. Поблизости красовался архаичного вида колодец — замшелый сруб, толстый ворот, деревянное ведёрко.

— Действуйте, воды хватит, — указал на яму тибетец. — Я пока одежду вам подберу и ужин поставлю.

Корзина у него на руке, между прочим, была не пустая, в ней теснились тугие румяно-шоколадные шляпки, не пребывавшие даже в отдалённом родстве с бледными магазинными шампиньонами. Лама повернулся и зашагал через полянку прямо к дубу, в замшелой коре которого неожиданно открылась маленькая дверь — если не знать, в жизни не заподозришь.

Отто посмотрел на часы.

— Дорогая, у нас осталось всего шестнадцать минут… — Он торопливо разделся (причём одежда местами отходила от кожи вместе с волосами, весьма болезненным образом) и, присев на корточки у края ямы, осторожно сунул руку в воду. — Ого, горячая… — И заторопился к колодцу. — Пятнадцать минут!

Поглядев на него, Эльза не стала дожидаться, пока её спутник доведёт воду до комфортных кондиций. Побросала одежду на травку и — скорей, скорей! — нырнула в спасительный кипяток. Скрылась в нём с головой… и всплыла с улыбкой облегчения и блаженства. На дне ямы, оказывается, бил холодный родник.

— Тринадцать минут четырнадцать секунд… — бешено крутя ворот, отсчитывал Отто.

— Иди сюда, здесь и так хорошо, — окликнула Эльза. — А то, чего доброго, действительно шкура слезет. Хватит уже нам на сегодня бедного Зигги…

Грибы Лама вычистил быстро. Крепкие боровики особой обработки и не требовали. Так, срезать самый корешок, обмахнуть с ножки песчинки, снять со шляпки иголочку да травинку… Наведавшись в дом-дупло, Лама вынес старинный объёмистый, финского образца котёл и повесил его на цепь над костерком.

— Как вы, штандартенфюрер, насчёт тушёного бобра? С грибами-то?

Отто успел решить, что сейчас ему предложат пойти добыть упомянутого бобра, да ещё и желчно прокомментируют, и хотел уже отовраться вегетарианством, но тотчас забыл всё, что собирался сказать, и застыл столбом, врастая в мягкую землю поляны. Он не видел, чтобы Лама подавал какой-нибудь знак, но сбоку наметилось движение и…

Нет, это не был одурманенный магией бобёр, обречённо шествующий прямо к котлу. Из папоротников возникло и неторопливо заструилось по траве существо почти столь же невероятное, как давешний ящер. Это была «всего лишь» здоровенная анаконда вполне бразильского толка. Метров восемь длиной. И толщиной с телеграфный столб. Она без спешки обогнула дуб, подползла к костру и замерла, преданно глядя на Ламу. Вот так и поверишь, что в родной Бразилии её родичей держат в качестве домашних питомцев, доверяя им охрану детей. В этот момент рептилия в самом деле напоминала пса, говорящего всем своим видом: «Здравствуй, хозяин! Чем тебе послужить?»

— А, это ты, дружок, — оглянулся Лама и бросил в котёл пучок зелёных стеблей, связанных ниткой. — Ну? Поделишься?

Отто мог бы поклясться — змея кивнула. После чего подобралась, вскинулась, разверзла ужасную пасть, по телу пробежала упругая волна, потом ещё и ещё… Эльза, заинтересовавшись, подошла ближе. Анаконда напрягалась и тужилась. Вот показался плоский хвост, задние перепончатые лапы, плотная крепкая спина… И выпал на траву тот самый бобёр. Несколько помятый в процессе охоты, но, что самое главное, абсолютно свежий. Без каких-либо следов воздействия желудочных соков.

— Спасибо, дружок. — Лама поднял бобра, погладил анаконду по голове и пояснил гостям: — На той неделе вот страуса приволок…

Когда запах от котла сделался невыносимо вкусным, Лама снял его с огня и повёл всех в обжитое дупло.

Внутри обнаружилась круглая комнатка, обставленная с северной обстоятельностью и очень ладно: стол на полозьях, вместо стульев — удобные выдолбленные чурбаки, но стенам полки с горшками, в сторонке большой ларь. Мохнатая шкура на стене, видимо, закрывала проход куда-то ещё.

Отто сел за стол, взял в руки деревянную ложку… И вдруг физически ощутил, как отодвинулся от него внешний мир. С его кругами, порталами, уровнями и проблемами. Зачем рваться куда-то, посягать на эфемерные высшие сферы, когда есть вот это?.. Дыхание потемневших стен, ароматный пар над чугунным котлом, а снаружи — шёлковая травка у родника и бледная ночь, плывущая над коронованными макушками елей…

— А хорошо здесь у вас, коллега, — нарушил ход его мыслей голос Эльзы. — Я бы только дополнила колорит оружием на стенах. Ну, например, каким-нибудь мечом. На худой конец — ножнами…

Она улыбалась, но в ледяных глазах стыл вопрос: куда волшебные ножны дел?

— Если вы, коллега, имеете в виду те магические ножны… увы, — развёл руками Лама, — у меня их уже нет. Экспроприировали.

Он выговорил это тихо и просто, глядя в глаза, и Эльза почему-то сразу поверила: Лама говорил правду. Она лишь спросила:

— Как это — экспроприировали? Кто? Большевики? — Это вроде бы подразумевалось словом, которое употребил Лама, но тибетец покачал головой, и Эльза предположила: — Мафия? Триада? Органы? Зелёные человечки?..

— Да нет, две какие-то древние старухи, по виду сущие кикиморы, — положил ложку на стол Лама. — Сдается мне, это были Хранители. Более того, я почти в этом уверен.

Сказал, и в голове тотчас отозвался голос: «Помни, ты ведь тоже каким-то боком человек». Голос этот, грозный, как набат, он слышал каждый день вот уже столько лет. Деться от него было некуда.

— Хранители? — Эльза переглянулась с Отто, нахмурилась, покачала головой. — Гм… Похоже, вы слишком много знаете, коллега, слишком много. Вам бы не тибетцем быть, а… — Она не закончила мысль, задумалась и посмотрела на Отто. — Думаю, вы правы. Конечно, Хранители! Кто ещё мог погнать нас в подобный марш-бросок по болотам! Держу пари, — она зло фыркнула, — что меча в раскопе уже и след простыл. Зря землю рыли… — Вспомнив обстоятельства марш-броска, Эльза неожиданно всхлипнула: — О, бедный Зигги, как я могла сердиться на тебя, мой малыш…

— Ненавижу Хранителей, — буркнул Отто, тяжело вздохнул и потянулся за добавкой. — Всё куда-то лезут, всё что-то высматривают, всё им что-то надо…

— Да и пусть их, — неожиданно пылко возразил Лама. — Да если бы не они…

Он не договорил. Снаружи задрожала земля, сотрясаемая чьими-то копытами, раздалось чудовищное хрюканье, и вода в родниковой яме расступилась с плеском, опять-таки вызывавшим мысль о катастрофе «Титаника». Только вместо криков тонущих слуха замерших арийцев достигали звуки блаженства.

— Хорошо ещё, вода проточная, — с кротостью принимая что-то, что отменить он, видимо, был не в силах, вздохнул Лама. — А ещё говорят: грязный, как свинья. Под присягой подтвердить могу: клевета…

— Свинья? Значит, завтра у нас будет швайн-фест?[79] — по-охотничьи воодушевился Отто. Дикий кабан — это вам не бобёр из желудка анаконды. Отважный ариец резво сунулся в дверь, но тотчас, причём ещё стремительней, шарахнулся обратно. — О, майн готт, не нужен нам такой швайнфест…

С поверхности воды на него смотрели добрые глаза, опушённые рыжими девичьими ресницами. Глаза показались Отто голубыми. Зато морда, на которой они располагались, была откровенно свирепа, с длинными клыками, могучим пятачком и рваными, несомненно в драках, ушами. Такой и от дракона, слопавшего Зигги, не побежал бы. Устроил бы ему самому… ящер-фест.

— Всех змей в округе извёл, паразит,[80] — подтвердил его догадку Лама. — Грибы и жёлуди держит за гарнир. А попробуй его тронь — беды не оберёшься. Жуткое создание. Куда там тринагу…

Отто продолжал подсматривать в щёлочку. Вот зашумела Ниагара, и из ямы вылез исполинский хряк, телесные стати которого полностью соответствовали внушительной физиономии. С уханьем встряхнулся, так что брызги долетели до дверцы, за которой прятался Отто, и, слава Тебе, Господи, убрался. Только кусты затрещали, словно по лесу прогуливался бульдозер.

— Вот такой швайнфест, — улыбнулся Лама. Встал и отодвинул шкуру на стене, и за ней в самом деле обнаружился проход. — Спать будете наверху, места на двоих хватит. Я устроюсь здесь, на ларе. А то сейчас солнце сядет, повиснет туман… И всё, жизнь замрет. Ночью тут у нас делать нечего, только спать.

Узкая лесенка вела куда-то наверх.

— Данке, коллега, бобёр был великолепен… — Эльза встала из-за стола. — Надеюсь, я успею вымыть руки? Пока жизнь не замерла?

Лама кивнул, и арийцы выбрались на воздух. Им сразу бросилось в глаза, что солнце как-то слишком быстро уходило за горизонт. Тени деревьев вытягивались прямо на глазах.

«Сейчас ещё как выяснится, что это вообще не наш мир…» — уже без особого удивления подумала Эльза и глянула на часы, подняла глаза к небу… и неожиданно выругалась.

— Отто, ты видишь это?

Часы у неё были хитрые, на все случаи жизни, с пятью циферблатами, искусственными бриллиантами и, что немаловажно, со встроенным компасом.

— Вижу, конечно вижу, — отозвался её спутник. — Солнце садится в облака, значит, завтра будет ветреная погода. Хоть комаров сдует… Так ведь, майне либлих?

— Да при чём тут комары?! — возмутилась Эльза. — Ты на солнце посмотри! Оно же на востоке садится!

— Шайзе… — закусил губу Отто, а в это время солнце погасло окончательно, и на землю опустилась густая полутьма. И тут же, словно того только и дожидался, из леса начал наплывать туман.

Он сразу заставил вспомнить вроде бы вскользь брошенное предупреждение Ламы о замирании всей здешней жизни после заката. Чтобы ориентироваться в тяжёлой сырой мгле, требовалось как минимум инфракрасное зрение. В зубах у Отто с шипением погасла едва раскуренная сигара, он перестал видеть собственные колени и понял, куда ездил за вдохновением Стивен Кинг, работая над своим знаменитым романом.[81] Какое там определиться со сторонами света и проверить предположение Эльзы насчёт неправильного заката!.. Дай Боже вспомнить, где тут хотя бы дуб, в котором Лама устроил себе жильё…

Отто испытал несказанное облегчение, услышав совсем рядом голос тибетца:

— Эй, коллеги, вы где?

— Мы здесь, — хором отозвались арийцы и ощупью, спотыкаясь, преодолели несколько шагов. Какое счастье было вновь почувствовать под руками морщины и трещины тысячелетней коры!

— Забирайтесь. — Лама открыл перед ними дверцу, за которой приветливо мерцал огонёк. — Ждите меня здесь, я сейчас вернусь. Только на засов обязательно закройтесь…

Зажёг лампу-моргалку, взял кастрюлю с остатками бобритины, вспомнил о чём-то и, вновь поставив кастрюлю, приподнял крышку ларя. В руках у него оказалась бутылка. Лама резко встряхнул её, и внутри начало разгораться свечение, поначалу ленивое, но потом Эльзе пришлось прищурить глаза. В бутылке свернулась гусеница, толстая и длинная, как сосиска для хот-догов, только не химически-розовая, как напичканная «улучшителями» сосиска, а оранжевая и светящаяся. Свет был отчётливо мрачным и вызывал конкретные посткатастрофные ассоциации.

— Поосторожней, смотрите не разбейте, — предупредил Лама. — От её яда нет противоядия даже у меня.

Подхватил кастрюлю, вышел за дверь и скрылся в тумане. Арийцы не стали задавать ему глупых вопросов. Видно было — человек хорошо знает, что делает. Не первый день здесь живёт. И не первую ночь.

— Ах, майне либлих, — присаживаясь на узенькую лавку, тихо проговорил Отто. — Устал я что-то…

Женщина, вполне соответствовавшая своему прозвищу — Белая Бритва, — хотела было как следует отругать бестолкового спутника, но потом внимательней прислушалась к собственным ощущениям и, негромко вздохнув, присоединилась к мужчине. Жизнь, которая, казалось, ничем уже не могла её удивить, всё-таки умудрилась подсунуть Эльзе нечто новенькое. Вот эту серую, отупляющую, вселяющую безразличие усталость, и притом когда? На самом пороге новой и небывало великой судьбы. Почему так хочется послать всё подальше, опустить голову Эрику на плечо — и больше не открывать глаз? Может, во всём виноват плавающий снаружи туман?.. Или это гибель бедного Зигги так на них повлияла?..

А ведь когда-то они любили повеселиться. Эти ночи, озарённые пламенем пылающих замков… Когда дым закручивался столбом, с крыш ручьями тёк расплавленный свинец, а чужая кровь забрызгивала колени… Эльза и Эрик не оплошали и в двадцатом веке с его рискованными возможностями: звание штандартенфюрера СС небось кому попало за просто так не давали…

Что же случилось теперь?

Или это просто накатил момент слабости, который скоро пройдёт, и она с прежним воодушевлением окунётся в игру? Дьявольскую, лживую, коварную? Зашагает по головам недоумков и простаков, уверенная в своей избранности, — расступись, быдло, идёт Туснельда, дочь вождя херусков. Туснельда, один на один убившая в Тевтобургском лесу легионера…[82] Ну и что с того, что после Инициации в Корректоры она со временем переметнулась в Серые, после чего, само собой, оказалась среди Бывших? За ней по-прежнему было право чести, древней крови и рода, а посему — с дороги, хамы, безликая толпа!

«О господи, какая же я была дура…»

Знать бы ей, что в это самое время Змеиный Лама, нечувствительный к зловонию, стоял у берега сероводородного озерка.

— Ты его в который желудок запрятал-то? — ласково выговаривал он свернувшемуся тринагу. — Вот как? Ну, молодец. Отпустишь его, хорошо? А я тут тебе полакомиться принёс…

Ящер вобрал ноздрями запахи из кастрюли, деликатно отвернулся, сделал движение, почти как давеча анаконда, и на травку из разинутой пасти выкатился слизистый ком, очертаниями отдалённо напоминавший собаку.

— Жить будет, — мельком посмотрев, определил Лама. — К утру оклемается… Уж ты шепни ему, чтобы нашёл по следам, хорошо?

В отличие от анаконд, тринаги в своём особом желудке умели сохранять проглоченные жертвы вполне живыми и жизнеспособными. Иногда в случае опасности они укрывали в нём собственное потомство.

— Вот и умничка, — одобрил тибетец, поглядывая, как ящер расправляется с лакомством. Подобрал вылизанную до блеска кастрюлю, зачерпнул тёплой аммиачной водицы, окатил недвижного Зигги…

И в этот момент земля у него под ногами тяжело вздрогнула и подвинулась…

Сегодня в Тевтобургском лесу не пели птицы. Исчезло, попряталось или ушло всё зверьё. Зато было полным-полно людей.

На первый взгляд могло показаться, что больше всего было мёртвых. Может быть, оттого, что половина живых качалась от ран и усталости, а остальные были обречены смерти. Между стволами буков и сосен плыл густой запах крови, боли, беды. Vae victis![83] Да, история повторялась, только на этот раз римскую гордость втоптали в раскисшую грязь уже не галлы, а германцы. Хвала праотиу Манну — целую седмицу лил дождь, превративший низины Тевтобургского леса в хлюпающие болота. У римлян напрочь застрял обоз, пришли в негодность луки и баллисты, боевой строй перестал работать, битва утратила порядок и распалась на множество стычек и поединков, а один на один римский легионер германскому воину был не противник.[84] Полководец Квинтилий Вар покончил с собой, не желая попадать в плен, да и правильно сделал. Легат Нумоний Вал с конницей бежал к Рейну, бросив пешее войско на верную смерть. Оставшись без водительства, легионеры утрачивали мужество, бросали оружие и погибали, почти не обороняясь.

Могучие Боги херусков ликовали на окровавленных небесах. Римлянам сполна воздали за всё. Их развешивали на сучьях, целыми манипулами[85] загоняли в болота, на них охотились, как на дичь. Мае victis!

Наконец ветерок начал развеивать смрады побоища, по лесу загорелись костры, возле которых запахло печёной вепревиной, и грозные боевые песни сменились насмешливыми и весёлыми, только что сложенными ради победы. Воины под присмотром хунт[86] честно делили богатую добычу. Скот, оружие, припасы — поровну. Ценные, на одного хозяина вещи — в глубину болот. Никто не должен ревновать, никто не будет выделен, но и не окажется обойдённым. Так заповедали праотцы, так будут поступать в германских лесах до самого скончания времён!

Кажется, во всём Тевтобургском лесу песни не звучали только возле палатки вождей. Там молча стоял сам герцог[87] окружённый куннингами племён, прорицателями и жрецами. Все они смотрели на вершину могильного холма, только что засыпанную свежей землёй.

Там, на резном деревянном троне, сидела та, перед которой увенчанные боевой славой вожди были мальчишками, играющими в песке у ручья. Это была вёльва[88] по прозвищу Мрачная Веледа, которую никто не превзошёл в страшном ведовстве «сейд». Она была одноглазой: поговаривали, будто она сама лишила себя левого ока, отправив его присматривать за делами потустороннего мира. Высохшая, седая, с руками, напоминавшими лапы хищной птицы, она сидела чуть наклонившись вперёд, словно собираясь вот-вот взмахнуть плащом и взлететь…

Право, этому никто бы особо не удивился.

У подножия кургана молча, не поднимая глаз, стояли тринадцать «женщин ночи» — сейдконур[89] в одеждах из меха ягнёнка, и никто не мог понять, к какому миру они принадлежали — к миру мёртвых или к миру живых.

А напротив трона вёльвы на вершине холма виднелся большой бронзовый котёл. И гордо, с фрамеей[90] и при мече стояла Туснельда, дочь куннинга херусков. Сегодня она будет правой рукой Веледы. Эту честь она заслужила в бою.

Вот Веледа сделала знак своим ведьмам, приказывая начать заклинания:

— Речь![91]

И зазвучал — глухо, потом всё громче и громче — исполненный ярости речитатив, напоминающий шум разгоревшейся битвы. Тем временем воины привели римлянина — бешено хрипящего, босого и почти обнажённого, в одной повязке вокруг чресл. Миг — и пленник был брошен на колени перед котлом, так что бронзовое дно отразилось в зрачках…

Взгляд Веледы обратился на Туснельду.

— Нож!

Дочь куннинга взмахнула ритуальным клинком, и из рассечённого горла в котёл струёй хлынула алая кровь. Вёльва вглядывалась в истечение струй и слушала их журчание, вопрошая волю Богов. Выдастся ли добрым следующий год? Ждать ли урожая и мира? Родится ли скот, будет ли удача на промыслах и слава в боях…

— Мрак! — заставив всех вздрогнуть, провозгласила Веледа. — Глад! Кровь! Смерть! — Дождалась, пока приведут к котлу нового пленника, и приказала Туснельде: — Нож!

Сменялись и уходили в другой мир люди, рассекал горячую плоть отточенный металл, жизнь за жизнью необратимо стекала, пузырилась, заполняла котёл…

— Хватит! — подняла руку вёльва, и «женщины ночи» разом умолкли. — Вижу! Мрак! Глад! Смерть! Кровь! Всюду кровь!..

В это время по земле прошёл страшный гул, деревья ухнули и отозвались стоном, дрогнул холм, словно пролитая кровь оживила в нём мёртвых. Опрокинулся трон, плеснул и покатился котёл. Брызги, лужи, потёки, алые ручьи побежали в разные стороны. Они множились, ширились и росли, пока во всём мире не остался только один цвет — красный. Всюду лишь кровь, кровь, кровь…

— Чёрт, чёрт… — хрипло выругалась Эльза, продирая глаза.

Рядом зашевелился Отто.

— Что это было, майне либлих?.. Землетрясение? Ураган?..

Когда Лама вернулся к своему дубу, арийцы сидели на толстом изогнутом корне возле маленькой двери. Видно, высунулись наружу, разбуженные сотрясением и шумом, а обратно уйти так и не смогли — залюбовались. Между ними оранжевым огоньком светилась бутыль с гусеницей.

Необъяснимо поредевший туман распахнул над головами небо. Вместо пастельно-муарового шёлка бледной ночи пещёрских болот здесь зиял чёрный бархат, расшитый бриллиантами. Только луна плыла такая же полная и круглая. Больше ничего знакомого в здешних небесах найти не удавалось.

Зато дубы стояли высеченные из мерцающего антрацита, траву покрыло серебро, яма с водой стала гигантским зеркалом, отражавшим дивную красоту мира. А остатки тумана, как мутное молоко, уходили в невидимые стоки. И чем прозрачнее становилась дымка, тем явственнее звучали голоса ночной жизни леса. Как будто с него убирали исполинское ватное покрывало.

— А вы говорили, коллега, жизнь замирает… улыбнулся Отто, обвёл рукой ставшую сказочной поляну… и вдруг заорал от боли: — Чёрт! Ах ты, тварь!..

Что-то крылатое и стремительное спикировало на бутыль с гусеницей, схватило её и исчезло, полоснув Отто по кисти правой руки.

— Внутрь! Живо! — рявкнул Лама, и в руке у него сам собой возник финский нож, выхваченный из ножен. — Живо, говорю!.. — Заперев дверь, он несколько раз проверил засов, положил нож на ларь и хмуро глянул на Отто. — Ну что? Жить будем?

Он не улыбался.

— На войне бывало и пострашней, — гордо расправил плечи Отто.

Эльза же пристально смотрела на Ламу, и, когда она заговорила, голос у неё был вполне похоронный.

— Туман — он ведь что-то типа масла на девятый вал, а? Этакая сурдинка, чтобы вся эта музыка, — она кивнула на дверь, за которой бушевала жуткая симфония жизни и смерти, — звучала потише?

— Совершенно правильно, коллега, — подтвердил Лама. — Только это ещё не музыка. Так, настройка инструментов перед концертом…

Он вытащил из угла крепкую палку и стал прилаживать к ней нож, сооружая нечто вроде копья. Судя по выражению лица, это копьё очень скоро должно было им, ох, пригодиться…

Мгави и Мгиви. Первое испытание

До сезона дождей было ещё далеко. Солнце раскалённым шаром висело в прозрачном и чистом небе. Лишь далеко на горизонте, за вершинами баобабов, над священной вершиной Катомби стоял дымный столб. Могучий дух огня, обитавший в вулкане, требовал пищи.

— Не гневайся, Ограждающий Зло, завтра угощу тебя антилопой куду, большой вкусной антилопой куду, вот с такими копытами и вот с такими рогами. Я сказал! — Отец отца Мгави и Мгиви сел на боевой плащ, разостланный в тени, и строго посмотрел на внуков. — Что остановились, дети гиены? Или вы хотите голодать?

— Отец нашего отца, прости, — разом спохватились близнецы, и палки в их руках снова стали грозными бангванами,[92] владеть которыми обязан каждый мужчина племени атси. Потому что иначе он не мужчина. И подавно не атси. Мальчишки с криком били ногами, гибко уворачивались, взвивались в прыжках и припадали к земле, наносили обманные удары и метили локтями в лицо. Нет лучше запаха, чем запах трупа врага. Даже изысканное благовоние, лист мяты, не пахнет так сладко.

Чёрная собачка Або, оставшаяся от съеденного миссионера, что-то вынюхивала у подножия холма, поросшего густым кустарником. Вокруг расстилалось бескрайнее море буша, в нём стояли, как маяки, величественные баобабы, островками росли акации с плоскими вершинами и деревья мачабель, чьи блестящие листья казались натёртыми жиром. На краю зрения, у русла пересохшей в это время года реки, бродили жирафы. Эти не подпустят для броска копьём, а лук с отравленными стрелами лежал на плаще у деда, и дед его навряд ли отдаст.

— Хватит, — наконец взмахнул рукой отец отца близнецов, отхлебнул из высушенной тыквы кислого молока и легко поднялся. — Вы вправду кое-что запомнили из моих прежних уроков, и сейчас я вам покажу нечто новенькое. Вот это, — он взял в руки тяжёлый ассегай и со свистом распорол душный воздух, — называется удар льва. Им вы должны рассечь врага так, чтобы распалась пополам его печень. Потому что лев подходит и берёт то, что ему нравится. А вот это, — он снова крутанул ассегай, — удар львицы. Ей недосуг бить дважды или промахиваться, и враг видит собственные внутренности, зловонным водопадом падающие к ногам. А чтобы вы понимали, сколь многого вам ещё надо достигнуть, я вам покажу танец смерти. Его иначе называют пляской четырёх зверей — льва, леопарда, слона и носорога…

И мальчишки действительно увидели перед собой всех четырёх. Смертельно опасные звери то сменяли друг друга, то, как ни поразительно это звучит, представали все сразу. При этом ассегай в руках деда стремительно жалил во все стороны, разя невидимых врагов. Атси — великие воины, но даже среди них с дедом сравнились бы немногие. Сухое жилистое тело, прикрытое лишь мучей[93] было, словно берег у водопоя следами зверей, испещрено шрамами, зарубками, татуировками. Дед носил все свои титулы на себе: Сильный Колдун, Великий Воин, Главный Палач Вождя. А также — муж восемнадцати жен и шестнадцати наложниц. Следовую тропу его жизни пересекали рубцы от вражеских копий и львиных зубов. Между прочим, эти самые зубы, как указывал завиток татуировки, достались в качестве подарка тринадцатой, самой любимой жене. Тогда она была беременна, и могущественный подарок помог ей благополучно родить отца нынешних близнецов.

Наконец Главный Палач, Сильный Колдун, Великий Воин победил всех врагов и завершил танец.

— Ну что, котята? — обратился он к внукам, и от них не укрылось, как смягчил он своё обычное «дети гиены».[94] Видно, далёкий Катомби услышал и поделился святой искоркой, и танец наполнил сердце деда добрым огнём. — Запомнили хоть что-нибудь? — Они дружно кивнули, и дед усмехнулся: — А раз запомнили, значит, повторяйте. Обедать будете, когда начнёт получаться.

Получилось не сразу, отнюдь… Солнце уже стояло высоко, тень от баобаба съёжилась под корнями, когда дед наконец смилостивился:

— Идите сюда.

И вытащил из пёстрого мешка маисовые лепёшки, горшочек мёда, тыквенную фляжку молока, тёплого от солнца. Воин довольствуется малым. Он обойдётся без кускуса с вяленым мясом и овощами, без жирных червей мопане и омаунгу… и ещё многого, о чём нашёптывает распалённое голодом воображение. Близнецы сели у пальмового листа, на котором была разложена пища, потянулись к румяным лепёшкам и… внезапно, не сговариваясь, отдёрнули руки. Хотя в животах у обоих громко урчало.

— Я это есть не стану, — сказал твёрдо Мгиви и сплюнул. — Ни за что.

— И я не стану, — поддержал Мгави. — Воин голода не боится.

— Ну что за дети пошли, — оскалил дед белые, ровные, искусно подточенные зубы. — Я, старик, должен был тащить сюда тяжеленный пойке[95] и полдня тушить для вас лакомства на углях? Ешьте, говорю, что дают!

Хоть он и улыбался, глаза смотрели твёрдо, оценивающе, не пропуская мелочей. Словно у грозного экзаменатора на очень важном экзамене. Который можно и не сдать.

— Не будем! Пусть их жрут мавади, наши враги, — дружно заартачились близнецы и демонстративно отвернулись от еды. — А мы сейчас охотиться пойдём. Добудем вот такого страуса и зажарим его ноги. В листьях и глине, без всякого пойке…

И, схватив свои палки на манер ассегаев, мальчишки принялись скакать, добывая воображаемого страуса.

Эх, дети, дети…

— Не надо никого ловить, не надо никого жарить, — вздохнул с облегчением дед. Он был в самом деле доволен. — Сейчас пойдём домой. А там будет праздничный пир, даже маханга из отборного проса с маслом и травами…

— О, маханга… — Дети позволили невидимому страусу убежать, пусть живёт. — А что за праздник, отец отца? Белого человека поймали? Женщину?

— Рано вам ещё думать о женщинах. Особенно о белых, — осадил их дед и взял маисовую лепешку с пальмового листа. — А праздник, котята, вот ш-зя чего… Эй, Або!

Собачка поймала нечасто достававшееся лакомство на лету. Мгиви ахнул, сделал движение вскочить, но не успел. Або взвизгнула, повалилась набок и, судорожно дёрнув лапами, затихла. Язык у неё вывалился, шерсть встала дыбом, из пасти потекла жёлтая пена.

— Зачем?! — Мгиви взвился с земли и с палкой наперевес кинулся на деда. — Она змей ловила! И крыс!..

Мгави вроде бы изумился странному поведению брата, но они всегда всё делали вместе, и он бросился следом, сжав кулаки.

