/ Language: Русский / Genre:sci_history,

Северная Аврора

Николай Никитин


Никитин Николай

Северная Аврора

Николай Никитин

Северная Аврора

Военно-историческая повесть о событиях 1918-1920 гг.

об англо-американской интервенции на Севере.

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Жаркая синяя мгла повисла над городом. Деревья стояли неподвижно, будто чугунные. Близость Невы не освежала раскаленного воздуха. Догорало солнце. Его лучи, проникая сквозь густую листву Александровского сада, освещали часть огромной Дворцовой площади и отражались в окнах Главного штаба.

На гранитном фундаменте этого полуциркульного здания, в котором размещался сейчас военный комиссариат Северной коммуны, были расклеены плакаты: "Записался ли ты добровольцем?"

У заглохших цветников Александровского сада, на аллеях, у лениво бьющего фонтана и у памятника Пржевальскому не видно было гуляющих. Тишину нарушали только выкрики военной команды. Возле Адмиралтейской арки усатый матрос обучал пешему строю группу молодых военных моряков. Ласточки с пронзительным свистом носились над пахучими липами.

Даже этот безобидный птичий гомон казался тревожным худощавому, узкоплечему юноше, сидевшему на садовой скамейке. Андрей Латкин так исхудал за зиму, что старенький китель защитного цвета болтался на его плечах, как на вешалке. Но студенческая фуражка с зеленоватым, выгоревшим верхом и синим околышем все-таки была лихо заломлена на затылок.

Все в мире сейчас представлялось Андрею зыбким и ненадежным: увлечение наукой (он учился на математическом факультете), личные интересы, судьба матери, оставшейся в занятом немцами Пскове. Будущее казалось ему особенно тревожным, как только он отвлекался от своих собственных дел и задумывался над тем, что происходило в стране.

Шло тяжелое знойное лето 1918 года.

Немцы разбойничали на северо-западе России и на Украине. Обманутые агентурой Антанты, легионы чехословаков, бывших военнопленных, были использованы ею в момент мятежей на Волге и в Сибири. Белогвардейские генералы, купленные Америкой, Англией и Францией, шли войной против Советов. В Мурманске еще весной высадились англичане.

Тучи войны сгустились не только на юге, востоке и западе. И здесь, на севере, уже заволакивался горизонт. Выехать из Петрограда и въехать в него можно было только по специальным пропускам. Город был отрезан от основных продовольственных, сырьевых и топливных районов страны. Рабочие получали по осьмушке хлеба на два дня.

Но, несмотря на все трудности и лишения, молодой, революционный Питер жил напряженной, кипучей жизнью. Здесь, в Петрограде, так же, как и в Москве, Ленин и Сталин создавали Красную Армию - великую армию борцов за счастье народа.

Пролетарский Питер смело глядел в лицо врагу. В эту тяжелую пору питерские рабочие по зову партии большевиков вернулись к своим станкам, чтобы снова наладить военную промышленность. На заглохшей было Выборгской стороне ожили заводы. Оживилась и Невская застава. Задымили фабричные трубы в Московско-Нарвском районе. И старые, прославленные пушечные мастерские Путиловского завода вновь стали выпускать орудия и железнодорожные батареи.

Питерские рабочие думали только об одном; дать как можно больше патронов, снарядов, оружия и одежды бойцам Рабоче-Крестьянской армии.

Первыми шли в эту новую армию представители закаленного в октябрьских боях питерского пролетариата. Над воротами казарм ярко горели ленинские слова: "Победа или смерть!" Казармы наполнялись вооруженными людьми в косоворотках, кожаных куртках и рабочих блузах...

Андрей Латкин также решил вступить в один из создававшихся красноармейских отрядов. Вчера ему удалось встретиться с комиссаром Павлом Игнатьевичем Фроловым.

Комиссар настороженно и недоверчиво оглядел узкоплечего юношу в студенческой фуражке.

- Имейте в виду, товарищ, - сказал комиссар, - нам, быть может, придется сражаться не только с немцами, но и с нашими бывшими "союзниками". Вы, конечно, знаете, что происходит в Мурманске...

- Знаю, - ответил Андрей. - Я ко всему готов. Я не могу сидеть сложа руки в этот страшный час. Я буду сражаться, не щадя своей жизни, там, где мне прикажет советская власть!

Комиссар, видимо, остался доволен этим ответом. Во всяком случае, через час Андрей был принят в число бойцов первого отряда, именовавшегося "отрядом Железной защиты".

Отряд стоял на Фонтанке, в Проходных казармах. По распоряжению комиссара Андрей Латкин был назначен культработником, но такой должности в отряде не имелось, и Андрея условно приписали к команде разведчиков, которую возглавлял Валерий Сергунько, восемнадцатилетний паренек, питерский рабочий и красногвардеец. Сергунько знал о том, что Латкин приписан к нему временно, но, принимая от него документы, сделал вид, что ему ничего не известно.

- О гранате понятие имеешь? - спросил Валерий, окинув строгим взглядом щуплую фигуру стоявшего перед ним студента.

- Нет.

- А из винтовки стрелять тоже, поди, не умеешь? - Не умею, чистосердечно признался Андрей. Валерий обернулся к сидевшему на голых нарах пожилому широкоплечему бойцу с круглым, добродушным лицом:

- Видал, Жарнильский? Пожилой боец, ничего не ответив, беззлобно ухмыльнулся.

- Ну, ничего... Научим! - важно заметил Сергунько, поигрывая озорными глазами. Он взглянул в документы Андрея: - Латкин? С этой минуты будешь подчиняться мне.

- Есть! - коротко отозвался Андрей. Ему хотелось, чтобы ответ прозвучал лихо, как у заправского солдата, но, видимо, это не вышло, потому что Сергунько переглянулся с Жарнильским и чуть заметно усмехнулся.

Андрей невольно покраснел, нахмурился и твердо решил, что никуда из команды разведчиков не уйдет и никакой культработой заниматься не будет.

Все это было вчера. А сегодня Андрей Латкин уже сопровождал комиссара Фролова, отправившегося в военный комиссариат Северной коммуны за получением срочных инструкций. После разговора в комиссариате Фролов намеревался побывать в Смольном. Андрея он взял с собой для связи, на всякий случай, так как телефоны в казармах не действовали.

Сидя в саду и дожидаясь комиссара, Андрей следил за людьми, выходившими из углового подъезда Главного штаба. Солнце уже закатилось. Небо слегка потускнело. Приближалась белая ночь.

На каменной лестнице Главного штаба горела одинокая электрическая лампочка. Несмотря на летнюю жару, в здании штаба было холодно, как в старинной замковой башне.

Фролов долго ходил по темным коридорам, пока, наконец, не добрался до приемной. Здесь было почти так же темно, как в коридорах. Настольная лампа под зеленым канцелярским колпаком не могла осветить эту огромную комнату, Из-за письменного стола навстречу Фролову поднялся жилистый и стройный молодой человек в длинном френче офицера царской армии, но, разумеется, без погонов. Волосы его были аккуратно расчесаны на прямой пробор.

Фролов протянул свои документы.

- Прием окончен, - устало сказал молодой человек. - Из какой части?

- Из первого отряда "Железной защиты". Комиссар Павел Фролов.

- Товарищ Семенковский занят.

- Он меня вызывал. Я явился точно. Как было указано.

- Присядьте, - сказал адъютант. - Я доложу. Вдоль стен были расставлены массивные старинные

кресла. Фролов сел. Окна приемной, обрамленные тяжелыми зелеными шторами, выходили на Дворцовую площадь.

Адъютант полистал бумаги, затем отложил их в сторону и, закурив, погрузился в чтение какой-то книжки.

Просидев с полчаса, Фролов встал и принялся расхаживать по приемной вдоль длинных и высоких шкафов. За их стеклянными дверцами стояли толстые тома приказов и распоряжений царского военного министерства. Из глубины приемной доносилось тиканье старинных английских часов в. узком, высоком футляре из красного дерева.

Все в этой парадной комнате раздражало Фролова, начиная с неудобных фигурных кресел и кончая портретами нарядных военных XVIII века в роскошных цветных камзолах с кружевными манжетами и с тоненькими, точно карандаши, шпагами в руках. Из некоторых рам холсты были вынуты. "Царей изъяли", усмехнулся Фролов.

Впервые он попал сюда в памятную ночь Октябрьского штурма. Это было всего восемь месяцев назад. Сверкающие золотистым блеском паркеты трещали тогда под каблуками кронштадтцев. Матросы искали тайную радиостанцию штаба Керенского. С тех пор Фролову не пришлось бывать в этом здании. Сейчас его возмущало, что вылощенный адъютант расположился здесь, как дома.

- Когда же Семенковский меня примет? - нетерпеливо спросил он. - Целую ночь мне ждать, что ли?

- Илья Николаевич занят, - сказал адъютант. - У него товарищи из Архангельска: заместитель председателя Архангельского исполкома Виноградов и губвоенком Зенькович и еще два штабных генерала.

Фролову показалось, что последние слова были сказаны с особой, почтительной интонацией. "Да уж и ты сам, - подумал он, - не генеральский ли сынок?"

Часы пробили полночь. Часто звонил телефон. Адъютант с видимой досадой отрывался от книги и либо соединял звонивших с Семенковским, либо отдавал распоряжения сам. Все это он проделывал с видом человека, вынужденного выполнять обязанности, которые он глубоко презирает. Кончив очередной телефонный разговор, он тотчас снова принимался за чтение.

Проходя мимо стола, Фролов заглянул в книгу.

- Английская, - пробормотал он, и раздражение его еще усилилось.

- Вы знаете английский язык? - удивленно спросил адъютант.

- Знаю, - нехотя отозвался Фролов.

Из кабинета вышли два посетителя: молодцеватый лысый здоровяк с длинными усами, в полотняной толстовке, в кавалерийских бриджах, обшитых желтой кожей, и седобородый старичок в пиджачной тройке. При виде их адъютант встал и звякнул шпорами. Фролов понял, что это и были штабные генералы. Они прошли, не обратив внимания ни на него, ни на адъютанта.

На столе загорелась сигнальная лампочка. Машинальным движением оправив френч, адъютант Скрылся в кабинете. Вскоре он вернулся в сопровождении еще двух человек. Пропустив их вперед, адъютант обратился к Фролову:

- Илья Николаевич просит вас подождать несколько минут. Он говорит со Смольным. А вас, - он повернулся к людям, только что вышедшим из кабинета, я попрошу тоже немного подождать. Сейчас я принесу железнодорожные литеры.

С этими словами он вышел из приемной.

Фролов с невольным любопытством рассматривал тех, кого адъютант назвал товарищами из Архангельска.

Один из них - человек лет тридцати, в длинном черном пиджаке - был чем-то сильно взволнован. Он вертел в руках черную фетровую шляпу. Затем, положив шляпу на стол и сняв очки в никелевой оправе, он вытер платком свое вспотевшее загорелое лицо с небольшими черными усиками и, обращаясь к другому, резко сказал:

- По существу говоря, он оправдывает Юрьева! Верно, Зенькович?

- Верно, - сдержанно, но с какой-то особенной твердостью в голосе ответил другой.

Это был коренастый, широкоплечий человек. Его манера держаться, аккуратная гимнастерка, туго перетянутая широким кожаным поясом, шаровары защитного цвета, начищенные сапоги, по-солдатски коротко стриженные русые волосы и так же коротко подстриженные усы над упрямо сжатыми губами и, наконец, его властный голос - во всем этом чувствовалась твердость человека, привыкшего командовать. "Военный", - подумал Фролов.

- Это все Троцкий. Он сбил Юрьева... - сказал Зенькович.

- Ну, а сам Юрьев? Что он, младенец? Соску сосет? Не понимает, что делает,? Допустить англичан на Мурманское побережье! Да это все равно, что волка впустить в овчарню. Нечего сказать, хорош председатель Мурманского совета!.. Он, видите ли, верит в то, что англичане действительно хотят помочь России отразить немцев, находящихся в Финляндии и посягающих на советский Север. Да что он, идиот? Нет, он Азеф! Двух мнений быть не может.

- Ты прав, Павлин, - сказал Зенькович, с дружеской улыбкой глядя на своего разволновавшегося спутника. - Но горячиться не надо. Горячка ни к чему.

- Да как можно относиться к этому спокойно?! - воскликнул тот, кого называли Павлином. - Ведь Ленин и Сталин говорили с Мурманском по прямому проводу. Требовали немедленно ликвидировать соглашение с представителями Антанты. Ты знаешь, что Сталин сказал Юрьеву? "Вы попались". А как реагировал Юрьев на его требование? Юлил, извивался, как уж. Он предатель. Попадись он мне в руки, я, не задумываясь, собственноручно расстрелял бы его.

События, о которых шел разговор, были известны и Фролову. Он с интересом и сочувствием вслушивался в. слова незнакомого человека, с негодованием говорившего, о предательстве Юрьева. Словно ощущая это сочувствие, незнакомец обернулся и взглянул на Фролова своими быстрыми блестящими черными глазами. Фролов уже хотел вмешаться в разговор, но в эту минуту дверь кабинета приоткрылась.

- Товарищ Фролов еще здесь? Прошу. Комиссар прошел в кабинет.

Илье Николаевичу Семенковскому, одному из руководящих работников военного комиссариата Северной коммуны, было лет тридцать с небольшим. Но морщины, образовавшиеся около губ и глаз от постоянной иронической усмешки, старили его. Гимнастерка с расстегнутым воротом, брюки в полоску, манера жестикулировать при разговоре - все обличало в нем штатского. Тем более он старался теперь показать всем окружающим, что в его лице они имеют дело с настоящим военным. Разговаривал он преувеличенно громким и от этого фальшивым голосом, держался неестественно прямо, а речи своей стремился придать ту отрывистую резкость, которая, по его мнению, должна была сопутствовать каждому военачальнику. Заложив руки за спину, он расхаживал вдоль своего длинного письменного стола, уставленного стаканчиками для перьев и карандашей, бронзовыми пресспаиье, подсвечниками и чернильницами.

Разговор начался с того, что Семенковский попросил Фролова рассказать его биографию.

- Хочу поближе познакомиться с вами, - сказал он, так приторно улыбаясь, что это сразу не понравилось Фролову.

- Да что особенного... Ничего особенного в моей биографии нет, хмурясь, проговорил комиссар. - Участвовал в Свеаборгском восстании... Помните 1906 год? Ну, удрал из тюрьмы и до 1915 года скитался по всяким заграницам. И матросом плавал, и кочегаром, и помощником машиниста. В 1915 году пришел в Мурманск из Англии, здесь получил амнистию, но остался служить в торговом флоте. На военный-то не взяли... После приезда Ленина окончательно осознал, что мне по пути с большевиками, вступил в партию. Вот и все! - В заключение Фролов пожаловался на то, что в порядке партийной мобилизации он получил назначение в армию. - А я флотский. Прощу откомандировать меня на флот.

- Какой там флот... - Семенковский махнул рукой. - Вы, товарищ, назначаетесь на Север! Сегодня ночью ваш отряд должен быть готов к выступлению. Ясно?

- Ясно, - ответил Фролов. - Ребята у меня хорошие, молодые. Половина питерцы, половина - псковичи. Есть и старослужащие. Только я-то сам...

- Что вы-то?

- Я, так сказать, коренной матрос. В пехоте никогда не служил. Есть у меня в отряде два пехотных унтера. Да ведь это все-таки солдаты. Военспеца настоящего нет...

- А как же я? - с хвастливым задором перебил его Семенковский. Генералам приказы отдаю! По струнке ходят! Научился! Завтра еду в Вологду. Там будет местный центр обороны. Хотят меня в штаб законопатить. Я, конечно, предпочел бы строй.

Семенковский поморщился, делая вид, что недоволен новым назначением. Но Фролов, занятый своими мыслями, не обратил на это никакого внимания.

- Мне бы на Северную флотилию, - твердил он. - Самое подходящее дело. Туда нельзя ли?

Улыбнувшись той особой улыбкой, которую, по его мнению, должны иногда позволять себе снисходительные начальники, Семенковский похлопал Фролова по плечу:

- Во-первых, батенька, говорить о переводе уже поздно. А во-вторых, какие там флотилии! Всех моряков на пешее положение переводим. Документы об отправке получи сегодня же. И... шагом марш!

Он пожал Фролову руку, показывая, что разговор окончен.

- Обратись к Драницыну. Он все оформит.

- Это какой? С пробором, что ли?

- Он самый! - Семенковский усмехнулся. - Попал ко мне вместе с мебелью. Между прочим, кадровик! Презирает канцелярщину. - Он помолчал, как бы что-то соображая. - Тебе военспец нужен. Вот и возьми его в свой отряд. Хочешь?

- Не нравится он мне.

- Не нравится? - тонкие губы Семенковского сами собой сложились в ироническую усмешку. - Не нравится? Ты что, невесту выбираешь? Бери тех, кто идет к нам на службу. Думаешь, мне нравятся мои генералы? Я смотрю на них, как на заложников.

- А разве он не едет с вами в Вологду?

- Наотрез отказался. Хочет в строй. Не желает сидеть у чернильницы.

- Воевать хочет?

- Именно! Кадровик. Боевые награды. Судя по послужному списку, отлично зарекомендовал себя в прошлой войне.

- Ну, а вообще-то что он собой представляет? С изнанки-то? Каковы его политические симпатии?

- Насколько мне известно, честный военспец. К тому же артиллерист.

Фролов задумался. У него в отряде вовсе не было артиллеристов. Молодой офицер как будто подходил по всем статьям, но аккуратный прямой пробор, английская книга... Впрочем, на то он и комиссар, чтобы в случае чего...

- Черт с ним! Беру! - Он решительно хлопнул ладонью по столу: - А дальше посмотрим.

Драницын был искренне рад перемене в своей жизни. Прежде всего он избавлялся, наконец, от этого самовлюбленного "штафирки", как он называл Семенковского. Но еще радостнее для него было возвращение к старому, привычному делу.

Драницын думал об этом, шагая по Невскому проспекту вместе с Фроловым и Андреем. Фролов также шел молча и только изредка, словно невзначай, посматривал на своего военспеца, который был выше его. на целую голову.

- Странный человек ваш бывший начальник, - усмехнувшись, сказал Фролов Драницыну. - Как же он мог так быстро вас отпустить? Ведь все дела в ваших руках...

- Во-первых, я только дежурный адъютант, - ответил Драницын. - А во-вторых, Семенковский усвоил себе такую манеру. Раз, два - и готово. Ему кажется, что это-стиль истинного военного.

На Аничковом мосту, возле вздыбленных бронзовых коней, которых удерживают нагие стройные юноши, комиссар остановился.

- Сегодня ночью мы выступаем, - сказал он Драницыну. - Вот вам первая боевая задача. Я вернусь через три часа. К этому времени все должно быть готово.

- Слушаюсь! - ответил Драницын.

Фролов простился со своими спутниками и пешком (тогда все в городе ходили пешком) направился к Смольному.

Некоторое время Драницын и Андрей шли молча.

- Что за человек комиссар? - наконец спросил Драницын. - Кажется, не из разговорчивых.

- Право, не знаю, - ответил Андрей. - Я ведь сам только второй день в отряде. Насколько я могу судить, довольно замкнутый человек. Но в общем и целом как будто симпатичный...

- В общем и целом? - Драницын засмеялся. - Да... Другие люди пришли, задумчиво проговорил он. - Мне сначала казалось, что все большевики одинаковые, и только теперь я начинаю понимать, до чего они разные. Вы, конечно, непартийный?

- Нет, - ответил Андрей.

- Я так и думал. Но, очевидно, сочувствуете большевикам, раз пошли к ним в армию?

- Да, во многом сочувствую. Во всяком случае, большевики мне гораздо ближе, чем Керенский. Керенщину я просто презираю. Я уже не говорю о царизме...

Драницын вскинул глаза на Андрея и сейчас же опустил их. Он остановился, свернул папиросу и протянул Андрею жестянку с табаком.

- Что же вы меня не спросите: почему я в большевистской армии? Ведь вы думаете сейчас об этом?

- Думаю, - смущенно признался Андрей.

- Только что я исповедывался, - не замечая его смущения, продолжал Драницын. - Комиссар ваш допрашивал меня: "како верую". Боятся нашего брата, офицера. - Он покачал головой. - Но и офицеры бывают разные.

Снова наступило молчание.

- А чем я лучше пролетария? - вдруг сказал Драницын. - Также гол, как сокол. .Вся моя собственность - только шпага! Я сказал об этом комиссару, но до него, по всей вероятности, не дошло. Вряд ли он понял меня.

- Не думаю, - возразил Андрей. - Он, по-моему, человек сообразительный.

Драницын пожал плечами.

В середине ночи отряд был поднят.

Когда Фролов вернулся из Смольного, повозки с имуществом уже стояли на набережной Фонтанки. Комиссар принял от Драницына первый рапорт.

- Замучились, товарищ комиссар? - по-домашнему спросил Драницын, закончив официальную часть разговора.

- Пустяки, - холодно ответил Фролов. Он понял, что военспец хочет держаться с ним запросто. "Не торопись, братец. Сначала покажи, на что ты способен", - подумал он.

Отряд в полтораста человек, одетых по-разному, но снабженных винтовками и пулеметами, промаршировал по городу. Выйдя на грязную Полтавскую улицу, люди столпились у ворот товарной станции. Несколько спекулянтов, опасаясь облавы, дожидались именно здесь, а не у вокзала приезда мешочников с продуктами, пробиравшихся в город как бы с "черного хода". Цены стояли неимоверные.

Бойцы расселись на ступеньках подъезда здания товарной конторы. Некоторые прилегли на земле у забора, за которым находились пакгаузы. Одни подремывали, другие балагурили. Тут же пристроились и пулеметчики с тупорылыми пулеметами системы Лебедева или Максима. Фролов - с карабином за плечом, в потертой солдатской шинели, в черной морской фуражке с белым кантом - по внешнему виду ничем не отличался от своих подчиненных.

Один из спекулянтов - бородатый мужичонка с бегающими по сторонам глазками - подошел к бойцам.

- Опять на фронт, служивые? - ухмыляясь, спросил он Фролова. - Что и говорить, "мир да мир..." А теперь снова кровь проливать. Вот оно, вранье комиссарское!

Глаза Фролова сузились от гнева, мужичонка попятился и побежал к воротам.

- Ах ты, гидра!.. Контрик! - заговорили бойцы. - Кто производит голод? Они, товарищ комиссар, такие элементы.

Несколько человек кинулись вслед бежавшему. Спекулянт был пойман, комиссар приказал отправить его в комендатуру.

- Пришить его на месте, мародера, - сказал чей-то спокойный голос. Всего и делов! Чтоб не распространялся!

Андрей Латкин, сидевший поодаль, обернулся и узнал Жарнильского. Он хотел с ним заговорить, по тут пронзительно засвистел паровоз, и сразу все пришло в движение. Толпа бойцов, стоявшая в проезде возле конторы, загудела. Взводные командиры направили людей в ворота, к станционным платформам с деревянными навесами. Эшелон, состоявший из теплушек, был уже подан. Началась погрузка.

Ровно в полдень маршрут срочного назначения тронулся и под перестукивание вагонных колес, скрипенье осей, звуки гармошки стал набирать скорость.

Миновав Обухове, поезд свернул на Северную линию. Навстречу ему потянулись чахлые рощи, унылые полустанки, болота. После задыхающегося от жары огромного пыльного Петрограда люди радовались даже этой бедной природе и скудной зелени пригородов. В одной из теплушек стройно запели: "Вихри враждебные веют над нами..." В середине эшелона к стенке одного из вагонов была прибита гвоздями полоска кумача с надписью: "Прочь, гады, от Красного Питера!"

В тот же день, только пассажирским поездом, покинули Петроград и товарищи из Архангельска - Павлин Виноградов и Андрей Зенькович, - с которыми комиссар Фролов столкнулся в приемной Семенковского.

В вагоне было тесно и очень душно, несмотря на открытые окна. Поезд подолгу стоял на полустанках и разъездах, уступая дорогу воинским эшелонам. На узловых станциях было особенно оживленно. Военная тревога ощущалась и в разговорах пассажиров.

На станции Мга Павлин Виноградов с трудом достал кипятку, Зенькович вытащил скудный паек, полученный на двоих, и они поужинали. Наступал вечер, в вагоне стало темно. Сидевший напротив Павлина Зенькович задремал, а Павлин, примостившись у окна, глядел на бесконечно бегущие мимо телеграфные столбы. Ему не спалось. В голове мелькали обрывки питерских встреч и разговоров; напряженно и тревожно думалось о том, что еще совсем недавно было пережито в Архангельске.

Павлин Виноградов приехал в Архангельск из Петрограда только четыре месяца назад. Но как-то сразу и люди, и бледное северное небо, и леса, и болота, и тундра - все показалось ему давно знакомым и близким. Великолепие широкой и полноводной Северной Двины, мощный размах ее необозримого устья покорили его с первого взгляда. Теперь, попав в Петроград на короткое время, Павлин скучал и по Двине и по деревянному городу, стройные кварталы которого на много верст свободно и привольно раскинулись по правому берегу реки. Павлин уезжал из Питера ненадолго: предполагалось, что он пробудет в Архангельске не больше нескольких недель. Но все сложилось иначе. В июне переизбирался Архангельский совет, надо было очистить его от меньшевиков и эсеров. Павлин выступал на митингах в Соломбале и беспощадно громил тех и других, как яростных врагов советской власти. Рабочие Соломбалы избрали его своим депутатом. На первом же заседаний Совета он был избран заместителем председателя. Все это произошло так быстро, что Павлин даже не успел удивиться резкой перемене, происшедшей в его судьбе. Нет, он не жалел, что ради Архангельска покинул родной Питер.

Павлин родился под Питером, в городе Сестрорецке, знаменитом своим оружейным заводом. Отец его работал на Сестрорецкой табачной фабрике. После смерти отца, двенадцатилетним мальчиком, Павлин поступил на оружейный завод. Надо было как-то жить и кормить семью. "Да видел ли я детство? Ну, конечно, видел! А лодки? А купанье в Финском заливе? А Корабельная роща? А деревня Дубки?"

Павлин невольно усмехнулся. Все-таки детство его было слишком коротким...

А затем юность, Питер, Васильевский остров, гвоздильный завод, Семянниковский завод за Невской заставой, Смоленские вечерние классы, революционные сходки, столкновения с полицией на заводском дворе и, наконец, 9 января...

Да, 9 января. Он шел тогда к Зимнему дворцу вместе с рабочими своего завода. Царские войска стреляли. Конные жандармы и казаки топтали людей. Кровь на снегу увидел тогда Павлин, алые пятна крови своих друзей и товарищей. "Нет, этот день не забудется никогда.

Быть может, он и определил всю мою жизнь", - думал Павлин, прислушиваясь к стуку вагонных колес.

"Да, юность была буйной. Пылкие речи, революционные надежды... Сколько романтики, сколько хорошего!"

- Хорошего? - вслух повторил Павлин и невольно обернулся. Нет, никто его не слышал. Зенькович мирно дремал, сидя на своей полке.

"Что же хорошего? - Павлин снова усмехнулся. - Солдатчина, военный суд за революционную пропаганду среди солдат, Шлиссельбургская крепость, снова суд, а затем Сибирь, каторга, Александровский каторжный централ..."

Поезд замедлил ход, вагон лязгнул буферами и остановился.

- Какая станция? - сонным голосом спросил Зенькович и громко зевнул.

- Разъезд, - ответил Павлин, высовываясь из окна. - Спи.

Раздался резкий паровозный гудок. Поезд тронулся, и за окном снова сначала медленно, потом все быстрее - побежали телеграфные столбы.

Павлин посмотрел на Зеньковича. Тот уже спал в своем углу, запрокинув голову и сладко похрапывая.

Они познакомились недавно. Павлину, как заместителю председателя Архангельского исполкома, часто приходилось иметь дело с Андреем Зеньковичем и по исполкому и по губернскому военному комиссариату. Несмотря на недавнее знакомство, они быстро сошлись и теперь все знали друг о друге.

Зенькович, так же как и Виноградов, не был коренным архангельцем, или, как говорят на Севере, архангелгородцем. Он родился на Смоленщине, затем был осужден царским правительством за революционную работу и долгие годы провел в сибирской ссылке. Когда началась мировая война, его мобилизовали и направили в иркутскую школу прапорщиков. Почти все годы войны он провел на фронте. Тяжелые, кровопролитные бои, в которых ему поневоле пришлось участвовать, казармы и окопы, ранения и контузии, томительные месяцы в прифронтовых госпиталях и, с другой стороны, дружба с солдатами, революционная пропаганда в армии, надежды ни близость революции и на победу трудового народа - так складывалась жизнь Зеньковича вплоть до Октября 1917 года.

Павлин Виноградов и Андрей Зенькович были людьми совершенно разных характеров. Но порывистого и горячего Павлина сразу потянуло к Зеньковичу, всегда казавшемуся уравновешенным и спокойным. Это тяготение было взаимным: будучи вместе, они словно дополняли друг друга. Каждый чувствовал в другом прежде всего беспредельную преданность тем идеям, в которые они как большевики глубоко верили и за победу которых, не задумываясь, отдали бы жизнь.

Сейчас, сидя в темном вагоне и напряженно думая о прошлом и будущем, Павлин почти с нежностью вглядывался в смутно различимое лицо своего верного товарища и друга. "С такими людьми, как Андрей, - подумал Павлин, - нам не страшны никакие бури".

Где-то вдали прокатился гром. Свежий ветер ворвался в открытое окно, и в вагоне запахло лесом и скошенными травами. Сразу стало легче дышать. Крупные капли дождя забарабанили по крыше вагона.

"Вперед, без страха и сомнений", - вдруг вспомнилось Павлину.

Над самой крышей вагона что-то оглушительно треснуло, и тотчас хлынул бурный, неудержимый летний ливень.

Павлин привстал и, опираясь руками о вагонную раму, насколько мог, высунулся из окна. Молодая березовая роща трепетала от дождя и ветра. Тонкие стволы деревьев сгибались, листва буйно шумела, но во всем этом было столько молодости и силы, что Павлин невольно залюбовался. Подставляя голову дождю, он жадно вдыхал запах летней грозы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пробило пять часов. На передвижном столике остывала чашка с чаем буро-кирпичного цвета. Была суббота, "викэнд" (конец недели), и Уинстон Черчилль торопился поскорее выехать из Лондона к морю, в Брайтон. Машина ждала его на дворе Уайт-Холла.

Консультант Черчилля, военно-политический писатель Мэрфи, носивший мундир полковника и служивший в военном министерстве, докладывал своему шефу о событиях на французском фронте. Черчилль слушал его невнимательно. "На кого Мэрфи похож? - рассеянно думал он. - Пожалуй, на молочник". Он улыбнулся своим мыслям.

- Извините, Мэрфи, мне надо походить! Продолжайте, мой дорогой, я слушаю...

К сорока годам его нижняя губа отвисла, он расплылся, и в его лице с булавочными глазками и пухлыми щеками, пожелтевшими от постоянного употребления коньяка, появилось что-то жабье. Позднее, когда к старости он сбрил усы, это сходство с жабой стало еще заметнее.

Свою карьеру Черчилль начал двадцать лет назад рядовым офицером, участником нескольких колониальных кампаний. Затем он перешел к журналистике и, наконец, стал парламентским дельцом, членом военного кабинета. Этот растленный человек - актер, политический интриган - всю жизнь преданно служил хозяевам, его нанимавшим. Когда один из писателей-историков того времени назвал его яростным слугой империализма, Черчилль рассмеялся.

- Нет! Это неправда, - сказал он. - Я жрец его, как Саванаролла был жрецом бога.

Крылатая фраза еще более укрепила его положение в капиталистическом мире.

Разложив по столу отпечатанные на веленевой бумаге донесения Хейга, командующего английскими войсками во Франции, консультант Мэрфи рассказывал министру о делах Западного фронта.

- Германский штаб готов к наступлению, неизвестен только час этого наступления, - говорил Мэрфи. - Фош также готовит контрудар. Но планы Фоша и Петэна противоположны. Хейг колеблется между ними. Положение весьма опасное!

- Чем оно опасно? - с раздражением перебил его Черчилль. - Если до июня мы продержались, так теперь... При малейшей удаче мы расколотим Германию вдребезги! Даже в худшем случае обстановка не изменится. В. конце концов, немцы - это только немцы! Что нового из Москвы? - спросил он неожиданно.

Черчилль с первых дней возникновения Советской России стал одним из самых злейших ее врагов. Он следил за ней, готовясь к прыжку и полагая, что час этого прыжка близок.

Консультант подал ему пачку расшифрованных телеграмм. .

Одобрительный возглас вырвался у министра, когда он проглядел донесения Локкарта, английского агента, находившегося в Москве.

- Что нового из Мурманска?

- Там события развертываются...

Вялым, протокольным языком Мэрфи доложил Черчиллю, .что английские отряды, спустившись по железной дороге к югу от Мурманска, заняли Кандалакшу, Сороку и Кемь.

- В рапортах указывается, что Кемский совет разогнан, стоявшие во главе его лица расстреляны, - докладывал Мэрфи. - Десятки людей, даже не принадлежащих к большевистской партии, но известных своими советскими убеждениями, взяты английской контрразведкой и заключены в тюрьму. Слухи об этом докатились до Архангельска. Архангельск встревожен и возмущен.

Мэрфи вздохнул. Он любил щегольнуть своей объективностью и даже при Черчилле старался это подчеркнуть. Кроме того, он был в ссоре с генералом bull;Нулем и негодовал на этого генерала, находившегося сейчас в Мурманске. Пуль, по его мнению, поторопился, прежде времени раскрыв карты.

Но, увидев, что Черчилль улыбается, Мэрфи умолк.

- Разве вы одобряете это, господин министр? - спросил он после паузы.

- Да, - продолжая улыбаться, ответил Черчилль. - Все это сделано с моего ведома.

- Опрометчивый шаг! Ведь у Англии еще не развязаны руки. Пока существует Западный фронт...

- Пустяки! - резко оборвал его Черчилль. - Против большевиков немногое требуется. Кроме того, говоря откровенно, большевики для меня страшнее немцев. Они разжигают революционные идеи во всем мире! Вот что

опасно!

- Но позвольте... Это же помешает английской пропаганде! - Мэрфи пожал плечами. - Мы явились в Мурманск якобы для того, чтобы оказать русским помощь... Мы даже официально назвали это помощью России

против немецких субмарин, будто бы рыщущих где-то в районе Северных морей, и которых на самом деле там, конечно, нет. Впрочем, о субмаринах еще можно говорить, хотя это и смешно! Но то, что проделывает Пуль... Это же вооруженное нападение!

Сейчас он разговаривал не как подчиненный, а как человек, считающий своим долгом предостеречь старого приятеля от необдуманных поступков.

- Я все предусмотрел! - сказал Черчилль. - От Германии скоро останется только пепел. Мы разобьем ее. Руки у нас будут развязаны. Словом, Мэрфи, нечего спорить! Пора начинать войну на Востоке.

Да, он решил убивать советских людей. При любом удобном случае. Пусть они лучше не становятся ему поперек дороги. Он снабжает и будет снабжать врагов советской власти оружием, деньгами и людьми. Будет топить советские суда, всеми средствами будет поддерживать блокаду большевистской России и в конце концов разрушит этот Карфаген.

- Вы считаете Советскую Россию Карфагеном? - возразил ему Мэрфи. По-моему, это еще младенец в колыбели.

- Ну, так в колыбели мы его и удушим! - сказал Черчилль, и его жабье лицо расплылось в улыбке. - И утопим вместе с колыбелью.

- Без объявления войны? Они закричат об интервенции.

- Пусть кричат, - Черчилль с брезгливым видом пожал плечами.

Мэрфи удивленно выкатил свои мертвые, точно искусственные, стального цвета глаза. Остряки утверждали, что на их обратной стороне имеется надпись: "Сделано в Шеффильде".

- Но как быть с Кемью? Ведь и у нас за это дело непременно схватятся некоторые либеральные газеты.

- Адмирал Николлс в Мурманске?

- Да.

- Пусть съездит в Архангельск, успокоит нервы большевикам. А для газет составит успокоительную информацию. Это необходимо и для так называемых прогрессивных деятелей... и чтобы рабочие не волновались. Словом, это необходимо как политически, так и стратегически.

Черчилль подошел к чайному столику и допил чай.

В запасе у него был самый крупный козырь, ради которого он, собственно, и вызвал Мэрфи. Мэрфи не из тех, кто только поддакивает. Поэтому он и хочет посвятить его в свои планы, осуществлением которых должен немедленно заняться генерал Пуль. С французами эти планы уже согласованы.

Подойдя к карте севера России, Черчилль показал на три линии: от Мурманска на Петроград, от Архангельска на Москву и от Архангельска на Котлас.

- Последнее направление очень важное! Северодвинское! Здесь мы должны соединиться с армиями Колчака и чехословаками. Здесь - у Котласа или у Вятки. Мы ударим на них с Урала и с юга, и тогда большевистская Мекка упадет к нам в руки сама, как перезрелый плод. Как вам это нравится?

- Очень интересно! - сказал Мэрфи. - Но ведь адмирал Колчак - это же просто пешка... Кажется, сейчас он в Харбине? По нашему заданию он формирует там дальневосточный фронт против большевиков.

- Он будет в Сибири!.. А потом и за Уральским хребтом. Это решено. И в самое ближайшее время я...

- Сделаете пешку ферзем! - с поспешной улыбкой подсказал Мэрфи.

Черчилль похлопал Мэрфи по плечу. При всех своих недостатках Мэрфи все-таки именно тот человек, на которого можно положиться.

- Послушайте, Уинстон, - сказал Мэрфи. - Я сегодня получил интересную информацию.

- Да? - желтые глазки министра блеснули.

- Соединенные Штаты уже понимают, что Германия на пределе, что война скоро кончится. Они тянут руки к России. Их интересуют лес, нефть, медь... Благодаря американскому Красному Кресту, Русско-Американской торговой палате и железнодорожной комиссии, которая была послана еще при Керенском, в России действуют сотни, если не тысячи, американских агентов.

- Ну?

- К ним благожелателен Троцкий...

- Он благожелателен и к нам! Но, к сожалению, у него нет престижа.

- Эсеры и главарь их Чайковский куплены американцами. Это я знаю точно. Американцы готовят Чайковского для Архангельска. Старик называет себя социалистом... Всем этим занимается американский посол Френсис.

- В чем дело, наконец? - крикнул Черчилль.

- А что же мы? - Мэрфи развел руками. - Будем таскать для них каштаны из огня? А они будут стоять за нашей спиной и наживать капиталы!.. Мы становимся кондотьерами Америки. Америка - гегемон?

- Да, - сказал Черчилль, цинично улыбаясь. - Другой позиции нет и не может быть. Американцы мечтают о полном захвате России... Я это знаю. Они мечтают путешествовать из Вашингтона в Петроград без пересадки... Но на этом деле заработаем и мы! Довольно вопросов, Мэрфи! Вы не политик. Садитесь и пишите.

Закурив сигару и рассыпая пепел по ковру, Черчилль стал диктовать распоряжения к занятию Архангельска. Мэрфи записывал. Министр требовал от генерала Пуля полного сохранения тайны. Все скоро должно произойти, но ни в Мурманске, ни в штабе оккупационных войск до поры до времени никто не должен ничего знать.

Черчилль ткнул толстый окурок в пепельницу. "Да, Карфаген будет разрушен!" - опять подумал он.

Кончив диктовать и простившись с Мэрфи, он покинул кабинет, довольный тем, что за такой короткий срок, даже не докурив сигары, успел решить столько важных, огромных, исторических, по его мнению, вопросов.

Часовые в мохнатых шапках и в лакированных портупеях, стоявшие с обнаженными палашами по обе стороны ворот, украшенных каменными фигурами, отдали ему честь.

Шофер, выскочив из своей кабины, открыл дверцу автомобиля. "Роллс-ройс" плавно выкатил из Уайт-холла. Вспыхнуло электричество под особыми колпаками на фонарях, делающими свет невидимым сверху. В дымном городе, насквозь пропахшем бензином, еще существовало затемнение. Шла мировая война. Германия еще воевала с Англией. Однако немецкие аэропланы уже не бомбили Лондона. И все-таки на Трафалгар-сквере круглые шары фонарей были прикрыты чехлами из зеленой материи.

Черчилль уже подъезжал к Брайтону, а Мэрфи все еще работал в шифровальной. Оттуда радиотелеграммы в экстренном порядке передавались дежурным телеграфистам. Они, вызвав Мурманск, посылали указания Черчилля в эфир, Получив распоряжение Черчилля съездить в Архангельск и "успокоить нервы большевикам", адмирал Николлс решил выполнить это немедленно.

Уже десятого июля его яхта "Сальвадор" остановилась на Архангельском рейде. Николлс, длинный, костлявый человек с постным лицом пастора, испещренным красными прожилками, спустился в катер, на котором встретил его английский консул Юнг. На пристани адмирал и сопровождавшие его лица разместились в двух парных колясках. Вскоре нарядные экипажи подъехали к большому белому дому с колоннами, где раньше было губернское присутствие, а теперь помещался исполнительный комитет.

Прохожие толпились на дощатых тротуарах, с недоумением и неприязнью разглядывая коляски, лошадей, матроса с красными нашивками и значками, застывшего рядом с кучером на козлах первой коляски.

Неподалеку от церкви Михаила-архангела, у причалов, качался на волнах белый катер под английским флагом. Несколько матросов в синих шапках с короткими ленточками вышло на берег. Покуривая трубки, они весело сплевывали и подмигивали жителям, угрюмо смотревшим на них сверху, из-за деревянного парапета.

В двух шагах от матросов сидело на корточках несколько босоногих, вихрастых мальчишек. Матрос с багрово-синими щеками и большим горбатым носом вынул из кармана сигарету и кинул мальчишкам. Один из них потянулся за ней. Но другой - постарше - двинул его по затылку. Тот пугливо оглянулся и спрятался за спины ребят.

- Что дерешься?

- Сам знаешь, - пробормотал голенастый подросток и с нескрываемой ненавистью поглядел на чужеземного матроса.

Сидя в кресле возле письменного стола, адмирал Николлс негромко и уверенно говорил о том, что сведения об английских бесчинствах в Кеми невероятно раздуты. Юнг переводил его слова на русский язык. Он много лет прожил в Архангельске и говорил по-русски чисто, иногда даже окая, как северянин.

Зенькович сидел за столом, а Павлин Виноградов стоял за спиной у адмирала, возле большого окна с полукруглыми фрамугами.

- Если бы слухи, дошедшие до вас, соответствовали действительности, все так же негромко продолжал адмирал, глядя прямо в глаза Зеньковичу, - я первый, открыто и никого не стесняясь, выразил бы свое возмущение. Но ничего этого не было. Даю слово.

- Русская пословица говорит, что дыма без огня не бывает, - вмешался Павлин. - Что же все-таки было в Кеми?

Адмирал оглянулся. Войдя в кабинет, он не обратил внимания на этого темноволосого, коротко подстриженного человека в очках. Он показался Николлсу одним из мелких служащих Совета. Адмирал посмотрел на Юнга, спрашивая взглядом: "Надо ли отвечать?"... "Надо", - одними глазами ответил Юнг.

- Уверяю вас, слухи не соответствуют действительности, - твердо повторил адмирал. - Я обещаю в самые ближайшие дни лично расследовать все это дело, - продолжал он, снова обращаясь к Зеньковичу. - Мое следствие будет беспощадно к лицам любого чина. И совершенно объективно! Такие инструкции я получил от военного министра.

- Вы предполагаете лично посетить Кемь? - спросил Павлин.

- Да, конечно!

- Когда именно?

- На обратном пути отсюда. Завтра я предполагаю отплыть.

- Завтра?.. - переспросил Павлин и после минутного раздумья решительно объявил адмиралу, что представители Архангельска считают необходимым принять участие в расследовании.

Николлс почесал нос и снова посмотрел на Юнга.

"Следовало бы отказаться, но это, кажется, невозможно", - говорил взгляд адмирала.

"Совершенно невозможно", - по-прежнему одними глазами ответил Юнг.

- Конечно, поедемте вместе!.. Я согласен! - весело проговорил адмирал поднимаясь. Он протянул Зеньковичу свою длинную руку с той особенной, английской улыбкой, которая как бы говорит: "Смотрите, какой я простой, добродушный человек".

Оставшись наедине с Павлином, Зенькович облегченно вздохнул:

- Мне легче одному погрузить пароход, чем разговаривать с этими людьми.

Павлин рассмеялся.

- Да, плохие мы с тобой дипломаты. Но ехать надо. Непременно надо. Иначе этот костлявый черт обведет нас вокруг пальца.

На следующий день яхты "Горислава" и "Сальвадор" одновременно покинули Архангельский рейд, взяв направление на Кемь. На "Сальвадоре" шел английский адмирал Николлс. На "Гориславе" находилась советская делегация, возглавляемая Павлином Виноградовым.

Вечером двенадцатого июля обе яхты вошли в Кемскую бухту.

На внешнем, открытом рейде Кемской губы виднелись стоявшие на якорях советские пароходы. Они были уже не под красным флагом, а под царским, трехцветным. На некоторых из них висел даже британский флаг. Крутая зыбь покачивала английский, с низкими бортами тральщик "Сарпедон". Он стоял, угрожающе выставив свои пушки в сторону бухты, в сторону Попова острова и по направлению к материку, где раскинулся избяной городок.

Вечернее розовое солнце, окутанное пеленой тумана, странно двоилось в мутных облаках. Полоска черных лесов змейкой вилась по берегу. Каменистые дюны были завалены баркасами, рыбачьими лодками, лежавшими либо на боку, либо вверх днищами. На побережье и на пароходах почти никого не было видно. Лишь на деревянном пирсе, выходившем в бухту, толпилось несколько десятков вооруженных английских солдат. Ни дымков на рейде, ни распущенных парусов, ни пароходных гудков, ни одного паровозного свистка с портовой ветки, идущей к вокзалу в Кемь... Порт безмолвствовал.

Два маяка с Попова острова подмигивали вдаль белыми огнями. Передний маяк работал с проблеском в полсекунды. Задний, восточный - с проблеском в три десятых. Все было тихо, только чайки с криками носились над водой, выискивая добычу.

Через час после прибытия в Кемь советская делегация - Павлин Виноградов, Зенькович и переводчик, одновременно выполнявший обязанности секретаря, - была приглашена на борт "Сальвадора".

Николлс встретил делегацию дружески. Сегодня он был одет по-парадному в длинном морском сюртуке, сидевшем на нем свободно, как пальто.

Стюард в накрахмаленной белой куртке принес в адмиральскую каюту графин бренди и тяжелые корабельные рюмки из литого стекла. В каюте приятно пахло смолой, морем, деревом и пряным табаком. Николлс сказал, что заседание комиссии придется отложить до завтра, так как английский комендант Кеми и его офицеры находятся в отъезде. Раньше он этого, к сожалению, не знал... Капитан Томсон, командир крейсера "Аттентив", ведающий реквизированным морским транспортом, также прибудет только завтра. Сейчас он находится в Сороке, и за ним специально будет послан тральщик "Сарпедон". Собирать комиссию без Томсона и коменданта, заявил Николлс, не имеет никакого смысла.

- Подождем! - шутливо сказал он, обращаясь к Павлину Виноградову. Ждать лучше, чем догонять. Вы ведь, кажется, любите русские поговорки?..

Зная, что Виноградов возглавляет советскую делегацию, адмирал относился к нему с особой предупредительностью.

- Как видите, в Кеми полный порядок, - прибавил он, показав рукой на бухту.

Но Павлин как будто и не слыхал этих слов.

- Мы сойдем на берег, - беспечным тоном сказал он. - Проедем пока в Кемь.

Адмирал покачал головой и дотронулся до рюмки брэнди с такой осторожностью, словно боялся, что раздавит ее одним прикосновением пальцев.

- Я прошу вас этого не делать.

- Это просьба или приказ? - невольно усмехнулся Павлин.

Адмирал сделал удивленные глаза:

- Разве я могу вам приказывать? Мурманский краевой совет телеграфно запретил.,. Обратитесь к председателю Совета господину Юрьеву. Кемь сейчас также в его ведении.

- Разговаривать с этим вашим лакеем я не намерен, - твердо сказал Павлин, глядя прямо в глаза адмиралу и с трудом сдерживая гнев.

Не медля больше ни секунды, он поднялся с кожаного дивана. Стюард подал ему макинтош и старую черную шляпу. Павлин не спеша, будто испытывая терпение стюарда, оделся, кивнул Николлсу и вышел из каюты. Зенькович и переводчик последовали за ним.

- А ну его к черту! - на ходу сказал Павлин Зеньковичу. - Пропади он пропадом! Лицемерная сволочь!..

Спустившись по трапу на вельбот и отчалив от яхты, он приказал гребцам, вопреки требованию Николлса, плыть прямо в порт, к Попову острову.

На палубе "Сальвадора" появился Николлс. Офицеры, окружавшие адмирала, что-то ему говорили и показывали пальцами на вельбот. Но адмирал только махнул рукой.

Павлин усмехнулся.

- Нервничают... - сказал он Зеньковичу, сидевшему рядом с ним на корме вельбота.

Через два часа делегация вернулась на "Гориславу". Яхта потушила огни. Началась мучительная, бессонная ночь. Павлин и Зенькович молча ворочались на своих койках, снова и снова вспоминая все, что им пришлось услышать сегодня в Кеми.

Капитан порта Попова острова и сотрудники морского хозяйства с возмущением и негодованием рассказали Павлину и Зеньковичу о зверствах англичан в Кеми. Они назвали фамилии расстрелянных советских людей и долго перечисляли все те бесчинства, которые начались после вступления в Кемь английских войск. Оказалось, что дело зашло гораздо дальше, чем Павлин предполагал. Аресты и расстрелы продолжались. Советской власти в Кеми уже не было, вместо нее, по указке англичан, возник самочинный городской совет из меньшевиков и эсеров.

В каюте было жарко. Павлин беспрестанно пил воду. Он подошел к Зеньковичу, лежавшему на койке.

- Мы правильно сделали, что приехали сюда, - горячо заговорил Павлин. Видеть все собственными глазами! Знать не по слухам, а точно... Это необходимо!.. Необходимо Москве, Ленину! Кроме того, - волнуясь, продолжал он, - я надеюсь освободить кое-кого из арестованных. Я решил категорически этого требовать.

- Попробовать можно, - отозвался Зенькович, - только смотри, как бы нас самих не зацапали...

Зенькович встал. Они вышли на палубу. Свежий ночной ветерок шевелил полы шинели, которую военком, выходя, накинул на плечи.

- Что будет завтра? - спросил Зенькович, и в голосе его прозвучала тревога.

- Завтра? - переспросил Павлин. - На заседании предъявим свои требования. Мне кажется, все ясно.

- Я не о заседании. Тут-то действительно все ясно. Я о будущем... О войне. Ты видишь, что с каждым часом наша страна все больше превращается в поле битвы, в военный лагерь. Нынче каждый советский человек должен стать прежде всего бойцом... воином революции... Как мы будем отражать врага? Какими средствами? Вот это надо обдумать.

Две строгие, суровые линии обозначились у Зеньковича на лбу. Он взял Павлина под руку, и они долго шагали по палубе, разговаривая о предстоящих событиях.

Остаток ночи они решили провести на палубе. Здесь легче дышалось. Зенькович расстелил свою шинель, оба растянулись на ней и сразу уснули.

Заседание на "Сальвадоре" состоялось днем. Кают-компания быстро заполнилась английскими офицерами. Все расселись за длинным овальным столом, покрытым синей суконной скатертью. Адмирал Николлс открыл заседание и предоставил слово капитану Томсону.

Командир "Аттентива" давал объяснения с таким веселым лицом, как будто рассказывал смешные анекдоты. По его словам, пароходы "Соломбала", "Михаил Кази", "Север", "Новая Земля", "Михаил Архангел" понадобились английским властям только для перевозок...

- Военных, конечно? - жестко перебил его Зенькович.

- Разумеется.

- Но ведь вы захватили их вооруженной силой? Ваш крейсер стрелял по "Михаилу Кази". Это точно установлено... Есть свидетели.

- Я стрелял холостыми, - с улыбкой возразил Томсон.

- А если бы пароходы не подчинились? - спросил Павлин.

- Тогда я принудил бы их к повиновению боевым зарядом, - все еще улыбаясь, ответил Томсон. - Это закон войны!

- Закон войны? Значит, вы находитесь с нами в состоянии войны? Так следует понимать ваши слова?

Щеки Николлса побагровели.

- Капитан Томсон не знает, что говорит, - с раздражением взглянув на командира "Аттентива", сказал он. - Позвольте мне разъяснить. Мое правительство находится в дружбе с советским правительством. Что же касается Мурманска, так ведь он просто отпал от вас, не состоит под эгидой Москвы и управляется сейчас по своей собственной воле. Так следует рассматривать данный инцидент. Но мы не вмешиваемся в ваши внутренние дела... Пароходы, о которых здесь шла речь, приписаны к Мурманскому порту. Мы в данном случае только поддержали требование Мурманска.

- Требование кучки изменников! - с гневом воскликнул Павлин.

Адмирал снисходительно улыбнулся:

- Извините меня, в России сейчас такой хаос, что мы не знаем, какую власть считать законной. Нам приходится считаться только с фактами.

- Господин адмирал, - резко сказал Павлин, - следует считаться только с тем несомненным фактом, что единственная законная власть в России - это советская власть.

Павлин готов был вскочить, крикнуть, обозвать адмирала лицемером и негодяем, но он сдержал себя и, заложив руки в карманы пиджака, сжав кулаки, обратился к секретарю советской делегации:

- Прошу вас точно фиксировать все, что здесь говорится... все до единого слова!

Он повернулся к Томсону:

- Почему вы переменили флаги на советских пароходах?

Адмирал многозначительно посмотрел на своего подчиненного. Но Томсон не обладал проницательностью Юнга - с ним нельзя было разговаривать взглядами.

- Красный флаг - символ советской власти, а население против большевиков, - не задумываясь, объявил капитан крейсера. - Кроме того, я желал обезопасить пароходы от германских подводных лодок.

- Население против большевиков? Неужели? - не скрывая своей насмешки над офицером, сказал Павлин. - А вы знаете, как реагирует на ваши действия население Архангельска? Оно возмущено, оно протестует. Впрочем, я напрасно говорю вам об этом. До населения Архангельска вам так же нет дела, как и до населения Мурманска или Кеми. Поговорим лучше о германских подводных лодках.

Он обернулся к адмиралу:

- Согласно гарантии, данной советскому правительству, германские подводные лодки не станут топить суда под красным флагом. Но эта гарантия не распространяется на суда под трехцветным флагом - флагом царской России, навсегда прекратившей свое существование. И уж, конечно, она не распространяется на суда, идущие под английским флагом. Теперь скажите, может ли перемена флага обезопасить наши пароходы от германских подводных лодок?

Офицеры зашептались. Некоторые из них с интересом смотрели на Павлина.

- Вы правы, - бросив на Томсона злобный взгляд, сказал Николлс.

- Кроме того, - продолжал Павлин, - перемена флага означает перемену власти. Очевидно, командир "Аттентива" собирался свергнуть советскую власть. Не так ли?

Адмирал замялся:

- Это, конечно, не так... Капитан Томсон просто не подумал своего поступка... Намерения у него были самые лучшие...

Павлин переглянулся с Зеньковичем.

Нам все ясно, - сказал он. - Предлагаю перейти к следующим вопросам. Как вы объясняете расстрелы, чиненные вами?

Какие расстрелы? - воскликнул английский комендант Кеми полковник Грей. - Я протестую! Ваш большевик сам стрелял из револьвера, и поэтому...

- А вы не стреляли бы? - резко возразил Павлин. - Если бы ночью в вашу канцелярию ворвалась вооруженная банда, разве вы не стреляли бы? А за что тут же на месте вы убили секретаря Совета студента Малышева и гражданина Вицупа?

- Вицуп был с винтовкой...

- Но он же не стрелял! Ствол его винтовки чистый, без нагара. Обойма полная. Да если бы он и выстрелил, то в его поступке не было бы ничего предосудительного. "Мой дом - моя крепость". Так, кажется, любят говорить ваши соотечественники?

- Простите, господин Паулин Виноградов, - приподнимаясь с кресла и не глядя на Павлина, сказал адмирал. - Английское командование очень огорчено всем случившимся. Но позволительно думать, что эти безумцы чем-то вынудили солдат к пролитию крови. Очень печально!

- Господин Николлс, вы, по-видимому, старый моряк, пожилой человек, повидавший жизнь, - сказал Павлин. - Мне стыдно за вас! Прекратите эту скверную комедию.

Он сказал эти слова очень тихо, но все услышали их среди внезапно установившегося молчания.

- Не только всем нам, присутствующим здесь, - также негромко продолжал Павлин, - но, я думаю, всему миру эта история станет ясной, если рассказать ее самыми простыми словами и даже без всяких комментариев. Даже ребенок поймет, что случилось в Кеми и какую роль сыграла Англия во всех этих кровавых событиях.

Павлин встал из-за стола.

- Пора кончать, - сказал он, и его слова особенно резко и отчетливо прозвучали в тишине. - Я предлагаю вам, адмирал, немедленно ехать с нами на станцию Кемь. Прикажите доставить туда арестованных членов Совета Александрова и Веселова. Их надо освободить сейчас же.

Николлс забарабанил по столу тонкими пальцами. Полковник Грей с возмущением взглянул на, Павлина; два густых пятна появились у него на щеках, будто их припечатали сургучом.

- Хорошо, - сказал адмирал. - Я попробую это сделать.

Они прибыли на станцию Кемь. Веселова и Александрова вскоре доставили к поезду и ввели в вагон. Но через несколько минут на платформе послышалась брань.

Солдаты, одетые в английскую форму, угрожая оружием, ворвались в купе и потребовали, чтобы им выдали арестованных.

Больше всех шумел полупьяный офицер с адъютантскими шнурами, по всей вероятности, принадлежавший к английской контрразведке.

Один из солдат двинулся на Павлина Виноградова с пистолетом в руке. Спокойно оттолкнув его локтем, Павлин раздвинул дверь соседнего купе, в котором сидели Николлс и Грей.

- Сейчас же уберите ваших бандитов! - резко сказал Павлин. - Если хоть один из них осмелится зайти в мое купе, я буду стрелять. Слышите, господин адмирал?

Зенькович молча наблюдал эту сцену. Правая его рука была опущена в карман шинели и сжимала револьвер. Он твердо решил любой ценой добиться освобождения арестованных.

Но Николлс с раздражением махнул рукой, и офицер выпроводил своих солдат из вагона.

- Ну и бандиты!.. - говорил Павлин, вернувшись в купе, где сидели взволнованные Веселов и Александров. - И этот Николлс, по существу, - такой же бандит... Они, конечно, надеялись, что мы испугаемся.

Поезд тронулся.

Ночью, когда "Горислава" выходила в Белое море, начался шторм. Второй котел яхты еще в начале пути вышел из строя. Но прочное судно, приспособленное даже к хождению во льдах, спорило с ветром.

В кают-компании расположились кемские большевики Веселов и Александров. Сегодня Павлин спас их от смерти. Англичане уже приговорили их к расстрелу за сопротивление так называемой законной власти. Если бы не Павлин, казнь состоялась бы этой ночью...

Павлин сидел в капитанской рубке возле штурманского стола, покрытого картами. Под стеклом компаса светилась маленькая лампочка. Огни фонарей, горевших на горизонте, как бы описывали зигзаги в белесой мгле июльской ночи. Рядом с Павлином стояли Зенькович и капитан яхты, не спускавший глаз с компасной стрелки.

Возбуждение, владевшее Павлином весь этот день, до сих пор не улеглось. Он почти не чувствовал качки, шнырявшей яхту из стороны в сторону.

- Да, был денек, - сказал он Зеньковичу. - Честное слово, я с большим удовольствием ухлопал бы этого подлеца Николлса!.. Какой мерзавец, какая опустошенная, черная душа!..

Архангельск насторожился. Обо всем случившемся было немедленно сообщено в Москву, Совету Народных Комиссаров.

В Архангельском исполкоме днем и ночью шли совещания с военными специалистами. Предполагалось создать береговую линию обороны, так как со стороны моря Архангельск был беззащитен: Северная флотилия состояла из нескольких мелких судов и трех неповоротливых старых ледоколов. Усиливалась эвакуация военных грузов. Грузы направлялись в Вологду, которая стала штабным центром Северной армии. Армия пока что состояла из мелких гарнизонов и разрозненных отрядов, разбросанных по огромному, тысячекилометровому пространству нового фронта.

Еще продолжались белые ночи, еще проносились июльские грозы...

Павлин Виноградов редко бывал дома, почти не спал. Он либо работал в Совете, либо выступал на митингах, либо выезжал на "Гориславе" в море, где появились иностранные патрульные суда. С одним из таких судов он даже вступил в бой и задержал высадившийся уже на берег небольшой разведывательный отряд английской морской пехоты.

Однажды вечером, вернувшись с очередного митинга в Соломбале, он застал у себя в кабинете моряков Северной флотилии.

Двое сидели в креслах. Третий примостился сбоку на диване. Молодой, опрятно одетый морячок, черноволосый, с очень смуглым красивым лицом, беспокойно ерзал в кресле и теребил в руках бескозырку с ленточкой "Аскольд".

Крейсер "Аскольд" стоял на Мурманском рейде. Предательство Юрьева и измена офицеров привели к тому, что этот корабль оказался в руках англичан. Часть матросов еще месяц назад сумела скрыться из Мурманска и, добравшись до Архангельска, перешла на корабли Северной флотилии. К числу этих моряков принадлежал и молодой матрос Иван Черкизов.

Другой моряк, тонкий, худощавый, сидел, опустив голову. Его офицерский китель с серебряными пуговицами сильно выгорел. На плечах, где раньше были погоны, виднелись две широкие полоски.

Когда Павлин вошел, худощавый моряк встал и представился:

- Бронников.

Павлин понял, что это старший.

- Слушаю вас, товарищи! Прошу садиться! По какому делу?

- От имени всех военморов! Насчет угля и хлеба! - с задором отрапортовал молодой матрос.

- Погоди, Ванек... - остановил его Бронников.

- Хотите помочь? Ускорить отправку эшелонов?

- Нет, совсем не то... - Бронников опять встал и как будто приготовился к докладу. - Совсем наоборот! Хлеб отгружается. А что будет есть население? Отгружается уголь, а на чем пойдет наш Северный флот? Как поведем суда?

- Чего же вы хотите? - спросил Павлин.

- Чтобы ни хлеба, ни угля не отправлять! - запальчиво ответил вместо Бронникова Иван Черкизов.

Павлин внимательно посмотрел на него и обратился к Бронникову:

- Вы бывший офицер?

- Да. Я бывший прапорщик флота. Но прежде всего я большевик.

- Видите, в чем дело, товарищи... - тихо проговорил Павлин, закуривая и кладя на стол открытый портсигар. - Я вас отлично понимаю. Но... но ведь то же самое помят меньшевики и эсеры. Вопят все, кто хотел бы задушить советскую власть...

Молодой матрос попробовал было вскочить, но Бронников остановил его.

Павлин поглядел на "аскольдовца".

- Ты, друг мой милый, сам не ведаешь, что творишь. Я верю в то, что ты парень честный. Но честностью твоей пользуются сволочи.

Бронников переглянулся с матросами. Я говорил, что объективно выходит так.

- Именно так!.. - подтвердил Павлин. - Такие заявления на руку нашим врагам. Уголь нужен питерским заводам. Эти заводы готовят сейчас вооружение. Для фронта!.. Ясно? В море вы не пойдете ни сегодня, ни завтра. Какое море? Надо суметь удержать берег в своих руках. Уголь будем отправлять! Теперь о хлебе... Питер, рабочий Питер сидит без хлеба. Там голод. Самый настоящий голод. А мы разве голодаем? Вы голодаете? Зачем же этот крик? Кому он на руку?

Моряки притихли.

- Кроме того... - продолжал Павлин. - Вы - краса и гордость революции. Так вас называет Ильич. Разве вы не чувствуете, каково нынче положение города? Мы должны все держать на колесах... или на плаву, на воде. А как же иначе?

Бронников снова встал.

- Я вас прошу, товарищ Виноградов!.. Приезжайте сегодня к нам в экипаж... Побеседовать. Это необходимо.

Встал и Ванек Черкизов.

- Хоть на полчаса, товарищ Виноградов!.. Я, как организатор молодежи, прошу вас. У нас много хороших, настоящих ребят. Крепко, революционно настроенных. Ну, и путаники есть. Помогите разобраться.

Павлин невольно улыбнулся:

- А ты, Черкизов, давно среди молодежи работаешь?

- Давно, - ответил тот. - Шестой месяц.

- Коммунист?

- Я еще молодой коммунист, - сказал Черкизов зардевшись.

В разговор вмешался третий моряк, молча сидевший

на диване.

- Эсеры и меньшевики крутят. Проще говоря, дурачат массу. Надо разобраться, товарищ Павлин. Нам одним с ними не справиться. Непременно приезжайте! Они и нам башку крутят. Как приедете, вызовите боцмана Жемчужного. Это я! Я вас и проведу, куда надо.

Обещав приехать в экипаж, Павлин проводил моряков до двери своего кабинета. Бронников простился с ним

последним.

- Решительней, смелей держитесь! - пожимая ему руку, сказал Павлин. Вы большевик и командир! Не забывайте об этом.

Отпустив моряков, Павлин Виноградов поехал в штаб Беломорского военного округа.

- Опять из Шенкурска неприятные известия, - сказал Зенькович, встречая Павлина внизу, на лестнице штаба. Он тоже только что прибыл в штаб.

- Значит, Попов ничего не сделал?

- Черт его душу знает! - с раздражением отозвался военком. - Не то растерялся, не то...

- ...мерзавец! - договорил Павлин. - Лево-эсер... Этим все сказано! Напрасно его послали!

Несколько дней назад при проведении мобилизации в Шенкурске вспыхнул белогвардейский мятеж. Члены уездного исполкома заперлись в казарме и в течение четырех дней отстреливались от белогвардейцев. В Шенкурск срочно выехал представитель губисполкома Попов. Вскоре он телеграфировал, что "все в порядке".

- Однако, по моим сведениям, там далеко не все в порядке, - волнуясь, вопреки своему обыкновению, рассказывал Зенькович. - Попов вступил в переговоры с врагом. Белогвардейцы будто бы обещали личную неприкосновенность тем, кто сдастся. Попов уговорил исполкомовцев сдаться, они вышли... И, конечно, тут же были арестованы и отведены в тюрьму.

- Это же провокация! - возмутился Павлин. - Такого "представителя" следует попросту расстрелять. Я возьму людей и сегодня же ночью сам выеду в Шенкурск. Я уверен, Андрей, - горячо продолжал Павлин, - что там орудуют не только эсеры... Нет! За их спиной прячется вся эта дипломатическая сволочь, которую мы терпим в Архангельске. Это же матерые шпионы! В особенности американский посол Френсис. Ты обрати внимание на его елейную улыбку. Это улыбка мерзавца. За ней кроется патентованный убийца. Ему ничего не стоит вонзить тебе нож в спину. Ему ненавистна советская класть! Да и британский посланник Линдлей не лучше... Такой же подлец... Это их работа... Нет, надо их гнать. Недаром они прибыли сюда из Вологды...

- Если бы они объявили войну, тогда разговор Пыл бы проще.

- Как же! Держи карман! Нет, Андрей. Они действуют из-за угла, как грабители. Завтра же надо связаться по прямому проводу с Москвой, получить санкции н гнать их отсюда. Довольно! К черту!

Павлин и Зенькович поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в один из кабинетов штаба.

В просторной комнате собралось много народу. Здесь были военные власти города: начальник гарнизона Потапов, тяжеловесный круглый военный в длинном френче; командующий флотилией адмирал Викорст, сутуловатый пожилой моряк с утомленным, бледным лицом и спокойными движениями уверенного в себе человека; военные специалисты; сотрудники штаба. Был здесь и начальник штаба Беломорского военного округа, подвижной, нетерпеливый Самойло, бывший генерал, - оглушительный бас его гремел на всю комнату.

Но еще больше было штатских. На совещание собрались почти все руководители партийных и советских организаций города. Они сидели вокруг длинного стола, покрытого зеленой скатертью, разместились на подоконниках, заняли стулья, расставленные вдоль стен.

На ходу здороваясь с собравшимися, некоторым крепко пожимая руку, другим издали кивая головой, Павлин увидел и своих друзей: маленького, коренастого Потылихина в коротком морском пиджаке; высокого, плотного Чеснокова с повязкой на глазу; живого, вечно озабоченного, шумного Базыкина в светлом, летнем костюме и в синей косоворотке с раскрытым воротом, открывающим полную белую шею. Тут же он увидел и скромнейшего человека, доктора Маринкина, главного хирурга морского госпиталя, заведующего культурными делами города. Пощипывая пушистые усы, Маринкин что-то с ожесточением доказывал своему соседу - молодому военному, судя по выправке, бывшему офицеру, - который слушал его в пол-уха, оглядываясь по сторонам.

- Здравствуй, дружок, - сказал Павлин, дотронувшись до плеча Маринкина.

Доктор радостно оглянулся. Павлин, садясь на председательское место, ответил ему улыбкой. Зенькович сел рядом с Павлином.

Павлин открыл заседание. Сначала были выслушаны доклады губвоенкома и генерала Самойло. Затем начал докладывать Потапов.

Павлин слушал внимательно, иногда вскидывая на Потапова глаза и точно следя за его резкими и размашистыми жестами. Когда этот бывший царский полковник, присланный в Архангельск главкомом из Москвы, усиленно жестикулируя, стал говорить о том, что интервенты, обязательно просчитаются, Павлин вдруг перебил его быстрым вопросом:

- Почему вы так уверены в этом?

Потапов покраснел.

- Нас не возьмешь голыми руками. Молодая Красная Армия - надежная защита. Войска, охраняющие Летний берег и побережье Солозского селения, отлично несут свою боевую службу. Да вот, к примеру, совсем недавно в узкой лощине у села Солозского мы поймали двух английских шпионов с картами. Все силы, товарищ Виноградов, расположены так, что Архангельск стоит сейчас как бы за колючей изгородью штыков. Я сделал все, что было возможно.

- Все это фразы, товарищ Потапов, - поморщившись, снова перебил его Павлин. - Вот в докладе товарища Самойло были конкретные предложения... Также и в докладе Зеньковича, а вы говорите общие слова. Дайте нам цифры... количество бойцов, дислокацию частей, боевой запас...

Потапов смутился.

- Я полагал, что этому мы посвятим специальный доклад на президиуме губисполкома.

- Специальный доклад? - переспросил Павлин. - Здесь находятся руководители городских партийных организаций, представители масс, представители советской нласти. Они предъявляют к военным специалистам, находящимся на нашем совещании, ряд категорических требований. Сейчас, а не потом! Что вами предпринято для укрепления обороны Архангельска?

- Слушаю-с, - сказал Потапов. Он взял портфель, вынул из него бумаги и, поминутно заглядывая в них, стал докладывать о состоянии архангельского гарнизона.

...Выслушав его сообщение, Павлин встал и обвел глазами собравшихся.

- Товарищи... - тихо начал он, но тотчас повысил голос и заговорил громко и горячо, с негодованием посматривая на Потапова. - Сейчас, после кемских событий, о которых вы все знаете, странно было бы успокаивать себя. Самоуспокоение - не в духе большевиков. Я буду говорить резко и прямо: положение тревожное... Вспомните нашу поездку к товарищу Ленину!.. Вспомните разговор с товарищем Сталиным по прямому приводу, когда товарищ Сталин поднял вопрос о разгрузке Архангельского порта.

Вспомните, что товарищи Ленин и Сталин неустанно следят за всеми событиями на Севере; они призывают нас укреплять оборону, чтобы дать надлежащий отпор чужеземным войскам. Вспомните, сколько было указаний, распоряжений, приказов чю всем вопросам обороны за последние месяцы... Еще с марта, товарищи! А ведь сейчас у нас июль. И что же? Выполнили мы все эти указания так, как следовало? Нет!.. А если и выполнили, так не с той быстротой, не с той энергией, какие от нас требовались.

Я скажу больше, - с горячностью продолжал Павлин. - Даже после захвата англичанами Кеми некоторые наши товарищи еще недостаточно учитывали ту опасность, которая грозно надвигается на советский Север. Были среди нас такие беспечные люди? Были.

Вчера наша делегация, ездившая в Кемь, представила отчет исполкому о кемских событиях. Что творится в Кеми? Здесь, в Архангельске, сидят господа послы, представители Америки и Англии, господа френсисы, юнги, нулансы и линдлеи... Эти господа выехали из Питера, там им было неудобно... Переехали в Вологду. И Вологда также им не понравилась. Они, видите ли, недоумевают, они улыбаются нам своими дипломатическими улыбками. Они говорят о нейтралитете, о добрососедских отношениях! А что на самом деле? Там, в Кеми, их солдаты ведут себя как завоеватели. Там льется кровь! Там попраны все человеческие и гражданские права. Там расстрелы, тюрьмы, произвол, насилие... Там гибнут советские люди!

Положение очень тревожное, - повторил Павлин. Капельки пота выступили у него на лбу, губы твердо сжались. Он взмахнул рукой: - Сегодня мы должны сказать: "Коммунисты, рабочие, крестьяне, под ружье..." Все находившиеся в кабинете насторожились. Павлин подошел к карте, которая была разложена на столе.

- Ведь и Архангельск, и Северная Двина, и Мудьюгские укрепления каждую минуту могут стать боевыми участками, фронтом... Я согласен с тем, что говорил Зенькович. Мобилизация пяти возрастов, провести которую обязало нас июльское приказание товарища Ленина, осуществлена на местах без должной разъяснительной и организационной работы. Пример: шенкурский мятеж... Чьих рук это дело? Белогвардейцев, эсеров, английских и американских шпионов. С ними надо покончить. Надо действовать не разговорами, а железной метлой!.. Надо расстреливать предателей!

- Совершенно верно, - сказал Потапов, не подымая головы. - Надо усилить политконтроль и работу трибунала.

Павлин мельком посмотрел на стриженый затылок Потапова, оглядел лица товарищей, слушавших с неослабным вниманием.

- Промедление сейчас, действительно, подобно смерти, - резко сказал Павлин, и голос его отчетливо прозвучал в напряженной тишине. - По существу у нас нет даже времени на разговоры. Все последние распоряжения товарища Ленина, касающиеся береговой охраны и береговой обороны - минирование, устройство преград на фарватерах, - должны быть выполнены в самый кратчайший срок.

Он сел.

- По этому вопросу прошу доложить адмирала Викорста, - хриплым от только что пережитого волнения голосом сказал Павлин.

Викорст провел рукой по едва прикрывавшим лысину прилизанным волосам, подошел к столу и остановился у карты. Взяв карандаш и проведя им линию от Архангельска до острова Мудьюг, адмирал неторопливо доложил о количестве боеспособных кораблей, о подготовленности экипажа, о количестве и качестве морской артиллерии.

- Но самое главное, - напыщенно провозгласил адмирал, - дух русского флота. Военное положение в тысячу раз повышает нашу ответственность. Нам трудно... Я скажу честно, очень трудно. Но если противник рискнет подойти к Архангельску, мы встретим его жестоким огнем. Здесь не Мурманск и не Кемь, товарищ Виноградов... - многозначительно подчеркнул адмирал.

Павлин из-под ладони смотрел на него и думал: Черт возьми, кто ты? Как заглянуть тебе в душу? Можно ли тебе верить?"

Но голос адмирала звучал твердо и как будто искренне, лицо сохраняло холодное, энергичное выражение; серые, уже старческие глаза уверенно смотрели на Павлина. Всем своим видом этот человек как бы говорил, что там, где действует он, опытный моряк, старый и честный служака, нет места никаким сомнениям и не может быть никакого просчета.

- Вот линия береговых укреплений, - докладывал Викорст, показывая на карту. - Она в полной готовности. Беломорская флотилия также готова к бою... Можете справиться у комиссара флотилии... Суда в отличном состоянии.

Он снова показал карандашом на охраняемый район:

- Вот линия обороны!.. Смотрите, как широко она раскинулась: на севере - от острова Мудьюг, на востоке - от озера Ижемского, на юге - до Исакогорки, на западе - до Кудьмозера и селения Солозского... Пожалуйста, убедитесь!

Потапов встал со своего места и заявил, что он своей головой отвечает за исправное состояние всех указанных Викорстом боевых участков.

- На суше... А с моря? - спросил Павлин. Адмирал прямо взглянул ему в глаза:

- Я повторяю, товарищ Виноградов, что с моря Архангельск неуязвим. Как вам известно, город отстоит от устья в шестидесяти верстах. Это - немалое расстояние. Фарватер чрезвычайно узкий. Пусть только кто-нибудь сунется! Мы их разобьем поодиночке на первых пяти милях, даже если они пройдут остров Мудьюг. А ведь там батареи, там прекрасные блиндажи. Да что вы, товарищи!.. - негодующим тоном воскликнул Викорст. - Прежде всего это невозможно... Мудьюг - надежная защита всей Двинской губы. Прошу не сомневаться, флотилия с честью исполнит свой долг!

После этого торжественного заявления у многих стало легче на душе.

- Но я все-таки предлагаю минировать устье Двины и взорвать маяк на Мудьюге, - сказал Виноградов. - Он будет служить противнику ориентиром...

- Я поддерживаю предложение товарища Виноградова, - заявил Зенькович. Без маяка вход на Двину для неприятельских судов будет затруднен. А если мы перегородим фарватер минными полями, тогда прорваться на Двину будет еще сложнее! Эта мера самая действенная.

- Правильно! Так и надо сделать! - послышались голоса среди присутствующих.

- Есть! Будет сделано! Завтра же мы начнем минирование, - сказал адмирал, садясь на свое место. - Но маяк, товарищи, - это большая ценность... Я не уверен в том, что его стоит взрывать. Иностранцы имеют, конечно, свои точные морские карты... Фарватер в Двинской губе известен даже капитанам частных коммерческих судов... При чем же тут ориентир?

Он снисходительно улыбнулся.

- Хорошо, - сказал Павлин, переглянувшись с губвоенкомом. - Я предлагаю усилить артиллерию как на Мудьюге, так и на судах флотилии.

- Есть, будет сделано! - повторил адмирал.

- Я предлагаю еще и другое!.. - вдруг раздался в тишине чей-то прокуренный окающий голос.

Маленький коренастый человек в черном морском пиджаке поднялся из-за стола.

- Кто это? - шепнул Викорст на ухо своему комиссару.

- Потылихин, руководитель соломбальской организации большевиков, ответил тот.

- Я старый речник и старый моряк, - заговорил Потылихин. - И то, что я скажу, не только мое мнение. Мы Белым морем солены да в Белом море крещены. Нам, старым поморам, каждый камешек в нем известен!..

Он крепко сжал в руке свою потрепанную фуражку с белым полотняным верхом и черным муаровым околышем, на котором блестел якорек.

- Не от себя только, а от беломорских моряков вношу предложение: взорвать три старых ледокола и утопить их на фарватере... В рядок! Вот это будет средство! Тогда никакому черту-дьяволу, никакой Антанте не пройти без подводных работ. А подводные работы под огнем не проведешь! - прибавил он. Не дадим!

На худом загорелом лице Потылихина сверкнули прищуренные ярко-голубые глаза.

- Ручаюсь, товарищ Виноградов... Ручаюсь! - сказал он, взмахнув рукой с зажатой в ней фуражкой.

Павлин обратился к Викорсту:

- Ваше мнение?

- Мое мнение? - медленно проговорил адмирал. - Жалко кораблей... Хоть и старье, а жалко... "Уссури"... "Святогор", "Микула"...

- А нам разве не жалко?! - воскликнул Потылихин. - Я в молодости плотником плавал на "Микуле"!.. Разве у меня не болит душа?!

- Кончено! - твердо сказал Павлин. - Так и сделаем.

- Да, вы правы. - Викорст снова встал. - Есть! Я с тяжестью в сердце соглашаюсь на это. Не скрою от вас, товарищи. Но если враг будет угрожать Архангельску, я потоплю ледоколы... Ваше приказание будет в точности исполнено.

После совещания Павлин отправился в Соломбалу на матросский митинг. Оттуда заехал проститься с женой, поцеловать сына и уже на рассвете, в третьем часу ночи, был на пристани...

Зенькович провожал Павлина. Собственно говоря, ночи не было. На востоке горела длинная золотистая полоса.

У пристани покачивался большой быстроходный буксирный пароход "Мурман". На нем тихо работали машины, уютно светились окна в палубной надстройке. Небольшой отряд был уже размещен на пароходе, в трюмном помещении.

Павлин уезжал в Шенкурск. Кроме Зеньковича, его провожали Потылихин, доктор Маринкин и Чесноков. Здесь же стоял Базыкин.

Разговор и на пристани шел только о военных делах. Маринкин говорил о том, что его морской госпиталь в случае надобности может быстро перестроиться на военный лад. Базыкин, руководивший архангельскими профсоюзами, рассказывал о своей военно-агитационной работе на лесных заводах Маймаксы.

- Это хорошо, что вы вплотную взялись за организацию рабочих отрядов, сказал Павлин, обращаясь к Базыкину. - Здорово откликнулись твои профсоюзы!..

- Рабочая масса откликнулась, Павлин Федорович, так и надо было ожидать! - с гордостью ответил Базыкин. - На Маймаксе уже собрался отряд в четыреста штыков... И в Соломбале тоже... Зенькович знает!

- Да, я видел их... Боевые ребята! - подтвердил губвоенком.

- Военное обучение начато? - спросил Павлин.

- Да, уже обучаются.

- Но в первую очередь, - сказал Павлин Зеньковичу, - ты должен следить за комплектованием армии. Не спускай глаз с военспецов. Главное сейчас следить за точным выполнением всего, что мы сегодня постановили. Это - самое главное!

Он обнял Зеньковича, простился с друзьями и быстрыми шагами прошел по трапу на пароход, поднялся по лесенке на капитанский мостик и скрылся в рубке.

- Счастливо, Павлин! - крикнул Маринкин и, сняв шляпу, помахал ею.

Павлин появился в окне рубки.

- Спасибо, Маринкин!.. - крикнул он. - Спасибо, товарищи! До скорой встречи, Андрей!

Буксир отвалил от пристани.

Павлин видел, как машут ему с пристани Зенькович и Базыкин. Машет и Чесноков, молчаливый, сильный человек... "Справится ли он? - спросил себя Павлин. - На совещании Чеснокову была поручена эвакуация ряда учреждений в Вологду, в Тотьму, в Великий Устюг... Справится!.. Плечи старого грузчика выдержат и не такое... Славный, смелый человек!"

"Мурман" набирал ход. Друзья Павлина еще стояли на пристани, но теперь были видны только их силуэты. Наконец, и пристань скрылась за цепью пароходов и парусных шхун, стоявших у причалов правого берега.

Утренняя, свежая волна покачивала плоскодонный буксир. Небо жемчужно-молочного цвета уже озарилось на востоке. В утренней дымке промелькнули рыбачьи хижины, сараи, избы и дома Исакогорки. Перед глазами Павлина раскинулся мощный, величественный простор реки.

Павлин любил природу. Но в последнее время ему некогда было наслаждаться ею. Тем острее он чувствовал сейчас всю ее неотразимую красоту. Его восхищали изумрудная зелень пологих берегов Двины, и веселые волны, и полет чаек, и туго натянутый четырехугольный парус хлопотливо скользившего по воде рыбачьего баркаса. Молодые елочки выбегали на берег, словно девушки, встречающие пароход.

"Какая красота... - подумал Павлин. - Как хорошо, как замечательно было бы жить, если бы не эта свора кровожадных псов, которая хочет закабалить все иа свете: и труд, и жизнь, и свободу миллионов людей! Но мы во что бы то ни стало отвоюем наш прекрасный мир!.. Да, это будет так!.."

&

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

После того как англичане оккупировали Мурманск, Кемь, Кандалакшу и Сороку, под угрозой оказался и район Архангельска. Еще в июне Владимир Ильич Ленин телеграфно предупреждал Архангельский совет об опасности военной интервенции не только на Мурмане, но и в Архангельске. 18 июля в Москве под председательством Ленина состоялось заседание Совета Народных Комиссаров, на котором обсуждался вопрос об отпуске средств на приведение в боевую готовность района Архангельска и флотилии Северного Ледовитого океана.

Питерские рабочие отряды, в течение июля прибывшие в Вологду, получили приказ создать вокруг нее оборонительную линию.

Отряд Фролова был направлен в деревню Ческую, на реку Онегу. Из Вологды до станции Обозерской бойцы ехали по железной дороге. Фролову пришлось на некоторое время остаться в Вологде, отряд же во главе с Драницыным ушел в глубь Онежского края.

Первыми въехали в деревню Ческую Валерий Сергунько и Андрей Латкин. Навстречу им попались два деревенских жителя - старый, полуслепой дядя Карп и Сазонтов, мужик помоложе. Валерий и Андрей стали их расспрашивать, где можно разместить бойцов.

Неторопливо почесав давно небритый подбородок, Сазонтов предложил пойти к Тихону Нестерову.

- Этот вас расположит по порядку...

- Он председатель комбеда, что ли? - спросил

Андрей.

- Нет, я председатель, - ответил Сазонтов. - Да

Тихон - главный грамотей. Пойдем!

Сазонтов повел бойцов на берег Онеги. Там, на голом откосе, стояла деревянная церковка с островерхой колокольней.

- К попу ведешь? - с притворной строгостью спросил Валерий.

- Для чего? Нестеров - сторож, - не понимая шутки, серьезно ответил Сазонтов. - Вон и сторожка... Изба у него погорела весной. Ну, поп и пустил его. Ладно, говорит... Будешь сторожем у меня за квартиру. Вот Тихон и живет у попа, да все с ним лютует. Никак не столкуется.

Неподалеку от поповского дома, обшитого тесом, за кустами черемухи виднелась аккуратная избушка с новой крышей из дранки. Поближе к речному спуску стоял сарайчик с закопченными стенами. Около него валялись принадлежности кузнечного мастерства.

- Вот и кузня его, - объяснил Сазонтов, показывая на сарай.

- Что же, он двум богам молится? И церковный сторож и кузнец. Видать, шельма он у вас, - сказал Валерий, заранее проникаясь недоверием к незнакомому Тихону Нестерову.

Услыхав голоса, навстречу гостям вышел длиннобородый, рослый и сухой мужик с веником в руках, со спутанными седыми волосами, в доходившей ему почти до колен грязной пестрой рубахе распояской. Он поразил Валерия своим пронзительным и недобрым взглядом. Густые брови старика лохматились над глазами.

- Главный... - пробормотал Сергунько.

- Бог главный, а мы людие... - степенно возразил старик. - Что угодно? Я член бедного комитета.

- А не врете? - строго спросил Сергунько. - Вот про вас рассказывают, что вы церковник.

Андрей решил вмешаться.

- Вы не смущайтесь, - улыбаясь, сказал он Нестерову. - Товарищ просто шутит. Он пошутить любит.

- Шутки всяки бывают... Поживи-ка здесь, на кузне, немного накуешь монетов. Вам что надо?

Несколько смягчившись, Сергунько объяснил старику, в чем дело. Тихон внимательно выслушал его и, не тратя лишних слов, повел бойцов в деревню.

Из калитки выглянул священник в подряснике и с удочками на плече.

- Поп? - с озорной улыбкой спросил старика Валерий.

Тихон нахмурился:

- Фарисей! Враг моей души...

- А почему же враг? - спросил Андрей.

Не удостоив его ответом, Нестеров только махнул рукой:

- Может, вам квартиру побольше надо?.. Вот эта хороша? - он ткнул пальцем туда, где виднелся двухэтажный дом с балкончиком и с красиво вырезанным железным корабликом. - Мелосеев там обитает. Кулак по-вашему! Ходил когда-то в капитанах на Белом море... У них чисто. Справный дом.

Валерий отказался от кулацкого дома. В деревню приехал Драницын. Увидев Андрея и Сергунько, он спешился с коня и подошел к ним.

- Ну, как дела? Устроились? - спросил он.

Тихон поклонился Драницыну, внимательно оглядев его желтую кожаную куртку.

- Здравствуй, дед! - приветливо сказал Драницын, вытирая вспотевший лоб белым носовым платком и смахивая пыль с лакированного козырька фуражки. Жарко сегодня...

- Да, нынче погодье, денек выпал редкий, - согласился Тихон, все еще не отводя глаз от Драницына и точно оценивая его.

- Вот не знаем, где квартиру устроить вам и товарищу Фролову, нерешительно проговорил Андрей, обращаясь к Драницыну.

- Ко мне не пожелаете? - предложил Нестеров. - У меня ребят не имеется. Мы вдвоем: я да Любка. Помещения хватит...

- Чисто? - спросил Драницын. Старик понимающе улыбнулся:

- Без млекопитающих. Два раза в неделю полы моем. Кому грязь наносить? Говорю, ребят нет... Тихо, две комнатки. Одна проще, кухня. А другая, по-вашему сказать, зальце.

- Ну, так что ж? Показывай, - сказал Драницын. Избушка Нестерова и в самом деле оказалась очень чистой. Вокруг стола, накрытого свежей скатертью из сурового полотна, стояли венские стулья, крашеный пол блестел, возле окна красовалась кадка с фикусом. Над столом висела керосиновая лампа под белым стеклянным абажуром.

Драницын, вынув портсигар, протянул его Нестерову:

- Курите, пожалуйста!

- Благодарствую, не пользуюсь.

- Может быть, у вас здесь не принято курить в комнатах? - Ведь у вас, по старому обряду, не любят табачников.

- Заклюют, - усмехнулся старик. - Староверие... И явно и тайно. Всяка жита по лопате! Века идут, да мужик у нас своемудрый. Ну, я Никону продался. Не старовер. У меня можно. Однако Аввакума уважаю...

- За что же? - полюбопытствовал Андрей.

- Почитайте его житие. Это был поп! Дух огнепальный... - сказал он и покосился на дверь.

В комнату вошла молодая женщина, белокурая, тонкая, высокая, подстать Тихону. Голова ее была повязана белым платком. Она с бессознательной кокетливостью оправляла на себе обшитый позументом сарафан, видимо, только что надетый ради гостей.

- Чего надо? - недовольно спросил ее Тихон. - Карбас пригнали?

- Пригнали.

- Цел?

- Целехонек... Только корма пообтершись.

- Ну и ладно.

Женщина, взглянув на Андрея, потупила глаза и ушла в кухню. Сергунько незаметно толкнул локтем студента.

- Дочка ваша? - спросил Драницын. Старик вздохнул.

- Кабы дочка... Сноха, вдовушка. Сынка-то моего, Николку, немцы убили. Ровно год тому назад... Помните, наступление было? Успел пожениться, успел помереть! Л я живу. Кому это надо?

Они помолчали.

- Значит, устроимся у вас... - сказал Драницын. - Вы ничего не имеете против?

- Жалуйте! Не три дня и три нощи беседовать. Я людям рад... Они тоже останутся с вами? - Тихон посмотрел на Андрея и Сергунько.

- Нет, - ответил Драницын. - Впрочем, не знаю.

Старик стал перебирать сети, кучей наваленные в углу.

- Вы и рыбак, что ли? - с интересом наблюдая за хитином и усаживаясь, сказал Драницын.

- Умелец! Всем баловался. И рыбой и зверем. Моло-мои на медведя хаживал. Да что медведь?.. Корова.

Тихон быстро взглянул на Драницына:

- Скажите правду, товарищ: нынче плохие, видно, у большевиков дела?

- Откуда это видно? - в свою очередь спросил Драницын и подумал, что со стариком надо держать ухо востро.

- Были бы хороши, вы сюда не пришли бы... - пробормотал старик.

- А про англичан ничего здесь не слыхали? - прищурившись, спросил его Валерий.

- Как не слыхать, слыхали... Да наши места пока бог миловал, вчерась я был за Порогами, тихо... И про Онегу не баяли. Может, и пронесет казнь египетскую.

- Не любите их? - спросил Драницын.

- А за что их любить? Нация... Еще дед мой у них работывал. Сколько фабрик бывало ихних в Онеге! Известно - лес. Еще с Петра.

- С Грозного, - сказал Андрей.

- Нет, милый, с голландца... - поправил его Тихон. - Грозный царь не больно жаловал асеев [Местное прозвище англичан].

Старик ушел на кухню.

- Не нравится он мне... - тихо сказал Валерий, проводив старика подозрительным взглядом. - И разговорчикам его я не верю. Все это нарочно, только чтобы к нам подладиться.

- Зачем ему подлаживаться? - возразил Андрей. - Значит, надо... Тип! Такие типы и встречают англичан колокольным звоном.

- Врешь! - раздался за стенкой гневный голос, и длинная фигура старика показалась на пороге.

- Подслушивали? - язвительно спросил Валерий.

- Да, подслушивал. И за грех не считаю... - не смущаясь, ответил старик. - Не тебе людей судить! Погоди, придет час - хоть мы и темные, может, а рожу-то еретикам назад заворотим...

- Посмотрю.

- Посмотришь! Всему своя череда... - проворчал Тихон. - Как в писании: в онь же час и сын человеческий прииде!

- Не понимаю я вас, гражданин. А то, что кулачье у вас процветает, это мне ясно, - с жаром проговорил Валерий. - Вы мне голову не задурите. Вы с кулачьем и с богом в мире. А я в войне! Я - рабочий класс! Понятно?

- Понятно... - пробормотал Тихон. Щеки его побагровели. Насупившись, он повторил: - Понятно... Невежа ты.

Бросив на Сергунько уничтожающий взгляд, Тихон вышел из избы.

- Нехорошо получилось! - зашептал Андрей. - Только что приехали...

- Зря вы, товарищ Сергунько, обидели старика, - сказал Драницын, вынимая вещи из дорожной сумки и раскладывая их на подоконнике.

Он распахнул окно. Свежий воздух сразу ворвался и комнату, наполняя ее запахами сена, скота, болотных трав.

Из деревни доносились крики бойцов, слышалась команда взводных, ржали лошади, злобно лаяли собаки.

Отряд Фролова входил в Ческую.

В избе появился Жарнильский, Андрей подружился с ним в дороге. "Наш Иван-сирота не пролезет в ворота", - посмеивались над ним бойцы.

- Новоселье, значит? - сказал Иван, сияя улыбкой на запыленном, но, как всегда, веселом и довольном лице. - Слышу, драка, а вина нет... За пустым столом? Что же это вы, братцы?..

Он не брился с выезда из Питера и оброс густой черной щетиной. Пот грязными каплями струился по широкому лицу, гимнастерка пропотела насквозь. Казенная часть его винтовки была бережно обмотана тряпочкой, через плечо висела пара покоробившихся солдатских ботинок, связанных шнурками.

Поймав взгляд Драницына, он тоже посмотрел свои черные босые ноги и пристукнул пятками о порог: - Колеса-то как раз мой номер! Не жгет, не жмет, нитрит командир! Ну, где мне прикажете устраиваться? А наш-то взводный, товарищ командир, мерина загнал... Вот уж у него что людям, то и лошадям! Ты скажи ему, Валька!... А здорово мы сегодня отмахали! Так и кругом света обойдешь, не заметишь.

Он засмеялся.

- Явился, грохало, - восхищенно сказал Валерий. - Ну, бросай мешок, устраивайся пока здесь. Всем места хватит.

Драницын, достав полотенце и разыскивая мыльницу, с удовольствием прислушивался к басистому, громыхающему голосу Жарнильского. "Вот это настоящий русский солдат", - думал он.

Все деревни по нашим северным рекам похожи одна на другую. Люди здесь издавна жмутся к воде. Места у реки людные, а по сторонам глушь. Так и на Онеге-реке.

Онежский низменный берег с песчано-глинистыми холмами, с отдельными гранитными утесами, с обнаженными скалами на севере, идет к югу, постепенно повышаясь и как будто с каждым шагом все больше и больше закрываясь лесом. Ели словно лезут друг на друга. Береза тоже растет здесь, но трудно ей выдержать студеную погоду. Лишь в июне она зеленеет, но в конце августа уже зябнет, роняя листья. А в сентябре крепкий морозец иногда накинет на нее такой белый саван, что ей уж и не оправиться. Вот сосна, той все равно: болото, песок, камень - она всюду растет. Было бы свету немного. Корень цепкий, что у редьки... Избы, срубленные из кондовой сосны, выросшей на холмах, в бору, на сухом месте, могут стоять столетиями.

Леса тут полны глухарей. Глухарь (на Онеге его называют чухарь) сидит в лесной чаще, перелетов не делает, гнезд не строит, лишь бы грело кое-когда солнышко.

В давние времена про эти места сложилась пословица: "Спереди - море, позади - горе, справа - ох, слева - мох". "Одна надежда - бог", - улыбаясь, прибавляли старики.

Эти леса вековечные.

Когда тысячу лет назад русские люди потянулись на север, они натолкнулись на темную стену лесов, высоты непомерной - от земли и до неба. Так показалось им... "Ни сбеглому проходу нет, ни удалу-добру молодцу проезду нет".

Удалые молодцы, новгородцы, шли по рекам, рубили деревни и города, ставили их возле воды.

Почти половина населения Онежского уезда в прошлом столетии занималась лесом. Остальные брали морского зверя, ловили в реках миногу, на взморье навагу, ладили "плавные" сети для улова семги, "рюжи" для поимки той же рыбы в деревянных заборах, поставленных через Онегу. Осенью, в период ветров, семга шла сюда с моря в спокойные воды.

Белка, горностай, песец, лиса, куница и заяц были постоянной добычей охотника. Некоторые жители уходили в извод ил на постройку судов.

Все лесопильные предприятия, лесные фабрики расположились возле устья Онеги. На глубуком рейде часто стояли иностранные пароходы, приходившие сюда за лесом. Из онежского порта, так же как и из архангельского, лес вывозился на английский рынок для разных стран, даже в Африку.

В девятнадцатом веке англичане поставили в устье Онеги свои фактории и конторы, стараясь с каждым годм все тверже уцепиться за эти места. Они были беспощадными губителями русского леса, варварски уничтожали его.

Помимо промыслов, крестьяне занимались земледелием и скотоводством. Сеяли рожь, ячмень, овес, коноплю, картофель, горох. Плодородием онежска земля не может похвастаться. Хозяйство вели только для себя.

Люди Севера привыкли держаться свободно. Наряду с этой привычкой здесь до сих пор были сильын старые, даже древние понятия, соединенные с религией и дошедшие до нового времени через столетия. В этом таежном крае еще жила память о протопопе Аввакуме, и, несмотря на то, что повсюду были православные церкви, многие люди скрытно держались за старую веру и, проклиная патриарха Никона, уважали и чтили только старые церковные книги и старый церковный обряд.

Таежный лес, болотная ягода, кочковатые торфяные поля, угрюмые люди да извечно холодный ветерок, несмотря на летнее солнце, - вот чем встретила Онега отряд Фролова.

Бойцы помогали крестьянам. Сельские работы не мешали военным занятиям: рытью окопов, обучению винтовочной и пулеметной стрельбе, метанию гранат.

Фролов созвал крестьян и бойцов на митинг. Он рассказал им о планах империалистов - американских, английских, французских. Валерий Сергунько произнес горячую речь об опасности, нависшей над таежным краем. Но эти слова многим крестьянам показались странными. Людям не верилось, что даже здесь, в тайге, могут появиться чужеземцы.

Андрей и Сергунько жили на дворе у Нестеровых. Вечерами, когда Драницына и Фролова не было дома, Андрей сидел в избушке, слушал рассказы старика. Тихон часто покрикивал на Любку, но Андрей понимал, что без нее хозяйство развалилось бы. Всем в доме управляла она.

Любка порой разговаривала со стариком свысока, и тогда Тихон огрызался - полусерьезно, полуснисходительно.

Однажды, укладываясь спать на сеновале, Андрей и Валерий разговорились о Тихоне и Любке.

- Любка - полная хозяйка в доме, - заявил Валерий. - Старик от нее все стерпит.

- Почему стерпит? - спросил Андрей.

- Боится, как бы не ушла от него. Несладко старику одному оставаться.

Сквозь разметанную кое-где крышу сеновала виднелось небо. Тихая ночь как будто приглашала молодых людей забыть о войне со всеми ее тяготами. В такие ночи хорошо поговорить по душам. Но сегодня Сергунько, видимо, не был расположен к разговорам. Он повернулся к приятелю спиной.

Андрей любил разговаривать с Валерием, хотя каждый их разговор непременно кончался спором. Сильная воля Валерия, резко выраженный характер, полное пренебрежение к тому, что не соответствовало его взглядам, вызывали в Андрее острое чувство недовольства собой. Он пытался утешить себя тем, что если бы его жизнь сложилась так, как жизнь Валерия, то и у него был бы такой же резкий и сильный характер.

Валерию Сергунько с одиннадцати лет пришлось работать в переплетной мастерской вместе с отцом. Работа была не из легких, но, несмотря на это, Валерий тайком от родителей посещал вечерние классы городского училища и читал революционные книги. Когда в Петербурге стали создавать Красную гвардию, Сергунько одним из первых записался в отряд Нарвского района. Он уже воевал с юнкерами, участвовал в облавах на буржуев, производил обыски, водил контрреволюционеров в Чека на Гороховую, сражался с немцами возле станции Дно, был ранен... Он испытал многое из того, что было еще неизвестно Андрею, и в то же время мог поговорить обо всем: о политике, о стихах, о любви. Суждения его подчас были наивны, но Андрей, искренно полюбивший Валерия, завидовал его прямолинейности, и хотя часто с ним не соглашался, но всегда признавал его превосходство над собой.

- Ну, давай спать, - сказал Валерий своему новому приятелю.

В сарай вошла Любка. В просвете распахнувшихся дверей сарая Андрей увидел ее силуэт. Неслышно набрав большую охапку сена, Любка вышла. Валерий привстал на локте и посмотрел ей вслед. То же самое сделал и Андрей. В бледном свете северной ночи фигура Любки казалась еще более тонкой, почти прозрачной. Когда она поднимала на плечо охапку сена, сарафан приподнялся, обнажив белые стройные ноги.

- Хороша... - вздохнув, сказал Валерий. - Да... В ней есть что-то тургеневское. Валерий усмехнулся:

- Опять завел свою интеллигентщину! На этот раз Андрей разозлился.

- Ничего позорного в этом не вижу! - с неожиданным для самого себя раздражением сказал он. - Гораздо хуже быть полуинтеллигентом...

- Это я полуинтеллигент?

- Да, ты.

- А кто виноват?.. - насмешливо спросил Валерий. - Ваш мир, ваш строй.

- Мои родители не лавочники и не бароны! - взволнованно возразил Андрей. - Я учился на свои собственные трудовые гроши!..

- Скажите, пожалуйста... Ах, как ужасно! Да ежели бы твой отец имел на руках восемь ртов, не видать бы тебе университета. Тебя поощряли! А я получал подзатыльники... На мои гроши хлеб покупали!

Чтобы окончательно уничтожить Андрея, Валерий прибавил:

- Тургенев? Ахи да охи? Нежная любовь? Вот вчера Сенька мне говорил, будто он с ней гуляет.

- Какой Сенька? - растерянно пробормотал Андрей.

- Парень из деревни. А в общем, ну тебя к черту!.. Завтра с шести часов стрельба... Это тебе не Тургенев!

Он снова повернулся спиной к Андрею и через минуту уже похрапывал. Андрей же долго не мог заснуть. "Нет! - думал он.

Этого не может быть! Врет Сенька... Этого не может быть!"

Покосы и уборка уже кончились. Клочки сена валялись повсюду. В этом году травы поднялись поздно, вторая половина июля была дождливой и холодной, с косьбой запоздали. Но и за Ческой, в полях, и на лесных опушках теперь уже стояли стога, точно длинные ржаные ковриги. Сараи были доверху набиты сеном. Деревня надежно запаслась кормами для скота.

По вечерам молодежь гуляла. Вперемежку с деревенскими парнями стайками ходили по улице и бойцы.

Женщины в праздничных сарафанах либо в сборчатых широких юбках и в пестрых кофтах с узкими рукавами сидели возле изб на завалинках и судачили.

Однажды вечером Андрей увидел на улице чернобровую полную девушку в кокошнике. Он уже знал, что это Калерия, дочь Мелосеева. После Петровок ее просватали за Сеньку-плотовщика, самого отчаянного парня на деревне. Вскоре ожидалась их свадьба. Люди и вправду болтали, будто до Калерии Сенька бегал к Любке, но Андрей по-прежнему не верил этому.

Калерия шла с подругами. Вслед за ними плелся Пашка, приятель Семена, босиком и с гармонью. Возле церкви толпился народ. Через раскрытые двери церковного притвора виден был иконостас, озаренный немногими свечами. Из церкви доносился запах ладана, слышны были возгласы священника, пение стариков и визгливый голос Мелосеева, стоявшего на клиросе. Всенощная уже кончалась.

Гармонист, проходивший мимо церкви, не стесняясь, пел свое:

По Москве Сенька гуляет,

Извозчика нанимает,

Извозчика не нашел,

Сам заплакал да пошел,

Ко товарищу зашел.

Ты, товарищ дорогой,

Сядь, подумаем со мной.

Уж я думал, передумал,

Кого к Любушке послать,

Кому Любушке сказать,

Что женюся на другой,

На богатой, на чужой.

Калерия обернулась и погрозила гармонисту кулаком.

- Доехало, - засмеялись бабы на завалинке. - Кошку бьют, невестке наметки дают.

С выгона показалось стадо. Впереди него неторопливо шел бык с железным кольцом, пропущенным сквозь ноздри. Позади стада брели пастухи в лаптях, с батогами. Стога курились от сырости. Мычали коровы, позвякивали колокольчики.

За линией окопов, вырытых неподалеку от деревни, отряд выставлял дозоры. Они либо углублялись на две или на три версты в лес, либо подходили к грунтовой дороге, идущей сюда из города Онеги. В этих же местах лежали по канавам секреты. Каждый секрет состоял из двух человек.

Старшим одного из секретов сегодня был назначен Иван Жарнильский. Вместе с молодым бойцом Маркиным он подошел к ложбинке пересохшего ручья, протекавшего неподалеку от берега реки Онеги. Обменявшись с товарищами паролем и отзывом, они залегли. Жарнильский выкопал в сече пещерку с таким расчетом, чтобы просматривалась дорога и кусок поля за ней.

Лежавший рядом с ним Маркин зевнул во весь рот и сладко потянулся.

- Раззевался, как лошадь! - с досадой сказал ему Иван. - Рановато! Нам до полночи тут барабанить. Ты на природу любуйся. Смотри, как хорошо!

- Вода да кочки... - вяло, со скукой в голосе отозвался Маркин.

- Ну, и довольно, - сказал Иван. - Для красоты много не надо.

- Неправильно Драницын дежурство распределил, - сказал Маркин. Отдежурим до полночи, а в четыре опять заступать. Дорога, то да се... Факт, не выспишься.

- Зато сразу отделаемся. И с колокольни долой. Живи, как хочешь, цельные сутки... Пойдем, Маркин, завтра рыбку половим. Я вчера из проволоки крючки обточил. Славные вышли крючки!.. Ты удить любишь?

Но Маркин будто и не слыхал его. Вынув кисет, он кое-как слепил цыгарку и подал табак Жарнильскому. Над болотом поднимался густой туман.

- До костей проймет! - Маркин выругался.

- Не нравится?

- Чему тут нравиться? Иван засмеялся:

- Живи ты легче, Маркин. Солдату, брат, ко всему привычку надо иметь, а ты все ворчишь. Ведь молодой еще... Кончим войну, дома обсушимся. Скоро скопом поднимется весь народ. Полегче будет. Войну кончим через годок...

Маркин усмехнулся.

- Не смейся, Петра. Факт... - Иван говорил с полной убежденностью. Глаза его, круглые, точно у птицы, добродушно глядели на Маркина.

- Вчера письмо получил от отца... - начал Маркин.

- Из Питера?

- Из Питера... Маму, пишет, похоронил...

Он вдруг стал совсем похож на мальчика. Глаза его заморгали. Иван расправил слежавшееся сено и сказал ему:

- Сюда ляг, бочком! Удобнее... Что поделаешь? Смерть - дело обыкновенное. Удивляться нечему. И падать духом тоже ни к чему. Слезы зря даны человеку, ей-богу. Я ими не пользуюсь. И тебе не советую, Маркин.

Стемнело. В далеких избах Ческой засветились огоньки. Бойцы замолчали, прислушиваясь к скрипу дергача на болоте. Вдруг Иван толкнул Маркина в плечо. Это было так неожиданно, что Петр вздрогнул.

По глинистой тропинке, ведущей к реке, шли два человека.

- Видишь? - шепнул Иван. Маркин всмотрелся.

- Да, это они. Любка с Андреем, - ухмыльнулся он. - А я вот сейчас свистну! Спугну.

- Не надо. Зачем?

Люба держала Андрея за руку, как было принято здесь между девушками и парнями. Дойдя до Онеги, они присели на валунах.

Было тихо. Трясогузки, попискивая на лету, носились над водой и глинисто-песчаными берегами. Андрей молчал, не зная, о чем говорить. Любка тоже молчала, покусывая травинку белыми зубами и вытянув босые ноги. Ее лукавые глаза иногда сами скашивались в сторону Андрея и словно спрашивали у него: "Ну, что ж ты... Так и будем молчать?" Губы складывались в задорную улыбку, будто она видела Андрея насквозь. Ему казалось, что она подсмеивается над ним.

- А тебе долго учиться-то? - неожиданно спросила Любка.

- Долго, - невольно улыбнувшись, ответил Андрей. - Года три-четыре, не меньше. Но ведь сейчас вообще не до ученья.

- Чего же так?

- Ну, как чего?.. Сама понимаешь, какое сейчас время. Все нарушилось, вся обычная жизнь.

- И голова не варит? - наморщив брови, серьезно спросила Любка.

Андрей рассмеялся:

- Нет, варит... Только я сейчас и думать не могу о своей науке.

- Ишь ты, - пробормотала Любка. - А ты расскажи-ка, о чем думаешь?

Не дождавшись его ответа, она встала, положила руку ему на плечо и сказала:

- Пойдем. Скучно сидеть...

Они вошли в густой ольшаник и пошли по тропинке, точно по зеленому коридору. Пахло влагой.

- Скучно мне, - сказала она. - Неужели так и пройдет моя жизнь возле затона? Болота да избы. Страсть, как хочется в Питере побывать. Громада, говорят, гранит да камни. И будто есть дворец, у самой реки, на балкон Ленин выходит...

- Это было в семнадцатом году, перед восстанием, - горячо заговорил Андрей. - Отовсюду, со всего города, рабочие приходили к особняку Кшесинской. Ильич с ними говорил. Я тоже там бывал, тоже слушал Ленина.

- Значит, правда! - лицо у Любы оживилось. - Николка мой баял, да я не особенно верила... Он будто сказку баял.

- А мужа ты все-таки вспоминаешь? - после небольшой паузы спросил Андрей. - Любила его?

- А как же? Только позабывать нынче стала... Прожили-то без году неделю. - Любка задумалась. - Мы с Николкой после войны собирались по рекам скитаться. У нас реки жемчужные. Было время, старики жемчугом промышляли. Вот и мы думали жемчуг искать... Только все это тоже сказки! Нет, в городе лучше жить, - неожиданно для Андрея прибавила она.

- А чем же здесь плохо? - спросил Андрей.

- Здесь?

Словно недовольная чем-то, Любка закусила бахрому на конце платка, потом выпустила ее из зубов.

- Здесь? - тихо повторила она. - Здесь плохо. Живешь, как на блюдечке. Что это за жизнь?

- А ты разве жила в городе?

- Конечно, жила... Я-то ведь вологодская сирота... - она фыркнула. - Я до Николки на кожевенном заводе работала. Видал в Вологде? Завод не маленький...

В глазах Любки, в дрожащих ее ресницах.на маленьких губах опять появилась улыбка. Сдерживая внезапно охватившее его волнение, Андрей встал и посмотрел на часы.

- Не пора ли домой? - спросил он.

- Домой? Ишь ты... Сам звал на Онегу... Бесил, бесил, а теперь голову повесил? - Любка засмеялась. - Вот блажной!

Где-то вблизи зашлепали по воде весла. Из тумана послышались голоса.

- Кто там торбает, рачий царь? - закричала Любка. - Эй, выходи!

Все на реке затихло. Любка посмотрела на небо и вдруг опомнилась.

- Господи, ведь скотина уж давно пришла... - быстро заговорила она. Мне домой надо. Да не осерчал ли ты за смехи мои? Ты не серчай, дружок. Я не в обиду, Андрюша... Ах ты, карандашик!

Она неожиданно обвила шею Андрея одной рукой, нагнулась и крепко поцеловала его прямо в губы.

- Вот так-то лучше... - сказала она, улыбаясь.

- Люба, Люба моя... - повторял Андрей, обнимая ее за плечи.

- Бегти надо... Пусти-ка, дружок... Ну, пусти теперь, ясно солнышко! прошептала Люба.

- Куда же ты, погоди немножко, - шептал Андрей, стараясь привлечь ее к себе.

- Пусти! - властно сказала Любка, вырвалась из его рук и побежала к берегу.

- Люба! - воскликнул Андрей. Она оглянулась и крикнула:

- Не ходи за мной!

Андрей остался один. Ему хотелось смеяться от радости, от необыкновенного, неизвестного ему до сих пор ощущения счастья. В эту минуту до него опять донесся звук шлепающих по воде весел. Из-за кустов ольхи выскользнула лодка. Прошуршав днищем о глину, она вонзилась в берег. Из лодки вышли Сергунько и Сенька-плотовщик. Они прошли мимо, не заметив Андрея.

"Неужели Валерий прав?.. - думал Андрей. - Неужели так бывает в жизни? Нет, не верю! Все равно... Да, все равно, я люблю ее..."

Фролов приехал в Ческую ночью. Три дня он провел в Обозерской в связи с переездом туда штаба обороны. Вернувшись в отряд, комиссар узнал, что телеграф из города Онеги уже не отвечает двое суток.

- Раньше тоже перерывы бывали, Павел Игнатьевич... Линия частенько портится, - успокаивал его Драницын.

Фролов только что разбудил его, и ему до смерти не хотелось расставаться с постелью. Под черной сеткой, туго завязанной у Драницына на голове, виднелся неизменный прямой пробор.

- Сколько раз это уже случалось, - зевая, повторил он.

- Мало ли что когда случается, - недовольно возразил Фролов, Обстановка напряженная. Вы знаете, что было на архангельском берегу?

И комиссар рассказал, как две недели назад яхта "Горислава" шла по Белому морю и за несколько десятков верст от Архангельска, у пустынного берега, обнаружила морской буксирный пароход. После того как буксир не ответил на позывные, вооруженная группа советских моряков высадилась на берег. В результате за выступами берега был обнаружен и задержан небольшой английский отряд, человек пятнадцать, состоявший из солдат морской пехоты. Люди этого отряда принадлежали к экипажу английского крейсера "Аттентив".

- Мне говорили в штабе, - прибавил Фролов, - будто в этой схватке здорово показал себя Павлин Виноградов...

Наступило молчание.

- Щупают нас полегонечку, Павел Игнатьевич... Вот и все! Обычная история...

Пыльный и грязный, все еще не раздевшись с дороги, комиссар угрюмо сидел за столом. Его черная морская фуражка была сдвинута на висок. Он беспрерывно курил. В кадке с фикусом уже торчало несколько окурков.

- Вот что, - сказал Фролов. - Вызовите Сергунько с несколькими разведчиками и приготовьте лошадей... Я сам поеду в Онегу. Все-таки надо узнать, в чем дело.

Комиссар вызвал к себе и старика Нестерова.

- Вы человек здешний, Тихон Васильевич, - сказал он ему. - Места знаете... Народ знаете. У вас, наверное, много знакомых?

- Целая волость! И в придачу уезд... - старик усмехнулся.

- Поможете нам?.. Надо срочно узнать: что за Порогами?

Старик прищурился, затем внимательно оглядел Фролова и Драницына:

- Эка диковина! Я так понимаю, на фронте какое-нибудь происшествие...

- Да, - коротко ответил комиссар. - Онега не отвечает двое суток.

- Ладно, - спокойно проговорил Тихон после некоторого раздумья. Конечно, проверка требуется... Поеду!.. Спасибо тебе, Павел Игнатьевич, что в кошки-мышки со мной не играл! Я. тебе тоже прямо все объявляю. Ты по чести, по совести. И я тоже. Едем! Только уговор! Больше двух парней не бери. А так, в форменном виде обделаем. На лодке отправимся?

- Нет, верхами. Только, Тихон Васильевич, молчок. На деревне никому ни слова. Нечего волновать народ прежде времени.

- И правда, ни к чему, - согласился старик. - Когда ехать-то?

- А чего ждать? Сейчас и поедем. Чувствуешь, Тихон Васильевич, как я тебе доверяю?

- Чую, Игнатьич.

- Не подведешь?

- Спаси бог.

- Эка носит тебя нечистая сила! Куда уходишь? - сказала Любка Тихону, когда он поднял ее с полатей.

- Не твое дело. Запали огонь. В лес по делу едем. Поняла? Где одежа? Давай, пошевеливайся. Чего глаза лупишь? С парнями еду.

Любка вынесла охапку платья и кинула старику, все еще с недоумением глядя на него:

- Вот кафтан. Годится? Драницын послал связного за Андреем.

- И Андрей едет? - спросила Любка у Сергунько, который уже сидел возле печи, ожидая распоряжений. - Вот дела чудны? Что же вы раньше не упредили? Я бы вам шанежек в дорогу напекла.

- И без шанежек ладно, - проворчал старик. - Некогда.

Все собрались у стола.

В деревне не было заметно ни огонька, ни человека. Песни давно затихли, все будто вымерло. С реки ползли хлопья тумана. Ночь была яркая, голубая.

За окнами уже слышались голоса бойцов, всхрапыванье коней, звяканье поправляемых стремян.

В избу вошел Андрей.

- Гранаты брать? - шепотом спросил он у комиссара.

Фролов утвердительно кивнул головой. Голоса возле избы зазвучали громче.

- Нельзя. Говорят тебе, сейчас уезжают, - слышался чей-то упрямый голос. - Не было приказа допускать.

- Остолоп ты, больше ничего! - с возмущением крикнул кто-то. Фролов узнал голос взводного командира Степанова.

Тотчас в избе появился и сам Степанов, человек лет тридцати, кузнец с Путиловского завода. Он не знал как следует ни строя, ни уставного обращения и одинаково держался и с бойцами и с начальниками. Вразвалку подойдя к комиссару, Степанов передал ему телеграфный бланк.

- Сейчас принято, Игнатьич. Из Обозерской! - сиплым голосом сказал он. - Я полагаю, срочно.

"Город Онега занят англичанами, - прочитал Фролов. - Наши отступили на Ческую". Дальше шло распоряжение Семенковского о принятии мер, - Я словно чувствовал! - сказал Фролов, передавая бланк Драницыну.

- Но где же красноармейцы Онежского гарнизона? - прочитав телеграмму, сказал военспец. - Что за штатская неточность? Вот теперь нам действительно надо высылать разведку. Но уже без вас, товарищ комиссар. Сейчас я покорнейше прошу вас не оставлять отряд.

- Разведку надо выслать немедленно, - сказал Фролов.

Валерий получил от Драницына последние инструкции и карту. Комиссар и Драницын вышли на крыльцо, чтобы проводить разведчиков. Побледневшая Любка выбежала вслед за ними.

- Ангелы с тобой, - шепнула Любка Андрею, стоя возле лошади, на которую он с трудом вскарабкался.

Валерий засмеялся. Тихон сердито посмотрел на него.

- Ну, помолясь? - сказал он, вскакивая на серого, костистого мерина. Мерин запрыгал под ним, но старик умеючи успокоил его и, подъехав к Фролову, деловито проговорил:

- Не по тракту поедем, а правым берегом, для скрытности. Места мне известные. Там бакенщик живет, Елкин, старый приятель. Такого мужика и в апостолах не было. Дошлый, все знает.

- Осторожнее, Тихон Васильевич! Не забирайтесь далеко. Мне нужны только сведения.

- Ничего. Дьявол лих, да мы смелы! - крикнул Нестеров и, ударив лошадь каблуком в брюхо, погнал ее первой.

Вслед за ним поскакали по глинистому спуску к переправе Андрей и Валерий. Стук копыт гулко раздавался в ночной тишине.

- А ведь лихой мужик, - сказал военспецу Фролов, вернувшись в избу.

- Да, старая служба!.. Спать будете, Павел Игнатьевич? Надо все-таки спать!

"Да, конечно, надо спать", - подумал комиссар.

Бойцы продрогли до костей. Смена действительно оказалась очень тяжелой. Серый густой туман по-прежнему поднимался над болотом. Тучи шли так низко, что почти задевали верхушки деревьев.

"Ничего, - утешал себя Жарнильский. - Через три часа задам храповицкого".

Ему хотелось говорить, чтобы отвлечься, рассеяться. Однако он молчал, чутко прислушиваясь к каждому шороху.

Вдруг лицо его застыло. Ему показалось, что кусты лозняка, темневшие шагах в двадцати от дороги, вздрогнули.

Тотчас вслед за этим из кустов появились какие-то темные фигуры. До Жарнильского донеслась чужая речь. Первым его движением было - не медля ни секунды, открыть огонь. Но темные фигуры быстро спрятались в кустах, стрелять же впустую, по мнению Жарнильского, не стоило даже для сигнала тревоги.

- Видел? - шепотом спросил он Маркина. Тот молча кивнул.

- Ползи скорей, сообщи нашим, - приказал Жарнильский.

Маркин, плотно прижимаясь всем телом к земле, пополз к берегу Онеги. Там находился секрет второго поста.

"Лишь бы Маркин скорей добрался", - лихорадочно думал Жарнильский и в ту же минуту опять увидел появившуюся из кустов темную фигуру. Вспыхнувший на мгновение электрический фонарик осветил погоны, военную куртку, круглые, точно сосиски, усы. Затем чужеземный солдат, стоявший на дороге, громко позвал своих товарищей, которые еще прятались в кустарнике. "Как нахальничают! - с ненавистью подумал Иван. - Будто к себе приехали!"

Ни о чем больше не размышляя, он прицелился и выстрелил. Чужеземный солдат с криком упал. Над болотом раскатилась пулеметная дробь. Так начался этот бой.

- Выстрелы, слышите, выстрелы! - закричал комиссар, внезапно проснувшись.

Он вскочил и торопливо оделся. Вслед за ним сорвался с койки Драницын, натянул брюки и подбежал к окну.

Небо посветлело, приближался рассвет.

"Стреляют!" - разнеслось по деревне. Заспанные люди, накинув на себя кое-какую одежду, выскакивали из домов. По улице, перекликаясь, бежали бойцы с оружием. Ревел скот, в неурочный час выгнанный из хлевов. Бабы препирались с мужиками: в каком лесу его прятать? Комиссар и командир выбежали на улицу. Перед Фроловым мелькнуло испуганное лицо Любки. Затем точно из-под земли появился Сергунько, ведя на поводу взмыленную лошадь. Тихон в мокром кафтане, без шапки, понурив голову, стоял посередине двора. Рядом с ним стоял мокрый с ног до головы Андрей.

- Вы как здесь очутились? - закричал на них комиссар.

Андрей сбивчиво рассказал, что на шестой или седьмой версте от Ческой из лесу вышел охотник и сообщил, что по левому берегу движется какой-то иностранный отряд.

- Мы, конечно, переправились туда. Жители подтвердили.

- Я решил ворочаться, - сказал Сергунько, глядя попеременно то на комиссара, то на военспеца. - Мы поскакали...

- На Онежской дороге вы не были? - перебил его военспец.

- Нет. Мы ворочались берегом.

- И проехали свободно?

- Как всегда!

Драницын закурил, и его лицо сделалось совершенно спокойным.

- Я так и думал, - сказал он. - Очевидно, их передовая группа наткнулась на один из наших дорожных постов. Либо в лесу, либо... Эй, связной! - крикнул он. - Что уши развесил? Давай скорей лошадей!

Через несколько минут комиссар и Драницын, оба на лошадях, выехали из деревни. Драницын ехал, как на прогулке, мерной рысью, слегка подстегивая лошадку стэком. Сзади, неловко приподнимаясь в седле, трусил Фролов. Он не умел ездить верхом. Валерий, Андрей и старик ехали позади. Последним скакал связной.

Стрельба продолжалась.

Бойцы со всех сторон деревни сбегались к каменистому оврагу, заросшему лопухом. Здесь по распоряжению Драницына должен был находиться резерв отряда.

Когда Фролов подъехал к оврагу, Драницын уже слез с лошади и, выслушивая взводного командира Степанова, подошедшего к нему из окопов, раздраженно похлопывал стэком по голенищу.

- Стыдно! - резко говорил Драницын. - Ну, чего палят в божий свет, раз противника не видно? Сейчас же прекрати.

Степанов побежал к линии окопов. По крутому и обрывистому скату ему пришлось, ползти, цепляясь за траву и кустарник.

Подбежал Валерий и вытянулся перед Драницыным.

- Проверить секреты, - отрывисто приказал ему военспец.

Комиссар лежал на бруствере. Вытащив из футляра бинокль, он стал наводить его сначала на стога, смутно видневшиеся вдали, потом на верхушки двух сосен, которые покачивались, выступая из белых волн тумана, словно буйки на воде.

В сплошной пелене тумана, похожей на груды облаков, упавших с неба, прятался враг. Там непрерывно трещали его пулеметы. Но жертв не было, ни одна пуля еще не залетала в окопы.

Так прошло минут двадцать, пока не вернулись разведчики. Сергунько доложил комиссару, что три поста не обнаружили противника, там все спокойно. Но пройти на четвертый пост, к Жарнильскому и Маркину, ему не удалось.

- Никак! Ни перебежками, ни ползком. Стальной град. Сильный заградительный огонь. Никакой возможности, - докладывал Сергунько.

- Надо дойти, - сказал Фролов.

- Слушаюсь, - ответил Валерий.

Фролов поднял голову, но Валерия уже не было. Он уполз один. Разведчики зашевелились, поняв, что их командир весь риск взял на себя. Андрей молча выпрыгнул из окопа и побежал по полю, догоняя Сергунько. "Латкин! Ложись!" кричали ему вслед. Андрей обернулся и упал. "Подбили? Эх, Андрюшка! Нет, слава богу. Ползет, ползет! Махнул за кочку! Ах, сукин сын!" - говорили бойцы.

Пули уже достигали окопов. Появились раненые.

- Мы должны выручить пост, - сказал Фролов военспецу.

Драницын раскурил погасшую папиросу.

- Надо подождать, что даст разведка. Быть может, в этом направлении противник поведет атаку, тогда нам будет не до выручки. Но в их стрельбе есть что-то паническое. Так не наступают! Хотя,, кажется, никогда еще погода столь не благоприятствовала атаке, как сейчас.

Он постучал стэком по голенищу, уже заляпанному глиной.

- Кому - им или нам? - переспросил Фролов.

- Пока им. Но если будем атаковать мы, то будет благоприятна для нас, спокойно ответил Драницын. - Подождем возвращения разведки. Я почему-то думаю, что враг не собирается атаковать.

Фролов был не из трусливых. Он не страшился казни, ожидая приговора царского военного суда, не боялся смерти и при побеге из царской тюрьмы. Попав в Питер незадолго до Октябрьского переворота, он был одним из участников штурма Зимнего дворца. Но тогда он ни за кого не отвечал, никем не руководил. Теперь он особенно остро испытывал все те чувства, которые испытывает каждый, даже самый маленький военачальник. Больше всего волнуясь за исход всего боя в целом, комиссар в то же время ощущал ответственность за людей, доверивших ему свои судьбы и следивших сейчас за каждым его движением.

Временами ему даже хотелось, чтобы противник поскорее показался.

- Как себя чувствуете? Ничего? - услышал он шепот над своим ухом. К нему наклонился Драницын.

- Занимайтесь своим делом, - грубо ответил Фролов.

Бестактность военспеца помогла ему обрести полное спокойствие, точнее говоря, то равнодушие к себе, которое только и позволяет людям овладевать своими нервами в бою.

Стрельба стихала, переходя от пулеметных очередей в одиночные выстрелы. Кроме того, свист пуль слышался теперь раньше выстрела. Значит, стреляющие находились отсюда не ближе как за две тысячи шагов. Драницын сообщил об этом бойцам.

- Невидимому, они отходят, - добавил он. - Совершенно ясно, что они случайно наткнулись на четвертый пост.

Бойцы разом заговорили, стали подниматься. Некоторые даже вылезли на бруствер, хотя это было еще опасно.

Вернулась разведка. Валерий рассказал Драницыну, что на дороге и в лесу обнаружено много следов.

- Отряд, надо думать, большой, сейчас он движется краем леса, в сторону железнодорожной линии, - докладывал Валерий. - Четвертого поста нет. Маркин убит. Ивана зарезали. Вот так, ножом! - Сергунько провел ребром ладони по горлу. - Я осматривал подсумок Ивана и винтовку - патронов нет. Пулеметная лента тоже пустая. Только гильзы на сене. Видимо, парень оборонялся до последнего патрона.

Возле Валерия стоял Андрей с искаженным от волнения, мокрым и грязным лицом. Он сунул руку в карман штанов и вытащил оттуда петличку от военной куртки, найденную им возле стога, где был зарезан Жарнильский. Подавая ее комиссару, Андрей тихо сказал:

- Английская...

- Нет, это не английская, - возразил Драницын, заглянув через плечо Фролова. - Это американская. Видите герб: орел, сжимающий в когтях пучок стрел.

Бойцы, будто им кто-то скомандовал, придвинулись ближе к военкому, глядя на аккуратно окантованную матерчатую полоску рыжего цвета. Помяв петличку между пальцами, комиссар швырнул ее в грязь.

Молча стояли бойцы. Они угрюмо глядели на валявшуюся в грязи петличку от чужеземной военной куртки.

- Что же это такое, товарищи? - вдруг закричал Валерий. - Нам про эту страну говорили, что она самая свободная в мире! Какая же это к черту свобода?! Товарищи, да как они смели? Товарищ комиссар, товарищ комиссар, прерывающимся от волнения голосом повторял он. - Это Америка? Значит, это Америка зарезала ножом нашего Ваню Жарнильского? Какой-то американец очутился вдруг здесь, в глуши... И мы это допустили?

Фролов отлично понимал состояние Валерия. У него и у самого все бушевало в груди, но когда стоявшие вокруг красноармейцы стали так же, как и Валерий, кричать и размахивать винтовками, он понял, что должен сдержаться.

- Вы что, малые дети? - сказал Фролов. - Что вы кричите? Не кричать надо, а действовать, как подобает солдатам революции. Как вы думаете: американцев здесь много? - спросил он у Драницына.

Бледный от гнева и волнения, военспец пожал плечами:

- Судя по тому, какую возню подняли эти мерзавцы, по-видимому, много. Во всяком случае, гораздо больше, чем нас. И вооружены они неизмеримо лучше нашего. Хотя и уклоняются от боя.

- Что вы предлагаете?

- Завязать бой.

- Правильно, - сказал Фролов. - Нас мало. Но мы на своей земле. Значит, нас больше. Готовьтесь. Будем драться.

Драницын заявил, что для боя в этих местах необходимы опытные проводники, хорошо знающие лес. Несколько бойцов побежали в Ческую, и через полчаса к Фролову подошел отряд человек в пятнадцать во главе с Тихоном. Это были местные звероловы-охотники, лесорубы, корьевщики. Некоторые из них были вооружены дробовиками.

Фролову нужно было не больше двух-трех проводников, и он заявил об этом крестьянам.

- Нет, Игнатьич, уж коли мужик замахнулся, так бьет, - сказал Тихон. Пули у нас - жаканки, как раз по зверю. Кто проводником, а кто и бойцом пойдет, всех бери. Общество просит. Пойдем бить наших ворогов.

- Ну, спасибо, товарищи, - сказал комиссар. - Для всех найдется место в бою, это верно.

Затем он обернулся к Валерию и приказал ему как можно скорее распределить добровольцев по взводам.

Сводный англо-американский батальон находился в трех верстах от Ческой. Случилось это следующим образом.

Тридцатого июля эскадра интервентов вышла из Мурманска. Тридцать первого часть ее, зайдя в Онежскую губу, высадила в порту города Онеги первый десант. Горсточка красноармейцев в несколько десятков человек, составлявшая здесь городской гарнизон, пыталась оказать сопротивление. Но эта попытка была быстро подавлена огнем с неприятельских судов.

В то время как эскадра направилась дальше к Архангельску, десантный батальон поднялся по реке Онеге к Подпорожью, а затем и к Ческой, стремясь обогнуть ее и добраться лесами до Вологодской железной дороги. Здесь он и столкнулся с дозорами Фролова.

Американцев в батальоне было больше, чем англичан. Их общий начальник, полковник Роулинсон, воображал, что ему удастся пройти по тайге, словно по паркету. Стычки с каким-то большевистским патрулем не смутили его. Гораздо больше беспокоила Роулинсона судьба огромного обоза, где было все, начиная от шоколада и виски и кончая шерстяными свитерами. Обоз связывал маневренность: бросив его, Роулинсон успел бы дойти до дороги Ческая Обозерская и перерезать ее. Но полковнику было жалко бросать обоз.

Когда раздались первые выстрелы, американцы поняли, что бой неизбежен, однако за его исход никто из них не беспокоился. Разведка донесла, что силы большевистского отряда крайне незначительны.

Полковник Роулинсон, младший сын известной в Чикаго семьи Роулинсонов, попал на русский север неожиданно для себя. Он из-за женщины впутался в скверную историю: растратил штабные деньги и, чтобы как-нибудь выпутаться из положения, продал без ведома своей любовницы ее драгоценности. Все это было так грязно и скандально, что даже высшее американское командование не смогло замять дела. Роулинсону предложили немедленно покинуть Париж и отправиться в экспедиционные войска. Уезжая, он цинично заявлял: "Война - это грабеж, грабеж - это деньги, уж там-то, в этой богатейшей стране, я сделаю свой первый миллион".

"Вдруг меня еще ухлопают на этом болоте", - подумал Роулинсон, наблюдая начавшийся бой.

Фигурки, которые он видел в бинокль, приседали на берегу под минометным огнем американцев, прижимались к земле, вскакивали, падали, ползли. Полковник повторял свои приказы. Сейчас работали уже два миномета. Однако крики "ура" и винтовочные выстрелы красных не прекращались. Это начинало беспокоить Роулинсона.

"Надо отъехать подальше отсюда. Ну их к черту!" - полковник изобразил на лице беспечную улыбку и обратился к длинноногому офицеру-артиллеристу, стоявшему сейчас рядом с ним возле молодых елочек:

- Ну, Хэнки... Я поеду к резерву. Когда вы здесь, мне нечего делать.

- Конечно, поезжайте в лес! - Хэнки ухмыльнулся. - Справимся. Очистим дорогу, и все будет замечательно.

Становилось жарко. Хэнки скинул с себя брезентовое военное пальто, широкое, точно капот.

Пожав Хэнки руку и неторопливо усевшись на раскормленного гунтера, полковник поскакал в чащу.

Фролов и Драницын пристроились в большой яме, где когда-то был фундамент и подполье каменного строения. Сейчас от всего этого остались только груда кирпичей и несколько валунов, осевших вместе с почвой. Здесь же находились бойцы из разведки вместе с Валерием, Андреем и стариком Нестеровым.

Разведка сообщила, что на левый берег реки у Ческой переправились лишь неприятельские пикеты, а основные силы англичан и американцев движутся по правому берегу Онеги к тракту Ческая - Обозерская. Минометы противника работали с прежним ожесточением, и невольно возникал вопрос: следует ли продолжать бой и понапрасну губить силы?

- Они хотят занять станцию Обозерскую, - сказал Драницын, подавая комиссару чертеж участка, набросанный им на листке из блокнота. - Вот как все это выглядит! Повидимому, они намерены перерезать железнодорожную линию. Посмотрите!

Фролов взял листок.

- Перерезать железнодорожную линию? - переспросил Фролов, разглядывая чертеж. - А что ж Архангельск, по-вашему, будет смотреть на это, сложив руки?

Драницын отвернулся и с горечью проговорил:

- Простите меня, товарищ комиссар! Я боюсь, что судьба Архангельска предрешена. Если он еще не занят интервентами, так не сегодня-завтра они его займут.

- Вы с ума сошли! - вскричал Фролов.

- Увы, нет, - продолжал Драницын тем же тоном. - Для иных целей интервентам незачем было бы забираться в такую глушь.

Он показал карандашом на то место, чертежа, где была обозначена станция Обозерская.

- Вот! Здесь пересечь дорогу, захватить ее. Может быть, взорвать пути. И тем самым сделать невозможной эвакуацию Архангельска. Он будет отрезан от Вологды. Вот их план.

Не только комиссар, но и Валерий, и Андрей, и даже старик Тихон склонились над чертежом. "Ах, ироды!" - пробормотал старик. Валерий и Андрей переглянулись.

Фролов задумался. Холодный ветер трепал березы. В полуверсте от ямы слышались взрывы мин.

- Тогда мы ляжем здесь костьми, - сказал, наконец, комиссар.

- Смелый идет навстречу смерти со шпагой в руках? Вы правы, товарищ комиссар.

- Да что ты, милый, - заговорил старик. - Ничего не будет! Дьявол лих, зато ангелы добры. Ничего нам не будет.

От слов старика веяло несокрушимым спокойствием. Комиссар встал и спокойно сказал Драницыну:

- Да, мы должны не умереть, а победить. Во что бы то ни стало!

Отряд разделился на две группы. Первая, которой теперь командовал Драницын, оставалась на месте. Фролов со второй группой уходил в лес, с тем чтобы напасть на интервентов с тыла. Услышав взрывы гранат, Драницын должен был сейчас же поднять своих людей в атаку.

Фролов сбросил шинель и положил по две гранаты в оба кармана штанов.

- Как только услышите взрывы, начинайте, - сказал он военспецу.

- Есть, - коротко ответил Драницын.

- Ну, а ты что? Бери! - весело крикнул Валерий, показывая Андрею на ящик с гранатами. Разведчики были включены в группу Фролова.

- Все взяли? - обернулся он к бойцам.

- Все, - послышалось в ответ.

- Ну что ж, товарищ Драницын, - по-прежнему весело сказал Сергунько. Не поминайте лихом...

- Пошли! - приказал Фролов.

Выбравшись вслед за ним из ямы, люди побежали к ручейку, вытекавшему из леса. Ручей был мелкий, с вязким дном. Ложбинка, в которой он протекал, заросла лозняком. Скрытно двигаясь по течению ручья, люди добрались до леса.

- Туда-от, на горелое пойдем, Павел Игнатьевич, - сказал Нестеров. Сгоревшие елки, - он махнул рукой. - Там ихние посты. Там ироды!

Полковнику Роулинсону доложили, что к роте, размещенной у лесной тропы А (так американцы называли в своих донесениях одну из таежных просек), направляются бойцы советского отряда. Эта рота имела сто с лишком штыков и растянулась приблизительно на полкилометра. Боевое охранение состояло из постов и нескольких парных патрулей, обходивших просеку, которая таким образом все время контролировалась.

Почувствовав, что противник намеревается охватить его с тыла, полковник Роулинсон послал из резерва новую роту. Она уже направилась к тропе, но Фролов сумел предупредить события. Его группа вплотную подобралась к американским передовым постам. Комиссар лежал в пятнадцати шагах от одного поста и на таком же расстоянии от другого. Дальше ни ползти, ни прятаться было уже невозможно. Он увидел избушку с разметанной крышей и понял, что там установлен миномет. Кругом слышались голоса американцев. Фролов вскочил, оглянулся и крикнул:

- Вперед, товарищи!

Во главе своих бойцов он очутился на поляне, неподалеку от избушки, и швырнул через разметанную крышу связку гранат. Раздался взрыв. Послышались крики, стоны. Американские солдаты бросились бежать. Офицеры, сами не ожидавшие столь внезапного нападения, пытались удержать своих людей, но солдаты не слушались их. Началась паника.

Тем временем Драницын поднял бойцов в атаку...

В донесении полковника Роулинсона, которое впоследствии было найдено в Архангельске, весь этот эпизод излагался так:

"Внезапно у нас в тылу появились совершенно пьяные латыши. С дикими возгласами они стали кидать гранаты. Мы огнем винтовок и пистолетов встретили одуревшую от алкоголя банду. Мой лейтенант Хэнки ликвидировал нескольких. Но, к несчастью, наши минометы бездействовали. Они были повреждены взрывом гранат. Неожиданно появилась новая цепь красных с ручными пулеметами, засыпавшая пулями наших храбрецов. Возникла угроза окружения. Мы вынуждены были отступить. Впредь до получения от разведки точных сведений о силах противника я изменил направление и приказал всему отряду собраться в кулак и уходить в глубь леса..."

Ветер шумел, взметывая ветви ольхи. Невдалеке от жарко пылавшего костра маячила в темноте фигура с винтовкой. Тут же лежали накрытые брезентом тела погибших бойцов. Завтра утром их должны были похоронить.

Сидя у костра и задумчиво глядя на раздуваемый ветром огонь, Андрей думал, что и он и Валерий Сергунько могли бы теперь так же лежать под брезентом, как лежат Иван Жарнильский и Петр Маркин. Почему этот мир, существующий десятки тысяч лет, не сумел обеспечить человеку справедливой жизни? Сколько жертв еще понадобится для того, чтобы переделать всю эту бесчестную, бессовестную старую жизнь?

- Что молчишь? Психология? - насмешливо спросил подошедший Валерий.

- Нет, я просто думаю... - ответил Андрей и рассказал о своих мыслях.

Валерий рассмеялся.

- А я полагаю так... Если бы мне сказали: "Получай сто жизней", - все до одной я истратил бы на революцию. Ей-богу, только силой оружия народ добьется новой, счастливой жизни. Что тут думать? - уже добродушно закончил Валерий.

Они зашли в ярко освещенную избу Нестеровых. Петухи пропели полночь, но деревня еще бодрствовала. По улицам сновал народ.

Мелосеев с кнутом в руке стоял возле своего дома, мрачно посматривая на освещенные окна. Калерия распрягла лошадей и завела их во двор, к конюшне.

Как только первые выстрелы донеслись до деревни, Мелосеев погрузил на телегу два больших сундука, разместил на ней семью, запер свой дом и отправился в лес. Когда бой кончился и все стихло, Мелосеев вернулся. Но дом его был уже занят бойцами.

Сейчас они перетаскивали с повозок в пустой мелосеевский амбар добытые в бою трофеи: ящики с патронами, мешки с продовольствием. Каптенармус распоряжался, взводный командир Степанов, стоя у распахнутых настежь ворот амбара, что-то записывал себе в книжечку. Боец светил ему фонарем.

Мелосеев подошел к Степанову.

- Как же это прикажете понимать, товарищи военные? - глядя себе под ноги, спросил он. - Я теперь не хозяин, что ли? Замок сорвали...

- Ты будешь бегать взад-вперед, а мы тебя дожидаться! - сиплым голосом ответил взводный. Голова его была забинтована, лицо выглядело от этого еще более суровым. - Потеснись! Дом большой... Или тебе места мало? Хочешь, чтобы раненые наши валялись на земле, как собаки, а ты блаженствовал?.. Да? Ты этого хочешь, кулацкая душа?

- Батя, - испуганно зашептала Калерия, дергая отца за рукав.

- Отстань! - злобно закричал на нее старик.

Он прогнал дочь и уселся на бревнышке, поджидая комиссара. Но когда Фролов появился, у Мелосеева не хватило духа к нему подойти.

В ночном воздухе разносились перекликающиеся голоса бойцов и деревенских жителей. Вся Ческая, от мала до велика, была взволнована боем.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В ночь на первое августа губвоенком Зенькович звонил по телефону в штаб Северной флотилии и спрашивал Викорста: закончено ли минирование и приняты ли все другие меры на случай появления вражеских судов? Адмирал заявил, что все решения особого совещания выполнены. Зенькович послал людей для проверки. Ему доложили, что мины расставлены, ледоколы находятся на фарватере и в случае надобности в любой момент могут быть взорваны. Было доложено и о том, что мудьюгские батареи получили дополнительный артиллерийский боезапас и способны выдержать продолжительный бой.

А через несколько часов Зеньковичу подали рапорт, присланный комиссаром флотилии:

"Сегодня в шесть часов утра противник показался вблизи острова Мудьюг, в шестидесяти верстах от Архангельска. К плавучему Северодвинскому маяку подошли крейсеры "Кокрен" и "Аттентив", авианосец "Найрана" и транспорт с солдатами морской пехоты. Англичане захватили плавучий маяк и два дозорных тральщика. Советским батареям, находившимся на Мудьюге, было предложено сдаться. Председатель батарейного комитета приказал противнику уйти из русских вод, заявив, что в случае отказа батареи откроют огонь. В ответ на это с английского авианосца были тотчас же спущены четыре гидроплана. Первый из них полетел в сторону Архангельска, остальные три закружились над батареями. Крейсер "Аттентив" малым ходом двинулся вперед.

Когда крейсер приблизился в Мудьюгу, на береговой сигнальной мачте острова был поднят сигнал: приказываю остановиться. Английские гидропланы стали бросать бомбы. Батарейная команда, обстреляв их из пулеметов и винтовок, отогнала к северу. Крейсер направился вслед за гидропланами и отдал якоря в трех-четырех кабельтовых от острова, заняв позицию, позволявшую ему стрелять по Мудьюгу. В девятом часу утра он открыл огонь. Батарея могла отвечать лишь двумя орудиями, другие были кем-то в последнюю минуту выведены из строя. Гидропланы снова начали яростную бомбежку. В то же время к северной оконечности острова приблизился на лодках английский десант. Солдаты, высадившись в числе двух рот с пулеметами и минометами, также открыли огонь.

Три метких попадания советских артиллеристов в крейсер не спасли Мудьюга. Защитники его были обречены. Тогда тридцать пять батарейцев, еще уцелевших, несмотря на огонь с неба, с земли и моря, подорвали орудия, а также и пороховые погреба. Столбы дыма взвились над лесными болотами. Батарейцы побежали к югу, где стояли на причалах лодка и небольшой баркас. Моряки и красноармейцы покинули Мудьюг, стараясь попасть в полосу утреннего тумана, стелившегося над волнами Сухого моря..."

Так в рапорте штаба Северной флотилии описывалась мудьюгская трагедия. Сквозь строчки рапорта, лежавшего перед ним на столе, Зенькович видел героев этого неравного боя. Это были люди в бинтах, с воспаленными глазами, измученные, их форменки и бушлаты были разорваны и пропитаны кровью. Их глаза горели негодованием. Люди кричали: "Измена! Нас предало царское офицерье! Где Викорст? Где Потапов?.. Надо задавить этих гадюк! Надо истребить змеиное гнездо!"

Тогда же выяснилось, что минные поля, поставленные Викорстом, не взрываются, что ледоколы действительно затоплены, однако не на фарватере, и что они не взорваны, а посредством открытия кингстонов просто погружены на дно.

Человек, посланный Зеньковичем, так докладывал ему об этом происшествии:

- Когда я подошел на своем буксире к месту взрыва, вижу, на ледоколах аврал... Подошли лодки и с Мудьюга... Нам кричат: "Уходите, сейчас взрываем!". Тут раздаются отчаянные голоса мудьюжан: "Скорее, товарищи!.. Первый крейсер уже вошел в устье". Я к инженеру-подрывнику, а он тоже кричит: "Уходите, сейчас взрываем!" Мы завели буксир в речную петлю, долго ждали, но взрывов так и не дождались. А когда мы вернулись, нам сказали, что пироксилин оказался испорченным... Ледоколы на моих глазах медленно погружались в воду. Я говорю: "Но вы сдвинулись с места, не там топите". Старший офицер показывает мне приказ командующего, обозначающий место затопления. Я арестовал этого офицера...

Зенькович позвонил Викорсту. Однако в штабе флотилии никто не отвечал, кроме дежурного. Он позвонил Потапову, но и того не оказалось на месте.

Ни Викорста, ни всех его сотрудников, ни начальника гарнизона Потапова уже нельзя было найти. Они скрылись.

Слухи о мудьюгской трагедии проникли в город. Были получены и другие сообщения. Выяснилось, что день тому назад англо-американским десантом занят город Онега, что на Онежский рейд по пути в Архангельск заходила сводная эскадра Антанты и маленький северный городок запылал от ее снарядов. Из Вологды сообщали, что на реке Онеге, в районе Ческой, противник завязал бой с передовыми отрядами Красной Армии и что американский батальон пытается прорваться к Вологодской железной дороге, очевидно, стремясь перерезать ее возле станции Обозерской.

Все стало ясно...

Стало ясно, что из города необходимо как можно скорее эвакуировать все, имеющее боевую ценность... Надо беречь силы для будущих боев.

Началась спешная эвакуация.

Зеньковичу, как члену президиума исполкома, вместе с Чесноковым, Базыкиным и другими товарищами пришлось спешно организовывать эвакуацию. Составлялись списки на грузы, на людей, которых необходимо было эвакуировать. Решения приходилось принимать буквально на ходу. В этом не прекращающемся ни на одну минуту круговороте дел хоть немного притуплялась та ноющая сердечная боль, которая с утра томила Зеньковича. Каждые четверть часа губвоенком осведомлялся у Чека, как идет розыск Викорста и Потапова. Но все усилия были напрасны. Изменники точно в воду канули.

В середине дня из Шенкурска пришла телеграмма за подписью Павлина Виноградова. В ней Павлин сообщал, что с белогвардейцами покончено и что в Шенкурске восстановлен полный порядок. Зенькович тут же отправил Павлину телеграмму с кратким изложением архангельских событий. После этого он поехал в Беломорский штаб, куда должны были явиться остающиеся в городе большевики.

На улицах суетливо гудели машины, тревожно звонил трамвай, кричали, обгоняя друг друга, извозчики. По тротуарам спешили озабоченные, хмурые люди. Не видно было ни одного улыбающегося лица, не слышно было ни смеха, ни громких разговоров.

У Соборной пристани стояло несколько двухпалубных больших пароходов. К ней непрерывно подъезжали пролетки, автомобили и ломовые телеги, наполненные вещами и грузами. Красноармейцы, цепью рассыпавшиеся возле пристани, проверяли пропуска.

Напряженная тишина прерывалась только криками возчиков и матросов, переносивших на пароходы ящики с казенным грузом: Пароходы уходили без гудков...

В Архангельском военкомате было непривычно тихо. Внизу, в комендантской, у дежурных писарей горел свет. У ворот и в подъезде, как всегда, стояли часовые.

Кабинет был полон народу. Со многими из находившихся тут Зенькович сегодня уже разговаривал. Других видел впервые. Все были сосредоточенны, угрюмы.

Адъютант Зеньковича и телеграфист военкомата Оленин сидели на корточках возле круглой печки и сжигали секретные документы.

За письменным столом, пристроившись возле настольной лампы, сидел Потылихин. Ворот его ситцевой рубашки был распахнут. Фуражка сползла на затылок. Покрасневшими от усталости глазами он просматривал только что составленное им воззвание Архангельского комитета партии. Утром оно должно было появиться в газете.

"Мировая гидра контрреволюции в лице Антанты, в лице английского и американского империализма, - говорилось в этом воззвании, - наносит архангельской организации тяжелый удар. Комитет партии вынужден уйти в подполье, дабы не быть распятым мировыми разбойниками. Товарищи!.. Революция в опасности! Наш долг - всеми силами и средствами спасать ее".

- Успеют ли дать в газету воззвание? - спросил Зенькович, подходя к письменному столу.

- Должны успеть, - отозвался Потылихин и, помолчав, добавил: - Я уже обо всем условился с наборщиками.

Стоявший рядом с Потылихиным Базыкин просмотрел листовку через его плечо и сказал:

- Вот здесь надо добавить, Максим Максимыч. - Он указал пальцем на место в листовке. - Тут надо сказать о стойкости... Никакой паники!

Потылихин подумал, качнул головой и быстро дописал несколько фраз.

Зенькович, прочитав листовку, молча вернул ее Потылихину.

Оглядев собравшихся, он спокойно и отчетливо проговорил;

- Товарищи, по решению партийной организации, мы остаемся здесь для подпольной работы...

- Явок нет, - раздался голос из группы людей, сидевших возле длинного стола.

- Будут... И явки, и техника, и документы... Все будет! - так же спокойно, только немного повысив голос, сказал Зенькович. - Воля, отвага, расчет, поддержка рабочего класса - вот что главное. Первая явка будет у Грекова, рабочего ремонтных мастерских. Потылихин его знает. Все мы должны разойтись по рабочим отрядам. Распределим силы. Я сегодня же ночью иду на левый берег. Надо прогнать к Вологде еще несколько оставшихся эшелонов. Это раз. Надо подготовить к бою левобережные красноармейские части и моряков, которые должны туда прийти. Это два. Тебе, Базыкин, поручается агитация на заводах и организация явок. Займись этим сейчас же. Ты пойдешь на Маймаксу, - сказал он, обращаясь к Чеснокову. - А мы с Потылихиным съездим сейчас в Соломбалу. В Соломбале рабочие вооружились?

- Вооружились, - ответил Потылихин.

- Вооружайтесь и вы, товарищи, - сказал Зенькович и, раскрыв сейф, выложил на стол два десятка револьверов. - Винтовки внизу, на складе. Все ясно?

- Все, - отвечали коммунисты.

К Зеньковичу подошли директор одного завода, двое слесарей и старичок, председатель фабричного комитета. Военком помнил их по собраниям городского партийного актива, особенно старичка, члена партии с 1903 года. Тут же, возле стола, стояло несколько человек с Маймаксы. Они были вооружены.

Пришли работники порта. Чесноков заговорил с ними, отдавая последние распоряжения. Все делалось без лишних слов, в напряженной, строгой тишине.

- Очевидно, завтра утром будет высажен десант, а сегодня ночью может вспыхнуть контрреволюционный мятеж, - сказал военком. - Надо показать врагу, что мы его не боимся и что на каждом клочке нашей северной земли его ожидает смерть. Завтра буржуазия выйдет навстречу интервентам с хлебом-солью, а мы встретим их выстрелами.

Говоря это, Зенькович взял из письменного стола две пачки патронов для нагана, аккуратно перевязанных веревочкой, и спрятал их в карман шинели, потом поднял лежавшую на полу винтовку. Он собирался спокойно, не торопясь, точно на время уезжал куда-то.

Потылихин с невольным восхищением следил за ним. Каждое движение военкома, выражение его глаз, тон, которым он разговаривал, - все было проникнуто непоколебимым спокойствием. Зенькович всегда выглядел аккуратным, подтянутым, решительным солдатом. Сейчас же лицо его казалось одухотворенным особой, внутренней силой. Оно приобрело ту суровую значительность, которая отличает человека, твердо решившего исполнить свой долг до конца.

Внимательно оглядев кабинет и всех товарищей, находившихся в нем, Зенькович все так же неторопливо надел шинель, фуражку и крикнул адъютанту в соседнюю комнату, чтобы тот вызвал пролетку.

- Ну, по отрядам!.. - на ходу сказал он Потылихину. - До свиданья, товарищи! Забудьте обо всем, кроме вашего революционного долга. Смело в бой!.. Скоро увидимся.

Спокойным, твердым шагом он вышел из кабинета. Потылихин последовал за ним.

Пролетка стояла у ворот. Накрапывал дождь. Кругом не было видно ни одного огонька. Только из полуподвального помещения, где все еще находились дежурные, проникал слабый свет и падал на землю двумя расплывчатыми прямоугольниками.

Неожиданно и бесшумно почти рядом с Зеньковичем возникла черная фигура. Потылихин сунул руку в карман за револьвером. Но Зенькович узнал в подошедшем боцмана Жемчужного.

- Я с "Гориславы". Хорошо, что застал... - с трудом переводя дыхание, сказал Жемчужный. - Матросы вынесли резолюцию - сражаться, бить интервентов, откуда бы они ни появились.

Зенькович молча пожал руку бородатому моряку, крепко встряхнув ее по своему обыкновению.

- На исходе ночи я побываю и у вас, товарищ Жемчужный, - сказал он, садясь в пролетку. - Передай своим, что сражаться придется.

Пролетка тронулась.

- В Соломбалу, - приказал кучеру военком.

Миновав грязный и скользкий глинистый спуск, Потылихин и Зенькович добрались до широко разлившейся Кузнечихи. Колеса пролетки и копыта лошади застучали по деревянному мосту.

Пахло болотом. Берега Кузнечихи были забиты лодками.

Проехав мост, пролетка поднялась на замощенную булыжником площадь. Сквозь листву белели купола большой церкви, обнесенной железной оградой.

Кучер-боец обернулся и, наклонившись к Зеньковичу, проговорил шепотом, будто боясь, что его услышат:

- Вытягнем ли?

- Вытянем... - спокойно ответил Зенькович. - Не сразу, конечно, но вытянем. Ни Москва, ни Ленин, ни Сталин без помощи нас не оставят. Никогда русские люди в кабале не жили и не будут!..

Пролетка закачалась по ухабам раскисшей от дождя дороги. Зенькович сидел, привалившись к спинке пролетки, словно отдыхая. Глаза его были полузакрыты "Спит", - подумал Потылихин, но в ту же минуту Зенькович открыл глаза и заговорил с ним. Они стали вспоминать фамилии коммунистов, оставшихся на лесопильных заводах Маймаксы.

- Хороший народ, - повторял Зенькович, - очень хороший, крепкий народ.

Видно было, что он старается представить себе будущее, намечает план сопротивления, подсчитывает кадры, на которые можно будет опереться в тяжелой подпольной борьбе.

У домика с двумя окошками и несколькими вытянувшимися вдоль фасада чахлыми подсолнухами Потылихин остановил кучера.

Па крылечке показался хозяин.

- Кто там? - тревожным голосом спросил он.

Это я с военкомом, - ответил ему Потылихин. - Ты один?

- Нет, у меня ребята с завода и еще доктор Маринкин. Обсуждаем, где завтра выставить наш отряд.

- Вот и хорошо. Мы, Греков, к тебе как раз по этому поводу.

Потылихин и военком зашли в сени вслед за хозяином. В темноте завозились и закудахтали куры.

В кухне сидели на лавке двое рабочих. Третий гость, доктор Маринкин, заслоняя широкой спиной маленькое окошечко, сидел на табуретке.

- А ты зачем здесь? - спросил его Зенькович. Доктор Маринкин выпрямился и, разгладив пальцами пышные усы, спокойно проговорил:

- Зачем я, товарищ комиссар?.. Завтра сочту своим долгом явиться в рабочий отряд. Как же иначе?

Зенькович кивнул головой, как бы подтверждая, что другого ответа он от Маринкина и не ожидал. Затем военком взглянул на двух молодых рабочих, сидевших на лавке. Один из них, узкоплечий, с решительными и горячими глазами, заговорил первым:

- Лучше умереть, товарищ Зенькович, а не сдаваться...

- Надо не умирать, а побеждать! - остановил его военком. - Умереть легко, победить трудней. Твоя жизнь нужна родине...

В одном из двухэтажных особняков старинного архангельского квартала, в бывшей Немецкой слободе, собрался штаб готовящегося контрреволюционного восстания. Окна особняка были затянуты плотными шторами. Внизу, на первом этаже, толпились молодые люди, в которых, несмотря на их разношерстную одежду, нетрудно было узнать бывших офицеров царской армии. Они держались с гвардейским шиком, кстати и некстати вставляли в разговор французские слова. Многие из этих людей были завербованы в Петрограде тайной контрреволюционной организацией и прибыли сюда на деньги, выданные из американского и английского посольств. Одним- из главных вербовщиков был русский капитан Чаплин, несколько месяцев назад превратившийся в англичанина Томпсона. Чаплин проживал по английскому паспорту и работал в английском посольстве. В Архангельске Чаплин-Томпсон появился весной и по поручению британской контрразведки в течение всего лета тайно собирал контрреволюционные элементы.

Посольства Америки, Англии и Франции, зимой покинувшие Питер, в июле переселились в Вологду.

Дальнейшие планы интервенции на Севере были уже хорошо известны высшим чинам посольского корпуса - американскому послу Френсису и поверенному в делах Англии Линдлею. Затем, переехав из Вологды в Архангельск, Френсис и Линдлей укрепили свои старые связи с партией эсеров, кадетами и Чайковским, старым эсером, который был направлен в Архангельск белогвардейским "Союзом возрождения". Все было подготовлено для контрреволюционного переворота. Однако за день до него Френсису и многим другим представителям дипломатического корпуса пришлось по требованию советского правительства покинуть Архангельск. Они уехали в Кандалакшу. Чаплин же все-таки сумел остаться в городе. Он выполнил все инструкции Френсиса и Линдлея.

...В комнатах было шумно, накурено. Каждого уходившего поражал богато убранный стол, накрытый для ужина. Возле массивного дубового буфета на чайном столике кипел блестящий самовар. Около него на расписанном яркими цветами огромном подносе стояли стаканы и тарелка с лимонными ломтиками.

Все говорили свободно, громко, без всякой конспирации. Большинство собравшихся было уверено в успехе затеянного дела.

Особенно горячился молодой, очень странно одетый человек, бывший офицер царской армии Ларский. Он скрывался в Архангельске и под чужой фамилией работал конторщиком на станции Исакогорка. Вместо обычной гимнастерки на Ларском был клетчатый длиннополый пиджак, небрежно повязанный галстук и старые казачьи штаны с лампасами, заправленные в латаные сапоги.

- Прежде всего, господа, надо очистить тюрьму! - кричал он. - Набьем ее большевиками!

- Ты идеалист, Ларский, - отвечал ему высокий, мрачного вида офицер. Большевиков надо просто стрелять! Или топить в Двине!

В кабинете с оттоманкой, письменным столом и двумя книжными шкафами было тише, чем в других комнатах. У стола, развалясь в кресле, сидел Чаплин, бритый, с седыми висками, в морской английской форме капитана второго ранга. Перед ним стоял начальник Беломорского конного отряда Берс, бывший ротмистр, некогда служившим в "дикой дивизии".

- Правительство уже создано, - говорил Чаплин. - Во главе его станет народный социалист Чайковский. Министрами будут Маслов, Гуковский. Все эсеры. И кадеты есть... - он стал называть имена. - Все это будет называться Верховным управлением Северной области.

- Георгий Ермолаич, - сказал Берс, - этих недоносков я выгнал бы отсюда!

- Но ты их не выгонишь, - улыбнулся Чаплин. - Ты будешь им подчиняться.

Заметив злобу в глазах кавалериста, он быстро добавил:

- Это же просто ширма... Англичане высадятся завтра днем. Местное правительство создается по инициативе американцев. Им это нужно для формы: они не сами приходят, а их зовут на помощь. Понял?

Чаплин отчеканивал каждую фразу, отделяя одну от другой короткими паузами.

- В четыре утра выступать! У тебя все готово?

- Все.

- Прапорщика Ларского с отрядом поручика Кипарисова ты вышлешь на левый берег Двины!.. Они займут пристань и станцию Исакогорку. Понял? В средствах не стесняйся! Зеньковича поймай во что бы то ни стало, где хочешь, и кончи на месте. Из оставшихся это, по-моему, самый опасный большевик.

- О, я без церемоний!

Берс громко рассмеялся и вышел. Чаплин разложил на столе план Архангельска.

- Прошу вас, господа... - обратился он к находившимся в комнате морским офицерам. - Переворот мы начнем с занятия штаба... Потом телеграф, банк, железная дорога, флотские казармы... События развернутся с необыкновенной быстротой и в той последовательности, которая уже намечена англо-американским штабом.

- Но мне известно, что большевики хотят сопротивляться, - сказал Чаплину офицер средних лет в матросском бушлате. Это был флаг-секретарь адмирала Викорста. - Я выполняю распоряжение своего непосредственного начальника. Адмирал не желает действовать вслепую. Имеются сведения, что Зенькович сколачивает какие-то рабочие отряды...

- Передайте адмиралу, что они будут уничтожены! - раздраженно закричал Чаплин. - Понятно?

Посольская яхта стояла на двух якорях в заливе Кандалакшской губы. В горле ее, вытянувшись цепочкой по направлению к заросшим лесочками островам, слегка покачивались от утренней зыби военные суда интервентов.

Генерал Пуль, командующий экспедиционным корпусом, приехавший сюда из Мурманска на свидание с послами, отбыл ночью в Архангельск. Послы Антанты пока еще задерживались здесь, ожидая дальнейшего развития событий.

Был ранний час. На баке, неподалеку от носового флагштока, возле машины с тросовым валом для спуска якорей, в двух расставленных друг перед другом шезлонгах сидели в ожидании первого утреннего завтрака сэр Дэвид Роланд Френрис, американский посол, и мистер Линдлей, британский поверенный.

По настоянию Френсиса эти утренние полчаса неизменно посвящались обсуждению тех вопросов, которые предстояло решить днем. Семидесятилетний Френсис, старейшина дипломатического корпуса, находившегося в России, требовал пунктуальности не только от вечно рассеянного французского посла, но и от своего английского коллеги.

Конечно, прямого повиновения Френсис требовать не мог, однако оно создавалось само собой. Как ни кичился Линдлей самостоятельностью державы, которую он представлял, но Британия уже давно была с ног до головы опутана американскими займами. Начиная с того самого часа, когда завязалась первая мировая война, американский капитал и американская промышленность работали на войну, даже еще не числясь воюющей державой, В конце войны, после своего вступления в нее, богатая и уже нажившаяся на войне Америка хотела распоряжаться всем, настойчиво вмешиваясь в дела различных стран, и больших и малых.

Зимой 1918 года американский президент Вудро Вильсон выпустил в свет свои четырнадцать пунктов об условиях будущего мира. Он был вынужден это сделать. Четырнадцать пунктов Вильсона являлись своего рода косвенным ответом на целый ряд дипломатических актов советского правительства, разоблачавших империалистическую политику Антанты. Пункт шестой о России был составлен Вильсоном так туманно, что совершенно обходил вопрос об отношении американского правительства к советской власти.

"Отношение к России, - писал Вильсон, - в грядущие месяцы со стороны сестер-наций послужит лучшей проверкой их доброй воли и понимания ими ее нужд, которые отличаются от собственных интересов этих наций, - проверкой их разумной и бескорыстной симпатии".

О какой России говорилось в этой лицемерной и лживой фразе: о старой ли, царской России, или о новой, советской, - никто не мог понять. В то же время Вильсон требовал вывода иностранных войск со всех русских территорий. Это было сделано преднамеренно, чтобы обмануть общественное мнение. На самом же деле Америка стояла во главе Антанты, добивавшейся оккупации России и свержения советской власти.

Френсис, ставленник Вильсона, был в центре почти всех заговоров против Советов, тщательно и умело маскируя это. Когда другие говорили, он предпочитал слушать и молча улыбаться.

- Эта хищная акула улыбается, как застенчивая девочка, - однажды сострил секретарь французского посла Нуланса, намекая на то, что американский посол провел свою юность с девушками, обучаясь в женском колледже.

Френсис и сейчас улыбался, развалившись в шезлонге и жадно вдыхая теплый воздух залива.

- Что ж?.. Мы правы... - говорил Линдлей, поглаживая руками сухие, костлявые колени. - Предоставить Россию ее собственной участи? Нет, этого делать нельзя. Тогда Германия в один прекрасный день воспользуется ее неслыханными богатствами. Позволить большевикам упрочить свое положение? Нельзя! Их разрушительная доктрина проникнет в Европу. Нет больше России. Без императора и религии она рухнет, как глиняный идол.

- Кто их знает... этих "боло"... ["Боло" - большевики (американское выражение)] - промолвил Френсис, вставая.

Узкий лоб Линдлея, изнеженные руки с длинными выхоленными ногтями, короткие усики, большие, словно настороженные уши, мягкие движения, заученные слова - все это Френсис воспринимал, как тот необходимый шаблон, по которому Англия фабриковала своих дипломатов, чтобы затем разбросать их пачками по всему земному шару. Он считался с Линдлеем не больше, чем с любым из служащих своей фирмы в Америке. Утренние беседы с ним были для него лишь тем ритуалом, который был заведен им самим и от которого он не находил нужным отступать.

- Сегодня мы можем тронуться в Архангельск, - сказал Линдлей.

- Сегодня?

- Да, конечно! Что вас удивляет? В Архангельске все будет кончено к третьему числу.

- Вот как!

- А вы разве думаете иначе? - спросил Линдлей.

Френсис молча улыбнулся. Он знал о событиях в Архангельске несколько больше, чем английский поверенный, но не видел необходимости говорить с ним об этом. Он не только не считался с Линдлеем: он искренне презирал этого английского денди. В жилах Френсиса, по его собственному признанию, смешалась кровь Уэльса и Шотландии. Но он не любил ни Уэльс, ни Шотландию. Он вообще не любил никого и ничего, кроме себя и своего дела. Даже Америку он не любил. Он был связан с ней только деловыми узами, она всегда представлялась ему чем-то вроде большой коммерческой конторы.

Особенно возмущала Френсиса очевидная убежденность Линдлея в том, что Британия - соль земли, что американцы - отбросы всех стран, а их материк не более чем помойка старой, благовоспитанной Европы. Но в силу обстоятельств Линдлей принужден был тщательно скрывать свои взгляды, и это веселило американца. Как-никак, а сила не на стороне Линдлея! Френсис милостиво позволял английскому поверенному воображать, что Англия играет первую скрипку в делах интервенции. Он отлично понимал, что, если их интересы когда-нибудь столкнутся, в его распоряжении всегда найдется достаточно средств соблюсти свою выгоду.

- Интересно, - говорил между тем Линдлей, - справится ли этот Чайковский с государственными задачами? И как поведут себя господа гуковские и масловы?

Старческие глаза Френсиса блеснули.

- Это правда, будто капитан Чаплин работал у вас?

В штабе Пуля? - насмешливо спросил он, хотя давно знал об этом, так как bull; американская разведка также была связана с Чаплиным.

- Да, это не Секрет, - невозмутимо произнес Линдлей.

Френсис рассмеялся:

- Генерал Пуль и будет тем Александром Македонским, о котором вы мечтаете...

- Конечно... И все-таки нам нужно завтра же точнее определить наши взаимоотношения с правительством русского Севера!

- Зачем? Генералы пишут приказы, а не дипломатические меморандумы. Предоставим все права британскому генералу.

- Вы все шутите, - с трудом скрывая раздражение, но стараясь казаться любезным, сказал Линдлей.

- Невмешательство, быть может, самое лучшее, самое демократическое, что мы можем изобрести... - с лицемерной улыбкой продолжал Френсис. - Будем действовать, как действовали до сих пор... Талейран сказал, что язык дан дипломату для того, чтобы скрывать свои мысли. - Он двинулся вдоль борта, провожая взглядом кружившихся над яхтой чаек. - Но я купец... Я, к сожалению, не дипломат. И тем более не политик. Я не умею болтать. Не умею предсказывать, - закончил он с невинным видом. - Так пусть же все идет, как идет.

На палубе появился Ватсон, один из секретарей Линдлея. Он курил у дверей салона и низко поклонился, когда Френсис прошел мимо него. Однако американский посол этого не заметил.

Несмотря на разницу в положении, Линдлей дружески относился к своему секретарю, считая его знатоком России.

- Ох, эта кобра!.. Как мне надоели его змеиные речи! - пожаловался он Ватсону, когда Френсис скрылся в каюте. - Я понимаю, что по отношению к Чайковскому и прочим мы должны держаться своеобразного нейтралитета. Умалчивая о своем отношении к правительству Севера, мы тем самым отведем подозрение, будто мы его создали. Но между собой мы должны же хоть иногда раскрывать карты.

Линдлей поднял руку и сжал пальцы в кулак.

- А Френсис держит их вот так... О, я вижу его насквозь! Переворот будет связан с репрессиями!.. Очевидно, массовыми. Френсис хочет свалить их на голову нашего Пуля. А потом для вида еще будет протестовать. Ох, эта демократическая Америка!..

Линдлей с досадой махнул рукой.

Раздались звуки гонга. Дипломатов приглашали к утреннему завтраку.

Едва забрезжило солнце, как телеграф, городская тюрьма и Архангельский военкомат были заняты Берсом. По его приказу из тюрьмы немедленно выпустили всех уголовников. В военкомате Берс прежде всего взломал денежный ящик.

Ровно в полдень английские гидропланы загудели над просторами северного города, забрасывая улицы сотнями листовок. В них говорилось: "Русские люди! Немцы и большевики говорят вам, что мы - англичане, французы и американцы вступили на русскую землю, чтобы отнять у вас землю и отобрать ваш хлеб. Это ложь. Мы идем, чтобы спасти русский хлеб и русскую землю. Мы пришли к вам на помощь. По примеру Мурманского края поднимайтесь все дружно". Далее следовала подпись: "Ф. С. Пуль, генерал-майор, главнокомандующий военными силами союзников в России".

На заборах и стенах домов по приказанию Чайковского расклеивались бюллетени о том, -что сформировано Верховное управление Северной области. Одновременно с этим население извещалось, что "во имя спасения губернские, уездные и волостные совдепы с их исполкомами и комиссарами упраздняются", "во имя спасения члены губернских, уездных и волостных исполкомов и их комиссары арестуются".

Около трех часов дня на Двине показался крейсер "Аттентив" и остановился на виду у всего города.

На набережной толпились купеческие дочки, дочери царских чиновников, одетые по-праздничному. Их папаши, бывшие купцы, торговцы и промышленники, белые офицеры, притаившиеся монархисты - все выползли сейчас на улицу.

От иностранных судов отваливали катера и шлюпки.

На набережной, так же как и на Троицком проспекте, разгуливала только буржуазия. Рабочих совсем не было видно, точно все они исчезли из города.

Войска интервентов маршировали по Соборной площади. Последними шли батальоны шотландцев в клетчатых юбочках выше колен. Представители новой власти в сюртуках и визитках вышли навстречу с приветствиями и вынесли хлеб-соль. Простые люди: ремесленники, женщины в платках, стоявшие на тротуарах, - глядя на эту процессию,, угрюмо молчали.

Проезжая в коляске по городу, генерал Пуль заметил, что на некоторых домах среди царских, трехцветных, флагов виднеются и красные. Он вздернул брови:

- Что это?

- Это распоряжение господина Чайковского, - улыбаясь, ответил адъютант. - Я уже узнавал... Он хочет показать рабочим, что новая власть имеет социалистические тенденции.

- Пусть немедленно уберет эти красные тряпки! Дурак! - сердито сказал генерал.

Таков был его первый приказ.

На окраинах города гремели револьверные выстрелы. Стоило только интервентам вступить на берег, тотчас возникли самосуды и расправы. Вскоре по городу уже ходили иностранные патрули: французские офицеры в круглых кепи и солдаты в пилотках, американцы и англичане в фуражках с большими гербами, шотландцы в плоских беретах с помпонами.

Когда один из иностранных патрулей добрался до Маймаксы, он попал под огонь рабочего отряда. Английские гидропланы тотчас же стали сбрасывать на Май-максу бомбы. Крейсер "Аттентив" переменил позицию и, почти вплотную подойдя к левому берегу Двины, открыл огонь по станционным постройкам и железнодорожному полотну. Обстрелу подвергся район около десяти верст, от пристани и станции Архангельск до станции Исакогорка. Часть снарядов ложилась на железнодорожный поселок. Там погибали люди и вспыхивали пожары.

Потылихин был ранен при столкновении с англичанами у Маймаксы.

Доктор Маринкин с трудом достал извозчика к почти через весь город привез своего приятеля к себе. По счастливой случайности ни один патруль не остановил их экипажа. Дома он сделал Максиму Максимовичу операцию. Рана была не опасная: осколок попал в мякоть плеча.

Бинты уже крепко стягивали Потылихину руку, обильные капли пота выступили у него на висках.

- Дня через два зайдете ко мне... - Доктор из конспиративных соображений не советовал Потылихину обращаться в больницу. - Не очень больно?

- Не страшнее, чем вырвать зуб, - ответил Потылихин.

Кончив перевязку, Маринкин снял халат, вымыл руки и, расправив усы, сел в кресло.

- Ну, до свадьбы заживет... Да, дела! - пробормотал он, усмехаясь. - С военной точки зрения, наша стрельба по крейсеру была ни к чему. Будто мальчишки из рогатки... Но в этом есть большой нравственный смысл. Пусть чувствуют, как мы их встречаем. Это действительно не хлеб-соль, а пули... Я рад, что участвовал в этом деле. И вы молодец, Максим Максимович! Благодаря вам люди держались хорошо.

- Благодаря мне? - Потылихин покачал головой. - Нет... Люди держались хорошо, потому что сердце у них горит против классового врага. Именно так, а не иначе.

Он встал и, уже направляясь к двери, спросил:

- Значит, вы остаетесь? Не предпринимаете никаких мер?

- Куда мне скрываться?.. - Доктор беспечно махнул рукой. - Коллеги по госпиталю категорически обещают отстоять меня. Никакой политической деятельностью я не занимался. Уверен, что все кончится благополучно. И мое легальное положение будет весьма полезно.

На этом они расстались.

Потылихин вышел за ворота.

Из переулка послышались голоса. Впереди группы пленных красноармейцев шагал кривоногий белогвардейский поручик в кубанке с белой повязкой. Он нес подмышкой что-то красное, очевидно, кусок знамени. За ним, со всех сторон окружив пленных, шагали американские и английские солдаты с сигаретками в зубах. Они переговаривались и громко хохотали.

"Каждому из вас я всадил бы пулю! Особенно поручику!"- с ненавистью подумал Потылихин.

Опустив голову, он пошел к лесопильным заводам, расположенным вдоль правобережья. Здесь, вдалеке от своей квартиры на Маймаксе, Потылихин надеялся временно поселиться у брата, который работал конторщиком на одном из заводов.

Теперь, когда возбуждение первых часов прошло, Потылихин едва двигался, чувствуя слабость и жар во всем теле. От сырого, влажного леса, наваленного на биржах как попало, от сушилен, под крышами которых штабелями были наложены недавно нарезанные доски, веяло терпким и кружившим голову запахом.

Левый двинский берег пылал. Горели станционные здания, зажженные снарядами с английского крейсера. Время от времени оттуда доносились глухие удары взрывов и выстрелы. Там еще дрался Зенькович. С двумя отрядами, красноармейским и морским, он отражал нападение на Исакогорку.

- Вологда? - будто в телефонную трубку, кричал Зенькович над мерно постукивающим телеграфным аппаратом. - Я еще дерусь. Буду драться до тех пор, пока хватит сил. Я Зенькович... Я Зенькович... Вологда! Вологда!.. Вы слышите меня? Эвакуацию военных грузов успел закончить. Только что отправил два состава! Отвечайте! Вологда!

Тоненькая ленточка телеграфа остановилась. Молодой боец-телеграфист наклонился к аппарату, постучал по передатчику и с отчаянием посмотрел на Зеньковича.

- В чем дело, Оленин? - нетерпеливо спросил Зенькович.

- Приема нет. Линия прервана, товарищ военком... Перерезал кто-нибудь... - хриплым от бессонницы и усталости голосом ответил телеграфист...

В помещение телеграфа вошел человек в клетчатом пиджаке и в шароварах с лампасами. Он остановился на пороге, как бы осматриваясь. В распахнувшуюся дверь неожиданно ворвалось татаканье ручных пулеметов. "Откуда они взялись? - с недоумением подумал комиссар. - Неужели кто-нибудь прорвался?" Стреляли невдалеке от конторы. Дверь в телеграфную опять захлопнулась. Неизвестный скрылся.

- Кто это? - спросил военком телеграфиста.

- Ларский, здешний конторщик, - ответил Оленин, подымаясь и с трудом разгибая спину.

Пулеметная стрельба усилилась.

- Пойдем на улицу, что-то неладно, - сказал Зенькович, снимая с плеча винтовку. За окном раздался крик. Зенькович выглянул. "Конторщик" бил рукояткой револьвера молодого стрелочника, окруженного людьми, одетыми в красноармейскую форму.

- Что там такое? - крикнул Зенькович, выбегая из помещения телеграфа.

- Назад! - скомандовал ему невесть откуда появившийся тонкий, хлыстообразный офицер. - Руки вверх!

Несколько офицеров, переодетых в красноармейскую форму, протолкались в помещение станции. По их возгласам Зенькович сразу же понял все. "Ах, мерзавцы!" - подумал он, выхватывая из кобуры пистолет. Но человек в клетчатом пиджаке и с лампасами на штанах, стоявший за спиной у Зеньковича, выстрелил ему в затылок.

- Оленин... - успел прохрипеть комиссар, точно призывая на помощь.

В следующее мгновенье белые офицеры выволокли мертвое тело комиссара на низкую деревянную платформу.

- Топить его!.. - кричал один из офицеров. - В Двину!

Они с яростью топтали сапогами мертвого Зеньковича, били его каблуками по лицу.

Не помня себя, Оленин выхватил у кого-то винтовку и, размахивая ею, точно дубиной, кинулся на одного из офицеров. Сбив его с ног ударом приклада, он бросился на Ларского. Тот отскочил и побежал по путям. Несколько раз он стрелял в телеграфиста из револьвера, но не попадал. Оленин догонял его. Остальные офицеры не стреляли, опасаясь убить вместе с Олениным и Ларского. Кто-то распорядился перерезать Оленину дорогу. Оленин уже догнал Ларского, замахнулся прикладом, но споткнулся и упал. Несколько дюжих молодцов тотчас накалились на него. Он рвался у них из рук и кричал:

- Сволочи! Не прощу я вам комиссара!.. Убивайте, не прощу!

Глаза его налились кровью, волосы растрепались, гимнастерка превратилась в лохмотья. Ему заломили руки за спину и сволокли в дежурку.

Группа белых, прорвавшаяся в тыл красноармейского отряда, причинила много бедствий. Белым оказали помощь пушки с крейсера "Аттентив" и английские солдаты, вооруженные гранатами и пулеметами. Затем англичане и американцы выбросили на левый берег Двины десант и сразу направили его к станции Исакогорка. Красноармейцы и матросы Зеньковича были окружены со всех сторон. Силы оказались слишком неравными. Только часть бойцов, героически сражаясь, сумела прорваться. Остальных смяли, и через полчаса после гибели военкома бой на Исакогорке затих.

Пленные красноармейцы и матросы стояли теперь под охраной конников Берса между глухой стеной из ящиков и двумя приземистыми пакгаузами, крытыми гофрированным синеватым железом.

Приехал и сам Берс, сопровождаемый ординарцем в черкеске и в мохнатой папахе. Вместе с Берсом прискакало несколько английских и американских офицеров. Среди них выделялся высокий, поджарый, уже немолодой офицер в фуражке с красным околышем, обозначавшим его принадлежность к штабу. На груди его пестрели орденские ленточки. Он исподлобья смотрел на все происходящее. Левая его рука, в замшевой желтой перчатке, нервно перебирала поводья лошади, правой, вытянутой вдоль бедра, он держал стэк с кожаной ручкой и тонким, гибким стальным хлыстом.

Это был подполковник Ларри, прикомандированный американским штабом к союзной контрразведке.

За углом пакгауза, позвякивая оружием, строились солдаты.

Заметив среди пленных Оленина, Берс подскакал к подполковнику Ларри и что-то доложил. Американец распорядился, чтобы телеграфиста подвели к нему. Когда это распоряжение было исполнено, Ларри ударил Оленина стэком.

Плечи телеграфиста вздрогнули. Он кинулся к лошади, на которой сидел офицер. Лошадь рванулась. Ларри побагровел и нанес Оленину еще несколько сильных ударов. Льняная голова бойца окрасилась кровью, он упал. Среди пленных возникло движение. Но солдаты мгновенно окружили их, загоняя прикладами в раскрытые двери пакгауза. Туда же бросили и Оленина.

Иностранные офицеры вместе с Берсом, пришпоривая коней, поскакали прочь.

Было душно. Над ржавым, болотистым полем с желтеющими сочными кустиками куриной слепоты тучами реяла мошкара. Дома, зажженные в Исакогорке снарядами с крейсера "Аттентив", давно сгорели, но пепелища еще дымились.

В одном из домов Немецкой Слободы, отведенном для американской миссии, собрались на совещание возвратившиеся в Архангельск Френсис, Нуланс и Линдлей.

- Мой дорогой... - тихо говорил Френсис британскому поверенному. - Я слыхал, что камеры в здешней тюрьме уже переполнены. Неужели большевиков так

много?

- Много, - с гримасой ответил Линдлей. - Расплодились.

- Надо навести порядок.

- Надо организовать каторжные тюрьмы на морских островах, - настойчиво сказал Нуланс, французский посол. - Мудьюг - самое подходящее место для большевиков.

- Что такое Мудьюг? - спросил Френсис, сняв пенсне и щурясь.

- Почти голый остров. В Двинской губе, на выходе в Белое море... Кажется, тридцать морских миль от Архангельска. Постоянные ветры... Зимой метели... Хорошая могила для большевиков!

- Займитесь этим, мой друг, и как можно скорее. Вы согласны, Линдлей?

Линдлей молча кивнул.

Затем были обсуждены другие вопросы: об участии американцев в администрации, о прикомандировании американских офицеров к английскому штабу, о предстоящем экспорте... Френсис заявил, что скоро наступит момент, когда нужно будет обратить внимание на финансовые дела. Видимо, придется выпустить местные банкноты. Каково будет соотношение между долларами, фунтами стерлингов и местными банкнотами, еще неизвестно. Кто возьмет на себя денежную эмиссию? Думали ли об этом его коллеги?

Нуланс и Линдлей высказали свои соображения. Френсис покачал головой, как бы подчеркивая их неосновательность, и перевел разговор на другую тему.

- Пока что, - сказал он, - я требую лучших казарм для американских солдат и лучших пароходов для тех американских батальонов, которые мы отправляем сейчас на Северную Двину.

Когда совещание окончилось, Линдлей и Нуланс выехали вместе, в одной машине.

- Френсис удивительно напоминает мне мистера Домби [Персонаж из романа Диккенса "Домби и сын"], - лукаво смеясь, острил француз. - По его мнению, земля создана только для того, чтобы он мог вести на ней свои дела... А солнце и луна, - чтобы освещать его персону. Мы с вами, дорогой Линдлей, тоже только детали этого механизма, заведенного господом богом для нашего друга Френсиса. Не так ли?

Линдлей слушал не без удовольствия, но молчал. За годы своей дипломатической карьеры он приучился к осторожности.

- Он туп, - продолжал француз. - Он помалкивает потому, что не хочет показаться дураком. Это кукла, выполняющая инструкции Вашингтона и консультантов вроде полковника Хауза. Честное слово! Не будь их - он пропал бы... Это - улыбающееся привидение.

Линдлей не выдержал и рассмеялся.

Машина выехала на берег реки. Потянуло теплым, влажным воздухом и приторным запахом прибрежной тины. На аллее бульвара толпились английские и американские солдаты и матросы. Горожан не было видно. Вдали, за старинным Петровским зданием таможни, горели фонари, красный и белый. Северная Двина также была расцвечена огнями. Сейчас на ней уже стояла эскадра интервентов из четырнадцати судов.

После ухода своих коллег Френсис остался один в кабинете. Несмотря на теплую погоду, он вечно зяб, и ему растопили белую изразцовую печь. Ярко, с треском пылали разгоревшиеся поленья, бросая блики трепещущего света на ковер и наполняя комнату уютным теплом.

Френсис рассматривал карту России. Его интересовали реки: Пинега, Северная Двина и Онега. Морщинистая рука Френсиса двинулась за пределы Архангельской губернии, к хребту Урала. Пальцы миновали Сибирь и остановились на Приморье. Леса, руды, все несметные богатства русской земли неудержимо влекли к себе Френсиса. Те миллионы акров американских лесов, об эксплуатации которых он думал тридцать лет назад, сейчас показались ему мелочью. Теперь все это можно было взять здесь, в России... Сколько денег!

- Вы, наверное, устали, сэр? - неслышно входя в кабинет, спросил слуга. - Постель готова.

Раздеваясь при его помощи, Френсис почувствовал себя действительно разбитым. Болело дряхлое, старческое тело, ныла поясница.

Отпустив слугу и удобно улегшись в постели, Френсис вдруг вспомнил, что третьего дня советское правительство обратилось к народам Англии, Франции, Италии, Америки и Японии с призывом выступить против интервенции. Сегодня ему доложили, что большевики готовят еще какой-то протест и завтра или послезавтра предъявят его американскому консулу в Москве.

"Как это наивно! - усмехнулся Френсис. - Как будто у Европы и без них не хватает своих собственных забот! Там еще идет война.

Конечно, теперь она недолго протянется. Германию не спасет вывезенный ею украинский хлеб, в результате войны она выдохнется. Пока будут длиться дипломатические переговоры с этой страной, промышленность которой еще так недавно осмеливалась конкурировать с американской, здесь, в России, час от часу будет разгораться другая война. Солдаты-кондотьеры всегда найдутся. Арсеналы ломятся от оружия... Не бросать же его! Оно непременно будет пущено в дело. Война - носима доходное предприятие. Даже ее последствия выгодны: разоренные страны легче поддаются эксплуатации. И совсем не идеи, а деньги управляют миром. Деньги! Ценности! Каин, несомненно, убил Авеля из-за какого-нибудь жалкого барана!

Клин был деловой человек, - опять усмехнулся Френсис. - Но главное не это... Главное: задушить советскую власть... Я поступил мудро, своими руками создав этот северный мятеж. Теперь интервенция должна развернуться шире. Мы вошли с черного хода... С Владивостока и с юга войдут другие силы. Там будет парадный ход..."

Он улыбнулся.

"Когда будет свергнута советская власть, Россию следует расчленить. Конечно, не Британская империя, уже запутавшаяся в долгах, с разбросанными по всему миру владениями, а Россия, с ее огромным и монолитным жизненным пространством, является конкурентом Америки. Но ее не будет, этой России...

На Украине, в Финляндии, в Прибалтике могут остаться правительства, уже учрежденные немцами. Но эти правительства, конечно, необходимо будет прибрать к рукам... Добиться этого будет нетрудно. Первые шаги уже сделаны. Кавказ? Здесь дело не обойдется без Турции. Средняя Азия? Возможно, что Англии придется выдать на нее ограниченный мандат. Однако Великороссия и Сибирь должны принадлежать всецело Америке: великолепные рынок, сырье и дешевый труд".

"А Польша? Форпост... - уже сквозь сон спросил себя Френсис. - Да, я еще забыл о Крыме. Как велика Россия!.."

Генерал Пуль купил всех, кого мог, все предусмотрел и считал, что теперь дело должно идти как по маслу. Поэтому его раздражали даже те мелкие недоразумения, с которыми ему все-таки приходилось сталкиваться.

Он вызвал адъютанта и накричал на него:

- Черт знает что!.. Мне доложили, что на одном из зданий еще висит красная тряпка. До сих пор! Почему вы не следите за этим? Немедленно распорядитесь!

Адъютант учтиво склонил голову. Генерал Пуль, позванивая маленькими шпорами, направился к выходу. На крыльце штаба его ожидали второй адъютант и офицер-переводчик. В три часа генерал должен был посетить некоторых членов "правительства" северной России.

В связи с назначением начальника французской военной миссии полковника Донопа военным губернатором Архангельска "председатель правительства" Чайковский обратился к Пулю с письмом. В этом письме он возражал против назначения Донопа, утверждая, что, по русским законам военного времени, в компетенцию губернатора входят не только задачи охраны порядка в городе, но и чисто гражданские функции. Поэтому нужен русский администратор. Пуль настаивал на своем и, чтобы разом кончить переговоры, решил лично заехать к Чайковскому.

"Этот старый идиот действительно воображает себя министром, - думал Пуль по дороге. - Во всяком случае, я буду действовать так же, как в Мурманске. Какие-то эсеры, меньшевики... Не понимаю: что это такое? Сам черт не разберет!"

Его привезли к большому белому дому с колоннами. В приемном зале он увидел кучку людей в черных и серых пиджаках.

"Довольно невзрачное правительство, - ухмыляясь, подумал Пуль. Кажется, эти люди были и на пристани при встрече". Сейчас они вертелись возле рослого старика с длинной белой бородой и сердитым выражением глаз. Пуль понял, что это и есть Чайковский.

"Нужно поздороваться", - сказал себе генерал. Его красные отвислые щеки тряслись, когда он здоровался с ожидавшими его лицами, точно дергая каждого за руку.

- Надеюсь, вы простите меня: я объясняюсь только по-английски. Ни одного слова по-русски не знаю, - сказал Пуль громким, командным голосом. Я очень рад познакомиться с вами, господа! Надеюсь, мы будем друзьями. Я солдат. Говорю от души.

Офицер-переводчик, сопровождавший командующего, сразу же переводил его слова.

- Мы, союзники, имеем здесь достаточно сил, - внушительно продолжал Пуль. - И готовы использовать их, если это потребуется. Но мы, конечно, не хотели бы применять никаких крайних мер. С этой целью полковник Доноп и назначен военным губернатором. Россия - наша старая союзница. И я желал бы, чтобы вы, господа, содействовали нам. Я буду приветствовать каждого, кто вступит в славяно-британский легион. Этот отряд будет нами обмундирован, снаряжен и обучен и будет работать под начальством британских офицеров. С британской дисциплиной. Я верю, что вы истинные друзья Англии, так же как и я, истинный друг России...

Пуль замолчал. "Что еще надо им сказать?" Мотнув головой и переступив ногами, как лошадь, он добавил, что, если кто-нибудь станет мешать союзникам, командование вынуждено будет принять соответствующие меры. Затем он протянул Чайковскому руку, криво улыбнулся остальным и вышел из зала. Чайковский стоял, как манекен, низко склонив голову.

Садясь в экипаж, Пуль вспомнил о большевистской листовке, доставленной ему сегодня. Большевики называли этих людей кучкой лакеев. "Они правы, подумал Пуль. - Но, к сожалению, это глупые, невоспитанные и нерадивые лакеи, которые за спиной своих господ только и занимаются тем, что обсуждают их поступки".

Ошеломленный посещением генерала Пуля, Чайковский решил пожаловаться американскому послу. Однако в личном приеме "председателю правительства" было отказано. Ему предложили письменно изложить свои претензии, что он и выполнил.

Френсис ответил: "При назначении военного губернатора генерал Пуль, несомненно, пользовался правом, присвоенным ему по должности начальника экспедиционного корпуса. Нам точно неизвестно, каковы полномочия русского губернатора. Мы знаем только, что полномочия полковника Донопа имеют единственную цель обеспечить в городе надлежащий порядок и общественную безопасность. Таким образом, они отнюдь не противоречат политическим и административным атрибутам гражданских властей".

Пуль торжествовал. Руки у него теперь были развязаны.

В тюрьме заседал военно-полевой суд. Непременным и постоянным членом его являлся подполковник Ларри. Он считал своим долгом лично присутствовать и при расстрелах и даже специально надевал в этих случаях парадный мундир.

Тюрьма стояла в центре города. Утром возле нее толпились женщины, нередко с детьми... Одни добивались получения какой-нибудь справки, другие надеялись передать еду своим близким, брошенным в тюрьму. Тюремные стражники разгоняли толпу прикладами, но женщины были упорны: они собирались на соседних улицах, либо опять появлялись у тюремных ворот. Их терпение казалось неистощимым.

Тюрьма была переполнена военнопленными, большевиками, а также лицами, заподозренными в сочувствии

к большевизму. Каждый день сюда, приводили все новых и новых арестованных.

Доктор Маринкин был арестован на службе, в морском госпитале. Он готовился к очередной операции и тщательно тер пальцы мыльной щеткой. Дежурная сестра вызвала его в коридор. Он вышел. Перед ним, у самых дверей в операционную, стоял щеголеватый офицер в английской форме.

В тюрьму доктор Маринкин был доставлен под конвоем двух английских солдат. Его втолкнули в общую камеру, и без того переполненную людьми.

Лежа на нарах, Маринкин прислушивался к нескончаемым беседам, которые велись вокруг него.

Особенно горячился Базыкин, секретарь губернского совета профсоюзов, сильный, широкоплечий мужчина с черными усами на крупном красивом лице.

- Не сумели организовать подполья! - говорил он. - Не выполнили указаний партии. В первую очередь я виню самого себя. В первую очередь. Башку бы мне оторвать...

- Не спешите. Пригодится, - раздался откуда-то из потемок усталый, злой голос.

Маринкин пригляделся. Человек, сказавший это, лежал на нарах, вытянувшись, точно стрела. Голова у него была забинтована тряпкой. На посеревшем лице выделялись тонкие, упрямо сжатые губы и воспаленные глаза.

- Где это вас так изувечили? - спросил Маринкин.

- Еще в первый день хлыстом исполосовали. А потом на допросе... Лежавший приподнялся на локтях и, задыхаясь, продолжал: - Все секретов от меня добиваются. Только поэтому еще и жив. А то давно бы хлопнули. Из-за шифра канителят.

- Из-за какого шифра?

- Ну, нашего... советского... особого. Они, конечно, понимают, что я должен знать шифр... У губвоенкома телеграфистом был. Оленин моя фамилия.

- И вы сказали? - быстро спросил Маринкин, вглядываясь в лицо телеграфиста.

- Да ты что? - удивленно прошептал Оленин. - Умру - не выдам.

Он глубоко, со стоном вздохнул. - Трижды уже тягали меня... Американец один, Ларри по фамилии, сказывал английскому полковнику, будто меня расстрелять следует... Переводчик мне сообщил. Все возможно. А может, и пугают. На пушку берут. Ну, да я не дамся. У меня характер крепкий... - боец ударил ладонью по голым доскам.

Он с трудом встал, шатаясь, подошел к Маринкину и потянулся к окну. За окном мутно белела северная ночь.

Камера спала. Сон одолел людей, тесно разместившихся на нарах, в проходах между нарами и прямо на грязном полу.

- Пожалуй, и нам пора спать, - сказал телеграфист. - Утро вечера мудренее... А вы, я слыхал, доктор. Как же сюда-то угодили?

- Сам не знаю... - ответил Маринкин. - Должно быть, за то, что перевязывал раненых из рабочего отряда на Маймаксе. Английская контрразведка хватает нас только за то, что мы советские граждане... На советской платформе стоим.

- Верно, вот за это, за самое, - согласился телеграфист.

Стащив с ног пыльные, тяжелые сапоги и пристроив их в изголовье вместо подушки, он улегся на нары и замолчал. Маринкин думал, что боец уже уснул, но вскоре в тишине камеры снова раздался его негромкий, взволнованный голос:

- За эти зверства, как они вчера меня били, наша партия им не простит. Нет, не простит... Хоть Архангельск - нынче сплошь застенок, партия и рабочий класс вступятся в это дело. Эх, дожить бы!..

Вдруг среди ночной тишины раздался пронзительный, тягучий звонок. По коридору, стуча сапогами, пробежал надзиратель. Камера проснулась. Люди бросились к окнам, стараясь рассмотреть, что делается на дворе. Все знали, что это звонок у тюремных ворот.

Один из надзирателей выбежал во двор. Ворота раскрылись, пропустив офицеров с портфелями в руках. По улице протарахтел грузовик. Вслед за этим во дворе появился небольшой отряд солдат с винтовками.

- Опять всю ночь судить будут, - услыхал Маринкин за своей спиной чей-то голос.

Навстречу контрразведчикам, покачиваясь, спешил помощник начальника тюрьмы Шестерка.

- Ишь, мотает его! Пьян, сукин сын... Значит, опять расстрелы будут, сказал кто-то возле окна.

Во дворе раздались слова команды, стукнули в пересохшую землю приклады винтовок. Маринкин почувствовал, что ему почти до боли сжали руку. Он обернулся. Рядом с ним стоял телеграфист. Глаза его лихорадочно блестели.

- Видишь? - задыхаясь, сказал он. - Видишь негодяя?

- Который? - с невольной дрожью спросил Маринкин.

- Подполковник Ларри... Ну, что избил меня...

Доктор протолкнулся ближе к окну. Посредине тюремного двора стояло несколько офицеров в желтых шинелях и таких же фуражках с гербами. Среди них выделялся высокий, поджарый, уже немолодой офицер. Как и тогда, в Исакогорке, на нем была фуражка с красным, штабным, околышем. В руке он держал стэк с кожаной ручкой.

Подкованные железом, грубые солдатские ботинки загремели по ступенькам лестниц и на площадках тюрьмы. Лязганье винтовок смешалось со звоном ключей в руках у надзирателей и со скрипом открываемых дверей.

- Я же ни в чем не виноват! - кричал чей-то возмущенный и гневный голос. - Это бесчеловечно... Это произвол!..

Вслед за этим раздался визгливый крик Шестерки:

- Мал-чать! Выходи!

- Боже мой, - с негодованием зашептал доктор, наклоняясь к Оленину. Вы слышите?

Но скрежет ключа в дверном замке камеры заставил его вздрогнуть.

- Оленин! - выкликнул надзиратель.

- Меня... - спокойно и твердо сказал телеграфист Маринкину. - Прощай, товарищ доктор!.. Прощайте, товарищи!

- Прощай... До свиданья, - послышалось в ответ.

- Нет уж, что себя обманывать... - все с тем же спокойствием проговорил телеграфист, проходя между нарами и на ходу пожимая протянутые к нему руки. - Правда за нами! Передайте на волю, что Оленин умер честно.

В камеру ворвался пьяный Шестерка.

- Ах, шкура, еще митинг затеял! - закричал он, хватая Оленина за плечо.

- Не касайся ко мне, иуда, я еще жив! - крикнул Оленин, с неожиданной силой отталкивая Шестерку. - Прощайте, товарищи! - повторил он уже с порога.

- Прощай, Оленин!.. Прощай, дружок...

Голоса звучали отовсюду, и не было в камере ни одного человека, который не послал бы телеграфисту прощального привета.

&

ГЛАВА ПЯТАЯ

Телеграмма обо всем случившемся в Архангельске пришла в Шенкурск поздним вечером 2 августа. В ней сообщалось, что исполком эвакуирован и направляется по Двине в Котлас. Павлину Виноградову предлагалось следовать в том же направлении.

Павлин тотчас поднял отряд. Вага обмелела, и от Шенкурска до села Усть-Важского людям пришлось идти пешком. Только отсюда река становилась судоходной. Утомительный длинный переход вконец измотал людей. Устроившись к ночи на взятом с пристани большом буксирном пароходе "Мурман", бойцы разбрелись по каютам и уснули, как убитые.

Но Павлин чувствовал, что не способен даже вздремнуть. Он сидел на носу "Мурмана". Журчала вода, забираемая плицами пароходных колес. Мерно работала сильная машина. "Мурман", очень плоский, широкий, низко сидящий речной буксир, напоминал гигантскую черепаху. Шли к устью Ваги, гладкой, спокойной реки, медленно катившей свои желтые воды.

"В сущности, - думал Павлин, - свершилось то, чего я ждал, чего боялся, но к чему был готов. Теперь надо драться, не щадя ни сил, ни крови, ни самой жизни".

Ему думалось обо всем сразу - об Архангельске, об исполкомовском доме, где уже нет исполкома, о Бакарице, Исакогорке, о рабочих поселках, о Соломбале, где он еще так недавно выступал, о матросских казармах, о друзьях и товарищах, о белом маленьком флигеле во дворе одного из домов Петроградского проспекта...

"Неужели Ольга осталась там? Что с ней? Где ей выбраться с двухмесячным ребенком на руках! Не успела... Неужели никого нет? Нет Ольги, нет сына. Живы ли они? Увидит ли он их когда-нибудь?"

Чтобы хоть немного отвлечься от тяжелых мыслей, Павлин вставал, ходил взад-вперед по палубе, заглядывая в каюты, где на скамейках, на полу, уткнувшись головами в мешки и в свернутые шинели, спали бойцы. В одной из кают Ванек Черкизов, молодой матрос с "Аскольда", читал истрепанный томик "Войны и мира". Ванек еще в Архангельске попросился в отряд к Павлину, и теперь оба они чувствовали, что судьба связала их надолго.

Молча постояв и оглядев своих людей, Павлин опять вышел на палубу.

Пока еще шли по Ваге. Чирки, завидев приближающийся буксир, один за другим стремительно взвивались в воздух. На берегах не было видно ни одного человека. Тишина. До Северной Двины оставалось всего шесть верст. Для того чтобы взять направление на Котлас, нужно было выйти на Двину и свернуть направо к югу.

На палубе появился Ванек Черкизов с книжкой в руках. Увидев стоявшего на корме Павлина, он подошел к нему.

- Вверх сейчас пойдем? - спросил Ванек. - В Котлас?

- Нет, сначала спустимся вниз, до Березника. Все, что там есть: пароходы, баржи, - надо в Котлас прогнать.

Двинский Березник, торговый посад, расположившийся в десяти верстах от устья Ваги, в сторону Архангельска, имел большую пристань, мастерские, порт, склады топлива.

По обоим берегам реки тянулись синие леса. Синели прибрежные заросли ольхи и лозняка. Синел лесок, синела глина по берегам, кое-где обнажившимся. Небо с разбросанными по нему молочно-синими тучками будто треснуло на северо-востоке, и сквозь эту трещину сочился рассвет. Золотились верхушки елок и берез.

Из-за леса выглянули безмолвные серые избы. Уютная тропка вилась от реки к бревенчатой часовенке, одиноко торчавшей на бугре.

- Шидровка, - негромко сказал Черкизов.

Неподалеку от Шидровки рулевой Микешин не заметил переката, и буксир застрял на мели. Сползли с нее только к семи часам. А в шесть утра, минуя устье Ваги, прошел по Двине пассажирский пароход "Гоголь", на котором ехало в Котлас большинство эвакуированных из Архангельска членов исполкома. Павлин узнал об этом, лишь добравшись до Березника. В Березнике "Гоголь" брал топливо и стоял больше получаса. Но никто не мог сказать Павлину, проехала ли на этом пароходе Ольга с сыном.

На третий день Павлин с караваном судов прибыл в Котлас.

...В течение суток он сколотил свой первый отряд, по существу еще партизанский, в который вошли речники и служащие Котласа, архангельцы и несколько десятков красноармейцев, простился с семейством, которое было уже эвакуировано, и снова отправился на Двину.

Враг наступал, стремясь как можно скорее овладеть средним течением Двины. Американцы и англичане уже появились возле устья реки Ваги. Ходивший у Березника буксир "Могучий" принял бой, но вынужден был отступить к Котласу. Павлин решил вернуться на среднюю Двину, чтобы встретить там отступавших.

Вечером 8 августа из котласского порта вышел буксир "Мурман", вооруженный пушками. Вслед за ним двинулся буксир "Любимец". В нескольких верстах позади следовал "Учредитель", превращенный в госпитальное судно.

Днем неподалеку от села Троицы "Мурман" встретился с "Могучим". Суда пришвартовались одно к другому посредине реки. На "Могучем" вместо старых, вышедших из строя пушек были установлены новые. Через три часа все буксиры двинулись вместе. "Мурман" шел в качестве флагмана. На его палубе стояли три полевых трехдюймовых орудия в деревянных станках. Два разместились по бортам, а одно находилось на носу. Кроме того, буксир был вооружен четырьмя пулеметами.

Госпитальному судну Павлин приказал встать за островами, в большой заводи у Топсы. Буксиры уже входили в тот район реки, где следовало ждать встречи с неприятелем.

Действительно, на подходе к Конепгорью, в тридцати верстах от Березника, буксиры наткнулись на вражеский пароход "Заря". Он встретил их огнем. Схватка длилась около часа, и "Заря", не выдержав орудийных залпов с двух буксиров, выбросилась на берег. Когда бойцы с "Могучего" на лодках подошли к "Заре", там уже никого не было. Бойцы нашли только трофеи: пулеметы, большой запас патронов и ящики с продовольствием. Забрав трофеи, флотилия Павлина пошла дальше.

Первый успех ободрил людей. Раненые были отправлены на катере в тыл, к "Учредителю". Бойцам и матросам выдали сытный обед, нашлось по чарке водки.

К вечеру Павлин пригласил на "Мурман" командиров своего отряда и речных капитанов. Совещание происходило в нижней общей каюте. В ней было уже темновато. На столе тускло горела маленькая керосиновая лампочка.

- Что же, по вашему мнению, нам следует делать? - спросил Павлин.

Большинство предлагало пришвартоваться к одному из берегов и провести ночь в дозоре.

- У меня есть другой план, - возразил Павлин. - Я предлагаю продолжать рейд, пока беглецы с "Зари" не успели сообщить о нас в Березник.

- Туман, Павлин Федорович, - предостерегающе сказал капитан "Мурмана".

- Ян надеюсь на туман... - упрямо возразил Павлин. - Я пойду первым. А "Любимцу" и "Могучему" предлагаю поддерживать меня во время боя. Ясно?

Люди молчали. Стоявшие у стола капитан "Мурмана", командиры десантных отрядов Воробьев и Ванек Черкизов разглядывали карту Двины.

- Здесь узкость... - сказал капитан "Мурмана". - Здесь фарватер, боже упаси! Тут сплошная узкость, перекаты.

- Нельзя ли обойтись без митинга? - перебил его Павлин.

- Чего думать-то? - вдруг сказал своим звонким голосом Ванек Черкизов. - Все равно лучше Павлина Федоровича не придумаем.

Павлин почти с нежностью посмотрел на молодого матроса. После Шенкурска он полюбил этого юношу, почувствовал в нем ту внутреннюю душевную, чистоту, которую привык искать и ценить в людях. Все нравилось ему в Иване Черкизове: и живость характера, и честная прямота взглядов, и юношеская грубоватая откровенность, и горячие, с длинными ресницами, черные глаза, и пышные вьющиеся волосы, и даже маленькая, будто проведенная углем, полоска усов.

- Верно, Ванек, - поддержал Черкизова командир десанта Воробьев. - Двум смертям не бывать... По всем фронтам нынче коммуна грудью идет. Не мы одни!

- Правильно, друже! - с облегчением сказал Павлин. - Конец запорожскому вече!..

Он вздохнул и, поискав глазами своего вестового, подозвал его:

- Соколов, есть ли что-нибудь, чем слаб человек? Угощай командиров...

Выпивка и закуска заняли не больше пяти минут. Черкизов обычно не пил. Водка немедленно вгоняла его в сон, голова тупела, язык ворочался с трудом. Сегодня же он выпил наравне со всеми. Нервы его были так натянуты, что, опрокинув одну за другой две рюмки, он ничего не почувствовал.

Получив от Воробьева последнюю инструкцию, Черкизов отправился на "Любимца", куда был погружен десант. Воробьев остался на "Мурмане" с артиллеристами.

- Ни пуха, ни пера! - крикнул Павлин вдогонку отъезжавшим.

- Есть ни пуха ни пера! - звонко ответил Черкизов, редко и сильно взмахивая веслами. Вынимая весла из воды, он почти не подымал их, а ловко переворачивал на ходу, и тыльной стороной лопасти они скользили по воде, как по шелку.

- Ну и гребет... Красота! - наблюдая за Черкизовым и любуясь им, сказал Павлин стоявшему рядом с ним капитану "Мурмана". - Ничему я так не завидую, как здоровью, силе и молодости.

Они помолчали.

- Ты, я вижу, не в восторге от моего плана? - проговорил Павлин.

- Почему? - капитан пожал плечами.

- Мы не делаем ничего необыкновенного. Воробьев абсолютно прав. Иначе поступать невозможно.

- Пожалуй, - задумчиво сказал капитан.

- Не пожалуй, а точно, - уже начиная горячиться, возразил Павлин. Прошло лишь несколько дней, а эти проклятые интервенты уже здесь... На среднем течении Двины... Отступи мы сейчас - через двое суток они появятся под Котласом! Ты представляешь себе, что тогда будет?

- Проучить, конечно, их следует, - все с той же задумчивостью произнес капитан.

- Да не проучить!.. Этого мало! Вцепиться им в горло зубами! И бить их, не щадя живота. А там будь что будет... Не стану скрывать, драка предстоит серьезная. Приготовься, друг, ко всему.

Они поднялись на капитанский мостик.

- Как механизмы? - спросил Павлин. Капитан уверил его, что механизмы исправны. Павлин посмотрел на часы.

- Давай отправку! - приказал он.

Капитан передал его приказание в машинное отделение.

Буксиры двигались во мгле, будто ощупью. Даже берега угадывались с трудом. Огни были потушены, и на искру, вдруг вылетавшую из трубы, смотрели с опаской. Шли самым тихим ходом, чтобы противник не услышал шума работающих машин.

Павлин стоял на палубе "Мурмана" рядом с капитаном.

- Тише нельзя? - спросил он.

Капитан только отмахнулся:

- И так идем снятым духом, Павлин Федорович.

Возле орудий прилегли артиллеристы. Курить не разрешалось, и это, пожалуй, было мучительнее всего.

"Мурман", "Могучий" и "Любимец", шедшие кильватерной колонной, не видели друг друга. Чуть слышно шлепали по воде колесные лопасти. Буксиры уже миновали устье Ваги. Все просторнее развертывался самый широкий плес среднего течения Двины.

Неожиданно впереди показались огоньки. Люди на палубе зашевелились.

- Никак Березник? - спросил Павлин у капитана.

- Он самый, - тревожно покашливая, ответил капитан.

- О "Заре", очевидно, ничего не знают...

- Должно быть... Думают, что мы уже разбиты. Оказать по совести, Павлин Федорович, даже не верится, что мы сюда пришли. Все это уж очень предерзостно.

Они поднялись на капитанский мостик. По палубе, готовясь к бою, забегали артиллеристы. Теперь уже можно было разобрать, что огни в Березнике горят не на берегу, а на стоящих .у пристани судах. Павлин насчитал пять неприятельских пароходов.

- Вот к этому направляй! К большому, пассажирскому... - приказал Павлин. - Полный вперед!

Белая масса пассажирского парохода приближалась. Теперь можно было не таиться.

Над рекой пронесся условный гудок. "Мурман" подзывал к себе "Могучего" и "Любимца". Перегнувшись через поручни, Павлин громко крикнул:

- Огонь, ребята, по интервентам и белякам!

Грянул залп из двух орудий. Первые снаряды разорвались в Березниковском порту. На одном из пароходов взметнулось пламя.

- Не замирай, ребята, не замирай! - кричал Павлин. - Не жалей снарядов!

На подровнявшемся к борту "Мурмана" "Любимце" он увидел силуэт Черкизова.

- Эй, Черкизов! - крикнул он, приставляя к губам рупор. - Помогай нам из пулеметов и винтовок! Жарь по пристани!

На быстром ходу, непрерывно стреляя из орудий, пулеметов и винтовок, буксиры прошли Березник. Затем "Мурман" повернул назад, приблизился к берегу и пошел вдоль него, стреляя правым бортом. "Могучий" повторял все маневры "Мурмана". Противник сначала огрызался пулеметным огнем, потом тоже перешел на артиллерию. Вражеские снаряды рвались на плесе. Огни выстрелов непрерывно озаряли его.

- Вы только вообразите, ребята, какой там теперь тарарам... - говорил Павлин, спустившись с мостика и указывая бойцам на огненные столбы пожара. На берегу, у самой пристани, горел дом. Тень от него, точно огромное черное крыло, колыхалась по обрывистому, крутому склону.

Пароходы противника, скопившиеся у пристани и причалов, стояли неподвижно. Внезапный набег словно сковал их. До сих пор они чувствовали себя здесь в полной безопасности и не могли сразу поднять давление в котлах. Один из пароходов горел. При свете пожара были ясно видны мечущиеся по палубе фигуры. Но вражеская артиллерия действовала все сильнее. Спрятанная где-то за домами, она осыпала плес шрапнелью. На "Мурмане" появились раненые

- Еще восьмерку? - спросил капитан, когда Павлин снова поднялся на мостик.

- Давай еще, - ответил Павлин.

Буксиры уже сделали несколько заходов. Вражеские пулеметы не умолкали. "Мурман" находился теперь в трехстах саженях от берега. Левая его пушка вышла из строя, и буксиру пришлось описывать круги, чтобы как можно чаще стрелять из орудия правого борта.

Над буксиром раздался взрыв. Когда унесли раненых, к Павлину подбежал артиллерист. Размахивая окровавленными руками, он доложил, что шрапнельный снаряд разворотил правый борт "Мурмана" и повредил вторую пушку.

- Подойдем поближе, дай из носового! - приказал Павлин. - По буксиру! Видишь, который крутится...

Один из неприятельских буксиров отвалил от берега и открыл яростный пулеметный огонь по "Мурману".

- Подойдем ли? - с сомнением сказал капитан. - Вольно жарит.

- Надо отходить, Павлин Федорович. Сделали все, что возможно, - сказал Воробьев, появляясь на мостике.

"Мурман" пересекал быстрину реки, носовая пушка выстрелила несколько раз, но безрезультатно. Пули с неприятельского буксира свистели по-прежнему.

"Любимец", стоявший неподалеку от "Могучего", отстреливался из всех своих пулеметов. Огонь велся вслепую, так как котел на "Могучем", по всей вероятности, поврежденный, пускал пары. Большие клубы их образовали вокруг "Могучего" и "Любимца" своего рода дымовую завесу, которая мешала противнику вести прицельный огонь.

- Назад! - приказал Павлин капитану. - Надо выручать.

Капитан приказал повернуть буксир, но рулевой не выполнил его приказания.

- Ты что, не слышишь, Микешин? - строго спросил Павлин.

- Кому охота на верную смерть идти? Самим спасаться надо!

Над буксиром с треском разорвалась шрапнель. Капитан всем телом повалился на столик, стоявший возле рубки.

- Павлин Федорович, живы? - раздался встревоженным голос Воробьева. Трубу свалило...

Павлин не ответил. Он следил за рулевым. "Мурман" шел прежним курсом, в сторону от своих. Тогда, не помня себя от ярости, