/ / Language: Русский / Genre:child_prose, / Series: Тропа Пилигрима

Тень Быка

Майя Войцеховская

Маноло Оливара ожидает самая славная судьба, которая только может выпасть испанскому мальчишке. Ведь он — сын знаменитейшего тореро города Арканхело, а возможно, и всей Испании, и конечно же, повторит судьбу своего отца. Все вокруг только и ждут, когда мальчику исполнится 12 лет и он впервые выйдет на арену, к ожидающей его славе. Но чего хочет сам Маноло? О том, как Маноло Оливар нашел свою судьбу и как помогли ему в этом его друг Хуан Гарсия, старый доктор, знаменитый комментатор корриды Альфонсо Кастильо и портрет отца Маноло из графской усадьбы, и рассказывает эта книга.

Войцеховская М. Тень быка Центр «Нарния» М. 2005 5-901975-20-0 Maia Wojciechowska Shadow of a Bull 1964

Майя ВОЙЦЕХОВСКАЯ

ТЕНЬ БЫКА

Глава 1

В девять лет Маноло осознал три очень важные вещи. Во-первых, чем старше он становился, тем больше был похож на отца. Во-вторых, он, Маноло Оливар, оказался трусом. А в-третьих, весь город Арканхело ожидал, что он вырастет знаменитым тореро[1], как его отец.

Никому не пришлось объяснять ему, что всё это правда. О его сходстве с отцом и о всеобщем ожидании знал и он сам, и весь город Арканхело. То же, что он трус, понимал только сам Маноло.

Незадолго до того, как ему исполнилось девять, он вырос на целых три дюйма. Неожиданно, практически сразу, он как-то изменился. Сильно похудел, нос вытянулся, а руки и ноги стали странно длинными, как у мальчика вдвое старше.

Люди на улице начали оборачиваться и обсуждать, как же он похож на отца.

— Глаза! У него точно такой же взгляд!

— Те же печальные глаза.

— Не только в печали дело. Это что-то большее. Таких глаз, как у Хуана Оливара, я больше ни у кого и не видел.

— А теперь у мальчика такие же.

— И нос у него отцовский: тонкий и длинный. Ну в точности!

— У того был самый длинный нос в Испании.

— А почему бы и нет? Он был самым храбрым, а у тореро длинный нос — признак храбрости.

— Хуан Оливар и с коротким носом был бы самым храбрым.

— Ну уж нет! Никогда не бывало храбрых матадоров с короткими носами!

— Ерунду говоришь. Я бы мог назвать хоть дюжину…

Тут начинался громкий спор, и Маноло становилось скучно. Да, нос у него был длинный, а это, получается, должно было быть признаком смелости.

— Посмотрите на его лицо.

— Точно как у отца. Вечно задумчивое такое.

— Цыганское лицо.

— В Оливарах нет цыганской крови.

— А лицо все-таки цыганское. Длинное, тонкое и смуглое.

— Он, небось, станет даже выше и худее отца.

— Жаль, если так. Быки будут казаться слишком маленькими.

— Если он вырастет очень высоким, его пошлют сражаться с самыми крупными быками в Испании. Каждый раз публика будет требовать для него всё более и более крупного противника.

— Пока его не пошлют сражаться с быками ростом чуть не с собор.

— С семилетками, в две тонны весом.

— Нет сейчас таких коров в Испании, чтоб телились двухтонными быками.

— Я тебе назову хоть двадцать ферм, где есть семилетки весом в две тонны. Самое меньшее в две.

— Ты одну назови! Одну-единственную! Вот лет сто назад — да. Но не сейчас.

И опять начинался спор, который мог тянуться часами, если не сутками.

— Он быстро растёт. Сколько ему в этом году?

— Не беспокойся, ему вот-вот уже будет двенадцать.

— Не торопите его. Он всего лишь мальчик.

— Как и Хуан Оливар. В двенадцать никто не мужчина. Даже тот, кто уже матадор, — не мужчина.

Люди всё время говорили о Маноло на улицах. Причём не за глаза, а прямо вокруг него, спереди, сзади и рядом, совершенно не беспокоясь, что он услышит или даже как раз стоит и слушает. Такой уж это город, Арканхело.

И тому была причина. Всегда люди боялись пяти бед: войны, эпидемии, наводнения, голода и смерти. Но больше всего другого — именно смерти.

Как бы то ни было, в Испании люди нашли способ обманывать смерть. Они зовут её к назначенному часу на бычью арену и заставляют встать лицом к лицу с человеком. Смерть — сражающийся бык, вооруженный собственными рогами, — погибает от руки тореро. А люди смотрят, как смерть лишают её прав.

У Арканхело был свой собственный убийца смерти, Хуан Оливар. Для жителей города он был героем и волшебником. Хуан Оливар воплотил их мечту: победу человека над смертью. Старая пословица «нет ничего нового под солнцем» больше не подтверждалась.

Но однажды их убийца смерти встретил быка, который отказался уступить своё право. И люди Арканхело, у которых отняли их гордость, отняли волшебника, потеряли своего героя. А когда они его потеряли, каждый день сделался точно таким же, как предыдущий и последующий.

И теперь город Арканхело ждал, потому что герой оставил им сына, и тот рос, чтобы вновь встать с оружием против смерти. Они ждали, что сын будет похож на отца.

Глава 2

Как бы Маноло ни старался, он не мог вспомнить своего отца. Ему было только три, когда бык по имени Пататеро пронзил правым рогом его сердце. Ему было три, когда однажды две смерти произошли почти в один и тот же миг — смерть отца и смерть его убийцы, быка.

То, чего он не мог вспомнить, было единственным, о чём помнил город Арканхело. Город не просто помнил, он жил легендой о Хуане Оливаре. Казалось, само его существование зиждется на истории, славе и смерти одного человека. Больше Арканхело ничем не отличался от других испанских городков. При жизни, а особенно после смерти Хуан Оливар создал город, живший его именем.

Иногда Маноло казалось, что раньше города просто не было. Куда бы он ни взглянул, всюду что-то оказывалось посвящено памяти человека, которого он не помнил. В домах портреты его отца хранили вместе с изображениями святых. В каждом кафе отец присутствовал на сотнях фотографий и десятках плакатов — сражающийся, ожидающий нападения, стоящий над убитым им быком.

На главной площади Арканхело огромная, выше любого дома, статуя его отца с быком смотрела вниз на красные коньки крыш. Тонкие руки отца держали мулету, и казалось, вырезанная из камня ткань полощется на ветру. Печальные глаза взирали туда же, куда указывала шпага — на опущенную голову быка.

Другая, почти такая же большая статуя, стояла на кладбище, отмечая могилу отца. Тут быка не было, только один отец, очень прямой и тонкий, на фоне неба. Глаза его были подняты, и Маноло, стоя на земле, не видел, печальные ли они. В правой руке отец держал бычье копыто, хвост и два уха; в левой — букет цветов.

И еще был музей, здание, где обитало наследие легенды. Здесь были книги об отце и все статьи, которые о нём писали. Здесь была копия картины, висевшей у них дома, — огромный, в натуральную величину портрет отца в красно-золотом костюме света, том самом, который был на нем в день смерти. Здесь была афиша, которую наклеили перед бычьей ареной Арканхело, оповещая о первой новильяде отца, когда ему было двенадцать.

И там же, в конце здания, в самом дальнем его конце, была голова Пататеро. Набитая. Почти живая. Пугающая в своей мощи: очень сильная шея, очень острые и длинные рога, открытые злобные глаза.

Маноло помнил, как люди Арканхело построили музей. Он был выстроен кирпич за кирпичом, каждый житель по очереди приносил по одному, длинная процессия одетых в черное людей с печальными глазами. То ли просто мама, то ли горожане заставили его стоять, ждать и смотреть. Так продолжалось весь день, он очень устал и уснул, потому что было ему только четыре, и он не знал ещё, что такое гордость.

Все, всегда и бесконечно говорили о Хуане Оливаре. О дедушке Маноло тоже говорили, но очень редко: хоть тот и был матадором, считалось, что он не был особенно хорош. Дедушка не умер на арене; он погиб на пожаре, опустошившем город, — умер, спасая своего сына Хуана. Но при жизни он сражался с быками. Он сразился больше чем с тысячей быков, — даже больше, чем его сын, — но вспоминали его только как отца Хуана.

Отец, которого Маноло не помнил, сделался первым и единственным героем для жителей города. Они знали обо всём, что он делал и говорил. Они знали глубину и ширину его ран. Они даже знали или утверждали, что знают, о чём он думал.

Особенно точно они знали, что о предназначении Хуана Оливара как великого тореро было известно с самого начала, с рождения. Им никогда не надоедало говорить об этом. Они постоянно повторялись, но всё-таки с удовольствием слушали при этом друг друга. И каждый что-то добавлял или отнимал от повествования в соответствии со своим собственным видением.

— Ему было не больше двух лет, — вспоминал кто-нибудь, — когда сеньора Оливар послала за Марией Альвар…

— В то время Марии было примерно сто три…

— Да нет, больше, не меньше ста пятнадцати.

— Не важно, сколько лет было Марии Альвар. Хуан едва родился, когда величайшая из когда-либо живших цыганка-гадалка…

— Поговаривают, что её способность так ясно видеть будущее происходила прямиком от сатаны.

— Кто знает!

— В то время в Гранаде жила цыганка-гадалка ещё получше.

— Кто? Флора? Да ну, куда ей до старой Марии! Кроме того, это Мария её всему обучила.

— Мария Альвар могла посмотреть на новорождённого и без карт, без звёзд, без чего бы то ни было рассказать вам, когда малыш пойдёт, когда заговорит, будет ли болеть и сильно ли заболеет…

— Когда она увидела Хуана Оливара, то упала на колени.

— Я там был! Знаете, что я подумал, когда она так сделала? Что, небось, маленький Хуан, когда вырастет, будет Папой Римским.

— И что Мария сказала?

— Ну это я как сейчас помню! Всё ещё стоя на коленях, она посмотрела на кроху и перекрестилась. "В двенадцать, не прежде, но в двенадцать, мальчик принесет Арканхело великую славу. Это будет на бычьей арене. Там он будет сражаться с первым своим быком и убьёт его. И будет продолжать убивать быков, пока жив. Этот город обретёт лучшего матадора Испании!"

— И больше ничего? Не сказала, что Хуан и думать не будет про корриду, пока не встанет перед первым своим быком?

— Нет, ничего такого не было.

— А кто-то мне говорил, что было.

— Ничего она больше не сказала. Думаю, она увидела его смерть, но не сказала ничего. Только то, что я повторил. Не больше и не меньше.

— Граф де ла Каса первым поверил старой цыганке. Он всё время брал Хуана с собой на корриду. И не терял мужества, когда мальчик не хотел в корриду играть.

— А сколько коррид видел Хуан Оливар до двенадцати лет?

— Двадцать пять, а может — и тридцать.

— Меньше!

— Меньше быть не могло. Больше — да, но не меньше.

— Не важно. Граф брал мальчика посмотреть, как сражаются с быками, а мальчик сидит себе и смотрит, без малейшего интереса.

— Граф никогда не сомневался, что Мария была права. Он просто ждал, пока Хуану Оливару не исполнится двенадцать.

— А как старательно он растил для мальчика быка!

— Он знал, граф-то, что мальчик заслуживает самого лучшего, что могло быть на его ганадерии.

— Быка для мальчика назвали Касталон, и он был одним из самых лучших, выращенных когда-либо графом.

После такого разговора кто-нибудь почти всегда принимался читать отрывок из биографии Хуана Оливара, написанной самым знаменитым комментатором корриды, Альфонсо Кастильо:

"Там, на весенней тьенте графа де ла Каса, Хуан Оливар, двенадцати лет, сделал свой первый выпад с плащом. Он вышел на арену с трёхлетним быком, и бык был мёртв через четырнадцать минут после первого выпада Хуана Оливара. На протяжении этих четырнадцати минут мальчик сражался, выказав редкое изящество, тонкое искусство и большую отвагу. Бык умер от шпаги, вонзённой так же спокойно и прекрасно, как вонзается всякая шпага, достигающая сердца быка. В двенадцать никогда не упражнявшийся и даже совершенно не интересовавшийся виденными им корридами Хуан Оливар был матадором. Так исполнилось предсказание цыганки".

Для людей Арканхело не играло роли, что в отношении Маноло никаких подобных предсказаний не имелось.

— Твоя мать не желала впускать цыганок в дом, — сердито сообщил ему кто-то однажды. — Мария умерла до твоего рождения, но Флора была ещё жива. Она хотела приехать и предсказать твоё будущее, но твоя мать была категорически против.

— Может, нам бы и пригодилась предсказательница, — добавлял кто-нибудь другой, — будь Маноло меньше похож на отца. Но все мы знаем, что он вылитый отец. И все мы знаем, что он вырастет точно таким же. Никто в Арканхело не думает по-другому.

Когда Маноло впервые услышал, как говорят, насколько он похож на отца, он пошел домой и встал напротив большого портрета. Он взял зеркальце с маминого туалетного столика и посмотрел сперва на отца, а потом на себя. Люди говорили правду, особенно про нос. Но если у кого-то нос длинный, а сам он не храбрый, что тогда? Разве длинный нос как-то помогает быть храбрым?

Ему было девять, когда он точно узнал, что не храбр. Два происшествия в один и тот же день убедили его в этом.

Как-то он шёл из школы с другими ребятами, и они заметили запряженный мулом воз, доверху нагруженный сеном. Сломалось колесо, и погонщик пошел за подмогой.

Остальные мальчишки забрались на воз; затем, визжа от восторга, они попрыгали вниз на траву около дороги. Прыгать было высоко, и, глядя на них, Маноло знал, что никогда не сможет заставить себя спрыгнуть с такой высоты.

— Маноло! Твоя очередь!

— Маноло ещё не прыгал, пустите его!

— Чего ты ждёшь?

Он слышал, как его зовут, и видел, что ему машут руками, но не мог сдвинуться с места. Вершина воза, казалось, достигала небес.

Хайме, его лучший друг, чей брат Хуан мечтал стать матадором, подошел и взял Маноло за руку.

— Что с тобой? — спросил он, внимательно вглядываясь в него. — Ты такое пропускаешь, это же здорово! Почти как птицей быть, как летать. А ты еще не попробовал.

Маноло не мог ответить. Горло его сжалось и стало жутко сухим.

— Давай, — настаивал Хайме, смеясь и таща Маноло за собой.

— Не… не хочу я прыгать, — ухитрился сказать Маноло, не дойдя до телеги.

— Почему? — удивился Хайме. — Почему ты не хочешь прыгать?

Тут-то и появился хозяин телеги. Он и мальчишки заметили друг друга одновременно.

— Убирайтесь! — закричал погонщик, кидаясь к ним с кнутом в руке.

Но мальчики уже бросились врассыпную. Они неслись по дороге, смеясь и крича. Убежали все, кроме Маноло.

— Убийцы! Разбойники! — вопил погонщик, потрясая кнутом вслед исчезавшим.

Маноло почти не обращал на него внимания.

Если бы погонщик не вернулся, думал он, его друзья, конечно, заметили бы то, что знал теперь он сам: он испугался, он трус.

— Вы мне сено раскидали! — продолжал погонщик. Маноло чуть не подпрыгнул и наконец-то обернулся к кричавшему человеку. — Вы, мальчишки, мне всё сено по дороге раскидали! И мула моего напугали!

— Я сложу ваше сено обратно, — предложил Маноло, чувствуя себя более скверно, чем когда-либо в жизни.

— Убирайся, пока я кнутом по тебе не прошёлся! — закричал погонщик, наклоняясь и подбирая рассыпанное сено.

Маноло хотелось, чтоб его выпороли. Он заслуживал порки за то, что испугался.

— Пожалуйста, разрешите мне помочь! — настаивал он.

— Ну ладно, помогай уж, — нехотя согласился погонщик.

Подбирая сено и укладывая его на воз, Маноло подумал, что верхушка вовсе не такая уж высокая. Но даже будь она так высоко, как ему казалось, он, сын храбрейшего из мужчин, не имел права испугаться.

Потом, медленно идя домой, он пытался вспомнить, когда ещё он, сам того не понимая, боялся и показывал это. Например, прошлым летом. Все, кого он знал, плавали или хотя бы учились плавать. Кроме него. Он не учился, потому что боялся. Он притворялся, что просто не хочет купаться. На самом-то деле он смотрел, как другие плещутся, смеются и ныряют, и завидовал им; но сам так и не попытался научиться плавать. Теперь он знал, он был твердо уверен — это потому, что он трус.

Ещё была история с велосипедом. Наверное, только он один во всей школе не умел ездить на велосипеде. Правда, своего велосипеда у него не было. Но многие владельцы велосипедов охотно одалживали их приятелям. А ему никогда даже не хотелось попробовать. Это тоже показывало, что он трус.

«Как же я жил столько лет, — недоумевал Маноло, — не зная, что я — величайший трус на земле? Это я-то, сын храбрейшего из мужчин?» От этого осознания его затошнило.

Получалось, что боялся он всегда. Всю жизнь, постоянно, всего на свете. Но что же делать теперь, когда он знает? Надо будет приспособиться это скрывать, пока… пока он не научится быть храбрым. Он знал, что научиться придётся и что начать надо немедленно.

В тот же миг, когда он принял решение, случилось второе происшествие. Маноло как раз переходил площадь, и неожиданно огромная чёрная масса устремилась прямо на него, почти сбив его на всей своей рычащей скорости. Он отпрыгнул от машины и опрокинулся в канаву.

Было четыре часа пополудни, и площадь была та самая, со статуей его отца посередине.

Мужчины, которые обычно целыми днями сидели за столиками перед кафе, были там, как и всегда. Упав, он услышал их смех.

— Маноло! Стой крепко, мальчик!

— Никогда не отпрыгивай назад! Никогда, слышишь?

— Удерживай позицию!

— Как твой отец! Он в жизни назад не отпрыгивал.

— Как не стыдно! Пообещай никогда так больше не делать.

Он встал, мечтая убежать и спрятаться навсегда. Но они заставили его сесть рядом с ними. Они угостили его мороженым и всё говорили с ним и говорили.

Их было шестеро, для каждого главным содержанием жизни была коррида, и все следили когда-то за историей его отца. Шестеро мужчин в чёрных костюмах и белых рубашках, они были очень похожи, похоже думали и похоже говорили. Шестеро мужчин, знавших всё о корриде и о Хуане Оливаре. Шестеро мужчин, часть целого города, ожидающего от сына Хуана Оливара, что он вернёт Арканхело былую славу.

Хотя он знал их, сколько себя помнил, Маноло не отличал одного от другого. Он знал, что зовут их по-разному, что лица у них не совсем одинаковые и что живут они не вместе. Но видел он их вместе всегда — они говорили, сидели, пили, курили, прогуливались и ждали. Все шестеро. Шестеро, видевшие его испуганным; шестеро, которым сейчас было неудобно, потому что они видели, как он отступил.

— Мы слишком надолго оставили тебя одного, Маноло, — сказал один из них.

— Давно пора, чтоб ты сам увидел, как надо поступать, если что-то бежит на тебя.

— Давно пора тебе увидеть первую корриду.

— Посидишь с нами у заграждения, это и будет твой первый урок.

— Сегодня!

Глава 3

До начала корриды оставалось полчаса. За это время шестеро мужчин отчаянно пытались рассказать Маноло всё, что они знали о бое быков. Но чтобы пересказать то, что они знали, потребовался бы не один день.

— Евангелистов было четверо, — сказал один из них. — Но чтобы записать всё, что надо знать о бое быков, хватило одного человека.

— Ты должен прочитать пятитомный труд Альфонсо Кастильо «О быках и мужчинах, с ними сражавшихся».

— Мальчик чересчур мал, чтобы читать Кастильо.

— Я много читаю, — робко вставил Маноло, не желая, чтобы его сочли чересчур маленьким.

— Пока просто слушай нас. Слушай и учись.

— В древние времена, особенно на Крите, разводили сильных и храбрых быков. Известно, что с такими быками стравливали львов. Позже человек стал меряться ловкостью с бычьей силой. Но в античную эпоху не было ни таких свирепых, ни таких больших быков, как испанские.

— Вначале, сотни лет назад, когда в Испании начал развиваться бой быков, это было развлечение только для дворянства. В результате тщательного отбора в быках развилась та необычайная храбрость, которой совершенно нет у других бычьих пород — только у тех, что происходят с нашего полуострова. Их отбирали за отвагу, а выбраковывали за миролюбивый нрав и трусость. Сейчас боевой и ручной быки схожи не больше, чем волк и комнатная собачка.

— После мы расскажем тебе, как различаются быки. У каждого есть свои особые свойства. Когда-нибудь, увидев входящего на арену быка, ты сможешь сказать или хотя бы догадаться, как он будет вести себя на протяжении битвы.

— Это займет время, но ты научишься.

— Ты научишься определять, чем быки отличаются и как надо обходиться с каждым, не только по правилам корриды, но и учитывая слабые и сильные стороны быка.

«Знал ли это мой отец?» — задумался Маноло. Знал ли его отец всё, чему он только должен научиться? Как будто прочитав его мысли, один из мужчин сказал:

— Когда твоему отцу было столько, сколько тебе сейчас, граф де ла Каса уже многому его научил. А чему он не научился от графа, его учил сам Альфонсо Кастильо.

— Вот бы Кастильо приехал в Арканхело и поговорил с мальчиком!

— Он не приедет. Он не ходит на корриды и ни с кем не говорит о быках. С самой смерти Хуана Оливара.

— Мы бы могли ему написать.

— Он не ответит.

— Мы теряем время. Мальчик всё ещё ничего не знает, он войдёт на бычью арену как турист.

— Будет жалеть зверя и вздрагивать при виде пикадора.

Они засмеялись, но потом посерьёзнели опять.

— Когда-то fiesta brava[2] была дуэлью человека и зверя. Сейчас это неравный бой. Во-первых, быки гораздо мельче.

— Во-вторых, им часто подпиливают рога.

— Этого мальчику рассказывать не надо. Его быкам рогов не обточат.

— Что значит подпиливать рога? — спросил Маноло.

— Это преступление, на которое идут некоторые трусливые матадоры. Они заставляют служителей ганадерий укорачивать быкам рога, так что когда тот целится, то бьёт мимо. Храбрый бык сражается с другими быками на пастбище до того, как его пригонят на арену. Он умеет использовать рога, как боксёр — кулаки. Он целится и оценивает цель по длине своего оружия. А если оружие укоротить, он промажет точно на отнятую длину.

— Он всё ещё может боднуть тореро, но это будет куда менее опасно, чем если бы рога оставались нетронутыми.

— А заметно, когда рога подпилены? — спросил, передёрнувшись, Маноло.

— Туристы не замечают. Надо быть туристом, чтобы такого не заметить.

— Но тогда, — перебил Маноло, — что бывает матадорам, которые так делают?

— Штраф платят. Но те трусы, что дерутся с подпиленными быками, обычно прекрасно могут позволить себе эту трату.

— Довольно об этом. Как я говорил, сегодня в корриде меньше дуэли и больше искусства. У быка всё ещё есть сила, смелость и рога в качестве оружия. Человеку сила не нужна, но нужно немало храбрости, умение и изящество. Он подставляет тело под удар животного в тысячу фунтов весом и должен знать, как направить этот удар мимо своего тела. А в момент истины, когда он должен убить, он стоит один, открыв грудь рогам. И если эти рога дернутся вверх в этот самый миг — они вгонят в него смерть. Потому что рана в грудь почти всегда смертельна.

— Если он убивает честно, без обмана, то рискует, что удар придётся именно в грудь.

— Но некоторые обманывают. Когда так бывает, это видят все; даже туристам видно, что происходит обман.

— Не жди равной битвы. Бык должен умереть. Только иногда, очень редко, бык остаётся в живых. Если он вышел на арену и остался жить, причина может быть одна из двух: или он слишком труслив и, обесчещенный, встретит смерть вне арены, или же — так храбр, что и тореро, и зрители хотят сохранить эту необычайную храбрость в его потомках.

— Человек может жить и умереть по тем же причинам. Если он храбр — он, возможно, умрёт; если же он трус — то, может, и будет жить, но это жизнь в позоре. Или он может быть только ранен, как из-за храбрости своей, так и из-за ее недостатка.

— Ты должен помнить, что одной смелости мало. Тореро должен знать и понимать противостоящее ему животное. Каждое животное.

— Учиться придётся много, Маноло, но изучать ты будешь благороднейшее из всех животных. Нет прекраснее зрелища в животном царстве, чем взрослый бык в действии. По храбрости, гордости, величию и силе он не сравнится ни с кем другим.

Насколько видел Маноло, шестеро мужчин куда больше интересовались быками, чем людьми, которые сражались с ними. Что же до остального, у него кружилась голова от множества новых сведений. Голоса мужчин, казалось, сливались в один всё более настойчивый голос.

— Те, кто любит корриду, делятся на три группы. Есть туристы, которые не знают ничего или почти ничего. Это не обязательно иностранцы, они могут быть и испанцами, которые попадают на корриду раз или два в жизни. Ещё есть тореристы. Им интересен только тореро. Некоторые любят тех, кто красиво смотрится в костюме света; некоторые — тех, кто проделывает красивые и бессмысленные фасонные выпады, не выказывая ни умения, ни храбрости. И наконец, есть тористы, такие, как мы, — те, кто любит быков. Мы ценим только чистое искусство — способности быка и то, как его действия отражаются на умении тореро. С тех пор, как умер твой отец, нам почти не на что смотреть. Умирает коррида. Кто-то должен её воскресить.

Шесть пар глаз уставились на Маноло. Он почувствовал, что в каждой паре светилась та же надежда: что он, Маноло Оливар, однажды вернёт корриде искусство своего отца, — и опустил глаза в смятении и страхе, потому что чувствовал, что их надежды никогда не воплотятся в жизнь.

Глава 4

Когда они вошли, было пять часов дня и светило яркое солнце. Первое, что увидел Маноло, была не толпа, а большой песчаный круг, наполовину освещённый, наполовину тёмный. Пустой и тихий. Потом он увидел людей. Толпа была многоцветной и шумной. Люди ждали. «От них никуда не уйти, — подумал Маноло, — кроме как на спокойный и ровный песок». Ещё до того, как сесть, он уверился, что если отец когда-нибудь и боялся, то не сражения с быком, а этого кольца ждущих людей.

Маноло сел в окружении шестерых мужчин, гак что их было по двое с каждой стороны, а ещё двое позади. Он почувствовал, что в животе у него что-то сжимается, а горло пересыхает, и понадеялся, что на этот раз не боится, а просто волнуется. Он внимательно слушал мужчин, объяснявших ему, что именно он сейчас увидит, и надеялся, что они не узнают, насколько немыслимо для него, Маноло Оливара, стать хоть немного таким, как отец. По крайней мере, он надеялся, что они не узнают об этом прямо сейчас.

— Не вздумай жалеть быка.

— Он будет сражаться за свою жизнь и умрёт: в битве. Если бы ему дали выбор, он выбрал бы именно такую смерть: в страстном сражении, а не на какой-нибудь несчастной бойне, где он не сможет защищаться.

— И лошадей не жалей. Это неизбежное и уродливое зло.

— Бык должен боднуть что-то твёрдое, иначе не бросится на мулету. И еще он должен устать и опустить голову. Для этого и нужны лошадь с пикадором.

— Но помни: важнее всего бык. Следи за каждым его движением. Он — оркестр; тореро — только дирижер.

— Человек должен удерживать позицию. Ему нельзя убегать, как ты убежал от машины.

— Человеку отведены три задачи. Во-первых, управлять быком, овладевать его вниманием. Во-вторых, иметь чувство времени и ритма, завлекать быка плащом прямо перед самыми рогами, не давая ему до него дотянуться. В-третьих же, он должен удерживать позицию, не позволять себе отступить перед быком ни на шаг.

— Если всего этого не соблюдать, толку не будет.

— Бык атакует инстинктивно. Он бросается на плащ или мулету не из-за их цвета, а из-за движения. Человек должен так направлять ткань, чтобы быку хотелось снова и снова на неё бросаться.

Маноло услышал трубу, а потом — как заиграли пасодобль. Когда ему велели смотреть вперёд, всё началось. Толпа затихла, и только музыка играла, когда на арене появились люди и лошади. Сперва верховой.

— Альгвасил. Это представитель судьи на арене. Он подаст сигнал открыть ворота, через которые вбегает бык.

Потом вышли трое тореро, в плащах, — не тех, которыми работают с быком, а декоративных, тонких, — перекинутых через левое плечо и плотно обёрнутых вокруг талии.

Левую руку каждый их них приложил к груди, а правая свисала свободно.

— Старший, — не по возрасту, а по матадорскому опыту, — всегда идет справа. Младший — посередине.

— Все они прошли альтернативу, все — полноправные матадоры ; потому что коррида будет со взрослыми быками.

— Каждый сразится с двумя животными.

— Разве что быки решат иначе.

У матадоров был очень серьёзный вид. На мгновенье Маноло понадеялся, что они боятся. Но на их лицах не было страха, только какая-то серьёзная печаль.

— За каждым тореро идут его бандерильеро, а сзади — пикадоры.

— Те, кто работает для тореро, — это его квадрилья. Прямо под нами каждого ждёт свой оруженосец. Смотри!

Он увидел, как все трое высвобождаются из плащей и перекидывают их через окружающий арену деревянный барьер. Торжественная процессия всё приближалась, и в конце её шли тощие старики, и вид у них был такой, как будто они идут за гробом матадора.

— Это моносабиос, они чистят арену.

— А ещё часто спасают тореро жизнь.

Были и другие — ему объяснили, что это плотники, а за ними — погонщики мулов, которые утащат мертвого быка с арены.

— Бандерильеро могут одеваться только в чёрное с серебром. Так их отличают от тореро.

— Потом ты научишься отличать их ещё и по неловкости и страху.

— Не всегда. У иных тореро этого добра еще побольше, чем у их помощников.

Один из мужчин засмеялся, а вслед за ним — остальные. Тем временем процессия достигла барьера, прямо под ними, и разбилась о него, как волна.

— Каждый должен приветствовать судью.

Трое матадоров посмотрели наверх, на судейскую ложу, и вместо того, чтобы снять шляпы, в знак приветствия прижали их к головам.

Потом, не успел Маноло осознать происходящее, как старший тореро бросил ему свой плащ. Мужчины рядом с ним были в восторге. Они закричали, что этот тореро, Эмилио Хуарес, много раз сражался вместе с его отцом, а теперь узнал Маноло и оказал ему честь, подарив свой плащ. Маноло осторожно потрогал его. Шелковистый на ощупь, плащ был покрыт роскошной вышивкой. Рассмотреть его более внимательно Маноло не смог: сосед справа ткнул его локтем.

— Вот! Вот, начинается!

— Ворота, на ворота смотри!

Затрубил горн, и Маноло увидел, как медленно распахнулись ворота. За ними была только чёрная дыра. Вдруг что-то в ней зашевелилось и прыгнуло на арену; первый раз в жизни он видел быка! Чёрный и злобный, он бежал, легко неся по земле своё огромное тело и сверкая серебристо-чёрными мускулами. При виде его у Маноло захолонуло сердце.

«Телёнок!» — сосед Маноло, с лицом, искажённым от разочарования, сплюнул и принялся возмущённо свистеть вместе с остальными.

«Если это телёнок, — подумал Маноло, — хотел бы я посмотреть на его мамочку». Он тихонько улыбнулся собственной шутке.

Пробежав поларены, бык заметил растянутый перед ним лилово-жёлтый плащ.

— Это один из бандерильеро Хуареса. А вот и второй.

Бык бросился прямо на плащ, лежавший на песке; человек отдёрнул его прежде, чем в него вонзились рога.

— Хорошо бросается. Прямо и честно. Но ещё рано судить, есть ли у него пороки. Редкий бык бежит как по рельсам. Некоторые всегда бросаются прямо, но большинство виляет и сворачивает, вдруг останавливается или наклоняется, или предпочитает один рог другому.

Бык снова бросился прямо вперёд.

— Хорошо смотрится. Смелость и ловкость у него, видать, от матери. Но красота — от отца. Тот крупным быком не был.

Теперь из-за барьера вышел старший тореро, Эмилио Хуарес. Маноло смотрел, как он медленно идёт на быка, который уже заметил его и сорвался с места. Чёрная масса приближалась, бежала прямо на него, а человек, казалось, не осознавал присутствия рогатой смерти. Он стоял очень прямо, гордо и независимо, спокойно держа плащ обеими руками.

— Он очень близко его подпустит.

Как только бык поровнялся с плащом, человек не спеша отвёл его в сторону. Бычьи рога, казалось, задели бёдра человека, а его туша прижалась к человеческой груди. На мгновение двое слились в одно, и народ громко закричал «Оле!» , так же громко, как у Маноло стучало сердце. Снова и снова человек, бык и плащ проплывали мимо. Пена со сжатых бычьих губ разносилась ветром, а посеревшие вены на человеческой шее были с палец толщиной. При виде вен Маноло понимал и без объяснений: то, что выглядит таким лёгким, — невероятно трудно. А после пятого выпада человек собрал плащ вокруг себя в складки и заставил быка резко остановиться за своей спиной.

— Чем легче это выглядит, тем на самом деле труднее для исполнения.

— То, что ты сейчас видел, — это серия вероник с изящной завершающей полувероникой.

Глаза Маноло были прикованы к прекрасному животному перед ним. Чёрная масса его тела блестела и вздымалась. Бока у него были мокрые, а изогнутое оружие рогов заканчивалось грозными иглами.

— Видел бы ты, как проделывал вероники твой отец!

Пока они говорили, Эмилио Хуарес снова позвал быка, на этот раз торжествующим !Ehe, toro![3] Слегка передохнувший зверь ринулся вперед, и снова человек и бык слились во второй серии вероник. Их танец был пронизан ужасом и храбростью: ужас олицетворяли крики «оле» из публики, а храбрость — движения человека и зверя. Этот танец восхитил Маноло. Забыв дышать, он наблюдал за разворачивавшимся перед ним волшебством; когда же оно прекратилось, когда бык и человек застыли, он вдруг понял, что хотел бы тоже так уметь, быть рыцарем в сияющем одеянии славы, и чтобы люди кричали от восхищения и страха. Впервые за этот день он был счастлив быть собой, счастлив, что так пугавшее его будущее вместит столько красоты.

— Он был очень-очень хорош, правда ведь? — спросил Маноло.

— Да, Маноло, тебе повезло. Ты видел первого своего быка и первые вероники, и что тот, что другие были очень хороши.

— Но вы же сказали, что это не бык, а телёнок!

— Он маленький, и поэтому менее опасен, чем крупный зверь, но в сражении он всё-таки прекрасен.

Когда он снова поднял глаза, от увиденного ему сделалось плохо. Бык боднул одну из лошадей, а пикадор вонзил в него пику. Кровь струилась по бычьему боку. Но он не издал ни звука, а продолжал налегать на лошадь и на оружие, уносившее его силы. Маноло опустил глаза, — казалось, ему самому больно.

— Быку от этого скорее даже лучше, чем хуже. Наконец-то он бодает что-то твёрдое.

«Но ему же ужасно больно!» — хотел закричать Маноло. Как же бык это терпит?

— Боли от раны он так и не почувствует. К тому времени, как она начала бы болеть, он уже не сможет ощущать чего бы то ни было.

Он увидел, как быка отгоняют от лошади. Тореро искусно вёл его медленными пассами плаща; человек заворачивался в ткань, а зверь уверенно следовал за ним, и оба были практически вплотную друг к другу.

— Смотришь на чикуэлины? — Маноло ткнули под рёбра.

Да, он смотрел, и танец смерти был тих и прекрасен. Но тут сверкнула на солнце кровь, бьющая струёй из глубокой раны, и снова ему захотелось кричать о том, что быку больно.

Бык снова бросился под удар пики, прямо вперёд, безразличный к боли. И Маноло понял, что учиться храбрости он должен у быков. Больше у них, чем у матадоров, потому что бычья храбрость границ не знает.

Трижды бык кидался под пику, и теперь уже публика зверю кричала «оле!»

Un toro de bandera[4]. Действительно, храбрый бычок.

Когда бык перешёл в тень, кровь уже казалась не красной, а просто влажной. Бык был постоянно прикован к парусящему плащу. «Он знает, что умрёт, — думал Маноло, — и готовится умереть так благородно и храбро, как этого ждут от него люди». Мальчику хотелось подбежать к быку, обхватить кровоточащую шею руками и защитить животное от новой боли.

— Эмилио сам воткнёт бандерильи, — сказал один из мужчин.

Когда человек позвал, бык побежал навстречу новой боли, на зазубренные палки. Но сейчас Маноло уже боялся за обоих: человек стоял, ожидая нападения, один в середине арены — ноги в густой тени, голова на солнце — вооружённый всего-то двумя палками. «Это его смерть!» — подумал Маноло. Бык ринулся вперед и, казалось, наконец ударил человека. Но он промахнулся, и человек медленно отошёл от зверя, который на несколько мгновений перестал замечать что бы то ни было, кроме вонзившихся в него крюков.

— В работе с бандерильями важны четыре вещи: выпрямился ли человек, как он их втыкает, насколько он в это время близко к рогам и высоко ли он поднял руки.

«Они что, ждут, что я всё это запомню?» — удивился Маноло. Хоть бы спрашивать потом не стали, чтобы проверить, чему он научился.

Теперь Эмилио Хуарес вернулся в кальехон — проход между сиденьями и ареной. Он как раз вынимал шпагу из ящика, который держал его оруженосец, и поднимал красную мулету.

— Сейчас он посвятит быка.

Эмилио Хуарес вышел на арену, держа шляпу в руках. Он поклонился судье, а потом посмотрел прямо на Маноло, протягивая к нему шляпу.

— Этого благородного зверя я посвящаю тебе, сын Хуана Оливара. Пусть его отвага научит тебя тому, чему не может научить человеческая храбрость.

— Лови, — шепнул один из мужчин.

Тореро повернулся и бросил шляпу назад, к Маноло. Он поймал её; вся публика смотрела, как он покраснел.

— Это большая честь, — сказал один из мужчин.

— Что мне надо делать? — прошептал Маноло.

— Если бы ты был постарше, должен был бы что-то подарить матадору.

— Просто держи её до конца сражения и надейся, что посвящение не окажется напрасным.

Маноло вцепился в бархатистую ткань шляпы, молясь за обоих, человека и быка, прося, чтобы их общая храбрость научила его гордости и отваге.

Мужчины рассказывали ему о том, как важна фаэна, заключительная часть корриды. Человек на арене один; есть только он, да бык, да красная мулета, да спрятанная под ней шпага. Решается судьба обоих, быка и человека.

— Мулета — это только полмишени, она вдвое меньше плаща.

— А если её в левой руке держать, то ещё меньше.

— Вот сейчас-то человек и будет смотреть прямо в лицо смерти.

Задержав дыхание, он следил, как Эмилио Хуарес подставил себя быку, давая ему выбор между собственным телом и клочком ткани. И всё-таки человек оказался так искусен, что бык выбрал ткань.

Маноло отчаянно хотел понять, как же возможно играть с быком, который теперь не просто принимал от человека смерть, а бросался смерти навстречу, выставив рога. С каждым выпадом тореро становился всё смелее, и тишина прерывалась криками «оле!» Сам того не замечая, Маноло тоже кричал в лихорадочном восторге.

И вот это случилось: человек зашёл слишком далеко на территорию быка — и оказался у него на рогах, а потом в воздухе; его конечности безвольно свисали, как у тряпичной куклы. Маноло завопил от ужаса в тот миг, когда рога настигли тореро. Однако человек удивительным образом приземлился на ноги.

— Повезло ему.

— Но он должен был обратить внимание, что у быка здесь кверенсия.

— Мы тебе расскажем про территории быка и человека…

Но Маноло их больше не слушал. Ему представлялось невероятным, чтобы человек продолжил выпады после того, что чуть не закончилось его смертью. Ему ринулись на помощь, но он заставил себя выпрямиться, гордым жестом отсылая помощников и снова предлагая себя быку для атаки.

— Момент истины!

— Закалывание!

Маноло увидел, как бык стоит, опустив усталую голову, на слегка пошатывающихся ногах, тоненьких, словно палки, а кровь всё еще сочится у него из холки. Эмилио Хуарес прицелился, поднял шпагу к глазам и двинулся вперёд, на склонённые рога. Казалось, он между ними; а потом шпаги не стало, только её красный эфес торчал из сильной бычьей шеи. Рука человека медленно направила быка в сторону, — и прежде чем она дошла до бычьей спины, зверь осел на землю — сперва на колени, потом на бок. Смерть наступила очень быстро, быстрее, чем до него добежали другие люди, один из которых вонзил ему в нервный центр короткий нож.

То, что показалось Маноло длиной в жизнь, продолжалось всего двадцать минут.

Потом всё закончилось; лишённого ушей и хвоста быка утащили под крики публики, махавшей белыми платками. Маноло едва слушал шестерых мужчин, разбиравших великолепное закалывание. Он снова пришёл в ужас от мыслей о будущем — о других быках, других матадорах и самом себе.

И в этот момент, посреди его ужаса, мигнула фотовспышка. В одном из кафе висела фотография отца, сделанная на трибуне, когда тому было лет восемь-девять. Но отцовские глаза были серьёзны и печальны, страха в них не было.

Глава 5

С этого всё и началось. Теперь самое меньшее дважды в месяц его водили на бои быков. По воскресеньям — в Кордову или иногда в Севилью; а по четвергам, если в Арканхело была коррида, он возвращался на прежнюю деревянную лавку, всегда ту же самую, где он сидел в самый первый раз. И мужчины постоянно были рядом.

Иногда, очень редко, их было только двое; но чаще всего — шестеро, и на каждом был чёрный костюм и белая рубашка с пятнами пота.

— Сегодня смотри только на ноги матадора. Смотри, как крепко они упираются в землю. Видишь? Он не переносит вес с ноги на ногу. Так что если бык его заденет слегка, равновесия он не потеряет.

В другой раз:

— Ни на что больше не обращай внимания, — только на то, как бросается бык. Как только откроют ворота, следи, выбежит бык прямо или в сторону вильнёт. А когда в центр бросят плащ, посмотри, который рог у него рабочий.

И снова:

— Всё, что ты должен увидеть с этим быком — как он нападает на плащ. Наблюдай за человеком, быком и плащом — за всеми тремя одновременно. Следи за руками человека. Видишь, как он держит плащ, видишь эту хватку?

— Сегодня главное — самый последний момент. Смотри внимательно. Смотри, как высоко тореро поднимаются на цыпочки и как они глядят вниз, вдоль шпаги. Мишень очень маленькая. Нужно старательно целиться, чтобы хорошо убить.

Он учился. Учился потому, что знал: однажды сама жизнь его будет зависеть от этих знаний. Он заучивал выпады и запоминал сотни примеров и дюжины правил. Его учили отличать глупость от смелости и вычурность от искусства. Он был хорошим учеником; мужчины знали это и были рады. Но случались и споры.

— Завтра я принесу ему плащ.

— Не надо! Пусть он и не касается плаща. Чтобы всё было, как с отцом.

— Но плащ-то! Пусть мальчик поиграет, потренируется, пока учится. Я же не мулету ему дам, а просто плащ. Что за беда, если ребёнок попробует?

— В двенадцать. С быком. В первый раз.

— Как отец. Всё должно быть, как у его отца.

— Но о нём-то не было предсказаний! Мы должны всё возможное сделать, чтобы помочь мальчику!

— Нет!

Это был привычный спор. Он и раньше его слышал; чуть ли не с тех пор, как он вообще что-либо помнил, спорили всегда об одном. В четыре ему пытались дать носовой платок, потом скатерть, после — пиджак со взрослого плеча, и всегда разгорался тот же спор. Пусть всё будет, как у отца. Чтобы первый раз был с быком. Не раньше, чем ему будет двенадцать. Ни он, ни они не узнают заранее, есть ли у него хоть какие-то способности, предназначены ли его руки, как отцовские, для искусства корриды.

Снова и снова ему напоминали:

— Тореро должен работать мужественно, умело и красиво. Но главное — мужественно.

— Трусливые тореро встречаются редко. Вот разве что Зараза и Петух. У них дерзость была вместо мужества. Когда они хотели, и были в настроении, их дерзость можно было и за мужество принять. Оба умели работать, и работать красиво; храбрыми они были, но без той гордости, которая храбрость превращает в мужество. Они оба были цыгане и сражались как цыгане, когда замечательно, а когда вообще никак.

— Помни, Маноло: без мужества никто хорошо сражаться не может. Хотя сражаться мужественно и плохо — это возможно, и ещё как!

— Трусость всегда увидят. Нет такого места, чтоб её в себе спрятать.

Так оно и было. Много раз он очень ясно видел страх на лицах тех, кто выходил драться с быком, — и был освистан. Стыд пригибал их к земле, в глазах было отчаяние; и Маноло вновь и вновь давал себе слово лучше умереть, чем показать, что боится.

Но чем больше коррид он видел, тем твёрже убеждался, что сам никогда не сможет встать с быком лицом к лицу, проделать с ним все, что подобает и убить его. Особенно убить.

Сперва, только начав ходить на корриды, он надеялся, что мама не разрешит ему становиться тореро. Но вскоре надежда испарилась. Как-то он подслушал разовор мамы с тётей:

— Судьба его такая. У меня сердце разбито с тех самых пор, как он мальчиком родился.

— Мы все молились, чтобы ты родила девочку.

— Бог судил иначе. И ничего тут не поделаешь. Маноло со временем придётся выйти и противостоять этому животному.

С тех пор, как его отвели на первую корриду, мамино лицо сделалось особенно печальным. Она стала дольше прижимать его к груди перед сном, а ночью он слышал, как она вздыхает, а иногда и плачет.

— Ты должен быть благодарен, — говорила она ему, — что эти люди столько для тебя делают. Они учат тебя всему, что знают сами, а о нашей испанской корриде они знают больше всех в целой Испании. Они всегда были очень добры к нам. Когда погиб твой отец, они пришли и сказали, чтоб я никогда не беспокоилась о деньгах, пока мы с тобой живы. У отца твоего, как и у любого тореро, деньги в руках не задерживались, хоть и было их очень много. Этого ждут от матадоров — щедрости и глупости. Но друзей он оставил, и они постоянно помогали нам. Каждый год эти шестеро мне что-то давали. А теперь они отдают тебе своё время. Ты должен быть благодарен.

Он и был благодарен. Они даже стали нравиться ему, несмотря на то, что были так нетерпеливы, и всегда сердито кричали, и постоянно курили. Люди они были хорошие, и всё, что они хотели от него, — это воплотить их мечты. Но он был уверен, что именно этого-то для них сделать и не сможет.

Поэтому он начал тренироваться. Маноло знал, что никак не сумеет запомнить всего, что они ему говорили, но чувствовал, что нельзя их полностью разочаровывать. Пусть он может умереть от ужаса, но должен уметь двигаться, уметь подманить быка, хотя бы притвориться, что в свои двенадцать лет хоть немного похож на отца.

Он нашел плащ и мулету. Не отцовские, те были в музее, а дедушкины. Они были сложены в ящике в шкафу. С ними лежали несколько фотографий с маленьких бычьих арен и средство от моли. Маноло стало грустно, потому что на дедушкиных фотографиях было очень мало публики. Ещё там лежало несколько афиш с его коррид, — и только это и осталось от дедушкиной матадорской жизни.

Маноло упражнялся по ночам, когда мама засыпала и не слышала, чем он занят. Приходилось настежь открывать окна, чтобы выветрился запах средства от моли. Он не решался даже свечу зажечь, и работал со слишком тяжёлым для него плащом при свете луны. Он пытался добиться того, чтобы плащ легко скользил перед воображаемым быком. Он старался двигаться медленно и контролировать каждое движение. Сперва он знал, что всё делает не так; и когда через несколько недель у него вроде бы вышла правильная вероника, он с трудом сдержал торжествующий, радостный вопль.

По утрам Маноло было не по себе. Глаза у него были красные, и спать хотелось так, что в школе он едва не падал головой на парту. Он боялся, что всё откроется.

В ту ночь, когда он решил попробовать фасонные выпады с плащом и убедился, что они гораздо легче, чем вероники, он впервые улыбнулся. Он решил тренировать все выпады, которыми тореро отвлекают быка от лошадей, — а ещё пытаются превзойти в них друг друга, — гаонеры, реболеры и марипосы.

Ему нравилось смотреть, как весело вздувается плащ. На протяжении недель он был всерьёз доволен своим искусством в таких выпадах. Но потом, однажды, когда он на корриде похвалил тореро, у которого они хорошо получались, один из мужчин сказал:

— Фасонным выпадам тебе учиться ни к чему. Толку с них никакого, и тебе они не понадобятся. Серией вероник быка тоже можно от лошади отвлечь. Твой отец всегда именно так и делал. С плащом — вероники и полувероники, а с мулетой — натуралес, то есть собственно приёмы, и те, которыми их завершают. Всего четыре. Всего четыре, — и он был велик. А убивал! О, как он убивал! Лучше, чем кто бы то ни было до или после.

Теперь Маноло больше не улыбался по ночам. Он старательно упражнялся в самых трудных выпадах, тех самых, в которых так хорош был его отец. Уже вероники и полувероники были достаточно трудными, потому что требовали точности в движениях. Но вот мулета ! Он отчаялся когда-нибудь справиться с этой красной тряпкой. С плащом-то, думал он, каждый может убедить всех, что всё делает как надо, но как же заставить мулету выглядеть как положено? Она казалась совершенно бесформенной и безжизненно висела у него в руках. Она тоже сражалась с ним, и не подчинялась, как плащ, а вынуждала его почувствовать себя нелепым. Как же он может хоть чего-то стоить, если не умеет хорошо владеть мулетой? В конце концов, это ведь и есть фаэна, последний и самый важный этап сражения. Фаэна и, конечно, закалывание.

Заколоть быка. Он всё ещё не мог понять, как даже бесстрашные люди могут дойти до такой степени храбрости. Он не верил, что когда-нибудь сможет сам убить быка, — ведь даже когда на его глазах прихлопнут муху, он чувствует, что ей больно. Но он нашёл палку, длинную и прямую, как шпага, и придумал способ упражняться в закалывании. Он высовывал краешек носка из приоткрытого ящика комода и целил в него своей палкой, держа её так, как тореро держат шпагу, пока не стал в этот носок попадать. Мишень не должна была быть больше квадратного дюйма. Он старался красиво приподниматься на носках и целиться прямо и уверенно, ничего не видя вокруг, кроме носка, белеющего в лунном свете или почти неразличимого в тёмные ночи.

Время пролетало очень быстро. И Маноло начал обретать уверенность в собственных силах. Он даже стал думать, что те мужчины не совсем напрасно мечтали, что он станет таким же великим тореро, как отец. Так он думал в те дни, когда всё было хорошо. Но бывали мгновения, когда он во всём сомневался, и тогда начинал упражняться с новой силой. Он пытался учиться и другими способами, например, подходил близко к проезжающим машинам; но всегда слишком боялся оказаться так близко, как ему представлялось нужным, хоть и научился не отпрыгивать. Он купил маленький резиновый мячик и почти постоянно держал его в правой руке.

— Мой брат Хуан в правой руке всегда держит мячик, — рассказал ему Хайме. — Он узнал, что это самый лучший способ разрабатывать руку, которой держат шпагу. Если всё время его сжимать, рука со шпагой будет сильной и крепкой.

Маноло больше не ходил, а только бегал, причём чаще задом наперёд, чем просто так, потому что этим способом брат Хайме укреплял себе мускулы ног. Еще Маноло нашёл дерево, чьи ветви нависали над рекой, и заставил себя спрыгнуть. Плавать он по-прежнему не умел, но научился дотягивать до берега, бросившись с высоты в воду.

Всё это он делал один, тайком, боясь, что его за этим застанут. Он всё ещё знал, что он трус, но и не забывал, что пытается преодолеть свою трусость.

В свои десять лет, как и все в Арканхело, Маноло Оливар ожидал того дня, когда, через два года, встанет перед первым быком. Как отец.

Глава 6

Без малого весь год граф де ла Каса проводил во Франции. Он приезжал в Испанию только ранней весной, на ежегодную тьенту. Граф был старик, почти семидесяти лет. Высокий, с очень прямой осанкой, он всегда исключительно осторожно нёс своё тело, словно бы чувствуя, что это вещь очень и очень хрупкая. У него были близко посаженные чёрные глаза с каплями огня в самом центре.

Каждый год, приехав в Арканхело, за несколько дней до тьенты, он звал к себе Маноло. Они встречались в кафе — скорее мемориале Хуана Оливара, чем ресторане или баре. Пока Маноло был маленьким, его водила мама. Сейчас, в десять, он пошёл один. В этот раз ему не пришлось напоминать, чтобы он надел чистую рубашку и пригладил волосы. Ему почти что не терпелось увидеться со стариком. Он хотел позадавать ему вопросов, особенно — о том, как пробуют животных. И ещё он хотел выяснить, чего именно от него ждут. Он знал, что крайне необычно сражаться с быком и убить его во время тьенты, потому что пешим положено пробовать только коров, в то время как быками занимаются конные. Из-за предсказания цыганки у графа был специальный бык для его отца. Но может быть для него, Маноло, у него будет только корова, поиграть. Если от него не ждут, что он убьёт быка, с надеждой думал мальчик, может быть, в конце концов он их не разочарует. Получится почти не хуже, чем у отца в тот, первый раз.

Встреча проходила по давно установленному ритуалу. Сперва они пожали друг другу руки.

— ?Que tal, Маноло?[5] Как поживаешь?

Голос у графа не изменился: он всё ещё был резким и исходил из самой глубины тела. Руки были, как тонкая бумага, так что собственные казались Маноло большими и липкими.

— Пошли, — сказал граф, взяв Маноло за руку и подводя к бару. — Что будешь пить, манзанилью?

Маноло покачал головой.

— Ах да, забыл! — смеясь, воскликнул граф. — Содовой воды для молодого человека, — попросил он бармена.

Пока они ждали, граф, держа Маноло за руку, спрашивал, сколько лет ему исполнилось в этом году. Подали напитки.

— За всех храбрых быков! — провозгласил граф, поднимая бокал и чокаясь с Маноло.

Всегда было так. Каждое слово, каждый жест повторялись год за годом.

— Так как ты сказал, сколько тебе теперь?

Маноло было жарко и неуютно. Он проглотил сладкую жидкость и ответил, глядя вниз. Ему нравилось смотреть на пол, где лежали розовые панцири креветок вперемешку с опилками.

— Как дела в школе?

— Замечательно, — ответил Маноло, начиная ногой сгребать панцири креветок в кучку.

— А мама твоя как поживает?

— Очень хорошо, спасибо.

Другой ногой Маноло принялся сгребать опилки во вторую кучку. Раз ноги были заняты, он мог и глаза отвести от графа, и смущение как-то уменьшалось.

Ежегодная проверка быков была в апреле, а день рожденья Маноло — только в августе. Он был уверен, что они подождут, пока ему не будет по-настоящему двенадцать и не пойдёт тринадцатый, прежде чем послать его на графскую тьенту. Так что когда граф снова спросил его, сколько ему лет, он ответил, глядя на две аккуратные кучки панцирей и опилок:

— Мне только через год в августе будет двенадцать.

— О!

Граф был удивлён. Он сделал большой глоток вина, и Маноло, подняв голову, увидел на лице старика разочарование. «Нечему тут удивляться, — сердито подумал Маноло. — Он прекрасно знает, когда я родился. Он знает, что мне ещё полтора года до двенадцати. Все они знают. Уж конечно, они не заставят меня сражаться, пока мне по-настоящему не исполнится двенадцать». Эта мысль пришла, как кошмар. «Они же твердо решили, — в отчаянии думал он, — что он всё сделает, как отец. Отцу было двенадцать, а не одиннадцать. Может, к двенадцати он тоже будет готов».

— Мальчик очень вырос за этот год. В воскресенье он был на двадцать пятой своей корриде.

Это сказал один из шести мужчин, которые всегда присутствовали на таких ежегодных встречах. Повернулся к графу и сказал.

— И как они тебе? — спросил у Маноло граф. — Нравятся тебе корриды, которые ты видел?

— Очень нравятся. Почти всегда.

Он был рад, что сменилась тема. Они не заставят его делать всё иначе, чем отец. У него ещё будет время, полтора года, а на самом деле — два.

— А если не нравятся, то почему? — спросил старик.

— Мне не очень нравится, — тихо ответил Маноло, чтобы шестеро мужчин не услышали, — если быки трусят или бьют исподтишка, и если матадоры плохие.

Граф засмеялся неожиданным коротким старческим смешком.

— Раз он должен стать таким же великим, как его отец, пусть начнёт пораньше. На следующий год.

Это снова вмешался один из шести мужчин (Маноло не видел, кто именно), громко и ясно, прерывая тишину в кафе, последовавшую за графским смехом.

— А ты как думаешь? — граф обнял Маноло за плечи, когда тот с отвращением пнул горку опилок. — Как ты думаешь, ты будешь таким же великим, как твой отец?

Маноло облегчённо вздохнул. Граф не обратил внимания на этого выскочку. Всё будет хорошо.

— Ты будешь таким же великим, как твой отец? — повторил граф.

— Если кто-то говорит, что он не хуже моего отца, он врёт, — ответил Маноло в надежде, что ответ понравится графу.

— Значит, ты не думаешь, что на следующий год будешь готов сражаться?

— Да ничего это не значит! — очень сердито закричал он.

Всё бесполезно. Бесполезно улещивать графа, бесполезно не обращать внимания на то, что все они решили без его ведома украсть у него год жизни.

— Это значит, — тихо продолжил он, ненавидя их теперь, раздавливая панцирь креветки каблуком и понимая, что крушит собственную надежду, — что ни я, ни кто-то другой не будет таким великим, как мой отец.

— Мальчик может даже в этом году сражаться.

— Он готов.

— Он ростом такой же, как Хуан был в двенадцать.

— Он знает столько же, а может, и больше, чем его отец в те же годы.

— Мы учили его. Почти каждый день, уже больше года.

— Нет, — сказал наконец граф. — Нет, на следующий год — это достаточно рано. Возможно, даже слишком рано. Но это случится на следующий год.

— Вы ведь уже выбрали быка, сеньор?

— Да, быка я выбрал. Весной ему стукнет три года.

Как же он их ненавидел! И шестерых мужчин, и графа; а больше всех — быка, которого для него выбрали. Всего несколько минут назад казалось, что всё замечательно. Он был готов принять свою судьбу, а теперь они всё убили. Убили всё хорошее и доброе своей хитростью и бесчестностью.

Выйдя из кафе, он был уверен, что весь мир решил от него избавиться. Город, шестеро мужчин, граф, даже собственная мама — все хотели, чтобы он умер, не дожив и до двенадцати лет. Уже не оставалось надежды, что со зверем будет можно просто поиграть. Его придётся убить. И все они это знали с самого начала. Только он глупо надеялся, что его не заставят всё делать в точности как отец.

В самый первый раз в жизни он пожалел, что родился сыном Хуана Оливара. Пожалел, что родился испанцем. Вообще пожалел, что родился.

Глава 7

У города Арканхело есть душа и сердце. Душа — это бычья арена, а сердце — рыночная площадь. Как почти все андалузские[6] городишки, Арканхело с трёх сторон окружён оливковыми рощами, а с четвёртой ограничен Гвадалквивиром[7]. Рощи принадлежат графу де ла Каса, а река — всем.

В Арканхело нет профессиональных рыбаков, но мужчины и мальчики в хорошие дни ловят столько рыбы, что хватает на весь город. В такие дни рынок недалеко от главной площади становится ещё шумнее, чем всегда. Люди смеются и торгуются, их голоса эхом разносятся по узким улочкам, от дома к дому. Шквал звуков распространяется от лавочек до балконов и дальше, выше, к самому синему небу.

Андалузская земля, на которой стоит Арканхело, — часть здешних людей, которые живут не просто на ней, а с ней вместе, почти в неё вливаются, делят беду и радость, борьбу и удачу.

Человеческую жизнь в Арканхело отмеряют сельскохозяйственные работы. За оливковыми рощами разбегаются поля. Многие поколения андалусийцев обрабатывали их, пахали, сеяли, убирали хлеб и овощи, которые едва растут в этой усталой земле.

Там, где кончаются поля, меньше чем в миле от города, начинаются холмы. Использовать их нельзя — земля рождает только камни, и разве что случайное деревце или куст способны выстоять под палящим солнцем.

Солнце остаётся таким почти весь год. Оно бичует людей и землю пять месяцев подряд, с мая по сентябрь. Людям оно и в радость, и в несчастье. Солнце губит их посевы, в то же время согревая их самих, — а без тепла им не выжить. Если же начинается дождь, он тоже то ли благословение, то ли проклятие. Порой разливается река, и люди теряют посевы, скотину и даже дома. Но порой дождь поливает только что появившиеся растеньица — и люди благодарят за него.

Как почти вся Андалузия, Арканхело — город бедный. Но люди там слишком горды, чтобы роптать на судьбу. Вместо этого они борются с грустью песней и танцем, смеются и радуются просто тому, что живы. Раз в год радость извергается вулканом — это трёхдневная фиеста.

Фиеста швыряет Арканхело в водоворот красок и музыки. Три дня подряд никто не работает и не спит. Вместо этого все играют, поют, танцуют и смеются. Фиеста начинается с Мессы, а завершается мусорными кучами на улицах, изнеможением и умирающей музыкой.

Ах, что за праздник войдёт в наш дом,

И что за голод наступит потом!

Так поётся в старой песне, и это правда об испанских фиестах. Люди копят на неё деньги и ждут, а когда она проходит, снова принимаются ждать и копить.

Двадцать пятого марта, в праздник, когда архангел Гавриил, покровитель города, возвестил Деве Марии, что Она станет Матерью Спасителя, Арканхело на три дня сходил с ума. С графом де ла Каса Маноло встречался как раз накануне фиесты. В прошлом году он провёл эти дни с шестью мужчинами, шум же фиесты оставался где-то на заднем плане. Они вместе видели три корриды, где сражались лучшие и самые дорогие матадоры Испании. Они вместе видели, как матадоры одеваются, едят, ждут и сражаются, говорили с ними о быках и о других матадорах. Мальчика взбудоражил их романтический ореол, к которому его подпустили так близко. Они одевались в лучшие костюмы, ездили на новых великолепных машинах, на их лицах светилась гордость, а жесты были почти королевскими. Но он удивлялся, какие у них странные глаза, отстранённые, почти пустые взгляды. Из-за страха ли это так или из-за того, что они видели столько смертей на арене? Страх витал рядом с ними — в шёпоте квадрильи, утащившей с арены быка, в незаконченных фразах, в стремительных взглядах. Это предчувствие опасности — по крайней мере, так казалось Маноло — затуманивало романтический ореол и заглушало грохот аплодисментов, окружающий тех, кто сражается с быками.

В этом году Маноло был зол на всех и хотел избежать чего бы то ни было, хоть как-то связанного с корридой. Почти всё время фиесты он провел с Хайме Гарсией. Они вместе отправились на Мессу, потом шли в процессии, змеившейся по узким улицам Арканхело. Они торжественно шагали за длинной тенью, которую отбрасывала на утреннем солнце статуя архангела Гавриила, покачиваясь на плечах самых сильных мужчин города. Свечи горели тускло, но всё-таки горели, как всегда в процессиях — испанцы сжигают в год четыре тысячи тонн свечей. Как будто в первый раз увидел Маноло лица людей, освещённые пламенем и солнцем. Все еще серьёзные — смех начнётся только через час, когда окончатся торжества в честь святого покровителя, — они были отмечены грубой красотой андалузской природы.

Когда процессия вернулась к церкви, из которой вышла, какая-то женщина запела саэту — скорее жалобу, чем песню, прекрасную и печальную. С этой-то печальной красоты и началась фиеста. Неожиданно весь город взорвался песней — так бьёт источник из-под скалы. Заспорили между собой гитары, к ним присоединились цыганские барабаны, кастаньеты влились в общий хор цокотом миллионов копыт. Где-то пели фламенко, в других местах — канте хондо. Теперь музыка не умолкнет до самого конца — до третьей, измождённой фиестой ночи.

Маноло и Хайме бродили вдоль палаток, разбитых на берегу. Они поиграли во все игры, заглянули в тир и туда, где бросали кольца. Каждый выиграл по коробке леденцов. Они бегали по украшенным цветной бумагой и воздушными шарами улицам, лавируя между заполнившими их нарядными людьми. Они останавливались, чтобы перевести дух, а потом принимались петь или присоединялись к танцующим и, не то в шутку, не то всерьёз танцевали фламенко, притопывая ногами и подпевая, хлопали в ладоши, смеялись и бежали дальше.

Они потратили все деньги на мороженое и сахарную вату, а потом поспешили домой за новыми. Пока продолжается фиеста, бедных в Арканхело нет. Они заново открывали город, находили в нём улицы, о которых даже не знали, и решили использовать их для тайных встреч. До них доносились ссоры, которые вспыхивали, как лесной пожар и столь же внезапно прекращались. Они стянули пару яблок у лотошника, и он с криком погнался за ними. Они смеялись до слез, до головокружения, и в конце концов оба в изнеможении рухнули на землю. Они два раза пошли на один и тот же фильм, хихикали, когда ковбой поцеловал девицу, и одобрительно завопили при появлении индейцев. Они залезли на какую-то крышу, выпустили голубей из клеток, и, испуганные собственной дерзостью, надеялись, что белые крапинки, мелькавшие теперь в небе, вернутся раньше, чем владелец заметит пропажу.

Три ночи и три дня Маноло не слышал ни слова о корриде. Он сумел увильнуть от шестерых мужчин, хотя видел их несколько раз и думал, что они на него смотрят. Когда толпа хлынула на бычью арену, мальчики пробили себе дорогу назад, заметив же машины матадоров — ринулись в другую сторону, даже не взглянув, кто в них сидит.

После фиесты Маноло две недели играл после школы в футбол и снова начал учиться всерьёз — из-за корриды, недосыпания и отчаяния он отстал в школе. Больше двух недель он не думал о будущем и не тренировался по ночам.

А потом во время рыбалки о корриде заговорил Хайме.

— Мой брат Хуан опять пойдёт на пастбища к быкам.

Хайме гордо посмотрел на Маноло, и тот выплюнул травинку, которую жевал. Всю фиесту и после неё он боялся, что в любой момент кто-нибудь напомнит ему о том, что он мечтал бы забыть, но не мог.

— Мой ненормальный братец собирается стать вторым Бельмонте[8]. Знаешь, он читал мне про него, какой он был тощий да весь какой-то перекошенный и голодный и как он по ночам переплывал Гвадалквивир, чтобы сражаться с быками на пастбищах. Стоял там голый в лунном свете, уродец, и чувствовал себя богом. Хуан говорит, с ним всё точно так же.

Течение едва шевелило лески. Рыба не клевала. Маноло стал жевать вторую травинку, надеясь, что Хайме перестанет рассказывать про брата.

— Боюсь я за него, — сказал Хайме со вздохом. — Глупо, конечно, — сделать-то я ничего не могу, не запрещать же мне ему шляться по пастбищам. Но ты же знаешь, там злые сторожа, у них приказ стрелять в любого. Они и спрашивать не будут, просто выпалят и все. Хуже нет, если брата застрелят, прежде чем он хоть раз при всех одолеет быка. Хоть бы он меня с собой брал, что ли! Я бы посторожил тогда.

— А ты его просил?

— Ещё бы! Сколько раз!

— А отец ему запретить не может?

— Нет. Я думаю, он и не стал бы. Он и сам так делал, когда был мальчишкой, так что знает, скорее всего.

— Я и не знал, что твой папа был матадором.

— Был.

Видимо, Хайме не хотелось продолжать. Маноло знал о сеньоре Гарсия только то, о чем судачили в городе. Он-де терпеть никого не может и почти не выходит из дома. Мать работает на фабрике по упаковке оливок, она-то и содержит семью. И всё. Маноло не знал, почему отец его друга ненавидит людей и почему не работает. Хайме он не спрашивал, домой тот его никогда не звал, а с Хуаном, который хотел стать матадором, он и не разговаривал никогда. Они встречались пару раз, но только кивали друг другу.

— Почему сторожа стреляют в мальчишек, которые хотят поиграть на пастбище с быками? — спросил он у Хайме. Почему-то ему вдруг захотелось узнать побольше об этой запретной забаве.

— Если с быком уже сражались, он скорее кинется на человека, чем на тряпку. А ещё скотовладельцы вроде бы должны клясться, когда продают быков для корриды, что с ними никогда не сражался пеший.

— Очень трудно, наверное, играть с быком ночью в открытом поле, — сказал Маноло, подёргивая удочку. На самом деле он хотел спросить, боится ли этого Хуан.

— Трудно, конечно. Сперва надо отогнать быка от стада, чтобы он вообще бросился на тряпку. В стаде быки просто стоят. Они вроде как ручные, пока вместе. Но как отделишь — звереют и бодаются.

— Твой брат правда хочет стать матадором ?

— Да он больше ничего не хочет! Только об этом говорит и мечтает только об этом.

Хайме никогда не говорил с Маноло о будущем, которое приготовил ему город. Он чувствовал, что Хайме прекрасно помнит о наступающей тьенте. Он был уверен, что со времени его встречи с графом весь город знает, что она будет на следующий год, что для него выбрали быка. Маноло был благодарен другу за молчание. Иногда ему самому хотелось поговорить, но он знал, что в своих страхах признаться не сможет.

В эту ночь он не спал, думая о будущем, а ещё о Хуане, в темноте, окружённом быками, о сторожах, которые ищут его, чтобы застрелить. Вот бы только ему самому хватало храбрости на что-нибудь подобное! Вот бы быть там с Хуаном и тренировать выпады. Но он не был Бельмонте, братом Хайме тоже не был, да и просто не был храбрым, как любой мальчишка, который хочет стать матадором.

Он лежал и плакал в подушку от стыда за собственную трусость. Он долго плакал, а когда больше не смог, решил попросить Хуана в следующий раз взять его с собой на пастбище. Он должен был знать, хватит ли у него храбрости встать перед быком, и знать это до начала тьенты. Он больше не мог жить, не представляя, сумеет ли перебороть страх. Надо попытаться. Неважно, чем все закончится, но хотя бы спать он после этого сможет. Он узнает.

Приняв такое решение, он встал, взял плащ и принялся проделывать вероники, лучше чем когда-либо в жизни, так, как даже не мечтал их делать. Когда солнце взошло и осветило комнату, он всё ещё продолжал, наслаждаясь собственным искусством, ощущая в себе неведомую силу и уверенность.

Глава 8

Было воскресенье. Маноло пошел на Мессу один, а после церкви отправился к Хайме домой. Пришлось спрашивать дорогу, и люди, как всегда, узнавали его. Семья Гарсия жила в самой бедной части Арканхело, в покосившемся домике, навалившемся на соседний. Новость о приходе Маноло опередила его самого, и Хайме уже ждал на пороге.

— Маноло! Ты по делу пришел?

— Твой брат дома?

— Зачем он тебе?

— Извини, не скажу. Можно мне с ним поговорить?

— Ну заходи. Он дома, вот только папа тоже дома, а он тебя не любит.

— Почему? Я и не видел его никогда.

— Ты сын Хуана Оливара.

— И что?

Не успел Хайме ответить, как на пороге появился его отец. Он был довольно маленького роста, ему явно не мешало бы подстричься, а особенно побриться. Глазки у него были маленькие, но очень блестящие.

— Вот это да! — насмешливо протянул он. — Великий сын великого отца! Чем же мы обязаны чести такого посещения?

— Сеньор Гарсия, — сказал Маноло, слегка наклонив голову.

— О большем счастье и мечтать нельзя, — воскликнул тот, всплескивая руками в притворной радости. — Входите же, входите, великий сын великого отца.

— Он издевается? — шёпотом спросил Маноло, которому было очень не по себе от того, что взрослый так себя ведёт.

— Просто немного ревнует, — прошептал в ответ Хайме.

— Великий сын великого Хуана Оливара, не соизволите ли присесть? — хозяин кивнул на деревянный стул посреди почти пустой комнаты.

— Нет, спасибо. Я только зашёл к вашему сыну Хуану.

— Зачем это тебе понадобился мой бестолковый сын?

— У меня к нему личное дело; можно с ним поговорить прямо сейчас?

— Он всё ещё спит. В Севилью мотался. С быками играл на чьём-то пастбище, — Гарсия горько усмехнулся, — и вроде немного задело его. Что ж делать, Хуана на тьенты не приглашают. Но хватит о нём! Ты в точности похож на своего отца в твои годы. Тоже собираешься быть величайшим испанским тореро ?

Маноло не нравилось, что над ним смеются, но как отвечать, он не знал.

— Папа, пусти его к Хуану, — попросил Хайме.

— Не сейчас! Сперва мы немного поговорим, — ответил тот, оборачиваясь к Маноло и снова кивая на стул. — Сядь, я кое-что тебе расскажу.

Маноло послушался, в основном чтобы успокоить собеседника. Ему было жутко. Если бы не Хайме, он убежал бы.

— Ты ведь не знал, что мы были знакомы с твоим отцом? — Гарсия ухмыльнулся, а Маноло покачал головой. — Я видел, как он убил первого быка на знаменитой тьенте графа де ла Каса. Никто меня не приглашал посмотреть на юное дарование. Я сам туда пробрался, — тут он снова ухмыльнулся, — и спрятался на дереве. Так и сидел, — он ткнул пальцем в потолок, — на ветке, как птица какая-нибудь.

— Зачем ты ему это рассказываешь? — тихо спросил Хайме.

— Пожалуйста, продолжайте, — подал голос Маноло. Ему хотелось знать, как этот человек был связан с его отцом.

— Вот видишь, Хайме, твоему приятелю интересно, — сказал тот, вновь ухмыляясь. — Там я, значит, и сидел, вроде птицы, а папочка твой сражался со своим первым быком. Он в жизни не хотел стать тореро, или, скажем, никто кроме той цыганки, которая нагадала ему столько славы, не подумал бы, что он хочет сражаться с быками. А вот я, который там на дереве сидел, уже с дюжиной быков на пастбищах поиграл, и на арены прыгал, и в тюрьму попадал за это. Но меня никто не позвал, хоть я обе руки бы отдал, с ногами вместе, чтоб только быть там, где твой отец, — на арене, с собственным быком, и творить историю.

Потом у нас с ним всё по-разному сложилось. Я всегда пытался — и не добился ничего; а он вроде ничего не делал — и стал первым во всей Испании. С быками-то я сражался, как же! Обычно с теми, с кем уже сразились пару раз, — это которые только на людей бросаются, потому что их уже с толку сбили мальчишки вроде меня или моего сына Хуана. За это самоубийство мне сроду не платили, но я надеялся, дурак, что чем больше ран я соберу, тем скорее меня кто-то заметит и возьмёт на настоящую арену.

Он снова рассмеялся, и Маноло в смущении опустил глаза.

— Вот так вот оно и шло. У меня восемнадцать ран, одна аж от колена по бедру и дальше на спину. Это меня так покалечило через две недели после другого случая, когда рог угодил почти что в правый глаз, — он наклонился к Маноло и показал на глаз. — Он слепой, но со стороны незаметно. В общем, встретились мы с твоим папочкой опять. Он тогда уже очень знаменитым тореро был. После тех двух ранений я решил попроситься к нему в бандерильеры. У него как раз одного бык убил, так что новый был нужен. Пошёл, значит, я к нему наниматься. Он меня взял. Почти что целый месяц я с ним проработал. А потом, — продолжил он с ещё более горькой усмешкой, — он меня выгнал. Потому что я правым глазом чего-то там не заметил. И твой папаша решил, что я пьян и не могу как следует работать.

— Но он же не знал! — торопливо сказал Маноло. — Он понятия не имел, что у вас что-то с глазом!

— Правильно, не знал. И никто про это не знал. Иначе он и нанимать меня не стал бы. В общем, выгнали меня, и деваться мне было некуда, — я ведь только и разбирался, что в быках, а кому нужен полуслепой бандерильеро? А сейчас мой Хуан ни о чём, кроме быков, и слышать не хочет. Но разве он станет матадором? Да никогда! В жизни ему матадором не стать. И если б я даже мог, пальцем для него не пошевелил бы. А знаешь, почему? Потому что все против нас. Мы, Гарсии, невезучие. И цыганки никакой не надо, как и тебе не надо предсказывать, что ты везучим родился и что станешь матадором.

Он встал. «У него не только тело, но и дух покалечен…» — подумал Маноло, и ему стало жалко его. Слишком беспомощно свисали его руки, слишком неустойчивыми казались ноги. Калекой он не был, но двигался, как калека.

— Сын Хуана Оливара, а не Мигеля Гарсии станет матадором! — закричал он. Горечь уродовала его лицо. — И что же ты знаешь, великий сын великого отца, о нашей великой корриде ?

Он стоял над Маноло, ожидая ответа, и впервые тот ощутил на себе груз вины. «Я ведь в чём-то отвечаю за его разбитые мечты!» — подумал он. Но он и сам не знал, что это может быть за ответственность.

— Я слышал, — сказал сеньор Гарсия, на этот раз спокойно, смягчённый его молчанием и тем, как он опустил глаза, — что граф выбрал для тебя быка, и что ты с ним сразишься следующей весной.

— Да.

— Всё будет точно как с твоим отцом. Великий Кастильо небось тоже приедет?

— Вряд ли.

— Обязательно приедет.

— Однажды Кастильо папу видел, на маленькой арене, — быстро перебил Хайме, боясь, видимо, что отец его остановит, — и написал, что он прекрасно закалывает быков. Как там точно было, папа?

— Не помню, — мрачно ответил тот. — Ты хочешь быть тореро, как твой отец? — он внимательно смотрел на Маноло.

— Не знаю, — ответил несчастный Маноло.

— Ах вот как, не знаешь? Ты даже не любишь корриду той особенной испанской любовью, которая вроде отравы, которая проникает в кровь и калечит самых сильных мужчин? Ты не знаешь, что такое просыпаться утром с одной только мыслью — сразиться с быком, встать лицом к лицу со зверем, несущим смерть на рогах? Ты не знаешь, как забывают о семье, о здоровье и даже о Боге? Я встретил как-то парнишку, который убил женщину. И знаешь, почему? Чтобы получить возможность сразиться с быком. Её муж, который всё устроил, оказался дешёвкой и подсунул мальчишке быка, с которым уже кто-то дрался. Так что он тоже погиб, — но думаю, ему было всё равно. Пойми, никто другой не подпустил бы его к быку. Раз ты не знаешь, что может сделать с человеком любовь к корриде, к чему она принуждает, ты и правда везучий парень.

— Да люблю я корриду ! — крикнул Маноло.

— Но ты же только что сказал, что не знаешь, хочешь ли быть матадором. Эй, Хайме, он ведь так и сказал?

— Папа, оставь его в покое.

Маноло хотел убежать, но вдруг у него возникла мысль. Он может чем-то помочь этому человеку, хоть немного возместить ему то, что у него было, а у Гарсии нет.

— Сеньор Гарсия! Я как раз из-за любви к корриде и хочу поговорить с вашим Хуаном.

— Ну?

— Я хотел, — продолжал Маноло с улыбкой, — позвать его пойти со мной на тьенту. — Он не врал. Пришёл он не для того, чтобы позвать Хуана, но теперь-то он позаботится о том, чтобы ему позволили прийти. Он был уверен, что граф против не будет.

Гарсия с сомнением посмотрел на него.

— Я попрошу графа, чтобы ему разрешили, — добавил Маноло. — И ещё попрошу, чтобы Хуану дали сделать несколько выпадов.

Бывший матадор протянул к Маноло дрожащую руку.

— Ты что, правда это сделаешь? — переспросил он, стараясь скрыть слезы. — Ты такое сделаешь… для моего сына?

— Маноло, как же здорово! — воскликнул Хайме.

— Ему только надо, — на этот раз совсем тихо сказал отец, — ему только и надо, что разок себя показать. Чтобы увидел кто. Я знаю, он будет молодцом. Точно знаю.

— Можно я сейчас зайду к Хуану? — попросил Маноло. Он дал себе слово, что не просто позовёт Хуана Гарсию на тьенту, а будет настаивать, пока тот не согласится.

Хайме отвёл его в комнату брата. Когда они вошли, Хуан всё ещё спал. На его правой щеке и под глазом чернел большой синяк.

— Бык сильно ударил его вчера, — сказал Хайме, стаскивая с брата одеяло. — Хуан, проснись!

Тот открыл глаза.

— Сильно болит? — спросил Маноло. — Глаз тебе не повредило?

Хуан поморгал, откинул волосы и улыбнулся гостю.

— Ясное дело, всё в порядке. Уж я не ослепну, как старик мой. А что ты здесь делаешь?

— Он хочет попросить графа, чтоб ты пришел на тьенту.

Хуан сел на кровати.

— Ты не шутишь?

— Я постараюсь достать тебе приглашение, — теперь Маноло был уже уверен в успехе. — Обещаю, что ты там будешь!

— А знаешь, — сказал, улыбаясь, Хуан, — я ведь собирался пробраться на то самое дерево и смотреть оттуда.

— Я с тобой ещё кое о чем хочу поговорить, — добавил Маноло. — Только Хайме, можно мы сами…

— Ну раз ты мне не доверяешь…

— Да нет же, просто дело такое… — улыбнулся Маноло.

— Хорошо, секретничайте на здоровье, — Хайме притворился обиженным.

Как только он вышел из комнаты, Хуан выжидательно посмотрел на своего гостя.

— Я думал… То есть, я хотел… — забормотал Маноло.

— Может, ты хочешь, чтобы я поучил тебя делать выпады?

— Да нет. Я думал, если ты ещё соберёшься на пастбище, то мог бы взять и меня.

— Не нужно тебе такое, — ответил Хуан, потирая бок. — Слишком это опасно. Если бык тебя не боднёт, остаются сторожа. Тебе-то незачем рисковать.

Он сбросил одеяло и резко встал. На его ноге Маноло заметил длинный шрам.

— Ты сын Хуана Оливара. Стоит только захотеть — и тебе предоставят сколько угодно быков.

— Но… я ведь не знаю…

— Не знаешь, так ли ты хорош, как твой отец с первым своим быком? Раз не тренировался с животным?

— Ну да.

— Не волнуйся: таких, как твой отец, наверное, и нет на свете. Да кроме того, никто не ждёт, что ты вообще умеешь пользоваться плащом. Ты тренировался когда-нибудь?

— Да.

Хуан прищёлкнул языком и погрозил Маноло пальцем перед самым его носом.

— Стыдись! — улыбнулся он.

— Никому не расскажешь?

— Ну что ты?! За кого ты меня принимаешь?!

— Просто не хочу совсем уж всё испортить, — объяснил Маноло; ему было легко с этим мальчишкой, который всё понимал. — Я знаю, что не могу быть как отец, но не хочу всех так разочаровать, чтобы им даже стыдно за меня стало.

— Я придумал, — Хуан накинул куртку поверх пижамы. — Во внутреннем дворе бычьей арены как раз есть бычок на завтрашний вечер. Пойдём сегодня ночью с ним поиграть, хочешь?

— Замечательно!

— В два ночи я за тобой зайду.

— Спасибо тебе, Хуан.

— Брось. Это я должен спасибо сказать, за то обещание.

— Ты знаешь, где я живу?

— Ну кто же в городе не знает, где дом Хуана Оливара?!

Глава 9

Они очень старались, чтобы их никто не заметил. Хотя и был третий час ночи, на улицах всё ещё оставалось немало людей. Мальчики шли молча, слегка порознь.

Маноло вцепился в мулету, которую спрятал под пиджак, и чувствовал, как у него дрожат пальцы. А он ещё думал раньше, что знает, что такое страх! Он узнавал это только сейчас, по дороге к бычьей арене.

Им пришлось выжидать в тени подъезда, пока несколько человек проходили мимо здания арены. Потом они кинулись к запертым воротам.

— Подтянемся, а потом проползём, — шепнул Хуан, показывая на щель шириной фута в два между тяжёлыми деревянными створками и каменной стеной над ними. — Давай за мной. — Он подпрыгнул, уцепился за створку, подтянулся, потом подался вбок и исчез. Маноло так не мог — он был немного меньше ростом и куда слабее. Хуан снова появился над воротами. Он лег на створку, протянул Маноло руку, и тот ухитрился подтянуться. Они вместе спрыгнули вниз и оказались в безопасности закрытой арены. Маноло посмотрел назад на ворота и улыбнулся — воз сена, с которого он когда-то боялся прыгать, был существенно ниже.

— Коровы у них все вместе в большом загоне. Так что бык для Великолепного должен быть в каком-то из маленьких. Ему вряд ли больше двух лет, но Великолепный всё равно хлебнёт с ним горя. Он когда-то был хорош, пока в первый раз не угодил на рога. С тех пор он вроде бы потерял класс, но не присутствие духа. Так что если теперь где-то объявляют Великолепного — значит, хотят показать, как здорово быки его швыряют. Пошли, Маноло, нам бы надо поторопиться.

Тьма была кромешная; они почти ощупью пробирались мимо медпункта, часовни, лошадиных стойл и места, где разделывают убитых быков. Хотя корриды не было уже две недели, всё вокруг пахло быками.

— Загоны с той стороны, — сказал Хуан. — Пошли по трибуне.

Неожиданно они вынырнули на освещённую луной пустую арену. Маноло сглотнул. Вид был величественный, как у моря или пустыни.

— Дай-ка твою мулету, — попросил Хуан. Когда Маноло протянул ее, Хуан бросился к песчаному кругу, перепрыгнул барьер и оказался посреди арены, стягивая пиджак. У него было с собой что-то вроде шпаги — отполированная палка, покрытая серебристой краской. Хуан принялся проделывать выпады с мулетой, медленно и прекрасно, не хуже любого настоящего тореро. Глядя на мальчика, стоящего на пустой арене, Маноло знал — всё, чего добился он сам, никуда не годится. Хуан чувствовал красную тряпку, почти вдыхал в неё жизнь. Она слушалась его искусных рук и составляла одно целое с его стройным телом; она следовала за ним в повороте, легко повторяя малейшие его движения. И ещё Маноло заметил: этот мальчишка очень любил то, что делал. Он шёпотом подзывал воображаемого быка, а завершив серию выпадов левой и понимая, что они прекрасны, сам себе крикнул «оле!» Он поднял глаза на пустые трибуны, и Маноло увидел, какой у него гордый вид и как он похож на тореро. На миг торжествующая улыбка осветила его лицо, но столь же быстро она пропала, и Хуан погрустнел.

— Пошли, — сказал он.

— Класс какой! — выдохнул Маноло.

— Да ладно, — Хуан пожал плечами, — ты бы видел меня вчера с племенным быком! Я проделал с ним восемнадцать выпадов — таких же, левой рукой — и сам знал, что я ничуть не хуже других.

— Это от него у тебя синяк?

— Ну сбил меня с ног пару раз, пока сам не сообразил, что делает. Наверное, принял меня за очередного бестолкового тореро —любителя. Ты-то не хочешь сделать пару выпадов?

— Нет, — ответил Маноло. Он даже не спустился на песок, чувствуя себя недостойным этого.

— Ладно, значит, идём, — сказал Хуан, поднимаясь к нему на трибуну. Они пошли в обход, пока не добрались до ворот. — Нам сюда.

В коридоре, по которому проходит бык по пути на арену, ни зги было не видно.

«Я не смогу, я не буду!» — Маноло ощупью брёл за Хуаном, мечтая оказаться где-нибудь далеко-далеко.

Хуан остановился.

— Когда найдём его, я первым войду, хорошо? Не обидишься?

— Нет, — ответил Маноло, пытаясь сглотнуть.

— Послушай, — Хуан, кажется, что-то почувствовал, — это не обязательно делать. Тебя никто не заставляет. Если не хочешь поиграть с быком — не играй, я пойму. Да и расстроятся все ужасно, если ты вдруг возьмёшь и покалечишься.

Они продолжали идти в темноте. Хуан на ощупь искал дверь, щеколду, — что угодно, что бы привело их к загону. После того, что было сказано, Маноло стало легче дышать. Его переполняла благодарность. Хуан остановился опять.

— Я не хочу, чтобы ты думал, — зашептал он, — что я такой же, как все другие. Я знаю, что нельзя портить чужих быков. Матадору очень опасно иметь дело с быками, с которыми уже кто-то поиграл. Так что я проделаю только пару пассов. А когда я на пастбище хожу, то всегда выбираю племенных, с ними всё равно никогда не сражаются. Так что видишь, честь у меня имеется, — улыбнулся он. — А если ты с ним тоже захочешь поиграть, то недолго, ладно? Даже думать не хочется, что мы можем оказаться виноваты, если что-то случится с Великолепным.

— А сколько времени проходит, — спросил Маноло, радуясь новой отсрочке, — пока бык научится?

— Бросаться на человека вместо тряпки? Говорят, минут двадцать. Поэтому коррида и не продолжается дольше, — по крайней мере, та её часть, когда человек наедине с быком. Так что понимаешь, это важно — не заиграться. Кстати, — тихо добавил он, — если я увлекусь, окликни меня.

— А если… — у Маноло снова пересохло в горле, — что мне делать, если вдруг…

— Если бык собьёт меня с ног? Постарайся тогда отвлечь его от меня, пока я снова не встану, ладно?

— Ага, — пробормотал Маноло, стыдясь своего вопроса, стыдясь, что не догадался сам, а прежде всего потому, что чувствовал: случись что с Хуаном — и помочь ему он не сумеет.

Они услышали бычье фырканье и двинулись на звук.

— Где-то здесь, — сказал Хуан, останавливаясь перед сбитой из досок дверью и прикладывая к ним ухо. — Да, вот он. Слушай, эта штука крепится на вороте, так что я попытаюсь ее поднять, но она может взять и съехать обратно. Можешь её подержать, пока я там?

— Но раз я её держать буду, то ведь не смогу тебе помочь, если… ну, если что…

— Не волнуйся.

— Может, не надо? — вырвалось у него.

— Как не надо?! Мы же для этого пришли!

— Я просто хотел сказать, — Маноло задрожал, — лучше как-нибудь так её открыть, чтобы держалась.

Теперь они ясно слышали быка, который рыл копытом песок.

— Готов? — спросил Хуан.

— Погоди, — зашептал Маноло, — что если бык пойдёт на нас, пока мы будем эту.. эту дверь открывать?

— Он молодой. В этом возрасте все быки любопытные — но не тупые же! Он сперва посмотрит, что происходит, вместо того чтобы бросаться очертя голову. По крайней мере, рассчитываю я именно на это. Ну всё, теперь готов?

— Готов.

Хуан нашёл ворот, открывающий дверь. Она медленно поднималась, и теперь они слышали, как дышит бык. Когда внизу открылась щель фута в два, Хуан попробовал отпустить дверь. Она поползла обратно.

— Придётся с одной стороны подсунуть мой пиджак, а с другой твой, — сказал он, блокируя верёвки. Теперь можно было пролезть. — Я пойду первым, а ты просто просунь голову и смотри. Потом можешь сам поиграть.

Хуан встал на четвереньки.

— Не хочешь пожелать мне удачи? — спросил он, улыбаясь Маноло в лунном свете.

— Удачи, — выдавил из себя тот. Он наклонился, чтобы видеть, как мальчик встал на ноги, держа в одной руке и мулету, и «шпагу».

— !Ehe, toro! — тихо позвал Хуан, отходя в сторону. Тут Маноло увидел быка — чёрную лоснящуюся тушу с сияющими белыми рогами. «Он же гораздо крупнее, — подумал Маноло, — чем вообще бывают быки!»

— !Ehe, toro! — погромче повторил Хуан, потрясая мулетой. Теперь он был в каких-то пяти футах от быка, который неподвижно ждал его. И вдруг он вихрем кинулся на мальчика. «Ему конец», — подумал Маноло. Но Хуан, не отодвигаясь, заставил быка изменить направление. Зверь пошёл на тряпку, которая тихо колыхалась чуть впереди его рогов. Он повернулся — и опять мальчик продуманным движением успокоил его. Пять раз Хуан и бык почти касались друг друга, почти сливались воедино на глазах Маноло. Выпрямившись, мальчик повернулся к животному спиной и отослал его прекрасным завершающим приёмом.

— Хочешь попробовать? — прошептал он. — Хороший бычок.

Хуан стоял недалеко от быка, не глядя на него, не боясь, что тот может броситься.

— Берегись! — закричал Маноло, когда бык двинулся на мальчика. Но он не задел Хуана. Тот медленно и гордо поднял ткань обеими руками и заставил зверя пройти под ней. Бык повернулся — и снова мальчик со спокойной уверенностью направил его куда нужно и с нужной скоростью. Не оглядываясь, Хуан зашагал к Маноло. Последний выпад, казалось, пригвоздил быка к песку, но внезапно он ринулся — слишком быстро, чтобы Маноло успел предупредить друга. Всё случилось в один миг. Мальчика подбросило в воздух и он с силой ударился о землю. Бык стукнул копытом и мотнул рогами в направлении Хуана, который вскинул обе руки над головой. Но тут подоспел Маноло. Действовал он непроизвольно, не задумываясь. Он подобрал мулету и помахал ею перед рогами. Рога двинулись за красной тряпкой. Маноло быстро попятился, уводя быка от Хуана. Он даже завопил !Ehe,toro!

— Порядок, — крикнул Хуан, поднимаясь на ноги. — Я цел.

Вот тут-то Маноло как будто впервые увидел быка. Рога были от него в нескольких дюймах, из-под них смотрели чёрные глаза. Он стоял между Маноло и голосом Хуана.

— Огромное тебе спасибо, — сказал тот, — но больше с ним лучше не играть. Оставим его Великолепному.

Маноло затошнило. Пришлось ему высоко поднять голову, чтобы не вырвало прямо тут.

— !Ehe, toro!

Хуан подошёл к быку, и тот ринулся вслед мальчику, в руках у которого не было никакой тряпки. Маноло в ужасе наблюдал, как Хуан, уворачиваясь от рогов, отводил быка назад. Сам не понимая, как он добрался до щели, Маноло выполз наружу, и в темноте его вырвало от страха.

Он обернулся и увидел, как Хуан опускает дощатую дверь.

— Здорово ты это сделал, — улыбнулся тот, протягивая руку. — Если бы не ты, я бы лежал там замертво.

«Может, он не заметил, — подумал Маноло. — Может, он не увидел, как меня скрутил страх, как я не мог пошевелиться. Может, он не знает, что меня вырвало. Может, он ничего этого не увидел…»

— Хорошо, что ты не стал с ним больше играть, — продолжал Хуан, когда они шли по тёмному коридору. — Иначе если бы что-то случилось с Великолепным, ты бы в жизни себе не простил, — а с ним обязательно что-нибудь случится, потому что про быков он ничего не знает, и ему даже с этим малышом не стоило бы разрешать сражаться.

С малышом?! Маноло бык показался огромным! Он понял, что должен хоть что-то сказать, а то Хуан решит, что он всё ещё не оправился от страха.

— Почему ты не идёшь в матадоры ? — с трудом произнес он пересохшими губами.

— Ты шутишь? — рассмеялся Хуан. — Чтобы стать матадором, нужны или деньги, или влиятельные друзья, — а у меня ни того, ни другого.

— Но ты такой храбрый и так здорово всё умеешь! Ты… ты же отогнал быка без плаща или мулеты.

— Ах вот ты о чём! Это называется al cuerpo limpio, только собственным телом. Я часто так делаю. Тренировка хорошая, и быков не портит. Я так на пастбищах делал, это просто. Только и надо, что поворачиваться быстрее быка. Нетрудно быть храбрым, когда любишь корриду. Столько есть мальчишек, которые не хуже меня или лучше, — но на арену им не попасть никогда.

— Нет, я обязательно возьму тебя на эту тьенту! — горячо пообещал Маноло. — Ты там с коровами поиграешь, а может, даже с тем быком, которого берегут для меня. Там уйма народа будет и сам граф, конечно. Стоит им только посмотреть на тебя — и они поймут, что обязаны помочь.

— Эх, был бы там Кастильо! — мечтательно произнёс Хуан. — Вот было бы здорово! Помочь он мне не поможет, он ведь больше не комментатор, — но как бы я хотел его увидеть…

Они снова вынырнули на арену. Теперь луну, да и всё небо, заволокли тучи.

— Маноло, если ты достанешь мне приглашение, я этого никогда не забуду. Но не лезь из кожи вон, не стоит оно того. Спроси графа, раз хочешь, но если он откажет, я переживу. Мне всего четырнадцать. Когда-нибудь кто-нибудь да заметит меня и, наверное, даст мне сразиться с быком. А если нет — поступлю как отец, пойду по ярмаркам и бескровным боям.

— С быками, с которыми кто-то уже сражался?

— Ну и что? Крещение кровью я всё равно уже получил.

— То есть ты и на рога попадал?

— Два года назад. Мне тогда дюймов десять рога в правое бедро вошло. Но не охромел же! Даже не помню сейчас, был ли сам виноват, или тот бык знал, что делает.

Они уселись на трибуне. Снова показалась луна, и серые скамьи серебрились в её свете.

— Видишь это место? — произнёс Хуан, обводя глазами арену. — Я здесь дома. Тут я хочу жить. Просто надо ещё подождать. Когда-нибудь это случится — я буду сражаться с собственными быками. Когда-нибудь я приду не только сюда, но и на другие арены. Наверное, много есть матадоров талантливее меня, может, на меня никто особо и внимания не обратит, — но деньги на билет публика не зря потратит. Больше мне ничего не нужно, только честно сражаться с быками, так хорошо, как только сумею.

— Но почему? Почему ты так сильно этого хочешь?

Хуан засмеялся и встал.

— Это не похоже на другие желания. Оно у меня в крови, и с отцом так было. Такими или рождаются, или заражаются где-то. И приехали — ты любишь корриду. А это значит — ты никогда не будешь счастлив, чем бы другим ни занимался. Но я рад этому; ты не подумай, что не рад, — с гордостью добавил он.

Маноло хотелось сказать, что с ним-то всё совсем по-другому. Но он знал, что это бесполезно — ему даже не поверят. Был бы Хуан его братом! Тогда от него самого никто бы не ждал, что он станет таким, как отец. Этого ждали бы от другого.

Глава 10

На следующий день после того, как они с Хуаном залезли на бычью арену, Маноло решил, что больше не будет пытаться сразиться с быком. Будет так, как и хотят все: на ферме это случится впервые. Но он не мог забыть, как удивительно хорош и удивительно смел был Хуан, и как трусливо вёл себя он сам. И о своём обещании он тоже не забыл.

Назавтра он отправился в кафе, где всегда сидели шестеро мужчин, чтобы поговорить с ними о Хуане.

— Маноло, — приветствовал его один из них, — хорошо, что ты не был на вчерашнем, с позволения сказать, сражении.

— Великолепного основательно задело рогом, — добавил другой.

Но не из-за Хуана. В этом Маноло был убеждён. Настолько долго Хуан с быком не сражался.

— Когда это случилось? — спросил он.

— При первом выпаде.

— Он попробовал одну глупость: пропускал быка мимо себя, стоя на коленях, да ещё слишком близко к загородке. Бык просто впечатался в него. Его ослепил свет и сбил с толку шум. А парень был слишком близко, непростительно близко к воротам.

— Мы как раз собирались зайти к нему. Идём с нами.

По пути к дому юноши, угодившего на рога, Маноло слушал, как может ранить бык.

— Рога входят чисто. Если б они ещё так же выходили! Но человек, или бык, или оба в это время двигаются, поэтому раны так опасны.

— Рог рвёт тело, раздирая мускулы.

— И всегда есть опасность подхватить какую-нибудь заразу. Рог грязный, и до пенициллина почти всегда заканчивалось ампутацией или смертью.

— Что касается матадоров, пенициллин — величайшее изобретение человека.

— Бедняги! Если кого боднут в маленьком городке, там вечно нет доктора.

— А там-то обычно и бодают.

— Даже здесь, в Арканхело, один только доктор возьмётся за раны от рогов. Да и тот стареет. Не станет его — и, может быть, не останется никого, кто бы в них разбирался.

— Если уж придётся попасться на рога, постарайся, чтоб это было в Мадриде.

— В Мадриде-то дюжина докторов.

— Я как-то знавал одного, что на корридах разбогател. А потом, в один прекрасный день, собрал свои деньги и напечатал миллион листовок. Называется «Остановите национальное самоубийство!»

Раньше мужчины никогда не говорили о том, сколько боли достается тореро. И Маноло никогда прежде о ней не задумывался. Сейчас, прислушиваясь к их словам, он подумал, что бояться будет не смерти, а боли.

Великолепный, лежавший среди подушек, белых, как его лицо, выглядел лет на восемнадцать. Что Маноло заметил сразу, так это губы. Они были бледными, но он их явно кусал. Капельки крови отмечали место, где они прокушены. Маноло понял без слов, что юноша очень мучается.

Когда они вошли в комнату, Великолепный попытался закрыть окровавленные губы рукой. Он почти не говорил, сказал только, что чувствует себя неплохо. Когда же он отвернулся, то стал смотреть не в окно, а на стену, где ничего не было, кроме пятна. А когда повернулся снова, на губах были свежие капли крови.

— Да, опозорился я основательно, — сказал юноша, пытаясь улыбнуться.

— Ты не так долго там был, — отозвался один из мужчин, — чтоб мы это оценили.

— Жуть что такое, — настаивал Великолепный, стараясь не заплакать.

— Может, вышло бы и очень даже ничего. Бычок-то хороший. Ты был слишком смел, а иногда это глупо. Смелость матадора — она ведь не в безрассудстве, а в стойкости.

В комнату вошла мать, крупная женщина с сильными руками и словно высеченным из скалы лицом.

— Скоро доктор придёт, — сказала она, не глядя на мужчин, но внимательно всматриваясь в сына. Она ждала, что он отзовётся. Тот молчал.

— Разве он тебя не смотрел? — поинтересовался один из мужчин.

Юноша застонал и закашлялся, чтобы скрыть боль.

— Его нет в городе, — объяснила мать, впервые посмотрев на мужчин обвиняющим взглядом.

— Но цирюльник-то о тебе позаботился в медпункте? — выспрашивал мужчина.

— Да, — ответил юноша. — Он сделал всё, что мог.

— Цирюльник — это всего лишь цирюльник, — отрезала мать и вышла из комнаты.

— Ему очень больно, — тихонько сказал Маноло один из мужчин. — Он не подаёт виду, но боли у него сильные.

— Сразу после того, как боднут, больно не бывает, — добавил другой. — Но уж как начнет болеть — это надолго.

Снаружи послышались шаги. Они медленно приближались к двери. Доктор был стар. Он волочил ноги, идя от двери к кровати больного. Вид у него был изнурённый и безучастный. Седая прядь упала на морщинистый лоб, когда он склонился к юноше.

— Ну, как ты? — он улыбнулся и провёл рукой по его лбу. С мужчинами доктор не поздоровался, а Маноло, кажется, и не заметил.

— Цирюльник всё почистил и перевязал, — слабым голосом сказал тот, приподнимаясь на локте и падая обратно на подушки.

Мужчины двинулись к двери.

— Останьтесь, — велел, не глядя, доктор, снимая с постели лёгкое одеяло и шаря в чемоданчике в поисках ножниц. — Я хочу, чтобы сын Оливара посмотрел, как выглядит такая рана. Подойди сюда, — приказал он, и Маноло подошёл ближе. Сердце у него громко билось. — Смотри!

Доктор разрезал повязку и бинты и отвёл их в стороны. Неровный разрыв, похожий на язык пламени, в фут длиной и несколько дюймов глубиной, проходил прямо от колена по бедру вверх. От взгляда на него у Маноло перехватило дыхание.

— Нагнись и посмотри, — продолжал доктор. — Вот это — сгустки крови. Все эти семь оттенков красного — мясо. Мускулы — лиловые. Рана всегда уже там, где входит рог, и шире там, где он выходит. Красота, а не рана!

Маноло отшатнулся; его тошнило. Но голос доктора вернул его к действительности, и звучал он так уверенно и прозаично, что тошнота прошла.

— Мне понадобится твоя помощь, — сказал доктор, всё ещё разглядывая рану, но не прикасаясь к ней. — Хороший, чистый разрыв. Цирюльник хорошо всё проделал. Грязь он удалил, омертвевшие ткани вырезал.

Когда он шёл к умывальнику, ноги у него не дрожали. Он старательно вымыл руки.

Потом положил на тумбочку стерильное полотенце, вынул из чемоданчика инструменты, положил их на полотенце, достал упаковку марлевых бинтов и положил их рядом.

— Подай мне вон те перчатки, — велел он, показывая на пару резиновых перчаток в полиэтиленовом пакете. — Поглядим, какой из тебя санитар, — добавил он. — Открой пакет, не прикасаясь к перчаткам, и подай их мне.

Маноло так и сделал.

Он заворожённо смотрел, как руки доктора уверенно двигались в ране, обследуя её изнутри.

— Рог не задел бедренную кость, — сообщил доктор. — Повезло парню. Сейчас, — объяснил он, обращаясь к Маноло, — я ищу инородные тела: грязь, обломки рога или омертвевшие ткани. Но, как я уже сказал, цирюльник очень хорошо поработал, извлекая всё это из раны. Опасности заражения нет.

С каждым словом и каждым жестом Маноло всё больше восхищался доктором. С подушки не доносилось ни звука. Доктор мягко отвёл глаза от своей работы.

— Он потерял сознание, — сказал он с улыбкой. — Достань пузырёк с нашатырным спиртом, — он кивнул на чемоданчик, — и немного ваты. Ватку намочи и поднеси ему к носу.

Маноло опять подчинился. Когда он открыл пузырёк, сильный запах нашатыря ударил ему в нос и распространился по всей комнате. Он наклонился к юноше и провел ваткой именно там, где надо. Тот закашлялся и отдёрнул голову.

— Хорошо, — отозвался наблюдавший за этим доктор, — шока у него нет. Просто потерял сознание от боли. С ним всё будет в порядке. Удачная оказалась рана. — Его затянутые в перчатки руки указывали на ровную линию разорванной плоти. — Лучшей и пожелать нельзя, если уж обязательно хочешь калечиться. Плохие — это те, где разрывы под разными углами. С такими сплошная морока, они опасны. Но только не подумай, что вот это — пустяки. Это расплата за глупость. И не бычью, а человеческую. Зверя на арену гонят, а человек идёт туда сам.

Доктор закончил обрабатывать рану и принялся её зашивать. Маноло был ему больше не нужен. Он мечтал, чтобы доктор снова велел ему что-нибудь сделать. Глядя на то, как волшебно руки этого человека соединяли разорванную плоть, он думал: то, что делают доктора, что делает сейчас этот доктор, — благороднейшее из человеческих занятий. Возвращать больным здоровье, лечить раненых, спасать умирающих. Вот на такое стоит положить жизнь вместо того, чтобы убивать быков.

— Всё прекрасно заживёт. На этот раз. Но потом-то что? — доктор прошёл к умывальнику и принялся смывать кровь с резиновых перчаток. — Этот парень, — он кивнул на юношу, — продолжит попытки доказать, что хорош на арене. А это не так. Но для него это вопрос чести. Он продолжит попытки, и ему дадут продолжать, потому что он бесстрашен, и зрители знают, что всякий раз, как на афише Великолепный, они увидят, как его поднимают на рога. Но беда не в том, что бывают кровожадные люди. Беда в том, что такие мальчишки ничем другим не хотят заниматься. Я постарел, глядя на выброшенные жизни.

Он подошёл к Маноло и погладил его по голове.

— Мир большой, — ласково произнёс он.

Казалось, он хотел что-то добавить, однако молча сложил свои инструменты в чемоданчик и захлопнул его.

— Спасибо за помощь, — сказал Маноло доктор. Сейчас его голос был усталым. Он снова волочил ноги и, прежде чем дошёл до дверей, опять выглядел очень старым и очень изнурённым.

Идя с мужчинами назад, Маноло решил, что если бы только ему не пришлось становиться тореро, он сделался бы доктором. Он хотел научиться успокаивать боль и страх боли. Вот если бы его отец был доктором, знаменитым врачом матадоров, все бы ждали от него, чтобы и он им стал. И он учился бы изо всех сил. Было бы трудно, но он бы учился чему-то стоящему.

Он колебался, рассказать ли шестерым мужчинам, кем ему хочется стать. Будут ли они его слушать? Он посмотрел на мужчин, шедших рядом и вновь говорящих о том, о чём они говорили постоянно, и понял, что не расскажет. Он тот, кто он есть. Сын матадора, а не доктора. И они ждут, что он будет таким же, как отец.

Неожиданно он вспомнил, что обещал Хуану.

— Тут в Арканхело есть один мальчик, — перебил он их разговор о неловких матадорах, — который станет великим тореро, если ему дадут хотя бы попробовать.

— Кто это, Маноло? Ты?

— Нет. Его зовут Хуан Гарсия.

— Мы никогда о нём не слышали.

— Это сын старого Гарсии?

— Который одно время был бандерильером у твоего отца?

— Да.

— А что с ним?

— Я бы… то есть, я обещал спросить, можно ли ему со мной на тьенту.

— Зачем? Ты что, хочешь, чтобы он с твоим быком сражался?

— Да нет же! — запротестовал Маноло, покраснев. — Но может быть… может быть, граф разрешит ему проделать несколько выпадов… с коровой.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я обещал, что спрошу.

— Он твой друг?

— Да. А его брат — мой самый лучший друг.

— Это очень для тебя важно?

— Я не могу нарушить слово.

— Мы напишем графу.

— Я уверен, он не будет против, чтобы ты пригласил друга.

— Разве что он запрыгнет на арену, пока ты будешь сражаться.

— Да не прыгнет он! Он бы никогда так не сделал!

— Сегодня же напишем графу.

Решено. Он был уверен, что Хуану позволят пойти с ним. И что граф разрешит ему проделать несколько выпадов. И все-все смогут убедиться, как удивительно хорош и удивительно храбр Хуан Гарсия. Может быть, тогда им будет уже всё равно, насколько плох он сам.

Глава 11

В ту ночь он лежал без сна и думал о старом докторе. После тьенты больше не нужно будет тренироваться; после школы и летом, в каникулы, у него хватит времени делать всё, что угодно. Если доктор позволит ему помогать в клинике, он многому сможет научиться; даже если только и придётся, что мыть и убирать. Доктор человек старый, и, должно быть, ему не помешает помощник. После тьенты он пойдёт к доктору в клинику и спросит его.

Но что если тот первый бык его ранит? Это более чем вероятно. Он должен придумать, как обмануть публику. Надо отодвинуться от бычьих рогов, чтоб они не коснулись его. К публике он будет стоять спиной; они не заметят.

Он встал и испробовал обманный приём перед зеркалом. Вроде легко. Но как же с честью-то быть, подумал он. Это самое важное, честь. Как испанец, без неё он жить не мог, а если бы стал, жил бы в позоре. Намного лучше быть поднятым на рога или даже убитым, чем лишиться чести в собственных глазах. Нет, он не мог их обманывать, потому что себя обмануть бы не смог. Всё должно пройти так, как от него ожидали, с честью, или вообще никак.

Маноло решил молиться Богоматери Доброй Надежды[9], покровительнице всех тореро, прося Её сохранить его. Каждый год те шестеро мужчин брали его с собой в Севилью на большие праздники до Пасхи и после неё. Они хотели, чтоб он был на официальном открытии сезона коррид. На следующий год в Севилье, на Страстной, он сам пойдёт к Её образу. Он выскользнет однажды из гостиничного номера и отправится к святилищу Богоматери Доброй Надежды. Он должен пообещать Ей что-нибудь взамен. Он ещё не решил, что именно, но потом придумает какую-нибудь жертву в ответ на Её помощь. Её заплаканное лицо постоянно смотрело на него со стены. Но, рассуждал он, в собственной церкви Она, должно быть, лучше услышит его молитвы.

До Пасхи было далеко, почти год. А потом сразу же тьента. Маноло не забыл ни о том, ни о другом. Всё это время, месяцами, он ждал наступления обоих событий. Почти каждую ночь он тренировался с плащом, мулетой и со своей «шпагой». А в те ночи, когда он слишком уставал и не тренировался, он лежал без сна, иногда молился, а иногда разглядывал на потолке тени, которых утром уже не будет.

Почти каждую ночь ему что-то снилось, и он боялся засыпать, потому что теперь во всех снах присутствовали быки, огромные, чёрные, с бесконечными рогами. Они всегда его ждали. Не двигались — только ждали. И всегда их было больше одного. А он, Маноло, всегда был один. Один на арене, и шестеро мужчин смотрят на него и ничего не говорят. Он был один на арене с быками, ждал и ничего не делал. Только стоял и ждал, и быки тоже стояли и ждали. Иногда он просыпался с воплем. Тогда прибегала мама и успокаивала его. Но он ни за что не рассказывал ей про быков, просто не мог.

Много раз за день, а иногда и ночью, мальчик вспоминал старого доктора. Он часто проходил мимо его дома, одновременно служившего клиникой. Он хотел бы поговорить со стариком, ещё раз посмотреть, как тот работает, но ни разу не вошёл: он знал, что ещё не время. Он завидовал тем, кто заходил; не все из них были больны. Многие приносили подарки — корзины цыплят, хлеба домашней выпечки, фрукты, цветы и вино. Они приходили каждый день, даже по воскресеньям. Каждый хотел посоветоваться с доктором или сказать ему спасибо. Но Маноло не мог попросить, чтобы тот помог ему сделаться доктором, или даже спросить совета, как им стать. Не сейчас. Не в то время, когда он должен был делать то, что должен.

Ещё ему иногда казалось, что доктор на него смотрит — в окно или когда встречает на улице. Казалось, что доктор вот-вот что-то скажет, но он так ни разу ничего и не сказал. Может быть, он тоже ждёт, думал Маноло. Только бы выдержать бой! Пресвятая Дева непременно поможет.

Наконец, за три недели до тьенты, наступила Страстная неделя. Но мужчины не зашли за ним. Они не взяли его в Севилью, уехали, ничего он сказав. Он даже не увидит образ Богоматери Доброй Надежды. Теперь ничто его не спасёт. На протяжении дней, порой неспешных, а порой слишком стремительных, страхи его умножались и овладевали каждым мигом бодрствования, оставаясь с ним и в повторявшихся снах. Выхода не было.

Однажды в школе, на уроке истории, ему пришла в голову забавная мысль. Что, если отец тоже боялся? Кто-нибудь должен об этом упоминать — или он сам, или тот, кто хорошо его знал, вроде Альфонсо Кастильо. Книг о его отце, кроме биографии Кастильо, были дюжины, и тысячи статей, собранных в толстые тома. Если он поищет, то может обнаружить, что отец тоже боялся.

В тот день, и на следующий, и через день, он шёл после школы в библиотеку музея. Там он много нового узнал о корриде и о храбрости своего отца. Он выяснил, что храбрейшие быки и храбрейшие матадоры всегда были из Андалузии. Он прочитал о Бельмонте и обо всех препятствиях, какие тому пришлось преодолеть, чтобы сделаться лучшим, и о Хоселито[10], который ни разу не был ранен, пока бык его не убил. Он прочитал о Манолете[11], «Рыцаре Печального Образа», — как он жил и сражался, и как в 1947, в Линаресе[12], он и миурский[13] бык убили друг друга. Он узнал, что всех великих матадоров объединяет готовность и мужество. Но он не узнал, боялся ли когда-нибудь его отец.

Тем не менее мысль не исчезла. Может быть, отец бывал испуган. Не когда был взрослым, а хотя бы в детстве. Он не мог спросить маму, та всегда считала мужа святым, а святые не боятся. Но вот бабушку — мог. Только её он и решился бы спросить. В конце концов, это из её дома отец ушёл тогда, в двенадцать, сражаться со своим первым быком. Она знает; она вспомнит, каким он был в том возрасте.

Бабушка была старше, чем все, кого он знал. От старости она почти совсем оглохла. Жила она в белом домике с цветочными горшками, висевшими на всех окнах. Он часто к ней заходил, пока не узнал, что должен стать похожим на отца.

Она открыла ему дверь, он взял её за руку, отвёл на середину комнаты, чтобы никто не услышал с улицы, и громко закричал:

— Мой папа когда-нибудь боялся?

Она наклонила седую голову к его губам.

— Что ты сказал?

— Папа когда-нибудь боялся?

— Чего? — спросила она, глядя на него и выпрямляясь, насколько можно.

— Быков! Что покалечится, что погибнет!

— Что?

— Быков, смерти и боли! — закричал он уже со слезами.

— Твой отец был великим тореро, — гордо проговорила она и засеменила на кухню принести ему печенья.

Ждать он не стал.

Глава 12

Когда шестеро мужчин вернулись из Севильи, они стали его избегать. Не замечали на улицах, как незнакомца или невидимку. Он знал, что они о нём не забыли; они слишком хорошо помнили, что время почти пришло. Обучение закончилось.

За три дня до проверки быков на ферме графа де ла Каса Маноло зашел за Хуаном Гарсия. Он не мог больше оставаться один на один со своими страхами и сомнениями. Назад дороги не было, но ему хотелось увериться получше, что он не разочарует тех, кто в него верил. Он думал, что Хуан сможет сказать по его работе с плащом и мулетой, будет ли от него хоть какой-то толк. Но увидев Хуана, он не смог об этом спросить. Смысла не было: ведь главное — не работа с плащом. Он хотел знать, задрожат ли у него на арене колени, хватит ли в нём силы, чтобы выйти и вызвать быка на бросок. А такой ответ не получишь от Хуана.

Хуже того, Хуану ужасно не терпелось дождаться решающего дня.

— Думаешь, граф разрешит мне поиграть с коровой? — взволнованно спрашивал он Маноло. — Я знаю, он пригласил Эмилио Хуареса, чтобы делать именно это. Может быть… может быть, они и мне дадут? Понимаешь, — честно продолжил он, — дело не в том, что там будут люди, которые могли бы мне помочь, если я того стою. Об этом я и не думаю. Дело в животных. Не меньше десяти коров для проверки. Десять коров, с которыми надо поиграть, чтобы выяснить, насколько они храбрые. Десять! Понимаешь, по меньшей мере сорок выпадов с каждой. Четыре сотни! Четыреста раз на тебя бросается животное! Знаешь, что бы я дал за то, чтобы попробовать со всеми? Жизни не жалко.

«Как же это возможно?» — тоскливо размышлял Маноло. Этот мальчишка счастлив умереть ради того, чего сам он хотел бы избежать пусть даже ценой смерти.

— Ведь нам тяжелее всех, — продолжал Хуан. — Боксёр, например, может схватиться с кем угодно и хоть когда. Но что толку нам тренироваться, если нет животных? А их нет. Знаешь, Маноло, сколько раз на меня бросался бык? Не больше пятидесяти. Пятьдесят украденных раз — ночью, с племенными быками, чересчур тяжёлыми и злыми. Почти всегда толку не было. А потом ещё раз, когда я выскочил на арену в Севилье. Успел проделать три выпада, пока меня не поймали. И тот раз, с тобой. Я боялся испортить Великолепному зверя. Знаешь, в моём возрасте отец уже сразился в десяти бескровных боях. Конечно, с теми быками сражались и до того, — но хотя бы люди смотрели. Знаешь, что бы я ни говорил, а без публики — никак. Это важно, очень важно. Без этого — всё равно что без быка. Надо, чтоб люди кричали, подбадривая тебя, или даже на тебя кричали. Маноло, — добавил он с улыбкой, — можно подумать, ты сам не понимаешь, как тебе повезло. Можно подумать, ты не знаешь, что ты самый везучий мальчишка в Испании. И вот ещё что — можно подумать, ты сомневаешься, что будешь так же хорош, как твой отец.

— Да я же знаю, что не буду! — он вообще-то не собирался кричать. — То есть, — продолжал он потише, не глядя на Хуана, — вроде и толку нет. Когда заставляют… вынуждают что-то делать, а я чувствую, что не смогу.

— Не надо так думать. Убеждай себя, что будешь великолепен. Знаешь, ведь не только весь Арканхело, а вся Андалузия, даже вся Испания ждет, когда родится тореро…

— Но почему это я? — слова вырвались прежде, чем он сам осознал их. И вдруг ему захотелось открыть Хуану всё, кроме разве что своих страхов. — Почему не ты?

— Потому что твой отец…

— Хуан Оливар? Ну хорошо, я его сын, но и только. Пойми ты, у Колумба тоже был сын, но никто же не ждал, что он откроет ещё одну Америку!

— Ну, нет, конечно, но…

— Им надо ждать тебя или кого-то вроде тебя. Талантливого, любящего корриду, кого-нибудь, кто спит и видит, как бы стать тореро.

— А ты? Ты что, не хочешь им быть?

Когда Хуан об этом спросил, Маноло пришло в голову нечто совершенно замечательное.

— Ой, Хуан! Я знаю, что надо делать. С моим быком будешь сражаться ты!

— Что?!

— Нет, подожди. Это только честно; сражаться должен ты, а не я. Там соберутся богачи, они смогут тебе помочь…

— Но…

— Ну пожалуйста! Просто твоему отцу не везло, — а иначе, может, это он был бы самым лучшим. А теперь ты… я же тебя видел, у тебя очень хорошо выходит! У тебя всё есть, только ты не можешь показать, кто ты. А тут вдруг будет и это, понимаешь?

— Полная чушь. Это твоя тьента и бык твой.

— Кто это решил? Покажи им великого тореро, и плевать им будет, как его зовут!

— Вот тут-то ты и неправ. Он должен быть Оливаром.

— Да ладно тебе, Хуан. Дай я поговорю с графом. Уж как-нибудь я сумею его убедить. Мне-то что в том, чтоб сразиться с этим быком? Честное слово, я бы в миллион раз больше хотел, чтоб ты мог попробовать.

— Я бы никогда не принял такую жертву, — Хуан положил руки на плечи Маноло. — Твоего права прожить жизнь как тореро ты мне не отдашь. Ты, должно быть, ещё не знаешь, как бывает, когда тобой восхищаются. Я хочу стать героем, стать очень знаменитым матадором. Я хочу всего, что с этим связано, — тяжёлого труда и денег, хороших быков и плохих, хороших дней и плохих, машин и костюмов света, аплодисментов и шиканья. Но время сейчас не моё. Наступает твой час. Мой тоже придёт, я знаю. Я совершенно в этом уверен. Но эта тьента — твоя, потому что ты — сын Хуана Оливара. А ещё ты теперь мой лучший друг, — серьёзность его испарилась, и он снова улыбнулся. — Ты предложил мне такое, что только самый лучший друг и мог бы предложить.

«Гордость ему не даёт согласиться», — подумал Маноло. И гордость же не позволяла ему самому настаивать. Он был уверен, что им не будут довольны, что он никогда не станет тем, чего от него ждут. Но сказать такое он не мог никому.

В этот вечер он гулял один вдоль Гвадалквивира. Он больше не мог ни учиться, ни думать о чём-то другом. Теперь его беспокоил уже не страх, а неверие в то, что он сможет сразиться с быком хотя бы на приемлемом уровне. Гуляя вдоль чёрной реки, он думал о том, что прочитал об отце. Получалось, что отец был одержим корридой и не хотел в жизни ничего, кроме как противостоять быку. Смог бы кто-нибудь, задумался Маноло, заставить отца стать кем-то, кем он не хотел быть? Но, возразил он самому себе, отца даже не интересовала fiesta brava, пока он не встал против первого быка. Почему же он столь успешно сражался в первый раз, а ты, Маноло, так уверен, что не сумеешь?

Ворота кладбища были закрыты, и все же при свете луны он разглядел памятник отцу. Он долго стоял, глядя на него и пытаясь найти ответ. Когда ему это удалось и он понял, что вся разница — в предсказании цыганки, холодок пробежал у него по спине.

Глава 13

В последний вечер он почти не ужинал, только немного поел, чтобы мама не волновалась. Она не упоминала о тьенте, сидела тихонько и ела, не глядя на него. Это ему нравилось, очень нравилось, что она не говорила о завтрашнем дне и на него не смотрела. Ещё ему нравилось, как она горда и спокойна. И вообще он просто знал, что у него замечательная мама.

— Пойдем погуляем, — предложил ей Маноло после ужина.

Она тут же поднялась к себе и вернулась с чёрной мантильей[14]. Её иссиня-чёрные волосы сделались ещё темнее, а лицо, бледное даже летом, было очень белым и очень красивым. Маноло был горд идти с ней рядом. Они пошли к реке, а потом повернули направо, спиной к кладбищу.

— Расскажи мне про отца, — попросил он.

Некоторое время она молчала.

— Очень усталый он был человек, — она говорила с сильным андалузским акцентом. — Никогда не жаловался, но усталый был всегда в те последние два года. Слишком много от него требовали, всё больше и больше. И никто не был разочарован. Он отдавал и отдавал. Каждый раз предполагалось, что он будет лучше, чем в предыдущий. Оттого-то, что он стремился никого не разочаровать, он так и уставал. Очень часто в те два последних года я недоумевала, как же он может продолжать. Из города в город, от битвы к битве, когда почти не спит и не ест.

Хуже всего было летом. Жара изматывала его больше, чем недостаток сна. Знаешь, Маноло, я думаю, твой отец был счастлив, когда понял, что умирает. Я была там за несколько минут до конца. Он посмотрел на меня и узнал. Он ни разу не потерял сознания. Так вот, он взглянул на меня и сказал: «Как хорошо отдохнуть!» Он улыбался, и даже умер спокойно, а его глаза, печальные, никогда не улыбавшиеся глаза, наконец-то улыбались.

Он всегда ждал зимы. В первый год после свадьбы, до твоего рождения, целая зима была нашей. Он собирался сражаться на двух благотворительных боях, но был простужен и не мог встать. Я помню, как он болел и как радовался оттого, что болен. Нет, он хотел быть тореро, всегда хотел! Это было у него в крови. Но зимой он любил отдыхать. К марту ему не терпелось сражаться вновь, но целых три или даже четыре месяца он был счастлив, что не работает.

На следующую зиму все изменилось. Он уехал в Южную Америку, в Мексику, Колумбию, Венесуэлу и не помню уж, куда ещё. Ту зиму и все последующие он провёл в разъездах. У него почти не оставалось времени отдохнуть.

— А он когда-нибудь, — спросил Маноло, — хотел забросить корриду ?

— О, да! — ответила она с улыбкой. — Каждый год. Только пройдёт октябрь — он грозится всё бросить. Но так и не бросил. Иные прерывались на год-другой, а иногда и не возвращались. Но он сражался год за годом десять лет подряд. Странно выходит! Твоему отцу было только двадцать два, когда он погиб. Да, странно… Наши юноши в таком возрасте едва начинают жить.

Лунный серп высоко на небе отражался в тёмной воде. Дул мягкий ветерок, и воздух был напоён весенним теплом.

— Завтра будет замечательный день, — тихо сказала мама. — Почти безветренный и солнечный. Солнце, чистое небо и никакого ветра.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — ответила она.

Он и сам понимал, почему она так уверена. Она молилась именно о такой погоде. Особенно о том, чтоб не было ветра. И Маноло был уверен в её правоте — он тоже об этом молился.

— Слушай, Маноло, — она положила руку ему на плечо, — забавно у нас с тобой получается. Обоим нам твой отец никогда не даст покоя. Неважно, что мы делаем и говорим, неважно, кто мы, — мы часть его. И знаешь, что ещё? Это вовсе не так уж плохо. Скорее, замечательно. Ведь твой отец был хорошим человеком. Благородным. Гордым. Он никогда не сделал бы того, чего на самом деле не хотел. Я сказала, публика ожидала от него, что он всякий раз будет лучше и великолепнее противостоять быку, и это правда; но он и сам хотел того же. Публика не заставляла его делать что-либо, что он не хотел сам. Он желал этого. Желал быть тореро, желал той жизни, которую прожил, всю её, до конца. С тем последним быком он знал, что нельзя было сразу переходить к закалыванию. Он знал, что бык пропорет его. Он очень хорошо это знал, никому не надо было что-то объяснять ему. Но он хотел убить его единственным способом, который считал достойным, без малейших уступок. Этим и был велик твой отец: своим желанием делать то, что делал. Всё это было для него, прежде всего для него самого.

Они повернули обратно и тихо пошли домой. Рука мамы всё ещё покоилась на его плече. Они были почти одного роста, но она казалась ему гораздо меньше. Маленькой и нуждающейся в поддержке, несмотря на всю её силу.

В ту ночь он не мог уснуть. За ним зайдут в восемь. Он не станет завтракать, не потому, что кто-то не велел, а потому, что знал: тореро сражается на голодный желудок. Он считал, что лучше бы всего проспать, сколько возможно, а не размышлять. Но запретить себе думать, лежа в темноте, у него не получалось. Он думал о том, что рассказала мама, и о том, как всё будет завтра. Наконец он принялся повторять молитвы, надеясь, что это его убаюкает. А потом, поскольку так относиться к молитве вообще-то грешно, он встал и опустился на колени перед образом Богоматери Доброй Надежды.

"Я хотел прийти в Твою церковь. Я хотел отдать Тебе что-нибудь. Но сейчас слишком поздно. Сейчас я должен просить Тебя о чуде, не давая взамен ничего. Дай мне быть смелым, — молился он, глядя на прекрасный лик Богоматери, — а если бы… Ты ведь можешь мне помочь, хоть немножко… Не дай мне выказать страх. Не дай показать, что я боюсь. Они так долго ждали. Они были так терпеливы и добры ко мне и к маме. Если меня ранит, если я останусь хромым, они позаботятся, чтобы мне не пришлось побираться по улицам. Получается, я должен им за будущее столько же, сколько за прошлое.

Это ничего, если у меня не будет руки или ноги. Но сделай так, чтобы они не отвернулись от меня с презрением. Я должен быть храбрым для них и для мамы, даже не столько для отца. Он бы не обиделся, если бы я не довёл это до конца, он ведь знал бы, что я нисколько не хочу становиться тореро. Будь он жив, он мог бы даже спрятать меня от них. Мама не может. А вот Ты можешь всё. Они думают — я мужчина, а Ты можешь меня мужчиной сделать.

Пусть бык для меня будет маленьким, а для них — очень большим. Не дай ему ненавидеть, пусть он думает, что я с ним просто играю. Если можно, пожалуйста, не дай им заставить меня его убить. Вот если б Ты устроила так, дорогая Матерь Божия, чтоб меня ранило прежде, чем надо будет убивать! Или пусть бык будет так отважен, что его оставят в покое. Так отважен, что ему позволят жить.

И если можешь, пожалуйста, дай мне удержать позицию! Это ведь тоже часть просьбы о смелости. Что бы ни случилось, не дай мне убежать от быка. Приклей меня к песку. Если хочешь, пусть бык меня убьёт, но не дай мне опозорить маму. Дай мне умереть, пока она считает, что я не боюсь".

Он немного поспал ближе к утру, а когда мама его разбудила, не помнил, снилось ли ему что-то, и даже — какой был день.

Глава 14

— День прекрасный! — Хуан Гарсия ждал перед домом с шести утра. — Самый прекрасный день за все четырнадцать лет моей жизни. Такой, что мне плакать хочется. Чувствуешь ветерок? Маноло, это же только шёпот ветра! От него мулета даже не колыхнётся. Это самый восхитительный день моей жизни! — он вскинул руки и завертелся, как малыш перед ёлкой.

День на самом деле был великолепен. Настоящий бычий день. На солнце человек отбрасывает тень, а очертания быка становятся чёткими. Если же нет ветра, нет и опасности, что матадора обмотает плащом.

— Маноло, да благословит Бог твою маму, и отца, и тебя самого за то, что ты сделал для меня. Что берёшь меня с собой.

Хуан принес собственную мулету: изорванный лоскут, запятнанный кровью.

— Это папина, — сказал он, гордо расправляя её. — Он продал плащ, когда понадобились деньги, и даже шпагу продал, но вот с этим никогда бы не расстался.

Когда Маноло подумал о том, какой сегодня день, его горло пересохло, и он почувствовал, что вот-вот подавится. Он попил воды, но это ничуть не помогло. А слушая Хуана, он осознал, насколько сжался его живот и как сильно, казалось, пересохло не только горло, но и всё тело.

Мама вынесла ящик с дедушкиным плащом и мулетой. Он внимательно смотрел на её лицо, надеясь увидеть, догадается ли она, что он доставал их. Кажется, не заметила. Она вручила их Маноло.

— Жаль, что не отцовские, — сказала она.

Мужчины подъехали точно в восемь. Он очень хотел поцеловать маму, но всё-таки не стал. Она провела рукой по его волосам, очень быстро, и ушла в дом, не помахав ему на прощанье.

— Замечательно выглядит, — сказал один из мужчин. — Он-то никогда не выкажет страха. Он такой же, как его отец. Хуан Оливар рассказал мне однажды, что боялся всю жизнь. Даже до двенадцати. Он боялся, как все, но разница в том, что он никогда этого не показывал. Ни единого раза.

Маноло слушал, поражённый. Почему они так долго ждали? Если бы он только знал это о своём отце! Если бы он только знал, что отец тоже боялся! Может быть, в конце концов, его собственный страх не имеет под собой почвы. Может быть, всё закончится хорошо; он даже сумеет сражаться не хуже, чем впервые сражался его отец.

Но на самом-то деле от надежды и знания не было никакой пользы. Да, страх его отца столь же реален, как и его собственный, но это не уничтожило ни невыносимую сухость, ни тугой узел ужаса в животе, ни ощущение, что он не любит корриду.

— Каждого тореро парализует страх, — сказал другой мужчина.

— До и после, но не во время сражения, — Маноло услышал, как опять заговорил Хуан. Мужчины рассмеялись.

— Он говорит, не во время сражения, — смеясь, повторил один из них. — Многих парализует именно что во время, и куда сильнее, чем до или после.

— Многих, но не лучших, — сказал Хуан, и мужчины снова засмеялись, потому что мальчик так серьёзен и уверен в себе.

— Что ты-то знаешь про всё это, про страх, тореро и про всё остальное? — спросили они.

— Я знаю то, что чувствую.

— Не похоже, чтоб ты боялся.

Теперь засмеялся Хуан.

— Ещё как! Я волнуюсь больше, чем когда бы то ни было, но и боюсь тоже.

— По голосу не скажешь, — настаивали они.

— А вы попросите меня сплюнуть, — улыбаясь, сказал Хуан.

Мужчины не спросили, почему он, Маноло, так молчалив. Они оставили его в покое, беседуя об Эмилио Хуаресе, единственном профессиональном тореро, который будет на тъенте, и о коровах, которых будут пробовать. Они не упоминали о его быке, но Хуан спросил про него.

— А какой у Маноло будет бык, вы знаете?

— Трёхлетка.

— Вы его видели?

— Да, видели.

— Как он выглядит?

— Прекрасный зверь. Да, прекрасный.

— А рога?

— В самый раз. Ну в точности в самый раз! Не слишком широко расставлены и не слишком сдвинуты. Достаточно большие, но не чересчур. В точности как надо.

— Маноло! Очень хорошие рога, ты слышал?

— Звучит неплохо, — сказал Маноло и удивился, что голос у него спокойный и совершенно обыкновенный. Он поистине чудом произнёс эти слова, хотя что-то его душило.

— Он сможет его убить? — спросил Хуан.

— Само собой! — ответил один из мужчин. — Граф вырастил этого быка специально для Маноло. Конечно, убить он тоже сможет. Правда, Маноло?

— Откуда же я знаю? — улыбаясь им, отозвался Маноло.

— Откуда он знает? — рассмеялся один из мужчин. — Откуда ты знаешь, кем был твой отец?

— Прочитал в газетах, — ответил Маноло. Все рассмеялись шутке и принялись хлопать его по плечам.

Дорога была грунтовой, и старая машина, чья молодость давно прошла, подпрыгивала на ней. Маноло смотрел в окно на плоские каменистые земли с одной стороны и на оливковые поросли с другой. Они уезжали от гор навстречу низко висящему солнцу. Что за чудесная страна, подумал Маноло, и какая прекрасная земля. Как знать, увидит ли он её снова? «Если можно, — молился он, — не дай мне потерять зрение. Пусть ногу или руку, только бы не глаза».

— Сегодня опробуют восемь коров, — сообщил один из мужчин.

— Сразу будет Маноло с его быком, или сначала коров опробуют? — спросил Хуан.

— Граф сказал, что сперва будет сражаться Маноло.

Значит, вот оно как. Маноло тихо слушал. Всё случится быстрее, чем он думал.

— Граф решил, что так лучше всего. А потом Маноло сможет проделать пару выпадов с коровами, если захочет.

— А с его быком будут работать пикадоры ? — спросил Хуан.

— Пикадора не будет, — ответил один из мужчин. — Животному только три года. Если с молодым быком правильно сражаться, он готов к поражению, это нетрудно.

— С быком Хуана Оливара пикадоры поработать собирались, да только он не захотел. Он отослал пикадора. Маноло сможет сделать то же самое — блестяще сражаться с животным и убить его без пикадора.

— Бык прольёт кровь один только раз. Как и должно быть.

— Самая важная — последняя часть, фаэна. Если хорошо сражаться с мулетой, то любой бык, даже шестилетка, будет готов к закланию. Он опустит голову, когда тореро закончит.

— Маноло всё это сможет. Сможет сражаться правильно и с плащом, и с мулетой. Он и не хочет, чтоб было по-другому.

Да, неожиданно понял Маноло, он не хочет, чтоб было по-другому. Должно быть всё совсем как у отца. Если уж надо пройти через это, то в точности как отец. И тут он уверился, что Богоматерь Доброй Надежды ответит на его молитву. Она даст ему отвагу. Может быть, из-за этой отваги ему придётся умереть. Но он сделает всё, как делал его отец.

— Тебе, небось, не терпится узнать, — говорил один из мужчин Хуану, — разрешит ли тебе граф сделать выпад-другой.

— Думаете, разрешит? Вы правда так думаете?

— Это ты, должно быть, так думаешь, — сказал мужчина, — раз пришёл со своей мулетой. И раз уже рассказал нам, как боишься.

— Да я просто так её взял, на всякий случай.

— А с плащом ты не работаешь? — спросил другой.

— У меня его нет.

— А пробовал с плащом когда-нибудь?

— О, да! Я умею проделывать вероники, но больше ничего. Только вероники и полувероники.

— Совсем как Хуан Оливар!

— Это потому, что мне редко удавалось, с плащом-то.

— А где ты тренируешься?

— С быками.

Они не поверили и засмеялись.

— Редко, — повторил Хуан, — но почти всегда с быками. Я только один раз попробовал пару выпадов без быка.

— Где же ты с ними сражаешься?

Хуан заколебался.

— На пастбищах, — сказал он наконец. — Но только с племенными быками. Других я ни за что не выбираю.

Они снова рассмеялись.

— Клянусь, это правда! Я только однажды проделал несколько выпадов с быком, предназначенным для боя. И только однажды прыгнул к чужому быку на арену.

— Хорошо. Надо будет посмотреть, что ты можешь.

— Но этого быка пробовать не вздумай! С ним Маноло должен сражаться один. Он принадлежит ему целиком и полностью. К нему даже Эмилио Хуарес не прикоснётся.

Очень твердо они это сказали. Решительно и гордо. Маноло понял. Это будет только его бык. Ничей больше. Как там они сказали про рога? Большие, но не слишком, в самый раз. В самый раз — это насколько близко? Он будет так близко, как только можно, так близко, что люди ахнут. Трудно заставить шестерых мужчин ахнуть. Трудно понравиться им. Но теперь он был уверен: он будет достаточно хорош, чтобы они были счастливы. Вот только — если так и будет, если они будут горды и счастливы, и если он каким-то чудом выживет, придётся ли ему проделывать то же самое ещё раз? Скоро ли? Это была новая мысль; он никогда ещё не заглядывал дальше первого боя. И сейчас удивлялся, почему до сих пор ему не было понятно — это не конец. Как там сказал Хуан? Вся Испания ждёт, когда родится тореро. Одним-единственным боем не ограничишься.

Теперь он мог видеть ворота фермы, а за ними — круг бычьей арены.

Глава 15

Он не ожидал, что народа будет так много. Люди наполняли гостиную, но её высокий потолок не казался от этого ниже. Они стояли группами, а некоторые сидели на массивных креслах или кушетках. Все — а было их около сотни — были в охотничьих костюмах; Маноло мрачно подумал, пришли ли они сейчас с охоты или как раз на охоту собираются.

Он рассматривал стены большой комнаты, фотографии лучших быков графа и пять бычьих голов над гигантским камином и возле него. Он хотел бы постоять в этой огромной комнате один. Тогда ему, наверное, понравилось бы это место.

Граф подошёл к нему, приветственно протягивая тонкую костистую руку.

— Маноло! Мы все тебя ждали.

Когда граф возвысил голос, чтобы представить сына Хуана Оливара, он видел только плывущие очертания улыбающихся лиц. Маноло казалось, что ни один из его снов не был так мало похож на явь. Ноги несли его от гостя к гостю — и ничего не чувствовали; незнакомые руки сжимали его пальцы — он не чувствовал и этого. Тугой узел, который когда-то был его желудком, и пробка в горле — вот они были всегда; как если бы он родился и жил всю жизнь с этими двумя ощущениями.

Наконец граф представил его исхудалому сеньору в инвалидной коляске.

— Это Альфонсо Кастильо.

Знаменитого комментатора корриды никогда не фотографировали. Маноло часто пытался представить, как же он выглядит. Он думал — этот человек великан, больше чем человек и разве что немного меньше, чем бог. Только глубокие глаза Кастильо отвечали этому представлению. Его тело, прикрытое одеялом, было, похоже, сильно изломано, но Маноло никогда не слышал, что Кастильо калека. Они не поздоровались за руку; руки Кастильо остались лежать у него на коленях.

— Как странно, что ты здесь, — сказал он без улыбки, и странные глаза его смотрели сурово. — Я думал, в последнюю минуту город Арканхело воздержится от попытки повторить историю таким бессмысленным образом. Но ты здесь, где по справедливости место только призраку твоего отца.

— Почему бы мальчику не быть здесь? — Эмилио Хуарес подошел к ним и положил руку на плечо Маноло. — Тьенты — не для призраков, они для мальчишек вроде Маноло, для мальчишек, долго ждавших, чтобы доказать, как они храбры.

— Озаботился ли кто-нибудь, — Альфонсо Кастильо не спрашивал о ком-то определённом, а бездонный его взгляд был всё ещё устремлен на Маноло, — озаботился ли кто-нибудь спросить мальчика, хочет ли он быть здесь? Сдаётся мне, мы взяли на себя то, что принадлежит только Богу: играть человеческой судьбой. Но и Бог не попирает свободной воли.

Эмилио Хуарес улыбнулся и, склоняясь к уху Маноло, прошептал:

— Ты как? Счастлив и немного испуган, верно?

— Альфонсо! — запротестовал граф. — Зачем тебе спрашивать, хочет ли мальчик быть здесь? Ты только посмотри на него! Он, как и все, ждал этого дня.

Граф обнял Маноло за плечи.

— Пойдём со мной в кабинет, я хочу показать тебе кое-что. Идём с нами, Альфонсо!

— Не хотел бы я это пропустить, — мрачно пробормотал Кастильо и, отказавшись от предложения графа покатить коляску, направил её к резным двойным дверям. Граф и Маноло пошли за ним.

Граф раздвигал большие двери, когда Хуан Гарсия подошёл к инвалидной коляске.

— Сеньор Кастильо, — робко начал мальчик.

— Что? — нетерпеливо спросил Кастильо.

— Я… я бы очень хотел… пожать руку величайшему из комментаторов.

— Кто ты?

Граф обернулся к Маноло и тоже спросил, что это за мальчик.

— Он мой друг, Хуан Гарсия, — Маноло впервые заговорил с тех пор, как вошёл в дом графа. — Вы мне разрешили привести его.

— Вы обо мне не слышали, — сказал Хуан сеньору Кастильо и густо покраснел.

— Но безусловно ещё услышу, — Кастильо улыбнулся, и улыбка осветила его изможденное лицо. Он больше не выглядел суровым и таинственным. — Ты когда-нибудь станешь великим тореро ?

— Если есть на то воля Божья.

Альфонсо Кастильо протянул руку.

— Тогда я желаю тебе Божьей воли.

— Заходите же, — сказал граф, пока Альфонсо Кастильо заезжал в коляске вовнутрь. — Я закрою двери.

За закрытыми дверями в комнате оказалось совсем темно. Граф подошел к окну и потянул за шнур занавесей. Когда те раздвинулись, луч света озарил камин и картину над ним. Маноло раскрыл рот от неожиданности. На картине был мальчик, в точности похожий на него.

— Это твой отец, — сказал граф, — на этой самой ферме, со своим первым быком. Художник по памяти нарисовал, а память у него была великолепная.

— Не восхищайся тем, как близко к быку стоит твой отец, — сказал Кастильо, пододвигая коляску ближе к картине. — Или изяществом, с которым он направляет зверя мулетой. Я хочу, чтоб ты посмотрел на лицо твоего отца. Что ты видишь?

Маноло поднял глаза к лицу мальчика. Теперь он видел, что оно не совсем как его. В нём было что-то большее, чем серьёзность, большее, чем сосредоточенность или страх.

— Я вижу, — медленно произнес он, — лицо мальчика… становящегося мужчиной.

— Совершенно верно, и хорошо сказано! — по голосу Кастильо было видно, что он горд ответом. — В тот самый миг твой отец оставлял детство позади. И он был счастлив, что мог сделать это в двенадцать. Он не просто становился тореро, он принимал на себя ответственность мужчины.

Граф показал на противоположную стену.

— Это голова быка, которого убил в тот день твой отец.

Гигантская голова чёрного быка смотрела свысока на Маноло. У неё были длинные острые рога; открытые глаза стеклянно блестели. «Она слишком большая, — подумал мальчик, — она такая же, как голова Пататеро». Но глаза этого быка были другими, не такими страшными, как глаза отцовского убийцы.

— Его звали Касталон, — сказал граф. — Твоего сегодняшнего быка зовут Касталон Второй. Он столь же великолепен, как и этот. И я полагаю, он заслужил ту же участь. Великой фаэны великого тореро.

Маноло глядел в пол и знал, что граф ждёт ответа, ждёт заверения, что он, Маноло, приложит все усилия, чтобы… Но ничего такого он не скажет.

— Не будете ли вы так любезны оставить нас наедине?

Это сказал Кастильо. Маноло не поднимал головы и не видел, как граф вышел. Но вот когда Альфонсо Кастильо заговорил, голову он поднял.

— Не должно быть другой участи храброго зверя, кроме благородной смерти после благородного поединка. Но с человеческой судьбой не так. Человек не похож на сражающегося быка. Жизнь человека должна быть не только борьбой, но и отданием себя, и любовью. Человеческая жизнь — это многое. Прежде чем станешь мужчиной, ты можешь выбирать из множества вещей: поступить правильно или неправильно; сделать, как хочешь ты или как хотят окружающие; быть верным себе или нет.

Впервые с тех пор, как проснулся, Маноло почувствовал реальность того, что слышал и видел. Нет, страх не оставил его, он всё ещё сидел внутри, но разум его работал. Он повторил про себя последние слова Кастильо. Мама сказала почти то же самое, когда говорила об отце.

— Никто, кроме твоего отца, не узнал, почему я на самом деле сижу здесь, в этом кресле, а не стою рядом с тобой, — голос Альфонсо Кастильо смягчился и больше не казался хриплым. — Около десяти лет назад тореро, утверждавший, что я разрушил его карьеру своими отзывами, вызвал меня сразиться с быком. Я мог бы отделаться от него шуткой. Сперва я так и сделал; а потом засомневался, был мой отказ от вызова проявлением ума или же трусости. Я был на пути к скотоводческой ферме, где хотел найти ответ, когда моя машина слетела с дороги. Наверное, авария случилась из-за того, что я боялся грядущей встречи с быком. Размышляя о том, чтобы встать лицом к лицу со зверем, я открыл для себя, как силён бывает страх. Когда я писал о матадорах, то понимал — они боятся попасть на рога, боятся смерти, но думал, что люди они смелые, поскольку могут подчинить себе страх, изгнать его прочь из разума и свободными делать своё дело. В тот день, из-за аварии, я не смог узнать, способен ли я на такое. Но с тех пор я встретил другие страхи, в самых разных ситуациях. С тех пор я выяснил, что нельзя путать мужество и храбрость с бесстрашием. Настоящая храбрость, истинное мужество — в том, чтоб действовать вопреки страху, зная страх.

Пока Альфонсо Кастильо говорил, он смотрел на портрет Хуана Оливара. Сейчас он повернулся к Маноло.

— Но я не собирался говорить о себе. Я хотел дать тебе совет. Взрослые вечно их дают, профессиональный риск такой. Не позволяй на себя давить. Если ты честен с собой, то сам на себя надавишь. Но только если это будет для тебя по-настоящему важно. Я хорошо знал твоего отца, возможно, лучше всех, кого он называл друзьями. Будь он жив, я уверен, тебя бы здесь сейчас не было. Он бы понял, что ты не слепок с него, и ты бы тоже об этом знал. Не думаю я, что ты хочешь быть матадором. Я не считаю, что ты такой же, как твой отец. Будь собой, и если ещё не знаешь, кто ты, жди, пока не узнаешь. Не позволяй никому принимать решения за тебя.

— Мальчик, с которым вы познакомились, Хуан Гарсия, — вот он бы всё сделал, чтобы стать тореро.

— Я прочел это на его лице.

Кастильо ждал, чтобы Маноло ещё что-то сказал, но теперь в этом не было нужды. Ему показалось, что неожиданно исчезла тяжесть, которую он так долго нёс, пока она придавливала его к земле. И ещё он знал, что люди, пришедшие увидеть его, одетые в охотничьи костюмы, будут сегодня на охоте. Но дичь достанется не им, а ему, Маноло Оливару.

— Спасибо, — благодарно выдохнул Маноло, — спасибо вам, сеньор Кастильо, что помогли мне принять решение.

— Каким бы оно ни было, я чувствую, что оно верное, — ответил Альфонсо Кастильо, сжимая руку Маноло. — Помни, — добавил он, — в конце концов всё происходит между тобой и Богом.

Прежде чем покинуть комнату, Маноло поднял глаза на портрет своего отца и подумал, что, может быть, сегодня он тоже станет мужчиной.

Они шли через мощёный двор к загородке, окружавшей бычью арену. Лёгкий ветерок шевелил листья старых клёнов, окружавших двор и выстроившихся вдоль дороги в город. Странно, думал Маноло, насколько ярче кажется небо, насколько теплее — лучи солнца на спине. Страх, хоть он и был там же, где раньше, больше не сковывал его.

Эмилио Хуарес и Маноло шли бок о бок по песку и вместе проскользнули за бурладеро.

— Славный зверь, — сказал Эмилио Хуарес.

Маноло посмотрел на тройной ряд ярусов, заполненных людьми в охотничьих костюмах. Граф и Альфонсо Кастильо сидели в первом ряду, в центре. Хуана, тоже в первом ряду, со всех сторон окружали шестеро мужчин, и лица их были напряжены в волнующем ожидании. Сбоку, отделённый от других несколькими пустыми местами, сидел старый доктор. Лицо его, в отличие от других, выглядело усталым.

Не было никакого сигнала, просто загремела цепь, и Маноло увидел распахнувшиеся ворота и зияющую черноту за ними. Он выскользнул наружу, крепко держа плащ, и ноги, уже больше не цепенеющие, понесли его к центру арены.

— !Ehe, toro!

Зверь пулей вылетел из темноты, сияя на солнце чёрной кожей, и копыта его гремели гораздо громче, чем стучало сердце Маноло. Он проделал веронику и знал, что сделал её правильно, еще до того, как зазвенело «оле!» Он был очень близко, и плащ медленно и чисто прошёл как раз перед бычьей головой. «Рога-то у него есть?» — подумал он в ту секунду, когда бык разворачивался и нацеливался вновь. В следующее мгновение он их увидел, увидел, как они, длинные, гладкие и серые, почти прикоснулись к пурпуру плаща, и не знал, кричат люди одобрительно или нет. Но на третьей веронике он вновь услышал их, пока стоял, опустив руки, а бычий профиль находился прямо перед его глазами, и очень близко. Ещё трижды, каждый раз ощущая красоту того, что он делал, Маноло дал быку слегка задеть себя, вслушиваясь в бычье дыхание, вырывающееся из широких ноздрей, чувствуя, как копыта колеблют землю под ними обоими. А потом, с ласковой нежностью, он дал плащу взмыть и спланировать вниз позади него в полуверонике, от которой зверь застыл за его спиной.

Люди были на ногах, хлопали и кричали, в то время как он смотрел на них. Их лица расплывались, и он не понимал, есть ли слезы у него в глазах. Он отошёл от отдыхающего быка, решив сделать несколько фасонных выпадов, которые всегда так хорошо удавались ему. Он проделал пять чикуэлин, а потом шесть реболер, и народ кричал от восторга. Теперь и он кричал, любя легкость, с которой повиновалось ему тело, любя зверя, так легко подчинявшегося соблазну движений плаща. А когда он закончил, и бык замер на песке после новой точной и безукоризненной полувероники, он гордо прошёл к бурладеро за своей мулетой под аплодисменты и крик, держа голову очень высоко, а спину — очень прямо.

— Великолепно! — сказал Эмилио Хуарес. — Ты был великолепен.

Он вручил Маноло деревянную шпагу и мулету. У Маноло задрожали руки, когда он сунул шпагу под красную ткань.. Это ему не понравилось, и он надеялся, что Эмилио ничего не заметил.

— Покажи им великую фаэну, — сказал Эмилио, хлопая его по спине.

«Проделаю несколько прямых приёмов, со шпагой и без, — подумал Маноло, — и ничего другого, а их я сделаю хорошо». Но, когда он выбегал, ему казалось, что его колени подгибаются. Он вспоминал свои трудности с мулетой. Очень уж сложные выпады. Никогда у него не получалось как надо. Ни разу за все те ночи. Значит, теперь он узнает. И так всё и будет, как он решил, когда был там внутри с Кастильо. Если всё получится, он станет матадором; не потому, что все этого хотели, но потому, что хочет сам. Но если он поймёт, поймёт, пока будет сражаться с быком, что не этого он хочет, тогда он скажет всем. Он не даст принудить себя к тому, чего не желает. Никто не сможет сказать, что он не пытался. И сам он будет знать, что храбр.

«!Ehe, toro!» Он хотел прокричать это, но получился шёпот. «!Ehe, toro!» — повторил он, теперь уже погромче, но это не было похоже на первый радостный возглас, на возглас плаща.

Когда бык двинулся, Маноло попробовал сменить руки; лучше не пытаться левой, а работать правой. Он подумал, что расстояние нужно бы побольше; но зверь уже почти столкнулся с ним. Он отскочил, не сделав выпада, и с удивлением увидел, что мулета больше не в его руке, а на рогах у быка. Выбежал Эмилио Хуарес, снял её с рогов и что-то крикнул Маноло.

«Бесполезно, — подумал Маноло, собрав всю силу воли, чтобы заставить усталые ноги передвигаться в сторону Эмилио. — Теперь начнётся обман». Он это видел. Он доказал себе, что может быть тореро, но недостаточно хорошим для фаэны; да он и не хотел, чтоб было иначе. Когда бык пронёсся мимо него, он не тронулся с места, но выпад получился дёрганый, слишком краткий. Бык очень быстро развернулся, а Маноло ещё не был готов. Всё, что он сейчас смог, было нелепое движение руки, заставившее бычью шею тяжело повернуться к земле.

Настало время принять решение. Или он продолжит обманывать их и себя, или поступит как должно, — теперь он знал, как. Он был точно под зрительскими местами. Он поднял глаза на графа, потом на Кастильо, и с Кастильо он заговорил:

— Я не буду сражаться с этим быком. — Сильный и громкий голос казался Маноло чужим. — Я не такой, как отец. Я не хочу становиться тореро.

— Маноло! — воскликнул граф. — С плащом ты был великолепен! Может быть, тебе надо слегка потрудиться над мулетой, но это легко исправимо. Продолжай, мальчик. Ты будешь очень хорош.

— Нет, — сейчас Маноло был совершенно уверен. — Если бы я всё же стал матадором, то был бы как Великолепный, но тот, по крайней мере, любит корриду, а я нет. Я не буду продолжать, потому что не хочу вас обманывать. Вы пришли посмотреть, как рождается тореро. Здесь сидит мальчик, который может стать таким же замечательным, каким был мой отец. И его тоже зовут Хуан.

Он не попросил разрешения графа, а просто шагнул в сторону Хуана.

— Бык твой.

— Маноло… — запротестовал граф. Потом он взглянул на Кастильо и снова на Маноло, и холодно сказал:

— Хорошо, пусть мальчик сражается.

Слезы катились по щекам Хуана, когда он спрыгнул на арену. Его лицо виделось Маноло совсем расплывчатым, потому что в его глазах тоже стояли слезы.

Повернувшись, он взглянул на шестерых мужчин, ожидая ясно увидеть на их лицах гнев и разочарование. Но даже если в первое мгновение они и чувствовали себя именно так, то сейчас всё переменилось. Потому что на арене был Хуан, и мужчины смотрели, затаив дыхание, как он окружил быка великолепной серией натуралес. Они, как и все, были на ногах. В ограждении разносились крики «оле!»

Маноло медленно прошёл к пустым местам. Старый доктор знаком велел ему сесть.

— Теперь, — резко сказал доктор, — у тебя будет время приходить после школы ко мне в клинику. Мне пригодилась бы помощь.

— Да, я бы хотел….

— Ты не смог меня обмануть, — сказал доктор, и его сморщенное лицо впервые осветилось улыбкой. — Я знал, что ты не тореро. Но я подумал, увидев тебя всего лишь раз, что доктор из тебя мог бы выйти прекрасный. Ты ведь тоже так думаешь, правда? И знаешь, что я хочу тебе помочь.

— Да, сеньор, — впервые за долгое-долгое время Маноло тоже улыбнулся.

— Не думай, что станешь врачом без мытья полов и вынесения горшков. Сперва ты это и будешь делать. Для учёбы нужно время. И тяжкий труд.

— Я знаю.

Потом они с доктором молча смотрели, как четырнадцатилетний Хуан Гарсия и бык Касталон Второй творили историю корриды. Когда Маноло смотрел на них, ему было грустно, но ревности он не чувствовал. Грустно, потому что очень красивым оказалось то, что совершалось на жёлтом песке, а он не был частью этой красоты. Но ревновать незачем — ведь он твердо знал, что будет делать в жизни. Жизнь его отца, коррида, навсегда останется его частью, как и прежде, но по-иному, чем задумывал кто бы то ни было.

Словарик

АЛЬГВАСИЛ (alguacil) — верховой распорядитель корриды. Он выезжает на арену впереди матадора и его помощников, открывает корриду и передаёт матадору распоряжения председателя. Альгвасилы всегда одеты в костюмы времён короля Филиппа Второго (XVI век).

АЛЬТЕРНАТИВА (alternative) — торжественная церемония, в процессе которой новильеро становится матадором.

БАНДЕРИЛЬЯ (banderilla) — деревянная палка со стальным остриём, больше полуметра в длину, украшенная цветной бумагой. Когда с арены уходят пикадоры, перед тем, как матадор начнет работать с мулетой, их втыкают в холку быка. Бандерилий всего шесть, вонзают их парами; это делает или сам матадор, или один из его бандерильеров.

БАНДЕРИЛЬЕРО (banderillero) — член команды матадора, в чьи обязанности входит втыкание бандерилий. На настоящей корриде каждому матадору помогают трое бандерильеров.

БУРЛАДЕРО (burladero) — деревянный щит для защиты тореро у ограждения арены.

ВЕРОНИКА (veronica) — наиболее классический приём с плащом. Именно он показывает искусство тореро. Плащ держат обеими руками и поводят им перед быком.

ГАНАДЕРИЯ (ganaderia) — ферма, где разводят боевых быков.

ГАОНЕРА (gaonera) — выпад с плащом, названный в честь мексиканского тореро Гаоны, который впервые использовал его. Это один из способов отвлечь быка от лошади или упавшего человека. Подманивая быка, тореро держит плащ за спиной.

КАЛЬЕХОН (callejyn) — проход между заграждением арены и трибунами. Во время корриды здесь имеют право находиться только члены квадрильи, владельцы быков и журналисты, особенно фотографы.

КАНТЕ ХОНДО (cante jondo) — букв. «глубокое, глубинное пение» — старинный андалузский стиль народной песни, предтеча фламенко.

КВЕРЕНСИЯ (querencia) — часть арены, которую бык выбирает своей территорией и принимается защищать. Часто это то место, где бык впервые пролил кровь. Бык время от времени возвращается к своей кверенсии на протяжении сражения, а иногда просто отказывается её покидать.

КОРРИДА (corrida de toros) букв. «бег быков» — торжественное сражение с быками, подчинённое строгим правилам. В настоящей корриде участвуют быки не моложе четырёх лет. Коррида делится на три части, или терции: работа с плащом, с бандерильями и с мулетой.

КОСТЮМ СВЕТА (traje de luces) — роскошно расшитый костюм, в котором сражается матадор.

КВАДРИЛЬЯ (cuadrilla) — общее название для всех, кто помогает матадору: бандерильеров, пикадоров и оруженосца.

МАНЗАНИЛЬЯ (manzanilla) — легкое сухое андалузское вино, традиционно связанное с корридой.

МАРИПОСА (mariposa) по-испански «бабочка». Приём, при котором плащ держат над плечами, как крылья, подманивая быка то одним, то другим его краем. Используется, как и гаонера, чтобы отвлечь быка от упавшего тореро или от лошади.

МАТАДОР (matador) — главный тореро, прошедший альтернативу, который находится на арене на протяжении всего сражения и в конце его убивает быка.

МОНОСАБИОС (monosabios) — букв. «мудрые обезьяны» — служители бычьей арены.

МУЛЕТА (muleta) — кусок красной фланели на деревянной палке, который используется в третьей, завершающей части корриды — фаэне.

НАТУРАЛЬ (natural) основной приём работы с мулетой. Его проделывают левой рукой, держа шпагу за спиной. Он очень опасен, потому что бык находится гораздо ближе к тореро, чем при других приёмах.

НОВИЛЬЯДА (novillada) — бой молодых, трёхлетних быков (novillos). В них обычно участвуют молодые и начинающие тореро.

ОЛЕ! — возглас одобрения.

ПАСОДОБЛЬ (paso-doble) — особая танцевальная мелодия, которую исполняют на корридах.

ПИКАДОР (picador) — верховой помощник матадора, вооружённый пикой. Участвует во второй терции корриды.

РЕБОЛЕРА (rebolera) — приём, завершающий серию вероник, или отвлекающих выпадов. Матадор обвивает плащ вокруг себя и заставляет быка замереть на месте.

САЭТА (saeta) — сольное песнопение, уходящее корнями в Средние века и содержащее следы арабского влияния. Саэты поют, когда проходит процессия со статуей Христа или Богоматери, — чаще с балконов, но иногда и прямо на улице.

ТЬЕНТА (tienta) — процедура проверки молодых бычков и тёлок. При этом храбрость быков проверяют только верховые-пикадоры, а храбрость коров — также и пешие тореро. Во время тьенты владельцы определяют, каких животных оставить на племя, а также посылать ли бычков на новильяду или дождаться, пока они дорастут до настоящей корриды.

ТОРЕРО (torero) — так называют любого человека, сражающегося с быками, — то есть и пикадора, и бандерильеро, и начинающего, участвующего в новильяде. Но когда говорят «это великий тореро» — имеют в виду только матадора.

ФАЭНА (faena) — третья, заключительная и самая важная часть корриды, во время которой матадор работает с мулетой.

ФИЕСТА (fiesta) — городской праздник, продолжающийся несколько дней подряд, обычно в честь дня памяти святого покровителя города.

ФЛАМЕНКО (flamenco) — андалузский танец.

ЧИКУЭЛИНА (chicuelina) — выпад, изобретённый матадором Чикуэло (Крошкой). При чикуэлине бык проходит не перед тореро, а сбоку от него.