Однако дед знал, как обращаться с внуками. Миг — и Мгиви получил своей же палкой в лоб. Мгави схватился за руку, отнявшуюся ниже локтя. А Великий Воин расхохотался и проговорил почему-то совсем не обидно:

— И это всё, что вы умеете?.. Палка, — посмотрел он на Мгиви, — не терпит пустых движений. Замах — это уже удар. А ты, — повернулся он к Мгави, — забыл, что главное оружие воина есть хитрость? Надумал расплющить врагу ногой пах — обмани, ткни сперва пальцами в глаза. Хочешь выколоть пальцем глаз — обозначь удар ногой в пах. А что до Або… Такова её судьба. Слышите, как жужжат быстрые крылья? — Близнецы замерли и прислушались, а дед продолжал: — Это летит её смерть, это летит её муха. Отрава просто опередила смертоносное жало.[96] Ну всё, котята, вставайте, идём домой. Я вами доволен…

По правде говоря, горд он был несказанно. Внуки, плоть от плоти его, успешно прошли первое, не важно, что самое лёгкое, испытание. А значит, его род ещё не оскудел ни воинами, ни великими колдунами…

Сучок и Винт. Змееловы

С болот хотелось сбежать. В любую сторону, лишь бы как можно дальше и как можно скорей. Куда-нибудь, где не звенит проклятая мошкара, где солнце не превращает торфяники в перегретую парную, где не колышется под ногами так называемая почва. Вот бы скинуть заскорузлую от пота одежду и плюхнуться в прохладный прозрачный бассейн. И чтобы коктейль на маленьком плотике. И главное, никаких забот и хлопот впереди…

…Ну, в общем, то, что и рисовалось двоим пацанам в будущем — причём недалёком, — когда они выбирали свою жизненную стезю. Увы, до мартини на плотике было как до Луны. Сучок развёл водой тёмную пахучую жижу, вздохнул и бережно поставил баночку на угли. Им с Винтом предстояло хлебать чифирь презренного третьего подъёма, который на зоне доставался «чертям». Вот такие коктейли.

Зато водочка, выпитая вчера, оказалась палёной, отчего — это в дополнение к жаре и кровопийцам — колоколом гудела башка, в брюхе крутило, а вкус во рту был, ох, не передать. А ничего не поделаешь — сжимай зубы и топай дальше, лови чёртовых змей, мерзких лягушек и вообще всё, что дышит и шевелится на болотах. Нормы у китайцев жёсткие. И поблажек можно не ждать. Если не добрать, не донести — пиши пропало, останешься без жратвы и, что хуже, без дозы. Жратва всё равно такая, что без неё целее будешь, чем с ней. А вот анаша…

— Ну что, корешок, давай по последней и в пахоту, — глядя на жидкость в баночке, проговорил Сучок. — А то курам на смех — три хвоста.

— Да уж, — выплюнул хабарик Винт и яростно почесал загривок: мелкие кусачие твари упорно лезли за воротник. — Тётка Тьфу стерва ещё та. Чтоб её дети так кормили… Суку…

Винтом его окрестили из-за фамилии. Если Засухин, значит, Сухой, а раз Сухой, то, значит, самолёт. Который Су. А коли самолёт, то с пропеллером. То бишь с винтом. Вот такой логический ряд.

Ну а «тётка Тьфу» — это была пожилая китаянка, известная всей Пещёрке как тётушка Тхе.

— Ага… С Сунь-Вынь на пару, — поддержал Сучок, с ненавистью сплюнул и потянул банку из костра. — Попался бы он мне на зоне…

Под псевдонимом, рождавшим малопристойные ассоциации, таился некий Сунг Лу, опять-таки известный всей Пещёрке квазипрокажённый. Днём он шакалил бабки «на излечение от тяжкой болезни», к вечеру же чудесным образом выздоравливал и начинал командовать.

Вот у этих двоих китайскоподданных, далеко не последних лиц в Церкви Трясины Судьбы, Сучок с Винтом и состояли нынче в подчинении. Почти в рабстве.

А вы как думали? С понтами въехав в Пещёрку, они не в добрый час вздумали обижать местного бомжа, после чего от них начисто отвернулась удача. Буквально через полчаса они в хлам — так, что не подлежала восстановлению, — разбили машину, принадлежавшую общаку, в итоге не доставив корешу-сидельцу предназначенный для него «грев». Оба понимали, что такого бездорожья[97] Паша Лютый не простит им ни за что. Живьём в могилу закопает да ещё и кол воткнёт. Осиновый. А потому Сучок с Винтом, пораскинув мозгами, в Питер возвращаться не стали. Решили перекантоваться в Пещёрке, наивно предполагая кормиться за счёт бесправных приезжих… и очень скоро сами очутились в роли «узбеков». Только настоящим узбекам совестливые русские хозяева платят деньги, и те отсылают заработанное домой, подкапливая на свадьбу. Винт и Сучок вкалывали на китайцев-«трясинников» за кров, за стол, за койку и дозу.

И плотики с душистым мартини покачивались где-то у другого берега океана.

Хорошо хоть, вкалывали они не где-нибудь в тёмном подвале, полном удушливых испарений. Они работали заготовителями — ловили кошек, добывали змей, а также лягушек, крыс и кротов. Лозунг «Купи десять штук шавермы — получишь собачью шкурку бесплатно» в Пещёрке уже никого не мог ни напугать, ни насмешить. Изобретательности китайской кулинарии, как известно, предел не положен. Из плоти кошки и змеи получалась «битва тигра с драконом», из лягушек с цитронами — зелёный суп, крыс тушили с орехами и овощами. При этом не пропадали даром ни внутренности лягушек, ни головы гадюк: помимо ресторана тётушка Тхе держала ещё и аптеку, где бойко торговали снадобьями от всех болезней и проблем.

— Эх, корень… — судорожно зевнул Сучок, показав прокуренные зубы. — Вот бы дать по башке этому Сунь-Вынь! И Тьфу с ним! Я видел, бабок у них на кармане немерено. Во-от такие котлеты…

Он сам понимал, что делает очередной заход по коктейлям. Такой же несбыточный, как и все предыдущие, чтобы не сказать хуже. Внуки тётки Тхе сами кому хочешь могли голову оторвать. А Сунг Лу, даром что косил под убогого, с трёхлетнего возраста занимался ушу.

— Лабаз надо брать, корешок, лабаз, — поддержал Винт невесёлую шутку. — Вот где бабок точно немерено. Зубом отвечаю. Коренным…

В действительности его коренному зубу если что и грозило, то совсем с другой стороны. Этак с неделю назад в Богом проклятый день им было велено раздобыть кошек на праздничное блюдо чуть ли не для главного проповедника. Боевая задача обещала быть весьма непростой: бродячие кошки в Пещёрке давно стали редкостью, а домашних питомцев что-то почуявшие жители просто так на улицу не выпускали. Однако приказ есть приказ. Сучок с Винтом взяли мешки, запаслись приманкой и дубьём — и отправились на промысел.

И надо же, почти сразу им негаданно повезло. На скамеечке у крепко сделанных ворот сыто жмурил зелёные глазищи большой белый кот. «Полпуда, не меньше! — обрадовались заготовители. — Да за такого тётка Тхе точно по две дозы отвалит…»

«Кисонька, иди сюда, кис, кис…» — раскупорил «Вискас» Сучок. Винт зашёл с другой стороны и начал разворачивать сеть.

«Кис, кис, кис, кис. А ну, иди-ка к папочке…»

Ах, желанная анаша! Запах терпкого дыма, сладостно-благословенного, пьянящего дыма, уносящего все печали прочь. Это тебе не паршивый чифирь мерзкого третьего подъёма…

Сеть уже готова была опуститься, когда кот вдруг вскочил, выгнулся и зашипел.

«Пш-ш-ш-шёл! — внятно послышалось каждому из подельников. А шипение кота между тем превратилось в пронзительный вопль: — Мяу! Мяу! Наш-ш-ш-ших бью-у-у-ут…»

И тогда случилось страшное. Дрогнула земля, распахнулись ворота…

Если бы горе-заготовители посмотрели в своей жизни хоть один фильм про войну — да не про ту, где Шварц по джунглям весело бегает от Чужого, а про настоящую и страшную, — им тотчас вспомнилось бы зрелище заборов и стен, сносимых грозными тридцатьчетвёрками. Но они, как говорится, таких и слов-то не знали, а потому просто остолбенело следили, как распахиваются тяжёлые створки и между ними возникает…

Нет, не разъярённый хозяин кота.

На улице появился кабан. Самый настоящий. С загнутыми клыками и вздыбленной щетиной.

И очень, очень рассерженный.

Какого он был цвета, обидчики кошек позже вспомнить были не в состоянии. Просто потому, что в следующий миг они с дружным воплем летели по улице прочь, побросав и сети, и дубинки, и «Вискас»… Что самое странное, работодатели даже не стали ругать Винта с Сучком за неудачу и за погубленный инвентарь. Как-то странно переглянулись — и велели на ту окраину больше не соваться…

Подельники потом долго шарахались от замеченного на улице котёнка. То ли дело змеи, ящерки, лягушки и все прочие, кто не в состоянии дать какой следует сдачи. Пришёл, нашёл — и собирай, как грибы…

…Они допили чифирь, подняли мешки и уныло двинулись на охоту. Двое молодых мужчин, каждый из которых мог бы растить детей, радовать жену, обустраивать дом. Вместо этого они были не в радость ни земле, по которой шагали, ни людям, ни даже себе самим.

И не умели об этом задуматься.

Наконец на опушке, на южном склоне небольшого пригорка, где сквозь сухую траву просвечивал нагретый солнцем песок, им попалось удачное место. Здесь нежилось сразу несколько красавиц-гадюк, понятия не имевших, что могут представлять для кого-то гастрономический интерес.

— Есть, беру, — обрадовался Винт. Прижал рогулькой первую жертву и, вытащив гигантский анатомический пинцет, перехватил змею у головы. — Держу!

Хватка оказалась неудачной. Когда он попробовал оторвать змею от земли, рептилия стала бушевать, лихорадочно биться, шипеть, кусать пинцет… и в конце концов окатила ловца содержимым своего желудка. Очень и очень вонючим.

— Ах ты, тварь… — зарычал Винт, палачески оскалился и медленно — чтобы помучилась — принялся сжимать пинцет. — У, зараза ползучая! — Бросил мёртвую гадюку в кусты, выругался, сплюнул и, с корнем вырвав пучок травы, начал оттирать руки. — Сука, тварь вонючая, паскуда…

Запах и не думал слабеть. От ладоней так разило несвежим трупом, что Винт сам себе показался ходячим мертвецом.

— Ты что, кореш, охренел? — Сучок прижал к земле пойманную змею, перехватил пинцетом и хвостом вперёд, как учили, отправил в прорезиненную сумку. — Нам живых велели, забыл? А то опять за кошками пошлют…

— Ну уж нет, на хрен… — Винту сразу сделалось не до смрада. Он и не такое вытерпел бы, только чтобы его не послали за кошками. Кошка — это самое страшное, что с человеком может случиться!

Ловить змей — всё-таки не совсем то же, что грибы собирать, но к вечеру у заготовителей в сумках было изрядно. Вечер обещал быть роскошным. Пожрать, курнуть… А что будет завтра, об этом приятели не задумывались.

— Ништяк, ещё только шесть, — глянул на часы Сучок. Оскалился, лихо сунул в зубы беломорину. — Ударно мы с тобой, корешок… Может, вдарим по гадюке, а? Глист что-то в дудку свистит. Пока ещё китаёзы подвалят…

— Ешьте сами с волосами, — плюнул Винт. Сам он пробовать не сподобился, но слышал, что гадючье мясо отдаёт сыростью и марганцовкой, заглушаемой лишь китайскими специями. — Лучше уж я пайки дождусь. Хотя… говорят, если засушить, как тараньку, с солью… вроде очень даже ничего. К пиву…

За разговорами о насущном они выбрались на знакомый просёлок, потом на грейдер — и зашагали в направлении Пещёрки. Спешить им было некуда.

Развозка появилась только в начале восьмого — чёрный обшарпанный пикап «Великая стена». В кузове, прямо на железе, сидела добывающая братия, за рулём с видом мандарина — главнокомандующий Сунг Лу.

Машина притормозила, Сучок с Винтом забрались в кузов. Ехали в недоброй тишине, не глядя друг на друга, лишь завистливо оценивая соседские мешки — ишь как раздулись-то, везёт же некоторым… Каждому хотелось побыстрей проглотить порцию риса, задымить башку и, освободившись от мыслей, залечь в тёплой вони барака. Именно так, чтобы ни мыслей, ни желаний, ни волнений — ничего. Лишь желанная пустота…

Пикап тем временем дотащился до Пещёрки, неспешно объехал центр и подрулил к железным, давно не крашенным воротам. Дом, обнесённый неброским забором, изначально ни внешними, ни внутренними изысками не блистал. Скорее его можно было назвать выдержанным в традициях почти аскетической простоты. Вот только из окон в нём отродясь не сквозило. И потолки в комнатах были высокие. И лестницы — лёгкие, удобные не для технологии строительства, а для людей, которые по ним поднимаются. И отопление грело бесперебойно, не помирая в морозы и не поджаривая жильцов в тёплые дни…

В эпоху социализма партийные власти Пещёрки держали этот дом-резиденцию на случай приезда в райцентр каких-нибудь высоких гостей. В двух комнатках при кухне даже обитала семья, члены которой сторожили, убирали, ухаживали, готовили гостям вкусные местные блюда…

С тех пор времена изменились, семья «домовых» давно съехала неизвестно куда, а в бывшей резиденции обосновалась мафия из Поднебесной. Соответственно, аскетическая простота сменилась той роскошью, по которой, бывает, на полном серьёзе скучают вышедшие в отставку агенты, работавшие под прикрытием. С трапезами в стиле заката Римской империи, продажными женщинами, доступными наркотиками и общей атмосферой азарта и криминала, приправленной пресловутой восточной утончённостью. Здесь крутилось колесо рулетки, шуршали на столах карты, тотализатор ломал судьбы, а ставки измерялись суммами, от которых кружилась голова.

А со стороны посмотреть — всё чинно и благопристойно. Ещё одна зарубежная церковь, вносящая посильную лепту в возрождение данного конкретного кусочка русской земли…

Сунг Лу тем временем трижды посигналил, плечистый охранник открыл ворота, пикап примял колёсами гравийную дорожку и свернул к хозблоку, обслуживавшему когда-то скромную кухню, а теперь целый ресторан.

Здесь машину уже ждала тётка Тхе. Морщинистая, вечно злая, — ещё бы ей не злиться, икавши весь день, пока её «добрым словом» поминали добытчики на болотах. Сама она, причём на полном серьёзе, называла себя незаконнорождённой дочерью легендарной мадам Вонг. Переворачивалась ли при этом в гробу предводительница китайских пиратов, нам доподлинно неизвестно. В любом случае пройдоха и сводница Тхе была далеко не дурой и, подобно Цезарю в его лучшие годы, делала три дела сразу: следила за рестораном, держала публичный дом и вела аптекарский бизнес. И конкурентам никакого приступа к ней не было.

— Ну? Сто привесли, покасывайте!

Добытчики выстроились перед ней в линию, тётка Тхе мигом оценила добычу и каждому вынесла вердикт — в плане пайки и дозы. Закон у неё был простой — кто не работает, тот не ест. Ничего нового, только, в отличие от социализма, у тётки Тхе этот закон ещё и работал.

— Карасо. Молодсы, — похвалила она Винта и Сучка, благосклонно кивнула и велела обиходить успешных змееловов по высшему разряду. Выдать риса с мясом, чаю и — ура! — по две дозы. Правда, всё сразу хорошо не бывает — непальский гашиш попался паршивый. Он легко крошился, отдавал плесенью и «вставлял» хоть и сильно, но на короткое время. Ну ладно, и на том спасибо. Подельники наконец-то словили кайф, о котором весь день мечтали на болотах, в очередной раз порассуждали, а не дать ли «этой суке Тьфу» по башке, хором поржали, когда «пробило на ха-ха»… Да, ради этого стоило жить, стоило день за днём вылавливать на пригорках кусачих рептилий. Винт даже не вымыл рук, от которых продолжало разить мертвечиной. Он просто перестал ощущать этот запах.

Двое человекоподобных спали на грязных матрасах, отключив за ненадобностью мозги.

Потом настало утро…

— Эй! Вы двое, — сказала во время завтрака тётка Тхе и поманила высохшим пальцем, смахивавшим на заточку и наверняка таким же смертоносным. — Ко мне в кабинет. Сиво!

Сучок и Винт испуганно переглянулись. «Неужели снова на кошек?.. Господи, за что?..»

Даже не допив чай — кстати, далеко не ароматный «Оолонг», а противный, пахнувший вениками, но всё-таки чай, — подельники спустились в полуподвал, где и был устроен хозяйский кабинет. Без окон, зато с могучими замками и толстыми стенами. Очень похожий, между прочим, на камеру в штрафном изоляторе. Внутри довольно зловещего помещения сидели четверо персонажей. Толстый незнакомый китаец, вежливо-подобострастный Сунг Лу и двое опухших «синяков» — оба новенькие, успевшие проработать где-то с неделю. Одного вроде бы звали Кузнецом, второй откликался на Серёгу.

— Здрасьте вам… — хором произнесли заготовители. Нет, здорово всё-таки было бы дать Сунг Лу по башке, облегчить ему карманы и укатить прочь. На его же пикапе. В светлое счастливое далёко. Туда, где голубая вода бассейнов смывает мерзкую вонь, а на маленьких плотиках тихо позвякивают бокалы…

— Значит, так, — не здороваясь, начал толстый китаец. — Хотите, однако, заработать на пять доз? И по тысяче рублей? Однако, на рыло…

Странный китаец. По-русски шпрехает почти без акцента. Как будто срок тянул где-нибудь на Оке. А это его «однако»… Прямо не китаец, а чукча. Только не из тундры, а из дурацкого анекдота.

Впрочем, Винту с Сучком рассуждать было некогда, они лишь печёнками уловили некую неправильность и насторожились, опасаясь подвоха.

— Конечно хотим, — ответили они вслух.

Да за пять доз! Хоть того же непальского!.. А за тысячу-то рублей… Тут и марокканским можно разжиться. Уж он-то и блестит божественно, и по мозгам шибает отлично, и глотку совсем не дерёт…

— Вот здесь, в лесу, — китаец развернул карту и с видом полководца ткнул пальцем-сарделькой в цепочку охристых пятен, изображавших поляны, — стоит лагерем поисковый отряд. И у них там во-от такая здоровая… — он встал из-за стола, примерился и поводил ладонью на уровне своей груди, — …собака. Её нужно взять. Живьём. Приманка и необходимое снаряжение будут. Вопросы имеются?

— Вопросов не имеется, — по-гвардейски вытянулись Винт с Сучком. — Когда выступать?

Да за пять доз… Хоть живого, хоть мёртвого… Да кого хошь…

— Немедленно. — Лжечукча снова сел и кивнул на опухших. — Пойдёте вчетвером. Сунг Лу подвезёт.

«Эх, лучше бы вдвоём, чтобы по десять доз… — угрюмо покосились Винт с Сучком на нежеланных подельников. — И по две тонны на рыло… Может, этим уродам дать по башке?»

Серёга и Кузнец им не нравились сразу. Во-первых, конкуренты. Во-вторых, толку от таких — чуть. Ну а в-третьих, подобный взгляд — липкий, оценивающий — встречается только у ментов. А бывших ментов на свете нету. Уж в чём, в чём, а в этом-то Сучок и Винт разбирались. Пообщались, на всю оставшуюся жизнь хватит. Мент — это ведь не фуражка и погоны, это ведь состояние души.

— Вот. — Китаец тем временем вытащил продолговатый свёрток, откинул полинялый брезент. — Ружьё. Пневматическое. А вот это, — он поднял картонную коробку, — шприцы для нашей собачки. Летят на тридцать метров. Здесь их три. Бог, — неожиданно усмехнулся он, — любит троицу. Если что-нибудь случится с ружьём — лучше не возвращайтесь. Ясно?

Ружьё было оснащено лазерным прицелом, шприцы заряжены дитилином.[98] Небось лошадиными дозами, раз уж собака, обозначенная китайцем, по размеру больше походила на пони. Кабы не сдох пёсик. А впрочем…

Да за пять доз на рыло мы кого хошь…

Рубен. Чёрная Молния

Что за чудо Московский проспект, когда на нем нет пробок! Не улица, а международный автосалон. Мерцают стёкла вальяжных «Мерседесов», и кажется, что это изнутри отсвечивают очки олигархов. Плывут «Лексусы» и «Вольво», пилотируемые ухоженными красавицами, и трудно отогнать мысль, что это едут из SPA-салонов жёны и подруги тех олигархов. Не замечают дефектов асфальта мощные тяжёлые джипы: чья там охрана внутри, олигархов или их конкурентов? Стелятся хищно проворные «БМВ», и уж в них-то точно сидят те самые конкуренты…

…А вот, куда же без него, и родной автопром. Тот самый, которому наше правительство всё не даёт спокойно и естественно помереть. Оно, правительство, ездит в тонированных лимузинах по трассам, заботливо расчищенным гаишниками от простого народа, а то бы увидело, какими сиротками выглядят на дороге детища этого самого автопрома. Вот угрюмо лихачит «восьмёрка», прозванная в народе «зубилом», из последних сил тащится «классика», движимая, кажется, реактивной отдачей собственного рёва, следом катится горькая ягода «Калина», кем-то купленная, «чтобы не украли»…

А вот и уважаемый раритет, страшно сказать, из середины прошлого века. Покинув подворотню, на Московский не спеша, с достоинством вырулила ископаемая двадцать первая «Волга». Только не надо сразу представлять себе отставшую краску, свисающие лохмотья ржавчины и свирепо-растерянного дедушку за рулём, совершающего ежегодный выезд на дачу! Машина скорее напоминала «Чёрную Молнию» из недавнего фильма. Чёрная, ухоженная, лоснящаяся, с чёрными же номерами, при виде которых хотелось поинтересоваться, куда столько лет смотрит ГИБДД. Этот вопрос не возникал только у посвящённых, которые знали, что буквами «ЛЕБ», ностальгически белевшими на номерах «Волги», некогда пользовались в основном силовые структуры. Пользовались во времена говядины по два рубля и докторской колбасы по два тридцать, но это уже, как говорится, совсем другая история.

Нам важно, что, выбравшись на проспект, «двадцать первая» заняла средний ряд, уверенно набрала скорость и покатила себе в общем темпе — этакий мини-дредноут в лужёной броне с надраенными лампасами молдингов, в свите солнечных зайчиков от зеркальных колпаков на колёсах.

Вот только вместо оленя, взлетавшего в горделивом прыжке над волговскими капотами, на этой машине скалился неведомый науке зверь.

Иные известные нам волговладельцы своих оленей снимали сами, чтобы их с мясом не выломали хулиганы. Здесь имело место украшение из чистого серебра. Вот так. Имеющий глаза да увидит, имеющий мозги да задумается…

«Волга» ехала тихо и спокойно, никого, что называется, не трогая. Увы, печальный закон, отражающий реалии автотрассы, иной раз гласит: «не ты… так тебя». У Обводного канала в хвост современнице мамонтов плотно пристроился джип. Сотый «Крюзер». Полыхнул дальним светом слепящий ксенон, джип почти подпёр «Волгу» толстым, деревья валить, хромированным кенгурятником и трубно рявкнул: «А ну, старьё, исчезни с дороги!»

Его проигнорировали. «Двадцать первая» шла по-прежнему шестьдесят, но ведь соблюдение правил движения у нас считается чуть ли не родовым признаком «лоха». Ну а всякий там ископаемый хлам вообще должен смирно держаться в самом правом ряду и не путаться под колёсами у королей дороги!

Яростно взревев, джип резко вильнул, мощно ускорился в том самом правом ряду, снова выскочил прямо перед «Волгой» — и дал по тормозам, коварно подставляя корму. Чтобы хозяина древней машины прошиб кондратий, чтобы он успел всей шкурой ощутить неминуемое столкновение и мысленно пережить все его нешуточные последствия… а потом ещё спасибо сказал водителю джипа за то, что он вовремя, разрывая дистанцию, надавил на газ!

Обычно воспитательно-автодорожный процесс тем и заканчивается… но только не сегодня. Хозяину «сотого» показалось мало. Послушный джип снова тормознул, подставил бампер — и опять прыгнул вперёд. Чувствовалось, люди в нём ехали не простые. Из тех, что умеют преподавать уроки на всю жизнь. В довершение «Крюзер» начал замедлять ход, пока не встал окончательно. И, включив реверс, сдал прямо на затормозившую «Волгу».

Бац! Блям! Дзынь!..

Быть может, владелец джипа посмотрел-таки «Чёрную Молнию», и фильм ему не понравился. Настолько, что он в реальной жизни решил опровергнуть увиденное на экране. Вот мягко хлопнула дверь, изнутри громыхнуло шансоном, и на асфальт спрыгнул, судя по повадкам, повелитель нашей жизни.

Такой всегда прав, вне зависимости от того, под какой из столкнувшихся машин, обличая виновного, валяются обломки и мусор.[99] Невзирая на трёхтысячедолларовый костюм от Армани, он начал увертюру в духе вроде бы уже минувших бандитских девяностых.

— О, блин… — морщась, как от зубной боли, взглянул он на водителя злополучной «Волги», видневшегося за стеклом. — Мало что плесень,[100] так ещё и чёрная… Ну что, чудила, давно с гор слез? Дистанцию кто держать будет?.. Поехали теперь твою плацкарту смотреть.

А сам в душе почти пожалел, что связался. Какая может быть плацкарта у этого чёрного? У таких, как он, ни жилья, ни нормальных колёс, рупь за сто — и регистрации-то нет. «Может, забрать у него развалюху да и сдать на металлолом? Всё копеечка…»

Водитель «Волги» опустил стекло.

— Уезжай, несчастный, — тихо попросил он. — Пока ещё не поздно.

Он был действительно уже в годах. И отчётливо кавказского типа. Тёмно-смуглая кожа, седеющая борода, нос с изысканной горбинкой. И чернёное серебро волос, волнистой гривой падавших на плечи. Такими армянские художники в мультфильмах рисуют исполненных величия древних царей Айастана.[101] И если даже «повелитель жизни» предпочитал совсем другие мультфильмы, он мог бы просто как следует присмотреться к оппоненту, и взгляд этого человека показался бы ему странным.

Так смотрят на докучливого комара. Перед тем как прихлопнуть…

Правду молвить, владелец джипа в людях понимал. Иначе не ездил бы на машине ценой сто тысяч долларов. Однако нештатная ситуация притупила его обычную наблюдательность.

— Что? — оскорбился он, и голос окрасился бешенством. — Ты на кого хвост поднял, чёрный? На кого тянешь? Да я тебе сейчас все штифты…

И не договорил.

Бородач нехотя вылез из «Волги»… подошёл к «Крюзеру»…

…И всадил пальцы в дверь. Небрежным жестом, с лёгкостью. Да не просто всадил, а ещё и продёрнул книзу.

Так самурайские мечи кроят бумажную ширму. Так матёрый кот, подобравшись к хозяйскому креслу, дерёт на нём ткань.

Миг — и на дверцу ни в чём не повинной машины стало страшно смотреть. Разодранный металл, вывернутые слои шумо- и теплоизоляции, обнажённые провода и тяги стеклоподъёмника…

Бородач повернулся к хозяину джипа и спросил по-прежнему тихо:

— Ты хочешь быть следующим?

— Не, — попятился «владыка жизни». Не помня себя, заскочил в джип — и мгновенно отчалил, только чудом больше ни в кого не врезавшись на первых же метрах. Он вёл машину на рефлексах, не имевших никакого отношения к рассудочной деятельности, и, сколько потом ни старался, начало дороги вспомнить не мог. Чтобы точнее охарактеризовать его ужас, скажем так: он испугался всем телом. Именно телом. Разум, склонный просчитывать и сопоставлять, сдал позиции ещё на месте аварии. Спинной мозг, оставшийся на хозяйстве, знал только два варианта: драться или бежать, и выбрал второй. Ну а тело… Тело в срочном порядке решило облегчиться ради простоты и скорости бегства. Вот этой потребности и служили теперь остатки разумности. Только бы успеть. Любой ценой… Не в машине же за сто кусков зелени…

— Червь, — посмотрел ему в спину бородач. Вернулся в машину, включил первую передачу и без суеты тронулся с места.

Ехать ему оставалось недалеко. Буквально за следующим светофором «Волга» моргнула правым поворотником и покинула суету проспекта, уйдя под арку в тенистый двор. Там, под кронами деревьев, стояли боксы маленького автосервиса. Пахло краской, шипел сжатый воздух, приглушённо рокотал компрессор… Автомобильный хлам торчал даже из невывезенного пухто.[102] Кризис не кризис, машины-то ездят. А коли ездят, значит, ломаются. А раз так, их надо чинить…

Чёрную «Волгу» здесь уже ждали. Едва бородач вышел из машины, как навстречу шагнул высокий человек, выглядевший явным соплеменником приехавшему.

Только разговор у них получился не очень похожим на обычную беседу мастера и клиента.

— О, Ваше Могущество… Какая честь для меня! — сказал человек из автосервиса. — Вы без свиты?

Он благоговейно прижимал ладони к груди, и было видно, что всё его существо требовало низко склониться, буквально пасть ниц. И это была не игра в почтительность и не требование, диктуемое страхом, а искреннее, глубокое преклонение, замешанное на любви.

— Я здесь проездом. Я искал вас, князь, чтобы предупредить… — Бородач из «Волги» тяжело вздохнул. — Хранители уходят. Повсеместно. Скоро вы останетесь в одиночестве.

Говоря так, Его Могущество смотрел не на собеседника — на чёрную задумчивую кошку, видимо кормившуюся при боксах. Кошка, похоже, доверяла механикам и малярам, потому что была не одна, а с целым выводком несмышлёнышей-котят. Дети зевали, потягивались, копошились около мамки и смотрели на этот мир весёлыми, совсем недавно прорезавшимися глазами. Наверное, вселенная казалась им добрым местом. Солнечным, безопасным, пушистым. Пока…

— Уходят? Уже? — Тот, кого называли князем, зримо побледнел и до хруста, до боли сжал пальцы. Это при том, что кулаки были пудовые. — Но ведь у них ещё есть время…

— Правила игры изменились, — покачал царственной головой водитель «Волги», и в его глазах промелькнула боль. — К сожалению… Получается, князь, теперь и вам нужно бы пересмотреть ваш выбор. Хотя, естественно, воля ваша. Закон pentagrammatica libertas[103] никто ещё не отменил… Ну а мне, — тут он вытащил огромные, с хорошую репу, золотые часы, посмотрел на платиновый циферблат, украшенный бриллиантами и рубинами, — мне пора… Сейчас сюда приедет червь, которого я побрезговал раздавить. Прощайте, князь.

Он кивнул, но так, что это стоило ответного поклона. Снова посмотрел на кошку, вылизывавшую котят, улыбнулся…

«Волга» сдержанно заворчала, и серебряный хищник мягкой рысью тронулся со двора на свободу.

А буквально через минуту под арку влетел сотый «Крюзер», ведомый повелителем нашей жизни. Оба, что джип, что хозяин, выглядели помятыми и несчастными.

— Крыша приехала, — полетело из бокса в бокс. — Сам Паша Лютый. Вот ведь носит уродов русская земля…

Впрочем, встретили его почтительно, по принципу — не тронь дерьма.

— Здравствуйте, Павел Андреевич. Господи, что это такое с машинкой у вас? Никак с танком поцеловались?..

— Жестокая разборка была, — мрачно выдавил тот. — Всё, не хрен тут разговоры разговаривать. Вы, такую мать, агрегат давайте чините…

Обычная властность давалась ему с трудом, пережитый ужас так и норовил заново устремить все мысли к сортиру. Вот это и называется — пошла непруха. «Пушкин дописался, Гагарин долетался, и эти доездятся, — накручивал себя Паша Лютый, впрочем, без особого успеха. — Хоть номер и чёрный, и выдан ещё в Совке, а хозяина засветит в лучшем виде. А против ствола, будь ты хоть сам Брюс Ли, ручонками особо не помашешь. Это тебе не двери драть с понтом на чужих машинах…»

Окончательно отведя душу в сортире, он вытащил мобильник. То, что полетело в эфир, мы воспроизводим в переводе на более-менее цензурный русский язык — не потому, что мы сами ханжи или считаем таковыми читателя, а просто оттого, что иначе противно.

— Наше вам, чтобы не кашлять, — начал Павел Андреевич. — Ну что, эти клоуны так и не прорезались? Ну, такую твою мать! И на звонки не отвечают? Ну всё, хорош сидеть на фонаре,[104] завтра выступаем…

Если в Пещёрку, где запропали братки, так и не проложили приличного автобана, это совсем не значило, что туда невозможно было добраться на автомобиле. Очень даже можно. По всяким заштатным дорогам, грейдерам и грунтовкам… Если у тебя есть карта и джип…

Джип!

— Да, — спохватился Павел Андреевич, — ещё пробей-ка ты мне в темпе вальса номерок один, так, диктую по буквам: ломбард, елдачить, баклан.[105] Давай, упрись рогом, я жду.

И, уже потянувшись к ручке двери, снова согнулся вдвое, так что простое фаянсовое изделие опять стало желанней всех в мире сервизов. Ну да ничего, есть ещё справедливость на свете. Чёрный из древней «двадцать первой» ответит за всё. По полной программе ответит. За унижение, за изуродованный джип, за разговоры через губу…

Довольно скоро мобильник, впопыхах брошенный прямо на раковину, подпрыгнул и заверещал.

— Алё? Ну и?..

Павел Андреевич выслушал ответ, мрачнея лицом, и понял, что справедливости придётся повременить.

Чёрной «Волги» с искомым номером, как выяснилось, в природе не существовало…

Нацисты. Решение принято

Кабинет был внушителен. Много воздуха, много простора. Можно понимать как символическое отображение Lebensraum, жизненного пространства, необходимого нации. Есть где размять лапы овчарке Блонди[106] сопровождающей фюрера. Дуб, позолота, высоченные потолки, исполинские, во всю стену, окна, сейчас — глухо зашторенные. С благородных лакированных панелей оценивающе смотрят имперские орлы, держащие в когтистых лапах левое коловращение свастик.[107] Архитектор Альберт Шпеер, выстроивший новую рейхсканцелярию, постарался на славу. Можно получить некоторое представление о величественном «Гроссе халле», который должен будет украсить преображённый Берлин…

Шёл сорок второй год, и собравшиеся в кабинете не знали, что «Гроссе халле», которому рейхстаг сошёл бы за невзрачную хозяйственную пристройку, так никогда и не будет построен. А мрамор со стен новой рейхсканцелярии в итоге украсит станции метрополитена в Москве…

Лёжа в углу, Блонди не без тревоги наблюдала за своим хозяином, расхаживавшим по мозаичному паркету. Хозяин был раздосадован и огорчён, и верная собака не знала, как ему помочь. Подойти приласкаться? Она была приучена не мешать. Предложить разорвать обидчика? Но толстяка, сидевшего в кресле, она очень хорошо знала. Это был свой.

— Геринг, вы должны мне пообещать, Геринг, — повторял хозяин Блонди, — что ни одна бомба англосаксов не упадёт на мой Берлин. Вы должны пообещать мне клятвенно, Геринг!

— Ну конечно, мой фюрер, я обещаю, — соглашался тучный собеседник, покладисто кивал и, невзирая на то что с приходом его фюрера к власти по всей Германии началась борьба с никотином, попыхивал толстенной сигарой — заокеанской, от тех самых англосаксов. — Пока я жив, мой фюрер, Люфтваффе этого не допустит.

Его мундир переливался дорогими металлами и камнями, которые мистически укрепляли налитое нездоровой полнотой тело. Золотым маршальским жезлом, что Геринг держал на коленях, можно было убить быка. В маленьких, глубоко посаженных глазах «наци номер два» светились ум, расчёт и отвага боевого лётчика, собравшего в Первую мировую все высшие фронтовые награды.

— То же самое, Геринг, вы мне говорили совсем недавно насчёт Кёнигсберга. — С силой, так, что в углу вскинулась Блонди, фюрер хлопнул ладонью по столу. — И что же? Запомните, Герман, Берлин — это вам не Кёнигсберг. Запомните, очень хорошо запомните…

Щёточка усов встала дыбом, чёлка упала на глаза, он стал действительно похож на бесноватого ефрейтора, каким его изображали в своей прессе враги. Блонди газет не читала, и внешность хозяина не играла для неё никакой роли. Она знала ему истинную цену. Когда он запирал двери, приглушал свет и начинал думать о страшном, его мысли обретали качество зримых теней. И не просто зримых — они прогибали ткань реальности, придавая ей форму. Через два с половиной года Гитлер будет сутки за сутками проводить в трансе, силясь в одиночку остановить армии, катящиеся с востока. Внешний мир истолкует его постоянное уединение как апатию, слабость и психический распад.

— Да полно вам, Адольф, — сказал Геринг, затянулся и очень по-товарищески подмигнул. — Мы ведь не первый год в одном окопе… Всё будет хорошо.

А сам ощутил, как глубоко внизу живота шевельнулась знакомая боль, память о двух пулях, схваченных в Мюнхене в двадцать третьем году.[108] После провала «Пивного путча» он прятался от полиции и не сразу попал к врачам — плохо залеченные раны успокаивал только морфий. От пристрастия к которому он тоже потом пытался лечиться. В том числе в психиатрических клиниках…

— Да… — Гитлер потёр ладонями щёки. — Да, всякое бывало, мой друг, всякое.

Тут в дверь постучали — вошёл дежурный адъютант:

— Мой фюрер, к вам рейхсфюрер СС Гиммлер.

— Как нельзя более вовремя, — с воодушевлением отозвался Гитлер.

Его лицо прояснилось, в глазах загорелись яркие огни. Блонди видела его таким, когда реальность начинала слушаться.

— Я могу идти? — сразу засобирался Геринг. — Не хочу мешать вам, мой фюрер.

Он отчасти лукавил. Главу СС он только терпел, но не любил. Когда люди Гиммлера пришли к нему и сказали, что его начальник штаба по какой-то там линии является евреем, Геринг отрубил: «Я в своем штабе сам буду решать, кто у меня еврей». Агроном, пороху не нюхавший. Только то и знает, что без толку тратить деньги в этом своём Аненербе…

— Нет, нет, мой друг, я попрошу вас остаться, — не отпустил его Гитлер. — Речь идёт о двери в Агарти.[109] Аненербе, похоже, разобрались с той штуковиной, которую привёз из Африки наш Лис Пустыни.[110] Ну помните, тот огромный, покрытый письменами меч…

— О той самой двери? В Агарти? Интересно, чертовски интересно, — поднял брови Геринг, начиная понемногу звереть от боли в паху. Глядя, как открывается дверь и появляется самодовольная, в змеиных очках, рожа Гиммлера, он в который раз мысленно послал к чёрту политику. До чего же ему хотелось сейчас в буковые леса, которые он так любил…[111]

Бывший агроном пожаловал в кабинет не один. Его сопровождали трое истинных арийцев, облачённых в форму Чёрного ордена. Это были исполнительный секретарь Аненербе Вольфрам фон Сивере, его первый заместитель Эрик фон Кройц и крепкая блондинка с петлицами штурмбанфюрера. Чуть полноватая, но при взгляде на неё в голове сразу начинал звучать Вагнер. Блонди приветственно застучала по полу пушистым хвостом. Эту женщину она хорошо знала.

— Хайль! — вскинула руку вошедшая, щёлкнула, словно выстрелила, каблуками и, пожирая Гитлера взглядом, принялась по всей форме представляться: — Доктор Хильда фон Кройц, начальник подотдела немецких ценностей, мой фюрер.

Голос у нее был низкий, отрывистый, прозрачные арийские глаза щурились, напоминая бритвы.

— А я вас узнал, моя дорогая, — отозвался Гитлер. У него была отличная зрительная память. — Вы на празднике Плодородия держали в руках рог изобилия… Что там в нём хоть лежало-то?

— Дыни, мой фюрер, — снова щёлкнула каблуками Хильда фон Кройц. — А также персики, бананы, груши и виноград. Ещё клубника и айва в большой хрустальной вазе…

Блонди опустила голову на лапы. Всё было хорошо и спокойно.

«К чёрту…» — Геринг незаметно положил в рот пару таблеток паракодина — слабой производной морфия. К концу дня число таблеток будет измеряться десятками.

Гитлер между тем повернулся к Гиммлеру и Сиверсу:

— Господа, я весь внимание. Жду доклада.

Нервное, подвижное лицо фюрера выражало ожидание и предвкушение, казалось, он даже принюхивался, ища в воздухе желанные токи.

— Да, мой фюрер, — кивнул создатель концлагерей и оглянулся на Сиверса. Тот тронул бороду, прокашлялся и начал докладывать.

Операция была намечена на следующую пятницу. В момент открытия энергетического канала в квадрате «13 Z» будет высажен десант. Там, по расчётам эзотериков, подкреплённых заверениями Змеиного Ламы, находится проход в Серебряный тоннель. Который ведёт прямо в Изумрудный зал Рубинового пояса Агарти. В качестве оккультного снаряжения будут служить древний менгир и меч великана, предположительно ария, в качестве транспортного средства — самолёт Люфтваффе, в качестве магического прикрытия…

— Менгир? — насторожился Геринг. — Вы его взвесили хоть, камень этот? Неужели без него нельзя обойтись?

Ответственность, всюду ответственность… Наломают дров, а виновато будет его Люфтваффе. Сейчас бы в «Каринхалле» вытянуть ноги к камину и погрузить пальцы в чашу с благородными камнями, укрепляющими здоровье, так ведь нет, надо с серьёзным видом выслушивать всякую галиматью. Агарти, тибетцы, магические проходы… Ещё и валун какой-то через линию фронта собрались переть. Для полного счастья…

— Кельтский фаллический менгир, герр рейхсмаршал, это раритет промагического свойства, уникальный по своей энергетике, — спокойно пояснил Сивере. — А весит он… ну, тонн восемь. Самое большее — десять. Далеко не мегалиты из Баальбека.

— Десять тонн?! — закатил глаза Геринг. — Придётся задействовать «Гигант».[112] Вы, господа, я вижу, не мелочитесь!

Выругался про себя и стал вспоминать, какой на «тряпичном» (так называли в народе обитые полотном и фанерой «Гиганты») экипаж. Ну да, семь человек. Вот так, минус ещё семь его пилотов-орлов. Знаем, как это делается у Генриха. Чтобы никаких свидетелей и никаких следов. И плевать ему, кто завтра поведёт в бой машины Люфтваффе. А Адольф потом опять раскричится: «Ах, Геринг, Кёнигсберг! Ах, Геринг, Берлин! Вы обещали!..»

Ответственность.

Как же всё это ему надоело…

Характер у Геринга был не сахар, всё его отрочество прошло в жестоких драках со сверстниками. Зависимость от морфия вконец расшатала весьма непростой нрав, Геринга бросало то в слезливую сентиментальность, то в бешеную и жестокую ярость. Немного поколебавшись, он сунул в рот ещё две таблетки.

— Да, да, конечно, задействуйте «Гигант», — ни на мгновение не задумываясь, разрешил Гитлер. — Везите этот ваш каменный лингам. Надеюсь, он того стоит.

Присутствующие невольно переглянулись. Все знали: фюрер терпеть не мог слов, относившихся к половой сфере, сам никогда не произносил их и окружающим не позволял. А тут сказал «лингам». И не заметил. Мысли его были далеко, дыхание сбилось, душа пела и трепетала. Если всё получится, он сможет войти в контакт с Владыкой Страха, великим и пугающе-могучим повелителем Агарти. И тогда…

— Змеиный Лама говорит, что получиться должно, — словно подслушав его мысли, мягко проговорил Сивере. — Расположение планет слишком благоприятно, чтобы опасаться неудачи.

С приходом Гитлера к власти астрология была официально запрещена как лженаука, а её адепты — арестованы. Так высшим представителям власти удобнее было держать их под рукой, чтобы советоваться буквально на каждом шагу. Вот и Змеиный Лама первоначально заинтересовал эсэсовцев, приехавших в Тибет, именно как астролог. Как всё же славно, что верный Шеффер с подачи Хаусхофера доставил его в Берлин. Да, такого посвященного здесь не видали со времён еврея Лаутензака. Лама с лёгкостью извёл воздушный пузырёк в рубине у барона фон Ливерхерца, а уж мысли читает не хуже знаменитого Мессинга. А как он управляется со змеями, как они танцуют под его флейту-сумару… Как опускают свои ядовитые головы ему на ладонь, как не могут выползти из еле различимого круга, очерченного на песке палкой… Слов нет — истинный посвященный. Шеффер говорил, его родню в Тибете ненавидят. И это хорошо. Им отсюда идти некуда.

…Итак, пусть летят. Даже если для этого потребуется последний самолёт Люфтваффе.

Всего лишь маленькая ставка в великой игре.

Но такая, что выигрыш может превзойти все ожидания…

Когда стали прощаться, Блонди на всякий случай поднялась и подошла ближе. Свои-то свои, но как бы не вздумали обидеть Её Человека…

Спустя неполных три года Блонди безропотно примет из любимых рук яд, хоть и будет отлично понимать, ЧТО ей предложили. И первой шагнёт на другую сторону бытия, показывая хозяину: не больно, не страшно, смелее, я тебя подожду…

Варенцова. Вооружена и опасна

— Чёрт… — Коля Борода вырубил громкую связь, нервно затянулся и посмотрел на Фраермана. — Ну и что будем делать?

В данном случае ответ на извечный русский вопрос был однозначен. Нарытое предстояло везти на сдачу барыгам. Новые покрышки на «Газель» небось начальство не купит. Ему, начальству, хорошо только приказы отдавать…

— Для начала хорошо бы пожрать. Чего-нибудь солёненького. — Фраерман мечтательно вздохнул. — Ну а там видно будет. Во всяком случае, один день уже прошёл…

Имелся в виду один день из трёх, в течение коих требовалось своими силами искать пропавших немцев. Потом — подавать заявление в милицию. Дело касалось иностранцев, а значит, всё должно было происходить строго по закону.

— Да, селёдочки бы… Под шубой… — размечтался Борода. — Ещё кеты можно бы покромсать, колбасок охотничьих пожарить. А на них — сыру поострее крупно натереть, чтобы корочкой запеклось и…

— Да ты, Колян, я посмотрю, садист, — страдальчески рассмеялся Матвей Иосифович. — Тебя на службу к Мюллеру не приглашали? А зря, далеко бы пошёл…

Они сидели в «Хаммере» на обочине шоссе, там, где уверенно брала сотовая связь, и мрачно переваривали директивы начальства. Логическая цепочка выстраивалась никому особо не нужная. Заявление — иностранцы — родные органы — ФСБ. Чтобы всё по закону, по уставу, во избежание международных конфузов. Приедут чекисты, начнут вынюхивать, высматривать, совать повсюду носы… Фашистов на болотах, конечно, не найдут, а вот в лагере… Тут им и беглый террорист Сергей, и дезертирша Оксана, и беглый зэк Мгиви. Вовсе не говоря уже про немецкоподданного Ганса, который лежит пластом, улыбается в потолок и шепчет что-то на отличном иврите. А ещё — груды хабара, залежи оружия… и прочего, если с душой покопать, голимого криминала. Вот и спрашивается в задачнике: как бы без чекистов обойтись?

— Благослови Бог сотовые телефоны, — залез в машину довольный Наливайко. — В столице, говорят, солнышко светит…

Вообще-то, солнышко посулило вернуться в Питер: Тамара свет Павловна собиралась домой. В отличном настроении и — кто бы сомневался — с победой. Коварный недуг был успешно искоренён, благополучие державы вновь пребывало на недосягаемой высоте.

— Привет-то от меня не забыл передавать? — хмыкнул Фраерман и, не удержавшись, улыбнулся.

— Ага, пламенный и революционный.

Наливайко кивнул, Коля Борода нажал на газ, и дюжина бортовых компьютеров повела «Хаммер» домой. Однако попасть туда без остановок не получилось. Едва свернули с грейдера, как впереди возникла голосующая. Причём голосующая большим пальцем, на американский манер. А что, всё правильно, джип-то родом из Калифорнии.

— Ба, знакомые все лица! Коля, тормози! — обрадовался Фраерман. — Здорово, Ерофеевна! Грибов-то много насобирала? Давай садись, подвезём!

Это была и вправду Ерофеевна. В классическом прикиде старухи из забытой деревни, то есть в чёрном платке, суконной поддёвке и кирзовых прохарях. В одной руке — эмалированное ведро, в другой — исполинская, полвагона унести, железная корзина…

— И тебе, кормилец, не хворать, — не торопясь забираться в машину, заулыбалась старуха. — Накось вот гостинец тебе, аккурат к ужину придётся… — Вытащила из корзины банку, с полупоклоном подала, кашлянула, оправила платок. — Уж покушай ты, желанный. — Снова поклонилась, кашлянула, протянула ведро. — А это вот картошечки к грибкам. Хорошая картошка, первый сорт, без фосфатов-азотов, на чистом навозе. Ты мне только после-то ведёрце верни. Уж больно хорошо ведёрце, всем ведёрцам ведро. С двойной полудой, вместительное… Не ведро — мечта. А что с тобой не поеду, не серчай. Мне нынче, касатик, в другую сторону…

Тут она как-то слишком уж молодо подмигнула Коле Бороде и, козой скакнув через канаву, растворилась в лесу.

Вместе с корзиной, напоминающей кузов от КамАЗа.

— Объявляю геронтологию лженаукой, — посмотрел бабке вслед Наливайко.

Фраерман хлопнул дверцей, скомандовал: «Поехали» — и стал рассматривать подарок.

Подарок представлял собой трёхлитровую банку с малюсенькими грибами. Закрытую бумагой и обвязанную тесьмой. Ёмкость как ёмкость, грибы как грибы, деликатесные даже на вид… а вот бумага настораживала. При ближайшем рассмотрении это оказался документ. Важный, секретный, с печатью и соответствующим грифом.

Вот чем у нас в провинции иные старухи банки с грибами закрывают.

— Коля, стопори! — глянул на рулевого Фраерман. Бережно развязал верёвочку, передал Наливайко банку. — На, Вася, только не расплескай. Такие рыжики на рынке хрен купишь… — А сам торопливо развернул и разгладил бумагу. — Ох и ни хрена же себе!

Это был действительно секретный документ. Да не ветхий от древности, из полевой сумки военных времён, а вполне свеженький. Из таких глубоко внутренних органов, что глубже не бывает. Категорический приказ. Настоятельно предписывавший всем службам МВД, ФСБ, армии и флота принять незамедлительные меры по задержанию, а то и физическому уничтожению матёрой террористки, шпионки и диверсантки Оксаны Варенец. Злодейку Варенец забыли объявить только фанатичной ваххабиткой и племянницей бен Ладена, а так всё было на месте. По мнению документа, Оксана была вооружена и опасна, владела приёмами боевых искусств и самым циничным образом выдавала себя за полковника ФСБ…

Короче, бочку варенья и корзину печенья тому, кто доставит её в центр — мёртвую или живую…

— Аф-фи-геть, — в интернетовском стиле прокомментировал Наливайко. И сморщился, как от горького. — Мотя, тесёмочку отдай… — Вернул секретную бумагу на место, старательно завязал узелок и вручил банку мрачному Фраерману. — Сожрём. С луком и маслом. И не подавимся.

Хотя за державу, по обыкновению, было обидно.

Когда они прибыли в лагерь, ужин находился в своей второй фазе — дети уже поели, а взрослые ждали отсутствующих. Правда, ложками в нетерпении особо никто не стучал. Бьянка после вчерашних излишеств продовольствовалась исключительно квасом, Мгиви с Кондратием тянули чифирь, немецкий водитель умедитировал в тонкие сферы, а Краев… Краев, по сути, пребывал практически там же — писал книгу. Песцов показывал трудным детям, как правильно снимать часовых. Варенцова с видом знатока следила за процессом, время от времени делала комментарии и даже кое-что демонстрировала непосредственно на Песцове, ввергая трудных детей в полное изумление: ну надо же, тётка с поварёшкой…

— Оксана Викторовна, сюрприз, — с ходу окликнул её Фраерман. — От Ерофеевны. Знает, старая, что солёное уважаете…

И виновато улыбнулся, понимая, что привет от родного ведомства мимо её внимания не пройдёт.

— О, грибочки, — обрадовалась Варенцова. — Рыжики… — Как и ожидал Фраерман, она сразу все поняла, но даже не изменилась в лице. — Ну, Матвей Иосифович, рахмат. Как и следовало ожидать…

В общем-то, она не очень и удивилась. Кадры хоть и решают всё, но незаменимых людей у нас ведь нет. А кошка, которая вздумает гулять сама по себе, будет заниматься этим недолго.

— Ладно, ещё поговорим на эту тему, — буркнул Фраерман и нарочито бодро спросил: — А что у нас сегодня на ужин? Надеюсь, не раки?

На ужин были макароны. В основном «по-флотски», с жареным фаршем. Только Бьянке Оксана приготовила блюдо поделикатнее — пасту с сыром. Ганс Опопельбаум вообще ничего не стал есть, заявив: «Не кошер…» Вот если бы креплах,[113] цимес[114] с курицей или гефилте фиш…[115]

Ну не гад?

— А раньше небось свининку-то уважал. На косточках, да с тушёной капустой, — заметил Коля Борода. И вопросительно взглянул на Краева. — Что это с ним? Никак осложнение?

Фраерман хмыкнул.

— Осложение?.. — на полном серьёзе задумался Краев. — Нет, думаю, всё идёт нормально. Просто у него в тонкоматериальном плане… ну, как тектонические плиты сшибаются, и сейчас наверх вылезла еврейская магия. Точнее, иудейская. А вообще у бедолаги такого намешано — хоть второго Хорста Весселя делай.

Про этого самого Хорста Весселя слышали, наверное, все. По крайней мере, уж точно слышали незамысловатый, но запоминающийся мотив сложенной про него песенки. Она звучит в каждом фильме про войну, став практически музыкальной темой немецких захватчиков, особенно в их победоносные времена. У фашистов она была популярна, как у нас — «Катюша». Ну как же, чуть не главный великомученик нацизма, отдавший жизнь за идею. Увы, стоившие один другого режимы были равно плодовиты на ложных героев. Реальный Хорст Вессель, проживший всего двадцать три года, зарабатывал сутенёрством. И погиб в случайной поножовщине с другим сутенёром. Судьбе было угодно, чтобы этот другой, Альбрехт Хеллер, оказался коммунистом. (Вдумайтесь только: сутенёр — коммунист, неплохо звучит?) Вот и всё мученичество за идею…

Неинтересных тем в действительности не бывает. Куда ни ткни, обнаружишь массу занятного. И в особенности там, где, по общему убеждению, «давно всё известно». Краев мог бы порассказать ещё многое и про Хорста Весселя, и не только, но сейчас его мысли были заняты иным. Он ел и разговаривал на автопилоте, пребывая очень далеко — в своей книге, сюжет которой претерпевал удивительные метаморфозы. Какие макароны, какое что!.. Перед глазами Краева проносились столетия, рушились империи, вставали города…

— Нет уж, на фиг, на фиг, хватит с нас фашистов, — закрыл тему Кондратий Приблуда. — Ну их. По мне, лучше уж иудеи. Бернес с Утёсовым — чем плохо?

И, отдавая дань любимым иудеям нашей сцены, он хриплым басом затянул песню, которую в старом кинофильме поёт, как ни странно, вредитель:

Там, на шахте угольной,
паренька приметши,
руку дружбы подали,
повели с собой…

Вот уж чего он вряд ли ждал, так это поддержки со стороны леса:

Девушки пригожие
тихой песней встретили,
и в забой направился
парень молодой.[116]

Поначалу Приблуда едва не принял отклик за эхо, но оглянулся и понял свою ошибку. К лагерю из-за деревьев вышли трое россиян. Двое на манер носилок несли нечто массивное и угловатое. Третий индивидуум красовался в лихо заломленном на ухо щегольском картузе. А также — в нательном ватнике, надраенных прохарях и тщательно отглаженных милицейских брюках. Лик его был светел, пытливый взгляд исполнен мира, сострадания, понимания. Библейский апостол, явившийся в комариное Нечерноземье проповедовать непротивление и любовь. И, как положено апостолу, обзаведшийся спутниками с самого дна жизни — грязными, небритыми, определённо смахивавшими на бомжей.

Пели, правда, они знатно. Аки эдемские соловьи.

— Приятного аппетита и достойного пищеварения, — чинно приблизился проповедник. Вежливо снял картуз, с чувством шаркнул ножкой. — А также качественного усвоения. Олегу свет Петровичу сугубое пожелание здравия…

И развеялся имидж апостола, сменившись личиной шута горохового, скомороха. Однако Мгиви почему-то приумолк, Бьянка напряжённо выпрямила спину, и только обрадованная Варенцова выскочила навстречу из кухни.

— Никитушка, привет, дорогой! Как раз вовремя, к ужину. Ну что, — глянула она в сторону его приятелей-бомжей, — макароны будете? По-флотски? Можно даже и водочки, по капельке…

Радовалась она, как девчонка, прямо-таки светясь искренним гостеприимством. Хороший человек пришёл. То ли вещий, то ли блаженный, от чёрта или от Бога, не важно, главное — человек хороший…

— Спасибо тебе, милая, спасибо, — тоже расцвёл в улыбке Никита. — Только мы, вообще-то, мимо двигаем, в гости, а к вам так, на минутку. Не то чтобы с чем приятным, но с важным и наглядным зато. У вас ведь как говорят: предупреждён — значит вооружён? Ну так давай, милая, вооружайся. Эй, Гавря, Геныч, — повернулся он к неофитам, — кантуйте его, родимого. Вот сюда, к берёзе.

Сказано — сделано. «Носилки» обернулись массивным стеклянно-деревянным щитом на двух железных ножках и с надписью красными буквами: «Внимание: розыск». О, это был настоящий шедевр. Дюймовые доски, сорок пятый уголок, толстенное, поди разбей, витринное стекло…

Только инженерные достоинства щита так и остались неоценёнными. Просто потому, что под стеклом красовались всё знакомые лица. Гражданин Африки (так и написали!) Бурум. Инженер-террорист Песцов. Герпетолог Нигматуллин…

…И Оксана Викторовна Варенец. Разыскиваемая, по милицейской версии, за совращение малолетних. Правда, Оксана на портрете совсем не выглядела гнусной растлительницей. Фотография скорее годилась на доску почёта. Оксана на ней была строгой, какой-то очень правильной, достойной и гордой. И… лет на пятнадцать моложе теперешней.

— Отличная стрижка, — первым подал голос Краев. — Очень к лицу…

— И ракурс совсем неплох, — поддержала Бьянка. — Жаль, не цветная. У них что там, принтера нет?

— Классно нарисовано, — одобрил Приблуда, взглянул уважительно на живую Варенцову и с долей ностальгии — на Фраермана. — А помнишь, па… тьфу, Матвей Иосифович, как нас рисовали? Эх, было времечко…

«Сколько же мне здесь лет?.. — Варенцова подошла поближе, прищурилась, покусала губу. — Господи… целая жизнь прошла…»

И вдруг почувствовала, как вскипают и жгут глаза нежданные слёзы. Вот именно — целая жизнь. Там, в том невозвратном времени, заливалась колокольчиком Сашка, которую высоко над головой подбрасывал Глеб…

Хотите верьте, хотите нет, ей внезапно померещился знакомый детский смех. Совсем рядом. Стоит лишь протянуть руку… Сделать шаг сквозь туман…

— Спасибо, Никитушка, за весть, — выговорила она вслух. — Может, всё-таки водочки? Ну, хоть на посошок?

— Водочки?.. — отозвался тот, кого Никита называл Гаврей. Очень по-собачьи принюхался, сплюнул и с отвращением изрёк: — Так у вас же «Кристалл», да ещё на ёлке настоянный. Не, мы такое, извините, не пьём. Отрава. То ли дело у нас Клавка двойным гоном гонит… Мы затем туда антифризу в плепорцию — и всё, бальзам, хаома,[117] божественный нектар. А впрочем, извиняемся, как говорится, на вкус и на цвет…

«Вот это да, — изумилась Оксана. — Интересно, как он учуял „Кристалл“, находящийся в герметически закрытом молочном бидоне? Да ещё и затопленный на всякий случай в речке?..»

— Да, каждому своё, — поддержал попутчика Никита. Почему-то тяжело вздохнул и принялся прощаться. — Ну, спасибо этому дому, пошли к другому. Всем счастливо оставаться, Олегу свет Петровичу отдельный волнительный поклон…

И троица быстренько удалилась, уже без песен, только кусты махнули ветками вслед.

— Ну, кому добавки? — нарушила паузу Варенцова и сделала жест поварёшкой. — Фаршу у нас ещё завались!

Несмотря на скверные вести, в душе у неё воцарилось некое странное спокойствие, имя которому было определённость. Так всегда, когда кончается неизвестность и ты вот-вот вступишь в драку. В драку, финал которой зависит в основном от тебя. Ну и, конечно, от обстоятельств. От его величества случая, чёрт бы его подрал.

— Не, я пас. — Приблуда поднялся и неспешно, со вкусом закурил. — Благодарствую, хозяйка. Сыт.

— Мерси. — Мгиви подошёл к берёзе, попробовал приподнять щит. — Ого! Вот оно, тяжёлое бремя популярности… Сергей, сделай милость, подсоби, а то не дай Бог дети увидят. Тоже захотят на эту доску почёта…

Вдвоём с Песцовым они поволокли щит прочь. Бьянка допила квас, сполоснула кружку и вдруг взяла Оксану под ручку.

— Спасибо, мать, этой пасты я тебе век не забуду… Такой меня не кормили даже на Сицилии. Может, оторвёшься от своих котлов на пару минут? Я хочу тебе что-то показать. Думаю, тебе понравится.

— Небось что-нибудь от Диора, — весело предположила Варенцова и закрыла фарш крышкой.

Палатка, где обитали Бьянка и Песцов, была шикарной, с двумя тамбурами, на пологе висела картонная табличка: «Без стука лучше не входить». Внутри царил зеленоватый полумрак, валялись раскиданные вещи, пахло духами, какими-то пряностями и хорошим табаком. Не то альков, не то восточный шатёр, не то каюта пиратского капитана.

— Ну-ка… — Бьянка вытащила кофр, повозилась с замками, и в руках у неё появился оранжевый контейнер размером с обувную коробку. Щёлкнул запор, откинулась крышка…

Внутри коробочки лежала маска а-ля Фантомас. С той только разницей, что Фантомасу подобное даже не снилось. Филигранно сделанная, абсолютно живая кожа. Индивидуально продуманные особенности лица. Совершенно натуральные, не боящиеся влаги, мастерски уложенные волосы цвета воронова крыла…

Это были аморфные скинопласты — триумф высокоточных наук. Вот они, нанотехнологии в химии и медицине.

Оцениваемые, как и положено триумфам, суммами, не влезающими в калькулятор.

— Вот, мать, владей. — Бьянка протянула контейнер Оксане. — Не трусы — можно не снимать хоть неделю. Можно спать, купаться, делать макияж, изменять прическу, сидеть в сауне. Да, впрочем, зачем я это всё тебе толкую, ты же наверняка в курсе. Если не нравится колер, могу предложить рыжую или блондинку. Хотя, по-моему, пиковая масть — это круто. Страсть, гормоны, в общем, Кармен.

— Ух ты… — скупо восхитилась Варенцова. Взвесила контейнер на руке и причмокнула: — Нет слов!

Маска, оказывается, была не сама по себе. Тылы обеспечивал солидный комплект документов. Паспорт наш, паспорт заграничный с шенгенской визой, водительские права… Шрифты, фактуры, печати — на взгляд и на ощупь всё полностью натуральное, без специальной техники нипочём не раскусишь.

— Варвара Викторовна Притуляк, шестьдесят шестого года рождения, город Астрахань… — познакомилась Оксана со своим новым «я», закрыла паспорт и подняла глаза на Бьянку. — Почему?.. — спросила она. — Ты ведь совсем не похожа на Санта-Клауса. Да и на Снегурочку тоже.

И вообще, бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

— Ты, мать, даже не представляешь, насколько не похожа, — рассмеялась Бьянка, фыркнула и сделалась серьёзной. — Скажем так, у меня свой маленький шкурный интерес. Я желаю дружить с джокером семьями. Как говорят американцы, пусти свою кукурузу плыть по воде — и она вернётся к тебе с маслом… И потом, — тут она по-кошачьи зевнула, — бонус, на то он и бонус, чтобы им делиться. Не бери в голову, мать. Бьют — беги, а дают — бери.

— Бонус, — сказала Варенцова. Убрала паспорт в контейнер и защёлкнула оранжевую крышку. Такой вот «чёрный ящик» на случай падения самолёта.[118] — И где только такие дают?

— Места надо знать, мать, места. — Бьянка снова зевнула. — Слушай, кончай выпендриваться, бери, а я залягу. Сил никаких нет…

— Ладно, — сказала Оксана. — Спасибо. Будем считать, что этим ты отмазалась от мытья посуды. Ну, давай, баюшки-баю…

Вокруг неё отплясывала вальс оптимистка-надежда. Только что выпорхнувшая из реанимации. А в голове крутилась вполне идиотская мысль: «Интересно, сама-то Бьянка, она как, фейсом настоящая или это тоже маска? Надо будет у Песцова спросить, уж он точно в курсе…»

За кухонным столом Фраерман с Колей Бородой в сотый раз решали очевидный вопрос. Нарытое — продать, заявление — писать, а все компрометирующее — до времени убрать с глаз долой.

— Ну вот, так и запишем, — подытожил Фраерман. — Завтра везёте товар барыге. А мы для вида пошукаем фашистов и будем готовить великий исход — пускай те, кто в розыске, сменят диспозицию и не портят нервы ментам. В лесу небось места хватит… — Увидев Варенцову, он поднялся и пошёл ей навстречу. — Оксана Викторовна, мне бы с вами пообщаться приватно… в смысле, есть разговор. Вы не против?

— Да что вы, Матвей Иосифович, какое может быть против. — Оксана поудобнее прижала под мышкой контейнер. — О чём вы хотели поговорить?

Фраерман ей нравился. Настоящий вор. Вор — это ведь не синева партаков, не коллекция ходок, не толстая катушка суда. Вор — это состояние души. Души мятежной, напрочь отвергающей законы и устройство бытия. А то, что мятеж скатывается на уголовные рельсы, это уже частности.

— Да уж не о погоде, — улыбнулся Фраерман. — Вроде не в Англии, в России живём… В общем, не мне вам объяснять: раз пропали немцы, значит, надо писать заяву. С дальнейшей перспективой явления народу ЧК. И почему-то мне кажется, что ни вам, ни Мгиви, ни Сергею такая перспектива ну совершенно ни к чему. А раз так, завтра же подыскивайте место и переносите палатки поглубже на лоно природы. Хотя на самом деле, — посмотрел он Оксане в глаза, — всё это полумеры, мышиная возня. Сколько можно просидеть в палатке на болоте?.. Это я к тому, что вопрос следует решать кардинально. Полностью менять внешность, доставать документы, обрубать следы — чтобы никаких концов. Ну вот опять, кому я говорю, вы же профи. Сами всё понимаете. Я просто к тому… В общем, если нужна помощь, обращайтесь. У меня есть деньги, связи… и пластический хирург. Виртуоз. Сделает вам внешность, как у Софи Лорен. Хотя, если честно, в сегодняшнем виде вы мне нравитесь больше…

Оксана поневоле припомнила банку икры «из стратегических запасов тарабарского короля», гигантский женьшень и прочие дары ожившему Краеву. Теперь, кажется, всеобщая благотворительность обрушивалась на неё.

— Спасибо, Матвей Иосифович, я подумаю. И очень крепко… — Она закусила губу, кивнула и задала свой любимый вопрос: — Почему? Зачем вам это надо?

Да уж, филантроп из Фраермана был примерно как из Бьянки — Снегурочка.

— Как это — зачем? — немного натянуто рассмеялся тот. — Из чувства банальной справедливости. Меня ещё в детстве бабушка учила отвечать на всё хорошее добром… Олег ведь отыскал мне этот блиндаж, а вы ему вроде не троюродная. А потом… — тут Матвей Иосифович стал серьёзен, — дело даже не в барахле немецком. Честно говоря, совсем не в нём. Дело в нашем грёбаном мироустройстве. С его законами, государственностью, правовыми нормами и прочим бредом. Который мне очень напоминает катку[119] лохов на катране[120] краплёными картами. И мне очень нравятся люди, которые отказываются играть в эти игры. Даже если у них на руках очко.

— Круто, — сказала Варенцова. — А вы, Матвей Иосифович, прямо революционер…

— Да ну, какая революция, она тут и не поможет, — мрачно отозвался Фраерман. — Надо начинать с людей. Жучка[121] никогда не станет прачкой, прачка не сможет управлять государством, а раб — он и в Госдуме раб. Пока люди не захотят понять, что они лохи на катране, игра будет продолжаться. По правилам, которые придумали нелюди. Да вы, Оксана Викторовна, опять-таки в курсе, иначе бы не дослужились до двух просветов…[122] В общем, ладно, — подмигнул он, — надумаете, будем делать из вас Джину Лоллобриджиду, Софи Лорен, кого там ещё…

«Спасибо, хоть не Памелу Андерсон». В современных эталонах женской красоты Фраерман явно был не силён. Оксана проводила его глазами, прислушалась к себе… и чуть не захохотала. Оказывается, в тайной глубине души её уже раздирали сомнения: что лучше, Софи Лорен, Джина Лоллобриджида или Варвара Викторовна Притуляк плюс Оксана Викторовна Варенец?..

«Спрошу-ка я Краева… Только жалко от творчества отвлекать…»

Краев. Медведь с большой буквы

А Краев тем временем общался вовсе не с музами. Оказалось, что Гансу Опопельбауму поплохело опять. Бедняга перестал рассуждать про мацу и требовать обрезания, оставил иврит и перешёл к мастерскому применению русского разговорного языка. Редкие цензурные вкрапления сводились к водке, буженине и икре.

А ещё он порывался встать и тенором пел песни времён Гражданской войны, призывая в последний смертный бой за пролетарское дело.

Мгиви неотлучно сидел над больным, фиксируя его астральными путами, а то, чего доброго, и пошёл бы раздувать мировой пожар на горе буржуям.

Когда Приблуда привёл Краева, с мясом оторванного от ноутбука, возле палатки Опопельбаума было людно. Зевала разбуженная пением Бьянка. Песцов задумчиво курил, периодически спрашивая, а не сделать ли Гансу всё-таки обрезание — вдруг да поможет. Коля Борода разъяснял трудным детям, что у немецкоподданного, наверное, птичий грипп.

— Который, ребята, чрезвычайно заразен, можно провести все каникулы в карантине, — поддержал Краев. Нагнулся, вошёл внутрь и кивнул Мгиви: — Отпусти его, вождь, никто никуда уже не идёт… Товарищ Опопельбаум, вы меня слышите?

Тектонические плиты продолжали сшибаться, и теперь наверху была та, что с надписью «сделано в СССР». Чтобы она перестала выворачивать Опопельбаума наизнанку, Краеву требовался всего лишь неспешный пасс. Ну, может, ещё один. И ещё — для верности…

— Как скажешь, джокер. Под твою личную ответственность. — Мгиви ослабил магические ремни, и Опопельбаум сел, откашлялся и твёрдо ответил:

— Да, я слышу вас, товарищ Краев. Очень хорошо слышу.

Тонкоматериальные перемены сказывались и на физическом плане — бывший «хорёк» заметно окреп, и; матерел, сделался выше ростом и раздался в плечах. Стал круче лоб, выдвинулся и отяжелел подбородок…

Нынче Ганс тянул на зверя покрупнее, то ли на обезьяну, то ли на барсука, а может, даже и на медведя.

— А раз так, товарищ Опопельбаум, слушайте приказ, — властно и строго велел ему Краев. — Никакой икры, водки и буженины! Никаких песен! Никаких отлучек из расположения части! Немедленно спать! Спать! Спать! Ваши глаза закрываются, ваши руки тяжелеют, ваши ноги…

— Есть, никакой икры. Есть, никаких песен, — вытянулся на спине Опопельбаум. Закрыл глаза и уже сам себе приказал: — Спать! Спать! Спать…

Краев стоял над ним, пригнувшись, слушал дыхание и пытался сообразить, бурым или белым был этот медведь.

— Браво, — шёпотом похвалил Мгиви, с явным одобрением кивнул и, отодвинув в сторону полог палатки, застыл неподвижно, как заправский швейцар. — И что это было?

Краев выбрался наружу и с наслаждением глотнул свежего воздуха.

— Так, — сказал он. — Работа над ошибками одного учёного деятеля. Большого любителя обезьян, только родом вовсе не из Бразилии…

— Дайте-ка я угадаю, — неожиданно оживилась Бьянка. — Это, случаем, не доктор Воронов с его шокирующими опытами? Помню, у него ещё на Лазурном берегу была клиника, которая называлась… дай Бог памяти… не «Замок обезьян»? Ваш Булгаков с него потом образ профессора Преображенского… в «Собачьем сердце»…

Краев невесело усмехнулся:

— Почти угадали, мисс. К бедному Гансу приложил руку друг и ученик доктора Воронова, некто Иванов. Это было время, когда работал знаменитый Павлов…

— Иванов этот тоже на собаках опыты ставил? — предположил заинтригованный Приблуда. — Неужто в самом деле в людей превращал?..

Все с ожиданием смотрели на Краева.

— Давай, Олег, не томи, — выразил Песцов общую мысль. — Рассказывай. Только чтобы нас потом кошмары не мучили.

Краев очередной раз вздохнул. Они упорно не пускали его к заждавшейся музе, но это были его друзья, и он сказал себе: ладно, что ни делается, всё к лучшему.

— В далёких двадцатых, — начал он свой рассказ, — когда после переворота в физике слово «невозможно» исчезло из научного обихода, дерзкий биолог по фамилии Иванов выдвинул грандиозную идею — скрестить человека с обезьяной…

Ну вот, а вы говорите, что овчарка Дауфмана с её подмешиванием гиены к собакам есть биологический миф. На большее покушались…

Спрашиваете, кто мог купиться на идею с обезьянолюдьми? Такое уж романтичное время были двадцатые — идею поддержали, причём на самом высоком уровне. Во-первых, дело пахло торжеством материалистической теории Дарвина. Во-вторых, Красной Армии нужно было на ком-то испытывать химическое оружие. Ну а в-третьих, и это самое главное, зоотехник был дружен с доктором Вороновым, который совершил революцию в медицине. У него, говорят, даже лечился тогдашний политик Клемансо: ему были пересажены и, что важно, прижились семенные железы самца обезьяны. Ну а политики, нуждавшиеся в тотальном омоложении организма, водились не только во Франции. В общем, дело завертелось, и в двадцать шестом году дерзкий биолог выехал в Париж. Там он навестил Воронова, заручился помощью в Пастеровском институте — и махнул во Французскую Гвинею за биологическим материалом. Вот так, заметим, не перекупщикам по мобильнику позвонил, а самолично в джунгли поехал… Вернулся с малярией и с чёртовой дюжиной несчастных обезьян, с которых в дальнейшем начался Сухумский питомник. Ещё заметим, что от женщин-добровольцев — ну, на подсадку экспериментальных эмбрионов — отбоя не было.

Все результаты, естественно, засекретили… Но только в Сибири потом будто бы видели, как на рудниках кайлили грунт какие-то странные люди — огромные, волосатые, не знающие человеческого языка. В какой-то момент их много сбежало в тайгу, и, если верить слухам, их потомки здравствуют и поныне. Такие вот местные йети. А Иванова в тридцатом году арестовали, правда, скоро выпустили, но биолог всё равно помер — где-то через год, уже на свободе. Видно, что-то кому-то пересадил, а оно возьми и не приживись…

Вот такое торжество дарвинизма, немного смеха и очень большой грех, история российского абсурда. Кровавого, преступного и нескончаемого.

— А Ганс тут каким боком замешан? — загасил окурок Приблуда. — Как по мне, не очень он на обезьяну похож. Давай, Олег Петрович, вещай, а то ночью не засну. Нам ещё с ним жить, между прочим. Знать желаю в деталях, с кем за одним столом сижу…

— А рассказывать особо нечего, — грустно продолжил Краев. — Материализм материализмом, а оккультная мысль у нас никогда не дремала. Опять же, обезьяны далеко, а медведи близко. И вообще, человек по всем своим параметрам больше смахивает не на родственника гориллы, а на гибрид свиньи и медведя… Опять же, весовая категория соблазнительная. Сказано — сделано: нашли сочувствующего шамана, и тот быстро добился результатов. Скрестили в лучшем виде, даже поставили дело на поток. А во времена нерушимой германо-советской дружбы передали ноу-хау в Аненербе.

Немцы готовым результатом не удовлетворились, решили пойти ещё дальше и сотворить терминатора на основе сразу трёх магий — советской, арийской и иудейской. Да, да, иудейской, не удивляйтесь, Кондрат. Когда им было надо, у них весь антисемитизм быстренько испарялся… Только против советского шамана позднейшие наслоения оказались слабоваты — наш топтыгин сожрал и шлема, и вервольфа. И теперь бедный Ганс — наполовину человек, а наполовину…

— Медведь, — с облегчением выдохнул Приблуда, лихо сплюнул и заметно повеселел. — Ганс Потапович Косолапый.

На самом деле весёлого было по-прежнему мало, но от медведя хоть в общих чертах понятно, чего ждать.

— Жуть, — передёрнула плечами Бьянка. — Его же будет не прокормить! Нас бы не сожрал, как тех раков… Нет, право, лучше бы победили евреи. Голему что — сунешь в пасть комок бумаги — и вперёд, картошку копать.[123] А впрочем, — она судорожно зевнула, — медведь так медведь. Главное, чтобы по ночам не ревел…

— Не скажите, уважаемая, — вступился Приблуда. — Вспомните, когда он в евреях лежал, чего просил? Мацу, рыбу фиш, цимес этот свой с повидлом… И где всё это здесь взять? В Пещёрке я синагоги вроде не видел… Нет уж, от иудеев комочком бумаги не отделаешься, это точно. А медведя, если на крайняк, можно и на подножный корм выпустить. Не в синайских пустынях, слава Богу, на российских болотах живём… — И он с законной гордостью патриота обвёл рукой полгоризонта. — Тут от голода не помрёт!

— Да ладно вам ему кости мыть, — улыбнулся Краев. — Ганс Опопельбаум у нас медведь с большой буквы. Всё теперь, будем надеяться, в норме, животное начало взято под контроль, трансформация у Ганса Потаповича будет происходить не обязательно в полнолуние, а… — он виновато пожал плечами и докончил: —…когда я ему прикажу.

Мгави и Мгиви. Двадцать лет спустя

В лесу было сумрачно, душно и влажно, прелая земля местами хлюпала под ногами. Где-то очень высоко, на верхних ярусах леса, птицы наслаждались простором и светом, но здесь, внизу, был совсем другой мир. Тесный, мрачный, редко где озарённый тонким лучиком солнца. Над лесной подстилкой медленно плыл густой тёплый туман, и воздушные корни орхидей, поселившихся в пазухах древесной коры, пили из него влагу. Щупальца лиан обвивали стволы, сплетаясь в густую ловчую сеть…

Мгави, Мгиви и отец их отца шли по джунглям, в основном надеясь на слух. В лесу знающие люди видят ушами. Видят притаившихся на ветках радужных змей, от яда которых нет противоядия даже у великих колдунов атси. Видят на краю лужи чёрных лягушек, каждая из которых способна дать силу стрелам целого племени. И ещё многое, многое…

Всё знакомо, всё привычно. Всё в порядке вещей.

Впереди шёл дед с боевой дубинкой и копьём, за ним Мгави с бангваном и топориком, последним — Мгиви с отточенным ассегаем.

Мгиви опережал Мгави во всём. И на охоте, и в учении. Три луны назад, во время ритуального поединка на шестах, он поверг брата наземь, и старшим воинам стало ясно, что стать Великим Колдуном было суждено именно Мгиви.

Поэтому он и шёл сегодня последним. Это была большая ответственность и огромная честь.

Тем временем дед вдруг замер, предостерегающе вскинул руку и обернулся:

— Хватить топать, дети гиены! Вы слышите то же, что и я?

В его хищном шёпоте звучало шипение змеи.

— О да, отец нашего отца, — дружно кивнули близнецы. — Мы слышим, как бьются сердца людей-леопардов. Они впереди, в двух полётах стрелы. Их семеро.

— Шестеро. И в двух с четвертью, — поправил дед, страшно усмехнулся и воткнул копьё древком в грунт. — Ладно, пусть идут, если охота.

Всем было известно, что для настоящего боя ему не были нужны ни луки, ни копья. Сверкающее «яйцо ньямы»,[124] слетавшее с его руки, убивало слона. А уж каких-то там двуногих леопардов…

— Да, да, пусть идут, — исполнились мужества братья. — Нам ли, чёрным буйволам, бояться каких-то леопардов! Мы их в грязь втаптываем, чтобы под ногами не путались!

Отношения с людьми-леопардами начали портиться несколько лет назад. Их колдун, вероятно опившись содаби,[125] назвал дедушку хромым быком и вызвал на магический поединок. О, это был поединок, о котором говорили от Конго до Окаванго!.. Вначале они позаимствовали тела львов, и дедушка разодрал врагу ухо, порвал бок и надкусил у самого основания хвост. Потом они сражались как два орла, взмыли под самые облака, и с колдуна леопардов посыпались пух и перья. А в третий раз они сошлись как чёрные носороги, и дедушка расщепил рог недруга на тысячу волосков.[126] Казалось бы, всё стало ясно, однако вражеский колдун никак не унимался — потерпев поражение в битве магических сил, он попытался уязвить дедушку оружием слухов и кривотолков. Не погнушался ни пересудами базарных сплетниц, ни газетами белых людей.

И дедушка ответил. Вначале напустил на вражеские деревни разъярённых слонов (белые люди долго потом изучали внезапные перемены в их поведении), потом муху цеце и голодную саранчу. Ну и напоследок — кровавую лихорадку.

Вот так и возникают, и остаются в писаниях рассказы о казнях, обрушенных на представителей неправильной веры. От Конго до Окаванго воцарился мир. Все наконец поняли (вот только надолго ли), что от мирного народа атси лучше держаться подальше. Особенно от клана чёрного буйвола…

Между тем шестеро людей-леопардов явно почуяли дедушку и внуков. Они резко отвернули в сторону и начали забирать в болото. Змеи и опасная трясина были предпочтительней встречи с мирными атси. Из клана чёрного буйвола. Мгиви только задумался, повлияло ли на что-нибудь их с Мгави присутствие. Вообще-то, получалось, что вряд ли.

— То-то у меня, ублюдки гиены… — Дедушка вытащил копьё из влажно чмокнувшей земли и сурово оглянулся на внуков. — Пошли! Хотите в лесу ночевать?

Примерно через сто полётов стрелы они вышли на овальную полянку, окружённую огромными деревьями обанг. Раскидистые шатры крон доставали, казалось, до облаков. В самом центре проплешины выглядывала из земли огромная каменная глыба, а на ней… На ней кишело бессчётное воинство змей.

Лес кругом полянки прямо-таки сотрясался от истошного обезьяньего крика. Ближайшая, если верить белому учёному Дарвину, человеческая родня прыгала по веткам, кормилась, размножалась, наводила в стаях порядок — и на чём свет кляла хвостатые легионы, пригревшиеся на камне.

«Мамба…» — то ли выругался, то ли обрадовался дед и тут же, перехватив дубинку, одной змее начисто снёс голову, а остальных разогнал. Привычно напился крови — и, словно круговую чашу, передал рептилию внукам. Причём не Мгави, стоявшему вроде бы ближе, а именно Мгиви. У Мгави при этом налились кровью глаза, но он сдержался, смолчал. А дед достал из сумки небольшой барабан:

— Иди сюда, Мгави. Пой песню.

— О отец моего отца, — дерзнул возразить Мгави, только присосавшийся к змее, — здесь ещё полно крови, вкусной прохладной крови, так приятной моему нёбу…

— Иди сюда, бездельник! — рявкнул дед. — У тебя прошлый раз ни одна обезьяна не издохла. Смотри, жениться не допущу!

Мгави судорожно глотнул последний раз и со всех ног метнулся к деду.

— О отец моего отца, я готов. С каких слов начинать?

Дело замышлялось непростое. Мгави предстояло бить в волшебный барабан, сделанный из кожи чёрной обезьяны, и лапа той обезьяны, стиснутая в кулак, должна была послужить ему колотушкой. При этом он будет петь песню смерти, рычать, словно в агонии, и танцевать пляску скорого конца, такого, чтобы без мучений. При надлежащем исполнении все чёрные обезьяны на расстоянии полёта стрелы, а то и двух должны были замертво попадать с деревьев. Но если бы кто отправился на охоту, просто затвердив волшебные слова и овладев барабаном, его ждало бы жестокое разочарование. Колдун должен ещё и обладать силой, а она у всех разная. Всех обезьянуморить не удавалось никому и никогда. Больше пятидесяти свалить не удавалось даже и деду. Мгиви тот раз еле насчитал пятерых, а Мгави вообще потерпел кромешную неудачу. Так дальше пойдёт, оставит его дед томиться в холостяках. Года этак на четыре…

Отчаянно напрягшись, Мгави ударил обезьяньей лапой по натянутой коже. Ему сразу показалось, что в окружающем мире что-то сдвинулось, переменилось. Тело юного колдуна завибрировало, ноги принялись вытаптывать по траве сложный узор. Исполнившись вдохновения, Мгави резко возвысил голос… и в кроне обанга плачущим криком отозвались обезьяны. Громко, судорожно, словно захлебываясь кровью. Миг — и с высоты начали падать большие чёрные тела. Одно, второе, третье, десятое. Целая дюжина!!!

— Ну наконец-то, — с облегчением вздохнул дедушка. — Можешь выбирать жену. Разрешаю.

Вот так, а Мгиви, любимчику своему, разрешил трёх. Это за жалких пять обезьян. Сам он старая обезьяна…

— Спасибо тебе, отец нашего отца. — Мгави вернул деду тамтам. — Я схожу принесу? А то остынет, будет невкусно.

…Сам он старая обезьяна. Которой давно пора такую же песню спеть. И ещё молодой обезьяне. По имени Мгиви…

— Котёнок гиены называет падаль невкусной? — усмехнулся дед и достал из-за пояса тяжёлый нож-толлу. — Ну, давай тащи.

Он радовался и гордился — оба внука, похоже, дозрели до важных дел. Тех, которые касаются жизни и смерти.

Большие чёрные обезьяны были на самом деле не так уж и велики, — Мгави приволок трёх за один раз, ухватив рукой за хвосты.

Дед выбрал одну, ударом ножа снёс полчерепа и принялся смаковать бело-розовый, трепещущий под пальцами, по сути ещё живой мозг. Внуки последовали его примеру.

— Завтра будет славный день. — Дед вытер жирные пальцы и сказал, как о решённом: — Завтра мы возьмём тамтамы из кожи человека и пойдём к леопардам. Мы будем петь одним голосом, чтобы наша песня разнеслась далеко…

— Отец нашего отца, за что ты их так? — спросил Мгиви и глубже запустил пальцы в почти выпотрошенный череп. — Те, которых мы встретили сегодня, почтительно уступили тебе тропу…

— Это потому, что я стоял к ним лицом, — сказал дед. — Когда я поворачиваюсь спиной, они начинают жечь костры и твердить, что чёрные буйволы охромели. Эх, жаль, нет у меня «флейты небес»… Мгави, сходи принеси ещё по одной.

— Что такое «флейта небес»? — спросил Мгави, подавая деду новую порцию лакомства.

Повисла пауза, старый колдун посмотрел на внуков грозно и оценивающе.

— Это страшная тайна, — ответил он наконец. — Не отсохнут ли у вас уши? Не остановятся ли сердца?

«А может, и рановато я с ними про неё заговорил…»

— Да пусть нас живьём сожрут муравьи! — Братья вскочили, прижали руки к груди, снедаемые любопытством. — Уши впустят твои слова прямо в сердца, и сердца выдержат, уста же будут молчать, словно камни в земле! Мы сказали!

— А я услышал, — со вздохом кивнул дед. — Это давняя история, никто толком ничего и не знает. Во времена первых людей на земле вдруг появилась флейта… Говорят, её дали Боги. Но больше похоже, что её подсунули бледные духи, те, что приходят к нам из нижнего мира.[127] Стоило сыграть на ней песню жизни, и всё вокруг расцветало: отступали болезни, прекращалась вражда, охота была удачной, и на пирах содаби лился рекой. А если играли песню смерти, то вместо содаби рекой текла кровь, и бесконечной чередой приходили разные беды. Много, очень много раз приходили… Пока не собрались из всех деревень великие колдуны и не решили, что флейте лучше умолкнуть. Совсем. Или, по крайней мере, до лучших времён. По их воле нагубник от флейты был спрятан в одном месте, а сама флейта — в другом…

Дед замолчал, положил на землю пустой череп и снова испытующе посмотрел на внуков:

— Значит, говорите, как камни в земле?

— Да, о отец нашего отца, о да! — закивали братья. — Как обезглавленная мамба в глубине муравейника!

Они ещё и не такие клятвы готовы были принести. А ну как дед передумает и замолчит? И что, спрашивается, они сами тогда будут рассказывать своим детям и внукам?

— Ну, если как обезглавленная мамба в муравейнике… — качнул седеющей головой дед и вытер толлу о траву. — Где находится сейчас нагубник флейты, мне неизвестно, а вот сама она спрятана в наших землях. Там, где встаёт солнце, по ту сторону Змеиных трясин, за Пустыней Смерти, в Древнем Городе Мёртвых. Там есть вход в Подземелье Духов, запертый магическим замком. Запертый уже много-много сотен високосных лет…

Старый колдун и сам не заметил, как перешёл на шёпот, звучавший угрожающе и зловеще. Казалось, это не человек говорил, а шипела мамба. Вполне живая и очень рассерженная.

Однако братья были не из пугливых.

— И всё-таки, почему за столько лет никто её не забрал? — Мгави бросил пустой череп в траву. — Потом, глядишь, и нагубник бы отыскался…

— Многие так думали, — строго глянул на него дед. — Только ни у кого покамест не вышло. Без Родового Слова и без змеиного камня ни за что не пройдёшь даже трясину, там и останешься. А пройдёшь, окажешься в пустыне, где земля проросла незримыми иглами, пронзающими тело и мозг. Если не выпить Напиток Силы и не успеть пройти пустыню в одну ночь до восхода, тебя вывернет наизнанку, так что кожа окажется внутри, а кишки снаружи. Но не это самое страшное… — И без того угрюмый дед окончательно посуровел. — Главный ужас — в Подземелье Духов, где лежит волшебная флейта. Много тысяч лет назад в Городе Мёртвых жили люди-великаны. Они вели смертельную войну с захватчиками-драконами и в итоге выгнали их из нашего мира, но те, даже побеждённые, успели наставить капканов. Эти ловушки так и называют — «семя дракона», и сколько их в Подземелье Духов, не знает никто. Сработает ловушка, и тебя уже ничто не спасёт, рано или поздно ты превратишься в дракона. Печенью матери своего отца клянусь, флейта того не стоит… Тому, кто владеет своей ньямой, неплохо и без неё.

Чувствовалось, что он немало об этом размышлял. Примерял на себя. Тоже ведь когда-то был молодым. И даже в старости не был вполне уверен, что принял правильное решение.

— А у того, кто превратится, что — крылья вырастут? — рассмеялся Мгави. — И хвост?

— Не смейся, парень, не всё так просто, — покачал головой дед. — «Семя дракона» не зря так называется, это частица его души, злая и кровожадная. Потревожь её, и чужая суть войдёт к тебе в желчный пузырь, обитель души. И засядет там, как заноза. Начнёт врастать. Если душа у тебя сильная, злой дух победит не сразу… Может, через день, может, через десять лет, но всё равно победит. Потому что дурную траву только пусти в поле, и всё, пропал урожай. И будешь ты уже не человек, а дракон. А для дракона наш мир чужой. И люди ему чужие. Ему не нужна любовь, ему не нужна дружба, ему не нужен смех детей, ему не нужно солнце, встающее на востоке. Наш мир для него — это просто кормушка, полная сумка еды, и он будет хищно брать из нее, не считая и не боясь человеческой крови…

Давно дедушка не говорил так много и складно.

— Так что же, никак нельзя уберечься от этих яиц? — снова спросил Мгави. — Неужели даже ты, о родитель нашего отца, не осмеливаешься войти в Подземелье Духов? Ты, чьим именем воины атси обращает в бегство врагов?..

— Ну… — Старик отхлебнул из тыквенной фляги начавшее скисать пиво, недовольно сплюнул и задумчиво вздохнул. — Великие колдуны, те, что прятали флейту, благополучно вышли наружу, не превратившись в драконов… А значит, зияли Заветное Слово и имели столько ньямы, что могли ядовитое семя ногами по земле растирать… Да, кстати, — резко оборвал он разговор, поднялся на ноги и посмотрел на Мгави. — Там ещё остались обезьяны? Шесть хвостов, говоришь? Бери два, отдашь дома женщинам, пусть сделают пойке…

— Бегу, о отец нашего отца, — блеснув глазами, рванулся с места Мгави. Вот бы знать, чему он так радовался? Что замышлял?..

Песцов. О людях и крысах

Следующий день выдался для трудных детей нелёгким, но интересным. Коля Борода всех поднял чуть свет — грузить нарытое в «Газель», и аура нелегальной таинственности, сопровождавшая скучное, в общем, мероприятие, заметно прибавила подросткам энтузиазма.

Потом, руководимые Песцовым, они готовили на кухне завтрак, после чего Фраерман вывел их в лес и выстроил цепью — искать пропавших арийцев. Правда, в глубине души Матвей Иосифович был уверен, что всё это зря. Так сказал Краев, а значит, так оно и будет. Впрочем, ладно. Дети нагуляются, глядишь, грибов к обеду притащат, а главное, на душе греха не добавится. И так-то — бульдозером не разгрести…

Когда над лагерем повисла тишина, Краев плотно уселся за ноутбук.

— Всё, меня не кантовать, — сказал он Оксане. — Зарэжу.

И — только клавиши застучали. Дорвался.

Варенцова легонько погладила его по голове и привычно отправилась на кухню, где уже трудился Песцов. В данный момент Оксанин коллега-террорист потрошил упитанную ондатру. Зверька добыл на речке Шерхан, причём с ловкостью, которой от громадной собаки люди обыкновенно не ждут. В руках Песцова всё кипело, ладилось и скворчало — приятно посмотреть. Бьянка тихо сидела над ведром с картошкой и с горестным отвращением выковыривала чёрные глазки.

— И вот это мы будем есть, — пожаловалась она Варенцовой. — Какую-то прошлогоднюю гниль из подвала. Когда молодую на рынке уже вовсю продают…

Нож и клубни она держала брезгливо, кончиками пальцев. «Ах, где ты, небо Италии… Лангустины, козий сыр, оливковое масло, молодое вино…»

— Дарёному коню… — усмехнулась Варенцова. — Особенно если он без фосфатов и азотов! — Вытащила нож и кончиком его, словно хотела проткнуть небо, важно показала куда-то наверх. — Это вам не фастфуд, а высокая оккультная политика. От самой Ерофеевны…

Присела рядом, засучила рукава и взялась за картошку — только кожура полетела.

При этом Оксана успевала поглядывать на Песцова. Интересно, что всё-таки он будет делать с ондатрой? Тушить, жарить на углях, варить, припускать в собственном соку?..

Песцов тем временем решительно открыл железный шкаф, в котором хранились концентраты, окинул взглядом полки и задумался, как полководец перед битвой. «Ну, со вторым всё ясно — пюре и тушёнка. А вот что изобразить в качестве супа? Бульон из копчёной грудинки у нас есть, но вот что бы в нём развести?..»

Брикетов и концентратов, клятвенно суливших то «вкус бабушкиного борща», то «аромат домашнего рассольника», имелось в избытке, но доверия Песцову они не внушали.

— Бьянка, угадай, — оглянулся он на подругу. — Первое, второе, третье или четвёртое?

Варенцовой они давно уже не опасались, а потому «Эльвира» была отправлена в отставку. Оксана была своя в доску. Не предаст, не продаст. Потому как на одной льдине, под одним Богом, в одном мире…

— Пятое, — тоном христианской мученицы отозвалась Бьянка. — А крыса для кого? Ох, Песцов, Песцов, доиграешься, будет тебе матросский бунт на «Потёмкине»…[128]

— Ондатру, — Песцов принял стратегическое решение и начал вытаскивать из шкафа кирпичики борща, — чтобы ты знала, посвящённые называют «водяным кроликом», за вкус мяса. Оно у неё диетическое. И вообще, при мне про крыс плохо не говорить![129]

— Потому что крыски и мышки — звенья пищевой цепочки, их кошки едят, — рассмеялась Варенцова и внезапно спохватилась: — Тишка, ты где? Тихон, гад! Кис-кис-кис!..

Рыжий гад действительно не показывался с самого утра, и Оксана за него беспокоилась. Ну да, кот был очень самостоятельный и неплохо умел за себя постоять. И вообще — древнее, священное животное, умудрённое мудростью мудрых. Но вокруг всё-таки дремучий лес. А в нём — волки, коршуны, рыси…

— Мя-а-а, — отозвался знакомый голос с берёзы. Оказывается, пакостник Тишка уютно разлёгся на толстой развилке и подрёмывал там, свесив рыжую метёлку хвоста. Фига ли ему в дремучем лесу? Ему и при кухне очень неплохо…

— Тьфу на тебя, — с облегчением ругнулась Оксана.

Полководец Песцов тем временем постановил изготовить на десерт черничный кисель. Но не из ягод, которые дозревали в лесу, а опять-таки из брикетов. Размяв, он залил их холодной водой, размешал и начал доводить до кипения. Когда забулькало и поднялось, Песцов оттащил кастрюлю в тенёк и вновь переключился на успевшую подмариноваться ондатру. Накрошил лука, водрузил на сковородку и прижал крышку камнем потяжелее. Скоро пошёл такой аромат, что даже Бьянка не удержалась:

— «Потёмкин», кажется, отменяется…

— Тихо, женщина, не мешай процессу, — с напускной строгостью воздел ложку Песцов. Сбросил нагревшийся камень и принялся обкладывать ондатру картошкой. — Служенье муз не терпит суеты… Иди-ка лучше разбодяжь сухого молока для пюре!

Да, древние греки явно забыли предусмотреть музу не только для шахмат, но и для кулинарии. Ондатра «а-ля Песцов» румянилась и благоухала, жареная картошка покрывалась золотой корочкой. «Вы не любите крыс? Вы просто не умеете правильно их готовить…»

— Ондатра тапака,[130] — объявил Песцов, последний раз снял пробу и ловко перехватил сковородник. — Ну, милая, пойдём…

— Куда? — удивилась Варенцова. — Может, ей лучше остаться?

— Нет, пойду Ганса кормить, — неожиданно серьёзно ответил Песцов. — Пусть хоть пожрёт как следует. А то сколько можно изгаляться над человеком — магия такая, магия сякая… Волшебники, блин! Виртуозы! А ему каково? — И, как положено полководцу, отдал Бьянке приказ: — Готовность картошки определишь, потыкав… не ножом, женщина, спичкой! Как сварится, воду слей, да как следует, и сразу начинай мять пестиком, потихоньку подливая молоко… Да не халтурь, мне комки не нужны. Вернусь, блин, проверю!

«Медведь с большой буквы» ещё похрапывал — товарищ Краев вчера вечером велели ему спать, и этот приказ пока ещё пребывал в силе.

— А ну-ка подъём! Сорок пять секунд! — фельдфебельским голосом заорал Песцов. — Умываться и жрать! Потом перекурить и приступать к уборке территории! Вперёд, время пошло! Меня сам товарищ Краев уполномочил!

Это подействовало безотказно.

— Есть, товарищ Сергей! — Ганс Потапович мгновенно вскочил, запрыгнул в сапоги и проворно побежал в сторону сортира. Песцову бросилось в глаза, что бежал он косолапо, конкретно по-медвежьи.

«Нет, с этим надо что-то делать…» — посмотрел ему вслед Песцов. Ему неожиданно вспомнилась апокрифическая легенда про «рыцаря революции». Пребывая в туруханской ссылке, Феликс Эдмундович завёл себе ручного медвежонка. Играл, воспитывал, кормил, дрессировал… Легенда гласила, что медведь даже рыбу ему из речки притаскивал. И всё было хорошо, но потом Дзержинского отправили в Коломенский централ. А туда с медведями, ясен пень, не пускают… Дело кончилось тем, что Феликс Эдмундович снял с воспитанника шкуру, и та потом отлично согревала его на этапах и в тюрьмах.

Может, тот мишка был дальним родственником герра Опопельбаума? А что! Во-первых, генетическая родня. А во-вторых, с Ганса словно шкуру сняли, лишили человеческой индивидуальности, превратили в безвольный автомат. Принеси то, сделай это… Побыл человеком? А теперь давай-ка трансформируйся в медведя. А хорошо это или плохо, не твоё, скотина, дело.

— Волшебники, мать их за ногу… — сквозь зубы пробормотал Песцов. Взглянул на часы — далеко ли до обеда? — и решительно постановил себе сходить к Краеву, разобраться. — Властители, блин, человеческой души… Недорезанные…

Ерофеевна. Когда наступит Ахау

Кузнец жил на самой окраине деревни, там, где начинался старый лес. Почерневший от времени дом, бурьян во дворе, яблони-дички, которые получаются, когда гибнет от мороза культурный привой, а корни продолжают расти. Скорбно покосившаяся обветшалая кузня, огонь в которой никто уже давно не разжигал… Казалось, время здесь истончилось, замерло и ушло куда-то, как вода в песок. Никакой жизни, никакого движения. Однако, стоило Ерофеевне ступить во двор, как на крылечке появился Кузнец.

— Что я вижу, соседка? — сказал он. — Никак ты заступила Черту? Нарушила уговор?

В голосе его сквозило удивление. Вот ведь, сколько лет соседствуют, а такого никогда не случалось. Ну, чудеса.

— Да ладно тебе, Фрол, не шуми, поговорить надо, — отсалютовала ему палкой старушка. — Я ненадолго. — И решительно, не дожидаясь приглашения, направилась к крыльцу. — Давай принимай гостей, здесь тебе не татаре.

«Хуже», — всем своим видом показал Кузнец, однако промолчал, сгорбился и нехотя кивнул. Ладно, мол, соседка. Давай заходи. Скрипнули ступеньки, охнуло крыльцо, и они вошли в дом…

…Который, как тут же выяснилось, был очень хитрого устройства. Снаружи — развалюха развалюхой, а вот внутри…

Внутри, вопреки всем законам бытия, он был огромен и великолепен. Анфилады бесчисленных комнат, колонны, скульптуры, плафоны потолков, изысканная мебель, светильники из горного хрусталя… Отставной кузнец и бывший народный мститель обитал в роскоши, по сравнению с которой Эрмитаж, как в бородатом анекдоте, выглядел «бедненько, но чисто».[131]

Сам хозяин, войдя к себе, испытал разительные перемены — вместо разбитых сапог возникли щегольские ботфорты, фуфайка превратилась в расшитый камзол, штаны обросли позументом. Манжеты, пуговицы, кружева… Откуда-то, чёрт её возьми, появилась шпага-бретта, на пальцах заиграли перстни, да и сами-то пальцы сделались ухоженными, длинными, без траурной каймы под ногтями…

Ерофеевна отстала от него ненамного. Она внезапно перестала горбиться, сделалась выше ростом, со строгого лица словно стёрли паутину морщин, а осанка стала — куда там королеве. Вот такая бабка-ёжка из забытой деревни. И уже не удивляла горлатная[132] шапка, шуба на соболях, сапоги с серебряными подковками, телогрея в яхонтах и жемчугах.

— Силь ву пле[133] сюда, — не то чтобы типично по-деревенски произнёс Кузнец и указал рукой в сторону роскошного кресла. — Прошу садиться. Могу ли я узнать, что привело вас, о уважаемая Хранительница, в мои скромные пенаты?

В комнате были кожаные обои, расписанные масляными красками по перламутровому фону, и двери из красного дерева с массивными бронзовыми накладками. А мебель! Малиновый бархат, серебряные кисти, золотые шнуры. В большом хрустальном шаре плавали живые рыбы, узорчатый пол искрился чёрным мрамором и порфиром.

— Да ладно тебе, Фрол Иванович, давай-ка по-простому, без чинов. — Ерофеевна уселась, сняла бесценную шапку, поправила рубиновое ожерелье. — В общем, так. Мы уходим. На днях. Скоро вы останетесь сами по себе. Делайте что хотите.

В негромком голосе Хранительницы слышались тревога и облегчение. Так учительница разговаривает с закоренелым двоечником, которого вот-вот выгонят из школы. С одной стороны — хоть дух перевести, а с другой — что-то с ним, оболтусом, будет… Один Бог знает!

— Да, я в курсе, ваши уходят повсюду, вчера коллега из Бразилии звонил… — Кузнец со вздохом устроился напротив, поправил длинную шпагу. — Только почему вдруг так сразу, словно на пожар? Никак случилось что? Этакое нехорошее?

Было похоже, что новость его не слишком расстроила. Он живо напоминал того двоечника-хулигана, узнавшего, что родители собираются на дачу. Давайте, предки, отчаливайте в темпе, уж тут-то мы с корешами оттянемся по полной…

— Да просто мы убедились, что вы абсолютно безнадёжны, — вздохнула Ерофеевна. — Миль пардон,[134] но, как говорится, хватит бисер перед свиньями метать… Сколько раз мы шли вам навстречу, протягивали руку, подставляли плечо, всё надеялись, что вы задумаетесь, протрёте мозги. А в результате что? — снова с неподдельной горечью вздохнула она. — Мы вам дали Христа, а вы ответили крестовыми походами и инквизицией. Просветителя Виракочу забросали камнями. Суть учения Кришны вывернули наизнанку. А что с Ипатией сделали?.. И хуже всего, что века идут, а вы не умнеете, — гневно раздула ноздри Ерофеевна. — Скоро в чашу нашего долготерпения упадёт последняя капля. Мы решили не ждать её и уйти. Вы, люди, не способны меняться. Схватить кусок побольше и запихать его в рот — дальше этого у вас мозгов не хватает…

— Ну уж прямо, — неожиданно помрачнел Кузнец. — Я вот, например, очень много лет радел за добро. Старался по мере своих скромных сил исправить этот грешный мир…

— «Старался», «радел»… Что ж перестал-то, Корректор хренов? — едко перебила Ерофеевна и глянула, прищурясь, в упор, так, что Кузнец потупил глаза. — Может, потому, что понял в конце концов: не под ту дудку пляшешь? Уразумел, что твоими руками жар загребают? Те, кому добро ни к чему? Те, в чьих лапах уже давно вся инициатива в этой проклятой игре…

— Чушь! О Господи, какая же чушь. — Кузнец, побледнев, вскочил, брякнул эфесом о позолоченное кресло. — Я не верю во все эти сказки о Змеях. Не верю! Мы действовали по повелению Хозяина. Мы слушали только его голос! Только его!

И он ткнул пальцем куда-то наверх. Высокий потолок украшала изящная фреска, изображавшая Святое семейство.

— Хватит патетики, Фрол, не смеши, — отмахнулась Ерофеевна. — Я ж тебя не укоряю ни в чём. Ну, понял, что к чему, ну, отстранился потихоньку, да и пошёл своей дорогой, словно сыр в масле катаясь… Это ещё хорошо — так-то. Иные из ваших давно поняли, что к чему, а от поводков не избавились… Ну да ладно, не о том речь. Сядь. — Она подождала, пока Кузнец опустится в кресло, и сурово произнесла: — «И погибнет мир четвёртого Ахау третьего Канкина, и день этот пройдёт под знаком Бога Солнца, девятого владыки Ночи. Луне будет восемь дней, и она будет третьей из шести…»[135]

Кузнец вежливо дослушал и кивнул.

— Да, я помню. Скоро двенадцатый год, конец света.

Особого пессимизма в его голосе не было слышно. Дескать, ну и нехай. Время ещё есть, прорвёмся, что-нибудь придумаем. При наших-то возможностях…

— А теперь слушай дальше, — с прежней суровостью продолжала Ерофеевна. — Если думаешь уйти, то ошибаешься. Вот так, Фрол.

— Как это — не смогу? — перебил Кузнец. — Это почему? Кто мне помешает? Вы — уходите… Тогда… кто? Змеи?

— В которых ты только что не желал верить, — усмехнулась Ерофеевна. — В общем, про Терминал можешь забыть. Считай, что его в природе не существует. Отсидеться, кстати, тебе тоже не удастся. Когда наступит Ахау, не поможет никакая личная сила… Вот так, соседушка. Вот так. — Она поднялась, коротко вздохнула и подошла к окну. — А теперь думай давай, как тебе жить дальше.

По ту сторону драгоценного стекла зеленел строгий английский парк. Ни бурьяна, ни крапивы, ни яблонек-дичков… Тоска.

— Задала ты мне задачу, соседка… — понурился Кузнец, собрал в горсть завитую, почти ассирийскую бороду. — Напоследок-то… Получается, куда ни кинь, всюду клин…

Даже сквозь пудру было видно, какая бледность залила холёные щёки. Жил не тужил — и вдруг гром среди ясного неба. И всё катится прямо в тартарары…

— Ну что же вы всё-таки за твари такие, люди! — неожиданно разозлилась Ерофеевна. — Его миру скоро Канкин, а он только о своей персоне и беспокоится! Слышь, ты, Туз хреновый! — неожиданно придвинулась она, глаза сделались как уголья. — У тебя ещё есть время! У тебя и у всех ваших! Вам многое дано, но и спросится сторицей, потому что законы космоса неумолимы. Так действуйте! Уйти, повторяю, вам не удастся, отсидеться тоже. Значит, деритесь! До победы или до смерти, третьему не бывать. Давай собирай колоду, начинай игру. Туз ты или нет? Тем паче Джокер и Большой Марьяж уже есть. Ну и так, ещё кое-кто по мелочи…

— Да, соседка, законы неумолимы… — вжался в спинку кресла Кузнец. Потом спросил: — А что за Джокер? Из какой колоды? Какой-нибудь «болван»?[136]

— Сам ты, сосед, болван, — хмыкнула Ерофеевна. — Джокер Божией милостью. Полный, коренной, тройной раздачи, нетасованный… С таким, уж поверь мне, игру начинать не стыдно. В качестве бонуса добавлю ещё Меч Силы. Мне он там, — показала она рукой куда-то налево, — всё одно без толку. А вам здесь уж верно пригодится. А то ведь Змеи горазды, и весьма…

В это время совсем рядом страшно щёлкнуло, клацнуло, захрипело. Сработал механизм, и огромные, в рост человека напольные часы, помнившие Дантона с Робеспьером, начали басовито отбивать час. Тут же откликнулся каминный «Мозер» и заиграл менуэт, музы у его циферблата поплыли в хороводе.

— Ого, летит время, — встрепенулась Ерофеевна. Надела шапку и посмотрела на Кузнеца. — Ну вот и поговорили. Надеюсь, не без толку. Давай, что ли, желанный, веди меня на выход. Наворотил, понимаешь, хоромы! Не дом, а Минойский Лабиринт.[137] И как только не раскулачили? Небось пришли да и заблудились, а ты их Минотавру скормил?

— Прошу… — Кузнец предложил Ерофеевне локоть, и они пошли через анфиладу комнат назад. Вызванивали шпоры, породисто шелестели меха, мерно цокали серебряные подковки о мрамор, бронзу и порфир…

— Ну вот, сосед, и всё. Пути наши здесь расходятся, — с улыбкой сказала Ерофеевна, значительно кивнула и подала, сверкнув перстнями, ухоженную руку. — Может, увидимся ещё, а может, и нет… О космосе думай. И меня лихом не поминай.

— Доброго пути, — поцеловал царственную руку Кузнец, тяжело вздохнул и поднял подозрительно заблестевшие глаза. — Мне будет не хватать тебя, соседка. Правда… Без тебя… Ну ладно, с Богом, иди уже, что ли, иди…

И Ерофеевна пошла. Гордая, величественная, прекрасная. Спустилась с крыльца, и бесценная шуба сменилась фуфайкой, горлатная шапка — ветхим платком, старушечьи ноги снова обулись в безразмерные «говнодавы». Сгорбленная бабка заковыляла через двор — бурьян, лебеда, яблони-дички…

Кузнец смотрел ей вслед сквозь стекло.

«Значит, держишь меня, Туза по статусу, за полного дурака? Сказочками про ужасных Змеев пугаешь? Уж с кем, с кем, а с рептами я знаком. Очень хорошо знаком… А с другой стороны — законы космоса в самом деле не шутка. Личной силы пока хватает с лихвой, но она, увы, не вечна, и когда-нибудь придётся отвечать. А там условных сроков не бывает и на поруки вряд ли возьмут. Как отвесят крайнюю меру — и привет. Да ещё шпага эта дурацкая, как в заду заноза, покороче сделать не могли… — Он вытащил бретту из лопасти, отшвырнул на кресло. Следом полетел напудренный парик. — Правда в том, что не надо складывать все яйца в одну корзину. Договор с рептами — дело хорошее, но не помешает и запасный вариант. А то возьмут действительно да оставят ни с чем… кроме испорченной кармы, за которую потом ещё придётся расплачиваться. Так что послушаем старую ведьму, только проследим, чтобы от нас не убыло…»

Кузнец скинул надоевшую перевязь и подошёл к камину. Там на мраморной полке среди милых антикварных вещиц стоял телефон. Красный, пластмассовый. Вместо диска или кнопок на нём красовался герб СССР.

Лето 1942-го. Наше дело правое

Над Москвой висела летняя ночь, но в кабинете Сталина, по обыкновению, горела лампа, а шторы светомаскировки были наглухо задраены. По левую руку вождя сидел Берия, по правую — Лазарь Каганович. Причём сидел Каганович весьма понуро, уныло опустив усы, и в животе противно урчало. Ох, дёрнуло же его вляпаться в такое дерьмо!.. Говорил ведь ему, ох как говорил ему в детстве папашка-прасол:[138] «Ты, шлимазол, запомни, вначале шевели мозгами, потом уже мети языком. Язык доводит не до Киева — до цугундера и параши». А уж папашка-то знал, что говорил, вон сколько через его руки прошло рогатого кошера. Да… А всё Берия, жирный очкастый змей. И как только носит гадину русская земля! В Новый год подвалил аж на цырлах, с улыбочкой. «А что, Лазарь, нет ли среди ваших какого-нибудь знатока? Ну там, на картах погадать или на кофейной гуще?» И пошло-поехало. И вот куда приехало. Чем всё закончится, один Яхве знает. А отвечать придётся ему, Лазарю Кагановичу.

Берия же, наоборот, сидел радостный, глядел задорно. Очки сверкали — утром пришла шифровка из Берлина о вчерашнем секретном совещании у Гитлера. Вот так, совещались вчера, а сегодня мы уже знаем.

— Хорошо, — положил на стол шифровку вождь, кивнул и мундштуком любимой трубки указал на Берия. — Ну и какие же наши действия?

В глубине души он был уязвлён. Немцы паршивые смогли, а наши нет. Вот как, оказывается, всё просто. И за тридевять земель переться не надо. Ворота-то в Шамбалу, оказывается, рядом. Надо только их отыскать. А затем открыть. Легко сказать… «Может, и впрямь погорячились с Бокия? И старуху Львову прозевали преступно. А теперь вокруг только недоумки. Или люди недалёкие, мутные, себе на уме. Типа интеллигента Мессинга, не желающего руки марать. Не одумается — пожалеет. Не таких обламывали…»

— Действия, товарищ Сталин, намечены самые решительные, — поднялся Берия. — План разработан, люди проинструктированы, магическое обеспечение на самом высшем уровне. Спасибо ещё раз дорогому Лазарю Моисеевичу. — И он ловко перевёл стрелки на бедного Кагановича. — Все кадры лично отобраны им, им же рекомендованы к операции. А кадры ведь, как известно, решают всё!

Нет, всё же он был определённо похож на эдемского гада. Ну разве что располневшего…

— Хорошо, — одобрил вождь, пыхнул трубкой и посмотрел на Кагановича. — Не подведут твои, сдюжат? Не дадут почвы для оргвыводов?

«Потому что незаменимых людей у нас нет…»

— Никак нет, товарищ Сталин, не подведут. — Каганович вскочил. — Дело возьму под свой личный контроль. Почвы для оргвыводов не будет.

«Ох, как же ты был прав, прасол-папа…»

— Хорошо. — Вождь поднялся, вышел из-за стола, заложил правую, здоровую руку за спину, сделал по кабинету круг. — Считаю, что целесообразно и необходимо после окончания операции пройтись по означенному квадрату «Катюшами». А затем, — он строго посмотрел на Берия, — отправить туда лучших, проверенных людей. Дивизию. Я правильно говорю, товарищи?

Товарищи кивали и во всём с ним соглашались. Да, враг не должен пройти в Шамбалу. Любой ценой. Наше дело правое, победа будет за нами…

Песцов и Краев. Правда

Краев был у себя, но при первом же взгляде на него всё желание разбираться у Песцова испарилось. Краев лежал перед компьютером на животе, и, видно, уже давно. Ни пулемётного стука клавиш, ни исступлённого блеска глаз. Олег тупо смотрел на экран, откуда навстречу ему мчались электронные звёзды, уныло кусал губу и, кажется, дозревал, на ком бы сорваться за напрочь сгинувшее вдохновение.

Сложная штука творчество. То ты несёшься вперёд, как на слишком резвом жеребце — азартно и страшновато, и придержать бы, да не очень-то слушается. То — впрягаешься сам, точно ломовой мерин, и тащишь, как телегу из грязи.

У Краева, судя по всему, не получалось и этого.

— А, старлей… — оглянулся он на Песцова и то ли вздохнул, то ли застонал, усаживаясь по-турецки. — Заходи, гостем будешь.

Голос прозвучал фальшиво.

— Я на минутку, — хмуро кивнул Песцов. — Сделай, брат, что-нибудь с Гансом. Ну… неправильно это, понимаешь? Пусть лучше медведем бегает, чем таким вот зомби. А то я его замочу. И утоплю в болоте. Нельзя так.

«Просто потому, что я человек. А человек должен звучать гордо. Или заткнуться навсегда…»

— Да кто бы возражал, — вздохнул Краев, и Песцов с облегчением понял: уговаривать, ругаться и спорить с «властителем душ» необходимости не было. — Что-нибудь обязательно придумаю, — продолжал Олег. — Только не сейчас, хорошо? Я тут что-то как головой в стену…

Действительно, в этот миг он был похож на измученного Сизифа — катил, катил… А камень взял да и ссыпался с горки.

— Опять? — испугался Песцов, потом всё понял и удивлённо нахмурился. — Знаешь, ты вот так всуе свою голову не поминай, заикой же сделаешь… А почему как в стену? Ты ведь у нас вроде не хрен с бугра, джокер?

К прорезавшимся у Краева способностям он относился, в общем, спокойно. Человек мало не помер, сколько мучений перенёс, не говоря уже о клинической смерти… Уж что сказать, заслужил. Небось не самозваный вероучитель какой и не внучок Денис от бабы Нюры. Тут всё по-взрослому.

— Заткнуло, как пробкой, — пожаловался Краев. — Чувство такое, что на двери, в которую ломлюсь, висит амбарный замок. Вот такой… — Краев изобразил в воздухе нечто размером с крупный арбуз. — Вот ты говоришь: джокер, джокер… На этом столе, в этой игре. А столов таких знаешь сколько? Как в порядочном казино… Сел сегодня, думал — горы сверну, а в итоге написал с гулькин хрен, и как отрубило. Как у Владимира Семёныча: «Пробежал всего два круга и упал, а жалко…»

— А про что будущий шедевр-то будет? — поинтересовался Песцов. — Небось про любовь?

Сам он ни одной книжки Краева не читал. И вообще достижениями мировой литературы особо не интересовался, давным-давно вычленив для себя три главные книги: Библию, Уголовный кодекс и «Психологию толпы» Гюстава Лебона.[139] Песцов полагал это неплохим сочетанием — на все случаи нашей жизни.

— Ну, куда ж без неё, но вообще-то, не про любовь, — немного оживился Краев. — Там и история, и фантастика, и фэнтези, и боевик. Знаешь, как в науке — всё интересно, говорят, происходит на стыках дисциплин. А главная тема — о том, как наши предки асуры боролись с захватчиками-драконами…

— Что? — перебил Песцов и собрал складками лоб, а по спине шустро покатились капельки пота. — Про асуров?

Кровавые события недавнего сна так и поднялись у него перед глазами.

— Ну да, — кивнул Краев. — Конечно, наши в конце концов победили. А то бы мы с тобой тут не рассуждали. Да только драконы оставили нам в наследство целую кучу ловчих ям, в которые человечество с тех пор не устаёт попадать. А главное, оставили свою пятую колонну, то есть генетическую родню. Людей, в жилах которых течёт кровь драконов. Вот уж они-то нашей крови попили. Вволю. И до сих пор пьют.

Краев улыбнулся, но глаза были злые, видно, тема цепляла его за живое. И вообще чувствовалось, что говорил он отнюдь не всё. Гораздо меньше того, о чём имел представление.

— А знаешь, — сипло начал Песцов, — я недавно видел сон… До того похожий на явь… — И он глянул Олегу в глаза. — Так в нём драконы, их ещё называли рептами, могли вселяться в человеческие тела. Ты это имеешь в виду?

— Именно. — Краев не отвёл взгляда. — И по сию пору вселяются. Но в некоторых — не могут. Всё зависит от человека. От состояния его души. Присмотрись к биографиям Ленина, Петра Первого, Наполеона, Робеспьера… Сначала они гении, а потом делаются злодеями. И не надо, что это «вещи несовместные». Очень даже совместные… Кто-то бац — и превратился в дракона, а у кого-то процесс получается долгим, мучительным… И если вовремя вмешаться, обратимым. А вот «меченых», людей, чьи предки были рептами, уже не переделать. Они стоят до конца. А ты думал, откуда взялось слово «рептилия»?.. — Краев помолчал, задумался, потом тихо и со страстью продолжил: — Ты только, брат, глянь на всю нашу историю! Это же уму непостижимо! За две тысячи лет христианства — двенадцать тысяч войн! Давным-давно рай на земле можно было построить. А у нас — всё кровь, боль, зверства, нищета, разруха… И конца-краю не видно. Нет, ты как хочешь, а сами люди такого учинить не могли…

— Вот поэтому и придумали чёрта, — усмехнулся Песцов. — Чтобы было на кого собственное дерьмо спихнуть… Ты мне другое лучше скажи. Хрен с ним, с Дарвином и его обезьяной. Допустим, мы произошли от великанов. От асуров. Так отчего это наши славные предки выродились в таких вот нас? Хомо якобы сапиенсов? Слабых, неповоротливых, ущербных, использующих свои физические возможности максимум процентов на десять? Про мыслительные я уж и не говорю — шевелить извилинами нам вообще западло.[140] За фигом, спрашивается, она нужна, такая вот эволюция? Давай, Олег, вразуми…

— А при чём тут эволюция? — удивился Краев. — Эволюция тут ни при чём. Дело в законах физики. Ты вот знаешь, в чём истинный секрет японского бонсай? В подрезке, почве, поливе, в голодном пайке?.. Нет, всё дело в пониженном давлении. Выращивай дерево в разрежённой атмосфере, и оно будет высотой с траву. Как в высоких горах. То есть, если понизить на земле атмосферное давление, биосфера начнёт немедленно деградировать. А сделать это в общем-то совсем не сложно, бабахнуть где-нибудь триста мегатонн — и всё, ку-ку воздушному океану. Со всеми вытекающими последствиями…

— Ага, значит, бабахнули, — понял Песцов и витиевато выругался. — Сбили давление?

— Ещё как, — хмыкнул Краев. — Американцы определяли газовый состав в пузырьках воздуха, которые часто встречаются в янтаре. Содержание кислорода там оказалось не двадцать один процент, как сейчас, а двадцать восемь! И давление — аж восемь атмосфер. Догадайся теперь с трёх раз, почему страусы и пингвины вдруг разучились летать. Тогда же субтропический климат, простиравшийся от экватора до полюсов, съёжился, и Антарктиду начал покрывать ледовый панцирь. Если турецкие карты шестнадцатого века вправду перерисованы с александрийских оригиналов, там на памяти человечества ещё реки текли… В горах тоже стало жить невозможно, тут-то и опустели города вроде индейского Тихуанако, который построен на высоте пять километров. Те наши предки, кого сразу не пришибло в ядерной катастрофе, спасались от радиации и низкого давления в подземельях. Слышал про тысячекилометровые туннели на Алтае, Урале, Тянь-Шане, Кавказе, в Сахаре и обеих Америках? Под землёй гиганты вырождались, мутировали, плодили уродов… и потихонечку превращались в нас, грешных. Да ещё и драконы то и дело свои гены подкидывали… И вот он итог, — Краев вздохнул, — вся письменная история человечества — сплошная грызня. А ещё хотим с марсианами о чём-то договориться! Чернобыль, Хиросима, инквизиция, крестовые походы, фашизм, коммунизм, растерзанная природа, урбанизация, наркотики, эпидемии… Венцы мироздания, вершина творения… — Краев засопел и с ненавистью уставился на экран ноутбука, где летящие звёзды успели смениться межгалактической тьмой. — Давай, Серёга, иди, буду музу в капкан ловить… Хотя ведь ни фига ты не Серёга, всё маскируешься, хитришь, наводишь тень на плетень. Вот так, блин, и живём, шарахаемся друг от друга. Потомки, блин, великанов.

В его голосе слышались боль, обида и незлобивая ирония — мол, кому ты, земеля, очки хочешь втереть?

— Это точно, — подтвердил Песцов. «Правду говорить легко и приятно…». — Не Серёга. Семён. Прости, брат, и пойми. Музе привет передавай.

На кухне профессор Наливайко варил кашу Шерхану.

О, это был далеко не супчик из магазинного концентрата, которым собирались продовольствоваться двуногие. И не новомодный сухой корм, якобы содержащий всё необходимое и достаточное для собачьего благополучия. Василий Петрович торжественно смешивал разные крупы, добавлял фарш, крошил морковку и репу, подливал растительное масло… Как-то раз, подвозя на «Уазике» знакомого ветеринара, он решил заодно проконсультироваться, правильный ли получается харч. На середине кулинарного описания ветеринар стал захлёбываться слюной и потребовал высадить его около пышечной, так что профессионального вердикта Наливайко так и не получил.

Рядом шуршали грабли и раздавалось громкое пение. Это исполнял приказ «товарища Сергея» лишённый шкуры медведь. Грех жаловаться, Ганс Потапович Опопельбаум вкалывал за троих, но вот репертуар был достоин музыкального автомата, в котором заклинило пластинку всего-то с тремя песнями. Утро красит нежным светом. Человек проходит как хозяин. Партия — наш рулевой. И вот так — виток за витком. Сначала это забавляло, но к исходу второго часа уже хотелось повеситься.

— Эх, хорошо поёт, — расплылся Песцов. — Надо будет ещё ондатру поймать…

— Коммуняка проклятый, — страдальчески поморщилась Бьянка. — Неужели это мне за то, что попросила по ночам страшным голосом не реветь?

— На диете из крыс и не такое запеть можно, — мстительно произнесла Варенцова. — Эй, коллега, ты грибы солёные будешь? Натурпродукт от самой Ерофеевны… А вы, Василий Петрович, идёте уже, наконец? А то баночка кончится, не пеняйте…

— Иду, иду… — Наливайко передвинул вместительный котелок на самый край жара, чтобы каша потихоньку томилась, и подсел за стол. — М-м-м, деликатес… Слушайте, что вообще мы в городе делаем? — Потом оглянулся на Ганса, продолжавшего свой песенный марафон, и закатил глаза. — Господи, ну хоть про зайку и баньку бы спел…

— А что вы хотите, профессор, — с набитым ртом ответил Песцов. — Это же человек-винтик, человек-машина, идеальная опора режима. Были бы все у нас как он, глядишь, и пришли бы уже в коммунистическое далёко. С такими вот песнями. В едином порыве. Помните небось, чего от нас всегда в идеале хотели?

— Ну, не знаю, как там винтики и заклёпки, — облизала ложку Бьянка, — только в бытность свою ликантропом Опопельбаум нравился мне не в пример больше. По крайней мере, тихий был. Похоже, немецкий вервольф по сравнению с русским оборотнем просто беленький и пушистый. И почему у коммунистов всё всегда через задницу? Даже прикладная магия…

— Зато мы делали ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета мы были впереди планеты всей,[141] — бодро продекламировал бывший коммунист Наливайко. — Да ладно вам, милочка. Жизнь хороша…

Он не лукавил. В данный момент он действительно так полагал. Неисповедимы пути вдохновения — ещё вчера посреди пещёрских лесов его осенила «поистине чудесная», как утраченное доказательство теоремы Ферма, научная мысль. Такая, что впору хоть угонять самолёт и мчаться к барону Мак-Гирсу — немедленно запускать установку и проверять ход своих рассуждений. Может, Василий Петрович именно так бы и поступил, да только лететь теперь было некуда. Реактор сгорел, а его создатель вознёсся прямиком в ноосферу. Ну да ладно, идею можно предварительно проверить и на бумаге…

— Да, балет… Ваш Нуриев[142] был почти гениален, — покладисто кивнула Бьянка. — Жаль только, больше жаловал не Терпсихору, а Урана…[143] Ой! Не может быть! Ну, слава Аллаху, заткнулся!

Ганс Опопельбаум действительно замер столбом и прекратил петь. Как будто привидение увидал.

— А у медведей-оборотней бывает медвежья болезнь? — тоненько захихикала Бьянка. Потом оглянулась как следует… увидела то же, что и Ганс… и, подобно ему, обратилась в соляной столп.

По тропинке шёл Мгиви. Он нёс осетра. Осётр был, вообще-то, очень средний, пуда этак на два, но Мгиви сиял. И держал усатую рыбину с благоговением — на вытянутых руках.

— Привет честной компании, — издали провозгласил африканец. — Икру-пятиминутку кто будет?

От него пахло тиной, речкой и… предстоящим шашлыком по-астрахански.

— А мне всегда казалось, что осётр — чисто волжская рыба, — удивился Наливайко. — Поди ж ты, усы, рыло, хвост… Прямо как на баночке из-под икры. Откуда, вождь?

Нельзя объять необъятного — Василий Петрович был крупным специалистом совсем в другой области. А ведь осётр — такая же «чисто волжская» рыба, как и таймень — «чисто сибирская». То и другое, причём совсем недавно, по историческим меркам, изобиловало в Неве. Но кто теперь помнит об этом? Кому известно, что в Финском заливе и в Ладоге до сих пор попадаются единичные осетры? Кто хоть в книжке читал про то, что в Маркизову лужу когда-то заходили киты?..

— Знаете, профессор, в чём главная победа врагов человечества? — рассмеялся негр, кивнул и как-то очень по-русски вытащил из-за сапога нож. — В том, что они убедили это самое человечество, будто магии не существует. Мол, всё это враки, детские сказки. А раз так, значит, сидите, куда посажены, закройте рты и поменьше высовывайтесь. Желайте, чего разрешают, берите, что дают, забудьте, что вы на планете хозяева, а не гости. Ваше дело — кайло в руки и вперёд…

Работал Мгиви не только языком. Устроил рыбину поудобнее, живо вспорол брюхо… Магия не подвела — осётр был с икрой. Для неё Мгиви приготовил тузлук — раствор соли в воде, такой, чтобы в нём поплыла очищенная сырая картофелина. Когда в тазу засверкали добрых три килограмма чёрного бисера, онемевшие от восхищения зрители вспомнили любимый народом фильм: «Ну вот, опять икра…»

— А знаете, почему пятиминутка? — прокомментировал Мгиви. — Не потому, что готовится за пять минут. Потому, что за пять минут съедается… — Осторожно помешал в тазу и важно объявил: — Ну вот, ещё четверть часа, потом стечёт — и всё. Можно есть ложками.[144]

Действовал Мгиви умело, двигался споро и ладно — казалось, они там, в Африке, только тем и занимаются, что делают русскую икру.

— Слышал я, кстати, — медленно выговорил Песцов, — будто её ложек пять столовых зараз можно съесть, а больше просто не лезет. Энергетика не даёт…

Никто не поддержал этот тезис, но и не опроверг. Примерно так в Средние века бытовало мнение о полной неразрушимости и несгораемости алмаза. Огонь и молотки были у всех, кое у кого водились и алмазы, но кто проверял?..

Наливайко крякнул и полез из-за стола — снимать Шерханов котелок с огня.

Шерхан. Похищение

Белка была крупная, огненно-рыжая и до жути любознательная. Она бойко скатилась по стволу, прыгнула к помойным вёдрам у кухни, ухватила что-то, распушила хвост и с довольным видом взлетела на берёзу. Глупая, думает, Шерхан не видит её, Шерхан не слышит, не замечает… Э, милая, да Шерхану вовсе и не нужно открывать глаза — он тебя учуял знаешь ещё где? Во-он на той сосенке… И был бы он в плохом настроении, ты бы тут не скакала.

«Тихона на тебя, рыжая, нету… — Шерхан благодушно зевнул, перевалился на бок и снова затих, только влажные чёрные ноздри едва заметно подрагивали. — Так, а что у нас будет на ужин?»

Запахи внятно говорили ему: жизнь удалась. В желудке ещё ощущался вкусный обед, хозяин что-то мирно писал, сидя в палатке, а на кухне опять гремели котлы. И ещё с севера налетел ветер и разогнал всю мошкару. Мир был надёжен, прочен и не грозил бедой. Над лагерем витали запахи леса, знакомых людей, кухни, дыма, солярки…

И вдруг Шерхан насторожился, вздрогнул, по телу пробежала дрожь… Этот запах! Не различимый никакими приборами, измеряемый, быть может, всего несколькими молекулами… И тем не менее — безошибочно узнаваемый.

Запах суки. Запах любви…

Мышцы кобеля напряглись, дыхание начало сбиваться. О-о, этот запах, заслонивший вселенную!.. Могучая сила подняла Шерхана на лапы, словно кувалдой шарахнула по голове и, властно отменяя все чувства и привычки, погнала из лагеря неведомо куда.

Если бы хозяин вовремя высунулся из палатки и окликнул его: «Эй, куда?!» — Шерхан, вероятно, остановился бы. И пристыженно вернулся назад. Но хозяин ничего не заметил, и теперь кобеля направлял инстинкт. Древний, могучий, необоримый инстинкт, требующий продолжения рода. Шерхан мчался по лесу, из пасти тягучей ниткой свешивалась слюна, нос доверчиво и жадно вбирал постепенно крепнувший запах.

«Ты прекрасна, желанная, ты прекрасна! Где же ты?..»

Он даже не услышал тихого хлопка, какой издаёт пневматическое оружие. Миг — и в плечо ему хищно впилась игла, шприц сработал, выдавливая в кровь отраву. Шерхан остановился, выдернул зубами колючку, грозно зарычал, оглянулся, ища коварных соперников… и в это время на него без предупреждения навалилась чудовищная слабость. Он заметил сбоку размытые силуэты и сделал шаг, но лапы уже подламывались, в груди начало клокотать и хрипеть, на шею будто набросили и затянули аркан…

— Ого, ну и здоровый!..

Чья-то нога ткнула его в рёбра, сперва осторожно, потом — с безнаказанной силой. Импортная фармакология не подвела. Шерхан не смог даже дёрнуться.

— Верёвку давай!..

Подошедшие люди замотали ему скотчем пасть, крепко связали лапы и, раскачав, с усилием закинули в кузов пикапа. На голову опустился плотный, воняющий бензином брезент… Шерхан отчаянно боролся за каждый вздох, за каждый удар словно бы задремавшего сердца. Но в этом почти остановленном сердце не было страха. Предки Шерхана поколениями охраняли стада, отгоняя прочь двуногих и четвероногих стервятников, и не сдавались в бою, даже когда горло сдавливали чьи-то челюсти или удавка.

«Я запомнил вас. И не думайте, будто победили меня…»

Тихон. Приближение Зла

Леса и окраина болот кругом лагеря оказались местом до крайности интересным. Тихон был, в общем-то, городским, квартирным котом, но у его племени генетические дарования просыпаются легко и быстро, дай только повод. Потомку камышовых охотников с первого дня крепко полюбилось исследовать могучие сосняки, непролазные (ха-ха, для кого-то!) заросли ольхи и подсохшие на жаре моховые кочки. Ещё здесь была речка, мостик через неё и деревня на том берегу, страшно интересная деревня, в которой…

О, на сей счёт Тихону было что порассказать, да только кто ж его спрашивал…

В общем, к палаткам хозяйкиных друзей Тихон возвращался лишь от случая к случаю.[145] В основном тогда, когда там кормили чем-нибудь вкусненьким. Например, раками. Хочешь — анатомируй варёного, хочешь — справляйся с живым. Это было забавно. Или вот взять давешнего осетра. От осетра явственно попахивало магией, но магия, которая помогает наполнить желудок, вредоносна не более, чем удочка и крючок. Её даровала Своим детям Мурка Трёхцветная, праматерь кошачьей удачи.[146] В такой магии и сам Тихон, как все коты, очень даже знал толк.

Самым невинным образом применённый к хозяйке, Муркин дар помог Тихону, помимо законной порции, упереть хороший кусок головизны, и кот потащил его прятать под ёлку, чьи нижние ветки перемешались с травой, образуя такой уютный шатёр. Шерхан проводил рыжего хозяйственника снисходительным взглядом. Конечно, он и так, лишь по запаху, легко вычислил бы Тихонову заначку, но кот знал, что алабай не станет её разорять. Шерхан понятия знает, чужим найти слабо… а длиннохвостого овчара, от чьей родовой судьбы шёл такой дух, что шерсть дыбом, — этого овчара, хвала опять же Трёхцветной, давно уже ни слуху ни духу.

Так что сегодня ещё и поужинаем осетринкой…

С достоинством прогулявшись по лагерю, Тихон устроился отдохнуть на развилке толстой берёзы. Мир отсюда казался ему спокойным, устойчивым, надёжным и сытным, в нём царствовали смысл и добро. Хозяйка внизу проверяла большую почерневшую бочку, установленную над костерком; из бочки исходил аромат коптящейся рыбы, услаждавший даже самое сытое обоняние. Зря ли Шерхан, залёгший у палатки в теньке, так и шевелил носом. Нет, он не пойдёт клянчить кусочек, не станет красноречиво облизываться и развешивать слюни, но… принюхаться-то ведь можно?

Тихон вдруг понял, что соскучился по дауфману.

Этот пёс, чья жизненная цепочка тянулась из кровавых и задымлённых бездн, сам по себе был, пожалуй, даже забавен. Окажись он сейчас здесь, в лагере, его можно было бы в охотку подразнить, развеивая послеобеденную скуку. Или, если дразнить показалось бы лениво, просто понаблюдать, как они с Шерханом ходят один мимо другого. После того как алабай — наивно полагая, что заступался за Тихона, — объяснил дауфману некоторые правила общежития, тот, встречаясь с ним среди палаток, старательно отворачивался. Так и бежал своей дорогой, отчаянно выворачивая шею, тупица. «Никого не вижу, не слышу… а значит, и отношения выяснять не обязательно…»

А вот запропастился куда-то, и стало без него скучно.

Тихон прикрыл глаза, кружевная тень листьев навевала ласковый сон. Ему начала сниться кошечка, встреченная в Пещёрке. О, эти белые лапки… чёрно-рыжая спинка… этот дивный аромат, манящий, полный упоительных обещаний…

Невесомыми прыжками Тихон устремился за обольстительницей, но та вдруг повернулась к нему, и он припал к земле, исполняясь робости и благоговения: перед ним стояла Сама Трёхцветная. И кричала — страшно, пронзительно: «Обма-а-а-ан! Обма-а-а-ан! Ти-и-ихон, спаси-и-и-и-и…»

Тихон вывалился из сна, едва не рухнув с берёзы.

Он успел заметить задорно вскинутый хвост Шерхана, исчезавший за хозяйской палаткой.

Обоняние тотчас доложило коту, что алабаю отвалился фарт. Такой, больше которого не бывает. Тихон было по-мужски позавидовал кобелю, но сразу вспомнил свой сон. И предупреждение Праматери Мурки.

Что-то было неправильно! Зря ли Тихону снилась кошечка, в то время как пахло отчётливо сукой! И зря ли прелестница обернулась Праматерью, кричавшей так жалобно и так грозно!..

«Остановись, Шерхан, остановись… Поздно, не слышит!»

Среди предков Тихона не числилось норвежских лесных, но с берёзы он спустился по отчаянной спирали, вниз головой.[147] Он уже знал, что к лагерю приблизилось Зло. Не такое древнее и грозное, как то, от которого он оборонял когда-то хозяйку, но всё равно Зло, и разговор с ним мог быть только один.

Тихон оглянулся на палатки… Оксана как раз снова подошла к закопчённой бочке, дымившейся над огнём, и кот с криком бросился ей под ноги.

— Тишенька, отвяжись, — строго проговорила она. — Не попрошайничай. Иди мышку поймай.

Эх, хозяйка, ну как же тебе объяснить? Почему ты, как все двуногие, ничего не видишь, не слышишь?.. И даже слышать не хочешь?..

Кот развернулся и, более не медля, рванул следом за исчезнувшим в лесу алабаем.

— Ну вот, обиделся, — всплеснула руками Оксана. — Тихон!

Но коту было не до выяснения отношений. Он догнал Шерхана, как раз когда тот вдруг замер, словно налетел на незримую стену, судорожно дёрнул головой, словно кусая сам себя за плечо, потом зашатался, сделал несколько неверных шагов…

Тихон наблюдал за тем, как всё тяжелее клонилась голова могучего алабая, как подкашивались у него ноги — и рыжая шерсть на хребте кота поднималась щетиной, а в горле клокотал сдавленный рык.

Шерхана действительно обманули. И его правда впору было спасать. Зло, приблизившееся к лагерю, наконец обнаружило себя — из кустов к алабаю опасливо подошли люди. Попинали его ногами, недвижного и неопасного. Замотали челюсти, стянули верёвками лапы… И грубо, как мешок с цементом, швырнули кобеля на расстеленный брезент. С руганью подняли и поволокли в сторону просёлка.

Супостаты были вчетвером. И чем-то вооружённые. Чем-то скверным. Тихон всем нутром чувствовал дыхание разбавленной смерти, подбиравшейся по жилам Шерхана к лёгким и сердцу. Если бы эти четверо зажали Тихона в угол, не оставив выхода, он бы вверил свою участь Праматери и, не рассуждая, кинулся в бой. Теперь, однако, от безоглядной ярости толку было бы мало. «Вразуми, Трёхцветная, как Шерхана спасти?..»

Срезав путь, благо успел изучить каждый кустик в лесу, Тихон выбрался на лесную дорогу и увидел машину — заросший грязью тёмный пикап. Рядом, воняя сигаретой, прохаживался двуногий, от которого различимо пахло убитыми кошками. На живодёров, подобных этому желтокожему, Тихон успел насмотреться, ещё пока жили в Пещёрке. Теперь перед ним собственной персоной предстал их главарь. Тихон яростно распушил усы и стал подползать.

Проскользнув под пикап, кот принялся ждать, чтобы появились те четверо и, как положено в искусстве войны, своими действиями дали ему подсказку, как себя победить. Однако злодеи всё не появлялись. Тащить алабая — это вам не пуделя и не болонку, Шерхан весил полных пять пудов, взопреешь, особенно лесом да по жаре. Тихон устал ждать, всё его существо требовало дела, и дела немедленного. Вскочив, он вскинулся вверх — и, прихватив лапами какой-то шланг, яростно запустил в него зубы. Скоро потекла жидкость, на вкус она была отвратительна, но может ли орудие Зла быть съедобным или хотя бы просто радовать нёбо?..

Тихон бросил растерзанный шланг и накинулся на другой, жалея в душе лишь о том, что мир измельчал и он не родился тигром. Саблезубым, как далёкие-далёкие предки. Вот тогда бы он… Вот тогда бы…

Тихон не знал, что и в своём нынешнем воплощении управлялся очень и очень неплохо.

Вот наконец затрещали кусты, послышались усталые матюги, и показались четверо живодёров. Они забросили Шерхана в кузов, тяжело забрались сами, китаец залез в кабину, повозился там, запустил двигатель, включил передачу…

Тихон бессильно наблюдал из кустов, как машина тронулась и покатила прочь по просёлку…

Люди в кузове почти сразу закричали и принялись колотить по кабине. Дорога в этом месте была сухая, песок отлично впитывал жидкости, но следы явно свежей химической лужи, происходившей из-под моторного отсека, бросились им в глаза.

Услышав крики и стук, Сунг Лу резко и недовольно ударил по тормозам. И вот тут его ждал явленный кошмар любого водителя — педаль ушла в пол, а инерция продолжала нести автомобиль дальше. Лжепрокажённый хотя и практиковал искусство ушу, но реакции у него не хватило. Сознанию понадобилось время, чтобы сообразить насчёт торможения ручником или, что верней, двигателем. Извилистая лесная дорога, проложенная ещё новгородскими поселенцами с расчётом на сани и лошадей, этого времени ему не дала. Пикап смял заросли вереска, чудом миновал большую сосну и под вопли из кузова остановился в противопожарной канавке, неловко ткнувшись бампером в песок.

Пятеро мужчин провозились достаточно долго, но спустя время колесница Зла ожила и снова, хотя куда медленней прежнего, двинулась по дороге…

Тело кошки приспособлено для короткого и стремительного рывка. Оно вовсе не предназначено для марафонов. Тихон бежал через лес и опять скорбно вспоминал родственников, но не тех, которые были саблезубыми, а тех, которые стали гепардами. Хвала Трёхцветной, он знал, где у живодёров было гнездо. И вполне представлял себе, каким путём они станут добираться туда.

Снова срезав путь, он выскочил на большак почти одновременно с пикапом. До грейдера отсюда было ещё километров пять, до ближайшего жилья — ох не хватит никаких кошачьих сил. Даже стремительные гепарды столько не бегают, для этого надо быть волком. Тихон волком не был, он родился обыкновенным котом, хотя и с примесью камышового. Но он помнил, как Шерхан бросился на дауфмана, чтобы его защитить. А теперь Шерхана увозил пикап, полный торжествующих служителей Зла. Тихон мяукнул и потрусил следом — по едва заметной тропке параллельно дороге. Здесь земля по крайней мере была мягкой, она не так ранила лапы, как усеянный камешками большак…

Примерно через версту Мать Удачи всё же решила вознаградить его отчаянное упорство. На пустынной дороге послышался рёв ещё одного двигателя. Тихона догоняла тракторная телега, запряжённая старенькой «Беларусью». На телеге громоздились брёвна сухостоя, разделанные на дровяные кругляки, колёса вихлялись, но древняя колымага довольно резво катила вперёд. Покинув тропинку, Тихон сделал стремительный рывок, взвился в воздух — и, мягко приземляясь на бревно, отчётливо понял, что бой ещё отнюдь не проигран.

Скоро он даже увидел впереди пикап. Водитель, оставшийся без тормозов, осторожничал, и Тихон смог рассмотреть, что в кузове всё было по-прежнему. Четвёрка живодёров курила, молча зыркая по сторонам, и было похоже, что все они там друг друга ненавидели. Равно как и вообще весь белый свет.

Шерхан лежал не шевелясь — большой брезентовый свёрток.

Вот повернули на грейдер, миновали так и не выправленный указатель «Пещёрка», проехали заправку, бетонные боксы, городскую больницу… Здесь «Беларусь» повернула направо, везя кому-то заказанные дрова, а пикап с Шерханом потащился прямо, держа курс к центру Пещёрки.

Отдохнувший Тихон выскочил из телеги и снова припустил за пикапом на своих четырёх. Теперь он не боялся потерять его из виду. Ушла за спину староверческая церковь, кладбище, пекарня, хозяйственный магазин…

И замаячил знакомый фасад гостиницы, видевший, как Тихон принимал власть в Пещёрке, власть, взятую в честном поединке с белым котом.

Там-то, у входа в гостиницу, со скрипом ручного тормоза и остановился пикап. Тихон нырнул в заросли жёлтых акаций — и как раз вовремя, чтобы увидеть: из дверей вышли двое желтокожих. Один — толстый, низенький и угодливый, другой — много старше, с повадками вожака. Вот он заглянул в кузов пикапа… и вдруг, развернувшись, наотмашь ударил спутника по лицу. Презрительно оскалил ровные зубы, что-то вполголоса проговорил, влепил толстяку добавочную пощёчину — и скрылся за дверью.

Едва он исчез, угодливого и покорного толстячка словно подменили. Ощерившись не хуже старого вожака, он что-то с надрывом прокричал и, дав пинка рулевому пикапа, убежал следом за стариком. Немного потоптавшись на месте, Сунг Лу вернулся в кабину, живодёры снова забрались в кузов, и пикап очень осторожно (потому что здесь можно было и на милицию напороться, а Шерхана в посёлке помнили) направился куда-то к окраине…

«О, Праматерь…» — Тихон вылез из кустов и потрусил следом, точно саблезубый тигр, преследующий носорога. Вот увязнет тот в подтаявшей мерзлоте или в самородном асфальте, тут-то тигр на него и насядет…

К материализациям духов и раздачам слонов Василий Петрович, хоть убей, относился со скепсисом. Да, много всякого слышал. И даже кое-что видел. К примеру, вот этого осетра. И тем не менее научная совесть позволяла ему уверовать лишь в результаты экспериментов. Не в спонтанные чудеса, а именно в результаты, фиксируемые, воспроизводимые…

Кстати, об экспериментах.

В уединении своей палатки Наливайко вытащил блокнот и принялся крестить бумагу твёрдым угловатым почерком. Итак, дано: гениальный Бом[148] прав, и вселенная действительно являет собой исполинскую голограмму. То бишь всё по Гермесу Трисмегисту — что наверху, то и внизу. Очень хорошо, отлично. Теперь следствие: если Бом прав, то прав и Карл Прибрам,[149] утверждающий, что мозг человека — опять-таки голограмма, хранящая в себе всё устройство Вселенной. Но из этого вроде бы вытекает, что все человеки суть близнецы, до отвращения подобны, по крайней мере в сфере духовного. Однако это не так. А значит, люди не голограммы, но фракталы. Причём нелинейные. Подобные, но не идентичные. Каждый уникален. В мыслях, в поступках, во внешности, в желаниях. Единая голограмма, но в мириадах вариаций. Вселенский калейдоскоп с игрой сочетаний. А раз так, то с хорошей вероятностью можно предположить, что и весь наш мир — лишь одна из вариаций. То есть, по большому счёту, мир-то един, а вот частностей — бессчётное множество. Добрых, кровавых, злых, светлых, жестоких. И эти частности множатся каждый миг, смотря по нашим поступкам. И где-то Вторая мировая закончилась совсем не нашей победой. А где-то не сожгли Жанну д'Арк и не распяли Христа. И даже профессор Наливайко в каком-то из миров не уехал в Пещёрку, предпочтя размазать Ветрова[150] по стенке сортира. И мир — на чуть-чуть, но сделался другим. Может, стал лучше, а может, хуже. И даже, может, не чуть-чуть, а как следует. «Оттого, что в кузнице не было гвоздя…»

Наливайко вздохнул, перестал жаждать крови и опять сосредоточился на фрагментарности миров. Которые, как люди, подобны, но совсем не идентичны. А раз так, становится понятно, откуда взялся лямбда-член в пятом дифференциальном уравнении системы нелокальности, которую они вывели вместе с Мак-Гирсом. Член этот — тензор вариативности, знак непостоянства, поправка на игру. А значит, вполне возможно перейти к конкретике и определиться хотя бы в первом приближении с рабочей частотой. Один вариант мира, допустим, вибрирует так, а другой — этак. И если каким-то образом повлиять на частоту…

Перед глазами Наливайко пульсировали звёзды, сталкивались галактики, рождались и умирали миры. Потом снаружи ударили в рельсу, созывая на обед. Василий Петрович неохотно прервался, но, вернувшись к реальности, сразу ощутил зов желудка, сунул блокнотик в карман и зашагал в сторону кухни.

Однако скоро выяснилось, что звон рельсы следовало понимать скорее как тревожный набат. Профессор едва не налетел на взволнованную Варенцову.

Это мягко сказано — взволнованную. На железной полковнице просто лица не было.

— Оксана Викторовна, что?.. — остановился Наливайко. — Кто умер? Кто? Ну, что случилось, говорите скорей!

— Тихон пропал, — выдохнула Варенцова. — Отожрал осетрины, залез спать на берёзу… Потом вдруг как соскочит, как мне под ноги бросится… да с таким криком… шасть в кусты — и всё, и как в воду… Сколько ни звала, не выходит. Никогда раньше такого не было… всегда откликался… Даже когда по кошкам… Тут же рыси кругом… Сожрут и не подавятся!!!

— Ещё как подавятся, — успокоил её Наливайко. — Он, по-моему, сам кого угодно сожрёт. Или убежит, не дурак ведь. Давайте, Оксана Викторовна, пообедаем и будем его искать. Главное, кричать погромче. У них же слух не в пример нашему. Супруга вот говорит, я когда домой еду, мой оболтус за три квартала звук двигателя узнаёт и встречать к двери выходит. И здесь, только позову, он тут как тут… Ну не читал он у меня книжек, где написано, что азиату хозяин не нужен! — И, делом иллюстрируя сказанное, профессор вполголоса позвал: — Шерхан!.. — Выдержал паузу, нахмурился и несколько повысил тон: — Шерхан! Ко мне! Шерхан! — Засопел, набычился, помедлил, покусал досадливо губу и рявкнул так, что Оксана присела от неожиданности: — Шерхан!! Ты где, поганец?

А в ответ — тишина, нарушаемая только цоканьем перепуганной белки…

— Чёрт, — посмотрели друг на друга Варенцова и Наливайко. Всё поняли без слов — и синхронно кинулись к Краеву. На то он и джокер, чтобы всю правду знать.

А Краев, надумав проветрить заклинившие мозги, смотрел на ноутбуке «Правдивую ложь». Смотрел, светло ностальгируя и в глубине души переживая — и какого лешего потянуло Шварценеггера в губернаторы? Нет бы поднатужиться и новый хит снять. Поиграть с экрана мускулатурой. Искренне и простовато хмыкнуть на радость фанатам: «Ill be back…»

Или, может, они там ради любимца нации всё же подрихтуют конституцию, да и выберут Железного Арни президентом?[151] Краев не особенно удивился бы…

— Олег, Тихон пропал! — ворвалась в палатку Оксана. — Как сквозь землю провалился.

— И Шерхан исчез, — прогудел из-за её спины Наливайко. — Странное совпадение! Олег Петрович, выручайте! Покопались бы в этой вашей ноосфере, ну что вам стоит! Они звери всё-таки городские, а тут болота, змеи, хищники всякие, далеко ли до беды…

В его голосе было столько боли, заботы и любви, что Олег тотчас остановил фильм и, не задавая дурацких вопросов, разом превратился в джокера. Помолчал мгновение, полузакрыв глаза… потом вздрогнул, как от удара током, и тихо произнёс:

— Хреново дело… Шерхан в Пещёрке… В большой беде… Тихон идёт по следу, но ему трудно…

— Ну да, с килограммом осетрины в пузе, — заново начала жить Варенцова.

Наливайко же угрюмо спросил:

— В беде — это как?

— А вот так, — мрачно пояснил Краев. — Лежит связанный под брезентом в пикапе. Если не вмешаемся, его съедят. Да не звери, а люди… В общем, надо ноги в руки — и в Пещёрку, детали уточним по дороге. Давайте, время уходит!

— Есть, понял, бегу к Моте…

И профессор выломился из палатки, чуть не унеся с собой полог.

— А я переоденусь пока, — сказала Варенцова. Вытащила из-под спальника оранжевую коробочку — и на глазах у изумлённого Краева стала превращаться в гражданку Притуляк, родом из Астрахани.

Арийцы. Новая игра

В брюхе «Гиганта» было холодно, шумно и оплывал лиловым светом менгир, закреплённый в особой раме из лучшего немецкого дуба. На поверхности его мерцали, перемигивались руны, и словно в ответ вспыхивати мандолы на стенах и знаки древней письменности Шаншунг Маар-инг, давно забытой в Тибете. Лица троих путешественников у сидевших на откидных скамьях, казались то кроваво-красными, то иссиня-чёрными, то мертвенно-бледными. Через линию фронта летела чета фон Кройц из Аненербе и тибетский Змеиный Лама. Все — в лётной амуниции, при парашютах и рюкзаках. Полузакрыв глаза, они настраивались на предстоявщее дело. Их не отвлекало даже свечение менгира.

Лама, с которым их недавно познакомили в «Ораниербурге»[152] у Отто Скорцени, фон Кройцам очень, не нравился. Одно слово, змей. Да к тому же матёрый. Вон какой выставил энергетический барьер — сплошная тьма, не пробьёшься. Не подглядишь, что у него на уме.

Лама, со своей стороны, примерно то же мог бы сказать и о фон Кройцах. Надменные арийцы (воздвигли зеркальную сферу, почему-то полагая при этом, что сами имеют право рыться у него в мыслях. Злобные, коварные твари. Кобель и сука, готовые с рычанием вцепиться в глотку. Ухо с ними нужно одержать востро и спиной ни в коем случае не поворачиваться…

Блестящая сфера и клубок тьмы толкались и пихались в астрале, но в материальном мире ничего не происходило, пока вдруг лама не встрепенулся и голосом пророка не возвестил:

— Ха, я чую это, я чую. Вход в спиральный туннель уже близок. Агарти ждёт нас.

«Агарти. — Чета фон Кройц снисходителыш переглянулась. — Ну, пусть будет Агарти. Хотя на самом деле это Терминал, Портал, Врата… Переход на Новый уровень. Как говорится, Боги видят в реке мёд, обычные простецы — воду, а низкие духом сущности — кровь, кал, мочу, гной. Всё зависит от кармы. И внутренней силы. Не каждому дано родиться арийцем…»

Тем не менее руны запульсировали чаще, казалось, менгир оживал. Круги мандал пришли в движение, завертелись разноцветными волчками. Лама вытащил поющую чашу — огромную, с хороший таз, — и принялся водить по древней меди массивным деревянным стихом.

— Ом Мани Падме Хум, — затянул он гортанно. — Ом Мани…

Фон Кройцы ответили посмертным третьим заклинанием Парацельса, обращённым к Гномам, Эльфам и Ундинам, и крепко обхватили руками артефакт, висевший у штандартенфюрера на ремне. Это был завязанный священным узлом металлический ус дракона, убитого ещё во времена Мерлина Роландом Придорожным. Редкий, страшной силы раритет, делающий своего владельца непобедимым… Миг — и то ли амулет подействовал, то ли мантра сыграла свою роль, но менгир так и вспыхнул, мандалы ускорили вращение, и сквозь прямоугольные иллюминаторы «Гиганта» пробился призрачный волшебный свет.

Этот свет не имел никакого отношения к бренному и греховному материальному миру. Так могли светиться лишь пределы Агарти, вернее — преддверие Портала.

— Ом Мани Падме Хум! — ещё громче вывела поющая чаша, чета фон Кройц воззвала к саламандрам… и внезапно свет внутри «Гиганта» погас.

Всё погрузилось во тьму, словно кто-то невидимой рукой вывернул пробки. Впрочем, ненадолго. Свет появился вновь, но… Господи, что это?! На стенах вместо знаков тибетской мудрости загорелись строчки из Торы, а на поверхности камня возникли шестиконечные звёзды Давида. Где-то чуть слышно заиграла скрипка, мелодию подхватил кларнет, и послышалось — вот уж совсем некстати — то ли «Хава нагила», то ли «Семь сорок», сразу не разберёшь…

Впрочем, штандартенфюрер Эрик фон Кройц всё понял мгновенно.

— Черт! Дьявол! Преисподняя! — яростно вскричал он. — Цум тойфель! Они уже здесь!

В этот же миг раздался страшный треск. «Гигант» судорожно вздрогнул и, отчаянно ревя всеми шестью моторами, клюнул широким носом к земле. Верх и низ перестали существовать, пол рванулся у пассажиров из-под ног, их завертело, закружило, протащило по стенам и потолку и понесло к кормовому люку.

— Есть! Держу! — Напрягая все силы, Эрик фон Кройц схватился за рукоятку, выворачивая ногти, повернул, открывая замок. — Хильда, вперёд! Прыгай!

Выпустил в полёт визжащую жену, выпихнул ламу, прыгнул в страшную прямоугольную дыру сам… Ветер плёткой ударил по лицу, дыхание сразу сбилось, не слушая приказов сознания, захлопнулись от страха глаза… Вот где пригодились отточенные до автоматизма навыки, полученные у инструкторов Скорцени: а ну, так-растак, давай дёргай за кольцо. Да не перепутай, так-растак, парашют с гранатой…

Миг — и в бледном небе расцвели три белоснежных цветка, и ветер лениво понёс их на северо-восток. Герои Люфтваффе, тоже выскочившие из самолёта, с криками пикировали к земле. Их парашютам, во исполнение приказа рейхсфюрера, раскрыться было не суждено. Они уходили вниз, вниз, а вокруг разливался тот самый свет, призрачный, волшебный, обманный. Он столбом поднимался из строения на земле, напоминавшего средневековую крепость. На эту-то крепость, неизящно кувыркаясь, и валился многотонной тушей «Гигант»…

— Хильда, подтяни стропы, держись поближе ко мне! — заорал что было мочи фон Кройц. Увы, германские десантные парашюты были практически неуправляемы, а потому наши герои спускались на американских, фирмы «Ирвин», с рулевыми лямками. Крик Эрика прозвучал вовремя — внизу раздался взрыв, ярким сполохом блеснуло пламя…

И разом наступила полутьма обычной северной ночи. Волшебный свет потух без следа. Только полная луна в сером жемчуге неба, да шум рассекаемого воздуха, да быстро приближающаяся земля…

То есть не вполне земля — топкое болото. Простиравшееся во все стороны, сколько видел глаз. Чахлые сгорбленные деревца, мхи, целое море трав, мрачные торфяные разливы, в которых отражалась луна. И всё это — ближе, ближе, ближе…

Бултых!!!

Приземление ещё осложнялось тем, что парашюты были порядком таки перегружены. Десантники не смогли бросить святого. Лама успел прихватить заветный меч и чугунную, для увековечения в Агарти, голову Адольфа Гитлера. Эрик — его же ростовой портрет и серебряную, пуда в два, свастику, а в раздутом рюкзаке у Хильды покоились аж три дюжины экземпляров «Майн кампф».

И вот чавкнуло, чмокнуло, хрустнуло, качнулись рогозы и камыши… Приземлялись кто как умел. Хитрый Лама прогудел мантру, мгновенно потерял вес и даже не замочил ног. Хильда пустила в ход магический камень из скалы Ибрахима,[153] и тот опустил её на кочку, словно дитя в колыбель. Эрик был единственным, кто оплошал. Промедлил с левитацией, впечатался во мхи и сразу погрузился по бёдра. Хорошо ещё, что парашют был не германским, на котором иначе чем на колени и локти не приземлишься…

— Держитесь, мой штандартенфюрер, держитесь. — Мигом оценив обстановку, Хильда погасила купол, отстегнула лямки подвесной системы и бросилась к застрявшему супругу. — Я иду.

Краем глаза она заметила странное — Лама, вместо того чтобы торопиться на помощь, встал, скинул с плеч десантный рюкзак и принялся доставать из него чугунную голову фюрера, предназначенную для монумента в Агарти. Зачем, интересно?

— Эй, уважаемый Лама! — гневно вскрикнула Хильда. — Вы что, не видите, штандартенфюрер в беде?

Положение Эрика фон Кройца тем временем действительно осложнилось. Ветер надул его парашют и потащил арийца в болотную грязь.

— Вижу, милочка, вижу, — по-немецки отозвался Лама. Выговор у него был точно у коренного берлинца. — Ясно вижу, что мы вляпались в дерьмо. Пора, пока не поздно, смываться.

Достал наконец чугунную голову, нехорошо оскалился и самым святотатственным образом выбросил в болото.

Измена!..

— Катцендрейк! Швайн! — ощершась Хильда. — А ну, сволочь, стоять!

На миг она даже забыла о супруге.

— А не пошла бы ты, дамочка, куда подальше, — тоном берлинского уличного хулигана ответил тибетец и, резко повернувшись, зашагал туда, где только что исчез в торфяном фонтане «Гигант». Зашагал, унося древний меч, добытый с такими жертвами и трудом. Являющийся, как утверждали древние книги, пропуском в Портал…

— Хальт! — вскинула руку Хильда. — Стоять! Ты, грязный вероломный тибетский думкопф…

И Лама остановился. А потом закричал. Всё, что было при нём металлического, моментально пришло в движение. Тонко, словно под влиянием магнита, завибрировал стальной шлем, на прыжковой куртке бешеными змеями стали расползаться застёжки-молнии, сам собой раскрылся карманчик для ножа, зафиксированный блестящими кнопками. А главное, проснулся в ножнах меч. Проснулся и задрожал, словно сердечник соленоида. После чего стал проситься на свободу.

Миг, и, разорвав фиксирующие шнуры, он лёг в руку Хильды. Та что-то выкрикнула, повела клинком… С головы Ламы, разрывая крепления ремней, сорвался шлем, лопнула, словно взорвалась, фляга, докрасна раскалилась поясная пряжка с надписью «Люфтваффе»…

Видит Бог, дело кончилось бы плохо, но тут снова подал голос Эрик — ветер неумолимо погружал штандартенфюрера в русское болото. Надо было выбирать между его спасением и расправой над Ламой, и Хильда сделала выбор.

— Ладно, дерьма кусок, живи, ножны я заберу у тебя попозже… — грозно посулила она, сплюнула и бросилась вытаскивать мужа. — Эрик, держись, я иду!..

Полчаса спустя штандартенфюрер фон Кройц, мокрый, трясущийся и замёрзший, но живой, жадно курил и рассматривал припасённую карту. Всё оказалось не так уж и плохо. Они находились совсем недалеко от тайной базы, приготовленной, в общем-то, совсем для других целей, но, если надо, ею можно воспользоваться…

— Всё, пойдём отсюда. — Эрик выкинул окурок далеко в воду и стал заворачивать бесценный меч. — Похоже, надо начинать новую игру…

Свастика из чистейшего серебра отправилась в воду следом за окурком. Закрякали утки, успокоившиеся было после взрыва «Гиганта», поползли куда подальше ужи, а на поверхность, держа пучок душистых рдестов в зубастом рту, вынырнула ондатра. Выбралась на кочку и принялась завтракать, держа стебли лапками, словно руками.

— Новую игру… — эхом отозвалась Хильда. Сняла рюкзак и опустила в чёрный разлив все тридцать шесть экземпляров «Майн кампф».

Эрик последний раз сверился с картой, и двое арийцев пошли по болоту, как по сухой тропке. Мхи мягко проминались под резиной башмаков, но не рвались, спешили прочь удивлённые утки, на островках дрожали осины… Потом местность сделалась суше, разливы сменились торфяниками, и Эрик снова взялся за карту.

— Так, чёртова русская Пещёрка вот здесь… Значит, нам сюда.

Сюда — это к излучине реки, на пологий склон лесистого холма. Там, в густейших зарослях кустов, и была устроена база — глубокое, хорошо укрытое подземелье. Вооружение, снаряжение, экипировка, еда. Разумеется, документы и связь. И могучий, надёжный, оснащённый коляской тёмно-серый «Цундапп».

— Итак, новая игра, — надевая форму бригаден-фюрера СС, принялся рассуждать Эрик. — Как тебе Швейцария и нейтралы?

— Слушай, а стоит ли? — посмотрела на него оценивающе Хильда. — Тут, говорят, водятся партизаны…

Она совсем не возражала против Швейцарии. В Германию возвращаться нельзя. За провал, за несбывшиеся мечты любимого фюрера небось по головке не погладят. А амбиции Сиверса? А погибший самолёт? А утраченные ножны от добытого в Африке меча? Нет, в фатерлянд им дорога была надолго заказана…

— Что нам партизаны… — Эрик поправил на поясе драконий ус. — Дорогая, я думаю, тебе пойдёт полевая форма штандартенфюрера…

Он вывел «Цундапп» из блиндажа и завёл двигатель. Надёжный, с зажиганием от магнето, тот ожил мгновенно. Густо ударил сизый выхлоп, ярко вспыхнула фара…

Если верить карте — а ей, вне всякого сомнения, верить было можно, — буквально в сотне метров пролегала заросшая грунтовка, по которой последний раз ездили ещё при царе. Туда можно будет выкатить мотоцикл на руках, а потом…

И в это время с миром что-то случилось. Небо взорвалось жутким, свистящим, стонущим рёвом, раскололось, истекая огнём, и начало падать наземь.

Это из-за леса, где были позиции русских, ударили знаменитые «Катюши».

Там, куда обрушивался их удар, переставали существовать целые полки, а случайно уцелевшие солдаты седели, оставались заиками, сходили с ума. Кто видел, тот подтвердит, а кто не видел, тому и представлять незачем. Всё равно ничего даже отдалённо подобного не сумеете вообразить.

Страшная огненная стена бушевала пока ещё далеко в стороне, но Хильда и Эрик разом лишились рассудка. Эрик вжался лицом в руль и крутанул газ, Хильда боком упала в коляску, «Цундапп» взревел — неслышимо за вселенским громом «Катюш» — и рванулся неведомо куда, сметая кусты…

Хотелось обернуться пылинкой, ничтожным муравьём, забиться в щёлку, заткнуть уши, зажмурить глаза… Где-то совсем рядом громыхало и ухало, обжигало огнём, вспарывало ночной перламутр железными красками смерти. Резко пахло дымом, землёй, гибелью, раскалённым металлом…

А потом всё кончилось. Так же внезапно, как и началось. Небо раздумало рушиться и стало возвращаться на место, и ветер залатал огненные трещины в тверди мутными полосами дыма.

Эрик поднял голову, выругался, не услышав собственного голоса, похлопал Хильду по плечу.

— Ты как?..

Та что-то прохрипела в ответ.

— Меч… — не сразу разобрал Эрик. А когда разобрал, похолодел. Меч остался в блиндаже, среди вещей, которыми они собирались навьючить мотоцикл. Эрик оглянулся. Горка, в склоне которой была устроена база, была ещё видна из низинки, куда они скатились вместе с «Цундаппом». Только узнать её теперь было непросто. Там догорали расщеплённые, переломанные деревья. А на месте блиндажа виднелся завал, напоминавший могильный курган. От него валил густой дым.

— Что ни делается, всё к лучшему, — неожиданно спокойно проговорила Хильда. — По крайней мере, теперь он никуда от нас уже не денется. Мы ещё вернёмся. Время у нас есть…

Осторожно работая газом, они выволокли порыкивающий «Цундапп» на лесную дорогу, по которой последний раз ездили при царе…

— Как только доберёмся до наших, — отдышавшись, сказал Эрик фон Кройц, — сразу дадим знать Гансу. Пусть без промедления готовит на швейцарской границе окно…

Ганс — это Ганс Опопельбаум, подопытный из секретного проекта «Новая жизнь». Вора-медвежатника призвали в СС для открывания неподатливых еврейских сейфов, но вскоре поняли, что погорячились. Тогда перед неуправляемым Гансом встал вопрос: или восточный фронт, или алтарь науки. Главным жрецом при том алтаре был Эрик фон Кройц, а работа по созданию супергероя велась на базе германского эпоса о вервольфах, опытов Махараля[154] и секретных материалов НКВД, переданных в рейх во время советско-германской дружбы. Повезло Гансу Опопельбауму или нет, вопрос спорный, но в конце концов из всех добровольцев остался в живых только он. Теперь бывшего вора считали ценнейшим экземпляром, живым свидетельством триумфа германской научной мысли. Его навещал Гиммлер, с ним здоровался за руку фюрер… В общем, Гансу ничего не стоило организовать на границе не то что окно — хоть ворота. И он не подведёт, всё сделает. Просто потому, раз в три месяца ему необходима инъекция, а шприц держит в руках штандартенфюрер фон Кройц…

Но оказалось, что о швейцарской границе думать было пока ещё рано. Кто-то хочет в рай, да не пускают грехи. А вот фон Кройцев не пропустила дорога, русская лесная дорога, последний остаток старинного подъездного пути к Терминалу.

Едва проехали поворот, как под колёсами «Цундаппа» сработала мина. Взрыв был страшен. Тяжко содрогнулась земля, и к небу взлетели останки ни в чём не повинного мотоцикла. Добротная машина приняла на себя всю силу взрыва — Хильда и Эрик почти не пострадали. Они лежали на обочине дороги помятые и бездыханные, но живые, одежда на обоих висела тлеющими лохмотьями.

Скоро из леса не торопясь вышли партизаны. Один был матёрый бородатый мужик, одетый не по-летнему — в ватник и папаху. Второй был подросток в пиджачишке, фуражке с эмблемой ФЗУ и немецких, не по размеру, офицерских сапогах.

— Ты только глянь, товарищ Малофеев, — наклонился парень над Хильдой. — Ну до чего живучая немчура. Такую бабу из пушки не возьмёшь. Эх, надо было удвоить заряд…

Товарищ Малофеев перевернул Эрика, посмотрел в лицо и неожиданно помрачнел.

— Ты, Гриня, вот чего… Мину на сорок первой версте помнишь? Ну, где поворот на гестапо?

— Как же не помнить, очень даже, — шмыгнул курносым носом Гриня. — Я её пока пёр, чуть не помер. Вроде фашистки этой, здорова… А чо?

— А через плечо? Не горячо? — снова поставил его на место товарищ Малофеев. Вытащил кисет с горлодёром и принялся неспешно сворачивать исполинскую, не козью — слоновью ножку. — Давай-ка вали туда, проверь взрыватель. А я тут с фашистами сам погутарю. По-свойски…

— А, как всегда, — с уважением глянул на него Гриня. — Есть проверить взрыватель! Разрешите выполнять?

Сдвинул на затылок фуражку, лихо поправил ППШ и мигом, пыля подошвами, исчез. Как видно, ему было не впервой.

«Да нет, не как всегда, — так и не закурил Малофеевтут особый случай…» Достал фляжку, встряхнул и, наклонившись к лицу Эрика, принялся вливать тому в рот огненную жидкость.

— Ну всё, хорош прохлаждаться. Разлёгся тут. Не курорт!

— А? Что? — Фон Кройц вздрогнул, закашлялся, тяжело вздохнул и, разлепив ресницы, окончательно пришёл в себя. — Вы?.. Вы, уважаемый старший партнёр? Вы?

— А, признал, значит. Не забыл, — крякнул удовлетворённо Малофеев. — Стало быть, должон помнить, как мы с Ляксандрой-то свет Ярославичем тебя предупреждали. Ну тогда, после Чудского… Говорили мы тебе, чтобы больше не приходил, а? Говорили?.. А ты, пёс, опять за своё? Мало что сам припёрся, так ещё ведьму свою приволок… Ну, теперь не обижайся.

С этими словами Малофеев нагнулся и сорвал с пояса Эрика бесценный талисман. Всё, мол, поносил, хватит. Обойдёшься.

Спрятал драконий ус и принялся отпаивать Хильду.

— Давай, селёдка гамбургская, шевелись.

— А, это вы, уважаемый партнёр… — неуклюже зашевелилась она. — Прошу извинить… очень, очень приятно… Ах, сколько лет, сколько зим…

Бледные глаза арийки горели бессильной ненавистью. И вцепилась бы в глотку, да весовая категория не та.

— Сколько лет, сколько зим, — повторил Малофеев. Задумался, хмыкнул и вытащил из кармана две игральные кости. — А вот мы сейчас будем посмотреть — сколько!

Сдёрнул с головы папаху, положил в неё зары[155] с важным видом потряс и выбросил прямо перед собой, словно там находился невидимый стол. Кости и впрямь не долетели до земли, упали на незримую, звонко отозвавшуюся поверхность. Выпали две шестёрки.

— Ду шеш,[156] — надел папаху Малофеев, положил кости в карман и голосом судьи при оглашении приговора вынес вердикт. — В общем так! Чтоб ещё шестьдесят шесть ни слуху ни духу! Сунетесь — пожалеете. Будет не как сегодня, без шуток. Сдам в НКВД…

— Господи, уважаемый старший партнёр, но куда же мы теперь? — робко подал голос штандартенфюрер. — Без оружия, без припасов… Босые, раздетые…

— А куда хошь, — рассмеялся Малофеев и не без гордости, державным жестом, повёл рукой. — Валите, места много. Жратвы в летнем лесу навалом, не пропадёте… Правда, вот комар у нас знатный, ну да ничего, приспособитесь, вы же арии, сверхчеловеки. А теперь марш отсюда, — добавил он строго. — А то скоро Гриня вернётся. А у него язык как помела.

Когда фон Кройцы скрылись в кустах, он длинной очередью продырявил утреннее небо, разогнал на болоте ряску, бросил в воду колесо «Цундаппа» и, наконец-то раскурив слоновью ножку, принялся ждать. Ждал не долго. Вскоре из-за поворота появился запыхавшийся Гриня.

— Товарищ Малофеев, докладываю… Со взрывателем всё в порядке, стоит. Ой, а где захваченные фашисты? Что мы особисту-то скажем?..

Без интереса, буднично так спросил, заранее зная ответ.

— Как это где? Где положено, — усмехнулся бородач. — Попытка группового побега. Пресечённая. Успешно. Так в особом отделе и доложим, если что.

— Ага, так и доложим. — Гриня посмотрел на россыпь свежих гильз, на потревоженное болото и перевёл глаза на Малофеева. — Ох и лют же ты, Фрол Иваныч. Не даёшь спуска врагу.

— А то, — убрал флягу его старший товарищ. — Победу, Гриня, нужно ковать по гвоздику, это я как кузнец тебе говорю…

Колякин. «Достали!»

Солдат знает истину. Его жизнь полна тягот, поэтому пустое в ней не задерживается. Любая солдатская присказка — чистое золото. Особенно та, что велит держаться поближе к кухне и подальше от начальства. Увы, кухня порой бывает недосягаема. В отличие от, будь оно неладно, начальства.

— Хрен тебе, Колякин, а не вторую звезду, — как раз сейчас выговаривало оно майору. — Давай-ка в пахоту, а то как бы и твоя единственная раком скоро не встала. Всё свиньями занимаешься, а Нигматуллина беглого кто будет ловить? Рената этого Вильямовича?.. Бога ещё благодари, что негра добыл, а то бы уже ехал куда-нибудь в дружественную Коми… Кстати, как он там, негр-то? Лучше, говоришь? Ну ладно, давай работай иди. Всё, майор, свободен…

«Сволочь, — откозырял Колякин. — Как свинину центнерами уплетать, так „Андрей Лукич“. А чуть заминочка, так „свободен, майор“…»

И дался же им этот Нигматуллин? А если его там, в болотах, уже раки доели? Или этот… Эрми… Эрни… Эриманфский вепрь затоптал? И чего ему, начальству, вдруг негр?.. Который, строго говоря, не то чтобы очень уж лучше — лежит серый, как зола, и невнятно мычит, что сейчас придёт чёрный буйвол и всех к такой-то матери забодает. Пить надо меньше. Ну да ничего, оклемается с Богом. И вообще, не важно, что лежит, главное дело, что сидит. А вот гад Нигматуллин… Ведь не просто убёг, а ещё и прихватил его, Колякина, кровную золотую звезду. Заветную, подполковничью…

Мысли, кажется, начали устремляться по кругу. Следовало развеяться. Желательно — не откладывая. Доставить себе хоть маленькое удовольствие…

Майор вздохнул и хмуро посмотрел на старлея Балалайкина, скучавшего за соседним столом.

— Слышь, Вадик, — сказал он. — Остаёшься за старшего. Я — по агентурной части. Съезжу проверю оперативную информацию. Насчёт связей Нигматуллина… Как поняли меня, товарищ старший лейтенант?

Вообще-то, хотелось не Вадиком его величать, а со всего плеча заехать в рыло. Чтобы особисту не стучал. Но отводить таким способом душу — дело одноразовое. А жизнь, будем надеяться, впереди длинная. Ещё не вечер — успеется.

Хотя и не забудется…

— Есть, товарищ майор, — вскочил Балалайкин. — Есть оставаться за старшего. Не беспокойтесь, Андрей Лукич, будет порядок в танковых войсках.

«Интересно, почему у нас в танковых войсках всегда порядок? — надевая китель, подумал Колякин. — А чуть беспорядок, говорят „бардак на флоте“. Во внутренних-то войсках что?..»

Путь майора лежал из здания режимной части через плац к воротам вахты, ну а дальше, уже за пределами периметра, — к древним, ржавым, видевшим ещё застой «Жигулям».

— Привет, чудовище. — Колякин открыл дверцу, уселся, вставил ключ в замок зажигания и задал ещё один извечный российский вопрос: — Ну что, зелёная, сама пойдёшь?..

Застонал стартёр, пригасли лампочки на панели, и мотор откликнулся рёвом. Майор облегчённо вздохнул, дал ему прогреться и поехал — да ну, какое там проверять секретную информацию, зелёная «четвёрка», чем-то напоминавшая бесхвостого крокодила, привычно повезла хозяина в «Вечерний звон». Гласит же солдатская мудрость — подальше от начальства, поближе к кухне. А что за мудрость, если время от времени не воплощать её в жизнь?

«Ничего, жизнь наша как зебра, — утешал он себя по дороге. — За чёрной полосой всегда идёт белая. Ничто не тянется вечно, даже непруха. Будет и на нашей улице праздник. Обязательно будет…»

Однако, подрулив к родному заведению, Колякин с горечью понял, что зебру его удачи сожрал крокодил, а праздник на улице настанет ещё не скоро.

Машин на парковке было раз, два и обчёлся. Да и те всё такие, что лучше бы их вовсе не видеть. Ведро на ведре. Ни «Лексуса» зама по строительству, ни «Мерса» местного финансового бога, ни сотого «Крюзера» Паши Долгоноса, ни «Мазды» Севы Тянитолкая…

А причина? Она была ясна, как Божий день. Конкуренты. Китайцы, мать их. Такая вот чёрная полоса с конкретно жёлтым отливом.

— Добрый день, Андрей Лукич. — Мэтр, одетый комиссаром госбезопасности, выскочил аж на порог. — Чем вас попотчевать? Нынче поросятина с грибами удалась на диво… Прямо во рту тает…

Колякин, которого начинала душить безнадёжная злоба на весь свет, посмотрел на него так, словно впервые увидел. Мэтр был мало того что никакой не чекист, а зэк, так ещё и «барабан», переведённый на расконвой за «стук и бряк». Угодливое ничтожество, от вида которого Колякину вдруг стало страшно.

— Перцовки, клюквенного сока, сала и лука, — приказал он и двинулся в кабинет, стилизованный под камеру-одиночку, чувствуя себя Наполеоном после Ватерлоо. — Живо давай у меня! — бросил он через плечо. — По зоне соскучился?

Возвращаться в зону мэтру не хотелось. Миг, и на белоснежной скатерти материализовался майорский заказ. Перцовка была огненно-жёлтой, клюквенный сок — алым, жеребейки сала играли розовыми прожилками, лук распадался влажно-хрустящими кольцами.

— Пошёл, обойдусь, — шуганул Колякин халдея в форме полковника, выругался сквозь зубы (звёзды, такую мать…), наполнил рюмку сам. — Лизоблюды поганые, стукачи… Всех вас на лесоповал… В шахту, в горячий цех!

Запил клюквенным соком, заел салом и луком… Мир в душе что-то не воцарялся. Колякин встал, шагнул к оконцу, выходившему в общий зал, отдёрнул занавесочку — и в который раз выругался. Было с чего. Практически пустые столы, скучающие вышибалы… Одно слово, мерзость запустения. Где приглушённые музыкой разговоры, бодрый звон посуды и пулемётное таканье кассы? Клиенты где? Важные россияне, приезжавшие сюда аж из Питера? Где?..

Известно где, у конкурентов. Сидят небось в «Золотом павлине», млеют от обилия позолоты… и едят. Не важно что, главное — палочками. Господи, ну что за народ! Никакого патриотизма. Никаких корней. Никакого уважения к истории…

«Вот именно, к истории. — Колякин сел, опять налил и выпил, как воду. — Ибо российская история есть тюрьма. Каторга, темница, узилище, острог, зона, кутузка, каталажка. А им что? Им хоть дерьмо, только бы — палочками…»

Преисполнившись внезапного отвращения, майор вышел из кабинета, покинул заведение и, забравшись в свою «четвёрку», зло и тоскливо задумался: куда теперь? Ему отчаянно хотелось на родную ферму. К полосатому выводку Карменситы. К розовым пятачкам, доверчиво тычущимся в ладони. В остальном мире из новой породы скоро будут делать бекон, но эти — головные производители, элита, ядро — увидят только ласку и добро и умрут своей смертью, это Колякин для себя уже решил.

Он даже улыбнулся, запуская двигатель, но потом представил рожу свинаря Сучкова и заново исполнился омерзения. «Нет уж, Господи, только не это. Одни стукачи кругом. Куда ни сунешься, всюду искариоты. На службе — иуды, в кабаке — иуды, даже на свиноферме и то иуды… Господи, святые угодники, что же это за жизнь? Да ещё гады китайские…»

Судьбе было угодно, чтобы именно в эту минуту по грейдеру, по ту сторону пустынной автостоянки неторопливо проехал пикап «Великая стена», украшенный рекламой «Золотого павлина».

«Хватит!!!» — накрыл Колякина девятый вал ярости. Зелёный «Жигуль», похожий на бесхвостого крокодила, буквально прыгнул с места и понёсся — нет, не на ферму. В Пещёрку.

Во времена, когда эталоном благополучия считалась «городская» квартирная жизнь, старинный городок успели поуродовать пятиэтажками. Это теперь оказалось, что жить надо в коттедже, а ещё лучше — в бревенчатой избе, но тогда квартира на пятом этаже без лифта представлялась (мы, правда, слова этого не знали) пентхаусом. В смысле, пределом мечтаний. В одном из таких «пентхаусов», последние лет двадцать кляня его на чём свет, Колякин и обитал.

Но гораздо важней для нас то, что поблизости у него был гараж. Да не ветхая железная будка, норовящая сползти в ближний овраг, а крепкое бетонное сооружение с мощными воротами, мудрёными запорами и даже с сигнализацией-ревуном. В городках вроде Пещёрки обычно непросто что-либо утаить, но… Ах, если бы важнейшие секреты Отечества охранялись хоть вполовину так, как хранил свои секреты Колякин!

Проскользнув в стальную «калитку», майор отключил ревун и, обойдя стоявший в гараже шестисотый «Мерседес», по сварной лесенке спустился в кессон.[157] Здесь он стащил опостылевшую форму, так и не украсившуюся новыми звёздами, и перво-наперво облачился в рубашку от Риччи. С виду неброская, она стоила две тысячи долларов. Материю для неё закупали в Египте, да не какую попало: распусти эту рубашку на нитки, получится расстояние от Питера до Гатчины. За рубашкой последовал коричневый костюм от Хьюго Босса, крокодиловые ковбойские сапоги, запястье украсила сверкающая «Омега», а грудь — массивная цепь…

Такая вот пародия на древнее переодевание во всё чистое перед последним отчаянным боем. «Омега» отсчитывала последние минуты нечестивого пребывания узкоглазых в Пещёрке. На то, что будет с ним самим, майору было полностью наплевать.

«Взорвать? Перестрелять? Отравить? Испепелить? — Он с весёлым прищуром рассматривал внушительный арсенал, занимавший вторую половину кессона. — Нет, нет, так нельзя. Могут пострадать невинные люди… Ага, а вот это, видит Бог, самое то…»

Взгляд Колякина остановился на специальном изделии «Ваниль» — чудовищной эффективности химической гранате для разгона демонстраций. При взрыве она давала устойчивое облако невыносимой вони, не оставлявшее равнодушным ничто живое в радиусе двухсот метров. Ещё Андрей Лукич прихватил «Поток» — лазерный фонарь для временного ослепления супостата. Вывел на волю богатырского коня — красавца «шестисотого», привычно запечатал гараж, нырнул в кожаные объятия салона и полетел на врага.

Мастер и Азиат. Ошибочка вышла

В номере Мастера густо пахло кофе, углями, курящимися благовониями и… увы, увы, застарелыми фекалиями. Как ни драили, как ни хлорировали сейф, миазмы до сих пор давали о себе знать. Оставалось быть философом — и смириться с тем, чего никак невозможно было исправить.

Ещё в номере пахло растворимым кофе, пряниками из местной пекарни и привозным сыром «Маасдам». Это обжора «племянничек», будь он неладен, устраивал себе на халяву второй завтрак.

Сам Мастер дешёвый «Якобе» на дух не переносил, а потому готовил себе настоящий кофе, сам, своими руками, потому что священнодействие нельзя передоверять никому. К тому же он не просто наслаждался любимым напитком, он ещё и гадал. Конечно, кофейная гуща — это вам не листья тысячелистника и не бронзовые цани, но если в кофе как бы случайно уронить «Маасдам»…

Мастер бережно обнял ладонью длинную деревянную ручку, вдохнул божественный аромат и снял турку с жаровни. Налил густой напиток в фарфоровую чашку, отдался приятному расслаблению, легко достиг неглубокого транса и, смакуя, принялся пить. «Каждый глоток — Вечность. Каждый глоток — Предел, порождающий бесконечные коловращения Ян и Инь…»

Наконец на дне осталась лишь гуща.

«О, Великая Пустота…» — Мастер углубил свой транс, пустил по кругу очищенную ци и, взяв чашку в левую, «иньскую» руку, закрутил текучую гущу определённое число раз. Строго по часовой стрелке, медитируя под особый приговор…

И вот чашка опрокинулась на блюдце, показывая донышко небесам. Мастер сделал резкий выдох, полузакрыл глаза и принялся терпеливо ждать. Мантра, привлекающая удачу, звучала в его душе, пока он не почувствовал — время пришло.

«О, Великий Предел!» — Мастер поднял чашку, прищёлкнул языком и стал рассматривать рисунки на её стенках. Для простеца это были всего лишь бессмысленные разводы, но для посвящённого — знаки Вечности, оставленные жижей по изволению Высших сил. Вот она, Истина, вот оно, Откровение. Умеющему видеть Вселенная всюду расставляет подсказки,[158] надо только верно их прочитать…

Мастер сделал это играючи. Да не один раз, а дважды. Пошевелил губами, нахмурил высокий лоб…

«Похоже, наступают тяжкие времена…»

Радоваться и впрямь было нечему, разве что ароматному теплу, угнездившемуся в желудке. Знаки, оставленные жижей, предвещали череду метаморфоз: инь грозила уступить место ян, лучшие друзья собрались превратиться в заклятых врагов, а злобные недруги — в спутников по жизни. Да и сама жизнь, того гляди, даст великую трещину и вывернется наизнанку, явив собой подобие смерти.

Что ж, будем философами.

Мастер поставил чашку, вздохнул и посмотрел на Азиата, за обе щеки уписывавшего «Маасдам».

— Ты, дорогой племянничек, заставляешь меня ждать, а я этого не люблю. Где собака?

Дорогой и вкусный сыр далеко не каждый день завозили в магазины райцентра. Племянничка следовало отвлечь, пока он в простоте душевной не сожрал последний кусок.

— Сейчас, Дядюшка, простите великодушно, — едва не подавился лжечукча. — Сейчас проверю… позвоню этому увальню Сунгу Лу… Сейчас, сейчас!

Торопливо вытер руки, нашарил мобильник и… от неожиданности чудом не выронил — «Самсунг» опередил вызов, разразившись трелью.

Азиат прижал его к уху, нахмурился и, не дослушав, рявкнул так, что в соседней комнатке подскочила охрана:

— А мне плевать! Ты мне шкурой отвечаешь! Да не кобелиной, своей! Всё, действуй давай, люди ждут. Очень уважаемые люди… — Прижал пальцем отбой, сделав движение, каким выдавливают глаза, и с негодованием пояснил: — Сунг Лу говорит, у него что-то с машиной, так что быстро не может. Какое безобразие, какая…

— Безобразие не у него, безобразие, племянничек, у тебя, — оборвал дядя. — Всё, сядь, не мешай думать.

Настроение испортилось окончательно. Кажется, обещанные гаданием перемены были прямо у порога. Мастер налил себе из турки ещё кофе, но остывший напиток уже не доставил ему даже чувственного удовольствия.

Сколько времени он торчит на краю света, в этой русской Пещёрке, а толку? Ни Терминала, ни Клинка Зарницы, ни мудрых и влиятельных друзей, которых он предполагал здесь обрести. Кругом только враги, прихлебатели и бескрайние северные болота. А скоро, если, конечно, гуща не врёт, будет вовсе беда…

И не следует прятать голову под крыло и надеяться, что гадание врёт. В окрестностях, говорят, уже видели свиту Чёрного Короля. Значит, и сам он где-то поблизости. Ох, вправду наступают скверные времена…

Мастеру поневоле вспомнилось, как славно и просто всё было когда-то. Знай основывай себе хуэйданы,[159] «выращивай Белый Лотос», служи верой и правдой Коксингу…[160] и пой со слезами на глазах:

Развевает ветер знамёна Хун!
К нам на помощь, если ты храбр и юн!
Грянем вместе, братья,
Все, как один:
«Ниспровергнем Цин,[161] восстановим Мин!»

Ладно, по большому счёту, не так уж плохо ему и сейчас. Он здоров, знатен, уважаем, богат. Имеет по миру множество «племянников», и далеко не все они такие бестолочи, как здешний. Ещё он может повернуть голову на триста шестьдесят градусов, ударить нападающего сзади ногой через собственное плечо… У него есть роскошные женщины и мудрость предков. Даже даосская «пилюля долголетия» ждёт своего часа в шкатулке…

Ну так что, спрашивается, он здесь позабыл?

На что ему все эти терминалы, статусы, бонусы, масти и прочий земной прах?

Может, плюнуть на них, как в своё время он плюнул на роль Корректора в этой глупой игре?

А с другой стороны, финал уже не за горами. И по всему получается, что лучше его дожидаться у запасного выхода, да с золотым ключиком в руке. Эх, похоже, поторопились они тогда с Каирским терминалом… Поторопились…

Из тёмного водоворота мыслей Мастера извлекла новая трель мобильника. Лжечукча сразу подскочил к окну и бодро позвал:

— Ура, Дядюшка! Ваше приказание исполнено, идёмте смотреть!

«Теперь начнётся. — Мастер поднялся, обречённо вздохнул и следом за племянничком вышел из номера. — Своего кобеля Белая Бритва мне не простит. Чего доброго, ещё стакнется с Чёрным Королём. Плевать, что дважды битым, но ещё до жути опасным… Этак можно до финала-то и не дожить. И золотой ключик не поможет. Вот они, перемены…»

На улице их уже ждали. Рядом с облепленным грязью пикапом стоял Сунг Лу и при нём — четверо гуайло.[162] На рожах недочеловеков читалось жадное и нетерпеливое ожидание.

— Счастья и удачи на тысячу лет… — не поднимая глаз, низко поклонился Сунг Лу. Обернулся к подчинённым и рявкнул: — Эй, а ну давай!

Гуайло схватили за углы грязный брезент и приподняли над кузовом, показывая добычу.

— Вот ваша собака, господин, — рассыпался дробным смехом Сунг Лу.

Мастер подошёл, небрежно глянул и… неожиданно почувствовал облегчение. Пёс в кузове действительно подходил под описание, коротко гласившее — «здоровенный», но больше с любимцем Белой Бритвы он ничего общего не имел. Вместо кобеля-дауфмана мастеру привезли среднеазиата. Бездарности. А впрочем, верно говорят эти русские гуайло: что ни делается, всё к лучшему. Теперь хоть о неминуемой разборке с тевтонами волноваться не надо.

А вот о предупреждении гущи, усмотревшей кругом одних прихлебателей и врагов, помнить необходимо…

— А ну иди сюда, недоумок, — тихо и люто поманил Мастер племянничка. И едва тот, начиная смутно тревожиться, подошёл, — врезал ему так, что за площадью отозвалось эхо. — Ты кого мне привёз, сын шакала? Я тебя спрашиваю — кого? Это не та собака, кретин! У немецкой овчарки длинная морда, стоячие уши и хвост до земли! Тупой ублюдок, сын кастрированного осла! Зачем мне это чучело корноухое? Куда его на бои, он саму идею тотализатора сожрёт на корню! Отпустить его, и вообще… хватит, больше никаких мне собак. Других дел невпроворот!

Вот так, и чтобы карма не отяготилась. И так-то на ней всего…

— Ясно, дядюшка, как скажете, больше никаких собак, — всхлипнул ему в спину Азиат, ощупал языком пошатнувшийся зуб… и, едва за Мастером закрылась дверь, сорвал зло на Сунге Лу. — Ты кого мне привёз, сын греха? Тупица! Из-за таких, как ты, расточается гармония мира! Слышал, что сказал Мастер? Всё, никаких больше собак!..

Сплюнул кровью, нехорошо выругался и как-то боком исчез…

— Значит, никаких собак, — тихо пообещал Сунг Лу. — Эва, гуайло, закрывайте!

Влез в кабину, запустил мотор и взял курс на заведение стервы Тхе. Свою выгоду упускать он не собирался…

Тихон. Мстители

Колесница Зла кончила свой путь в каком-то саду. Всё в этом саду было надуманно и фальшиво. И водопад с подпиткой из водопроводного шланга, и никому не нужный мостик, и все эти камни, горки, пруды в пластмассовых ваннах. Знаток китайского искусства, вероятно, поморщился бы и произнёс слово «китч», но Тихон таких слов не знал. Ему просто здесь не понравилось, и его не утешили даже откормленные золотые рыбки, плававшие в поддельных прудах. Садик принадлежал ресторану «Золотой павлин», открытому Церковью Трясины Судьбы, и рыбкам доставались остатки еды с тарелок посетителей. А еда эта…

Над рестораном витал внятный Тихону запах мёртвых кошек.

И мёртвых собак.

Запах ужаса и страданий, не заглушаемый никакими пряностями.

Тихону всем существом, до последнего волоска на хвосте, захотелось развернуться и бежать, скорее бежать из этого страшного места. Он вновь почувствовал себя крохотным котёнком в окружении огромных безжалостных змей. Где вы, добрые и сильные руки, протянетесь ли на помощь?.. Унесёте ли туда, где тепло, покойно и безопасно?..

Пикап стоял возле двухэтажного строения на задах ресторана, судя по запаху — средоточия и гнездилища Смерти. Тихон припал к земле: ему показалось, что в кузове рылась двуногая мурра. А может, и сама Смерть. Все приехавшие на пикапе только что не ползали перед нею на брюхе.

Спрятавшись в шиповнике, Тихон видел, как живодёры схватили Шерхана и поволокли вниз по ступеням, в открытую для тока воздуха дверь. Водитель пересчитал деньги и спрятал их в нагрудный карман, туда, где у людей полагается быть сердцу. Тихон не был уверен, что у него оно там имелось. Рявкнул мотор, провернулись колёса, и пикап, даром что без тормозов, поспешно исчез. Смрад бензинового выхлопа смешался с ароматом цветущих роз и запахами ресторанной кухни.

Тихон вслушивался в эти последние со всё возрастающим ужасом. Так мореплаватель на далёком острове наблюдал бы за пиршеством людоедов.

Всё же кот справился с собой, внимательно осмотрелся — и направился в полуподвал, куда утащили Шерхана. Ступени привели его в плохо освещённый, безбожно захламлённый коридор. Вдоль ободранных стен громоздились какие-то корзины, колченогие столы, сломанный холодильник, покосившиеся стеллажи… Ещё в стенах виднелись двери — запертые, за ними царила тишина. Кроме одной, обитой оцинкованным железом. Из-за неё доносился топот, размеренные хлюпающие удары… едва различимый плачущий визг…

И отовсюду наплывал запах смерти, крови, боли, медленной и страшной агонии… Такой, что шерсть у Тихона стояла дыбом не только на загривке — уже на всём теле. Творившееся здесь было противно природе, противно справедливости, противно Высшему Замыслу.

Шерхан был здесь. За цинковой дверью.

Может, это ему там неторопливо перебивали все кости, чтобы мясо пропитывалось кровью и становилось особо сочным и нежным? Для блюда под названием «Страж расписных врат»?

Тихон уже примеривался лапой к двери, чтобы зацепить её когтями и попытаться открыть, как дома открывал форточку, но в это время внутри заиграл мобильник. Удары по живому прекратились, об пол брякнуло дерево, кто-то что-то сказал… И Тихон услышал, как к двери направились шаркающие шаги.

Кот мягко запрыгнул в проломленную корзину и перестал дышать.

Он успел вовремя. Дверь, похожая на крышку гроба, открылась, и в коридор вышел… Помните фильм «Кровавый спорт», молодого Ван Дамма и мускулистого Боло Янга, который играет его злодея-соперника? И кто это сказал, будто у Янга уникальное телосложение, ибо в целом китайцы тщедушны и малорослы?.. Персонаж, появившийся в коридоре, годился в императорские телохранители. Саженные плечи, двухметровый рост, пудовые кулачищи… А ещё — скуластое, отмеченное шрамами лицо и маленькие, налитые кровью глаза, излучавшие, как показалось Тихону, собственное багровое свечение. Да простится нам ещё одна киношная ассоциация, но если бы фильм «Терминатор» придумали китайцы, это наверняка был бы претендент на главную роль.

Тихон решился выползти из корзины, лишь когда тяжёлые шаги окончательно перестали сотрясать половицы. Осторожно приблизился к зловещей двери, зацепил когтем, потянул, вошёл, глянул и… едва пулей не вылетел назад в коридор.

Подобного не видели в Древнем Египте его предки, охотившиеся с фараонами на гусей. (А вот предки дауфмана Зигги, заметим в скобках, очень даже видели…) На вделанном в стену крюке, подвешенный за передние лапы, извивался окровавленный ньюфаундленд. Это, видимо, его охаживал китайский Терминатор тяжёлой бейсбольной битой, валявшейся теперь на полу. В углу виднелся большой эмалированный бак, полный — это на неискушённый взгляд — кроличьих тушек. Под баком натекла лужа крови, а рядом в пластмассовом тазу дожидались выделки шкурки. Рыжие, полосатые, трёхцветные… и отнюдь не с кроличьими хвостами.

«О, Мурка Праматерь…»

Связанный Шерхан лежал на полу. Невредимый. Пока ещё — невредимый. Он всё-таки оказался слишком крепок для доставшейся ему дозы отравы, в его груди понемногу начинал рокотать далёкий и очень страшный гром, глаза горели бессильной бешеной злобой. При виде Тихона в них полыхнула яростная надежда.

Понимая, что времени совсем мало, Тихон прыгнул прямо к морде Шерхана. И, пустив в ход всю силу, принялся раздирать туго стянувший челюсти скотч. Верёвки на лапах показались ему слишком толстыми, он мог и не успеть до тех пор, пока крышка оцинкованного гроба снова откроется и…

От его усилий, конечно, крепко досталось нежному, чувствительному собачьему носу, по морде алабая густо потекла кровь, но Шерхан даже не поморщился. Последние витки скотча он разорвал сам. Тут же дотянулся до передних лап, и Тихон с завистью проследил, как огромные клыки зацепили верёвку, челюсти сделали короткое движение — и Шерхан занялся уже задними лапами. И вот алабай, ещё пошатываясь от дитилина, поднялся, похожий на смерть.

Ньюф, подвешенный на крюке, беспомощно смотрел на них сверху вниз, по его морде катились крупные слёзы.

Шерхан, осенённый вдохновением, вскинулся на дыбы, легко дотянувшись оскаленной пастью до крюка и верёвки… Ах, читатель! Увы вам, если вы полагаете, будто авторы, любящие животных, ударились в неподобающие преувеличения. Лучше почитайте записки натуралистов, потрясённых разумностью и благородством, которые, особенно при крайних обстоятельствах, являют нам неразумные звери, от крыс до китов. Ещё и не такое узнаете…

А себе в оправдание заметим, что ньюфа Шерхан освободить не успел. За дверью послышались шаги. Одни легковесные, другие тяжёлые. Причём сразу чувствовалось, кто здесь командовал, а кто подчинялся. К двери подходила двуногая мурра. И с ней — Терминатор.

Тихон взвился в воздух, едва отворилась дверь. Траектория, рассчитанная на слух, оказалась точна — кот снайперски вцепился Мурре в лицо, сквозь веко достал когтем глаз… И, судя по чудовищному визгу, достал хорошо… Шерхан ринулся в бой чуть медлительней, но эта медлительность измерялась долей секунды. Его предков, в отличие от пращуров Зигги, учили до последнего терпеть людей со всеми их глупыми, а зачастую и жестокими выходками. Так вот, если уж такое терпение достигает предела… Дитилин ещё не до конца выгорел в крови четвероногого воина, однако восемьдесят килограммов мышц моментально снесли Терминатора с ног. Палач, привыкший уродовать беззащитное связанное зверьё, успел увидеть разинутую пасть и ощеренные зубы, невероятно белые и страшные в её чёрном провале. И на этом мир, в который он не принёс ничего доброго, кончился для него навсегда.

Мурра зажимала руками лицо и продолжала визжать, как циркульная пила, но, кажется, была пока не опасна. Шерхан снова оглянулся на несчастного ньюфа, Тихон же, торопясь на свободу, метнулся в коридор…

Путь наружу перекрывали двое двуногих, спускавших в подвал тележку с какими-то мешками. И один из них, видно что-то подозревая, уже тянулся к пожарному щиту, где висел багор — длинный, тяжёлый, с крюком, точно клык саблезубого тигра.

Это означало, что дорога к спасению оставалась только одна. Та, на которой пахло всего гаже и святотатственней. Через кухню.

Колякин. Камуфляж

А в обеденном зале «Золотого павлина» всё было тихо и мирно. За столиками сидели немногочисленные по дневному времени посетители, иные и с детьми, потягивали подносимый тоненькими официантками бесплатный жасминовый чай, весело пробовали разбираться в диковинных названиях блюд. Что ещё, к примеру, за «Пятнистый тигр, грозящий серому подземелыщику»? Это говядина или свинина? Или, может, вовсе баранина?.. А на гарнир что?..

Возле окна устроилась довольно большая компания молодёжи, половина местные, половина из Питера. Среди двадцатилетних ребят выделялся мужчина постарше, с тонким, смуглым, благородным лицом, глядя на которое становится понятно, отчего этнографы европейскую расу ещё называют кавказской.[163] Против мужчины сидела юная уроженка Пещёрки, рыжеватая, круглолицая и веснушчатая, этакое русское солнышко, словно созданное для веселья и смеха. Звали девушку Танечкой, она училась в Петербурге на ветеринара, а в свободное время постигала высокое искусство айкидо. И так здорово в нём преуспела, что даже умудрилась организовать в родной Пещёрке кружок. А теперь вот уговорила сэнсэя приехать со старшими учениками и провести семинар.

Только что прибывших питерцев хотели было вести в уютную «Морошку», где топили настоящую печку и подавали вкусные местные блюда, но кто-то из родителей отсоветовал. «Борьба у вас восточная, вот и отправляйтесь в „Павлин“. „Морошка“ что? Блины, мазюня,[164] шаньги с картошкой, нашли чем питерцев удивлять. А там красиво, торжественно, позолота…»

Знали бы взрослые, что из этого в итоге получится!

Однако покамест, повторимся, всё было тихо и мирно. Общий разговор вращался вокруг тонкостей первого, второго, третьего и даже четвёртого контроля,[165] но внимательный сэнсэй вдруг переменил тему.

— Какая ты грустная, Танечка, — тронув девушку за руку, проговорил он негромко, с едва заметным акцентом. — Что-то случилось?

— Да нет, Шумаф Хэгурович, всё в порядке… — не желая расстраивать гостя, замялась она, однако губы предательски дрогнули, и пришлось сознаваться: — У нас сегодня Прошка пропал…

Волею судьбы сотрапезником Колякина за двухместным столиком оказался человек с серенькой незапоминающейся внешностью, вдобавок совершенно незнакомый. В городках вроде Пещёрки все более-менее знают друг друга, так что приезжих распознают мигом. Колякин, у которого роились в голове разрушительные планы, сперва лишь мазнул по невзрачному человеку глазами, но и весьма беглого взгляда хватило, чтобы не на шутку расстроиться.

Перед ним был тот самый клиент, которому по всей справедливости полагалось бы сейчас сидеть в «Вечернем звоне» за поросятиной и грибами. Серенький тип оказался прикинут с такой вызывающей роскошью, что весьма не слабо упакованный майор почувствовал себя нищим оборванцем. Перстень у мужичка был с изумрудами, на запонках переливались бриллианты, а уж часы… Такие делает швейцарская фирма «Патек Филипп», и стоимость отдельных моделей измеряется миллионами.

В общем, при взгляде на этого человека сразу возникал вопрос: почему он ещё жив, здоров, дышит сам и не лежит в гробу? Почему он с таким счастьем да на свободе?.. Майор попытался вспомнить, стоял ли на парковке перед «Золотым павлином» какой-нибудь особо шикарный автомобиль, окружённый кавалькадой охраны. Не вспомнил. Когда шёл к входу, голова была занята совершенно другим. Он незаметно обвёл взглядом зал: где телохранители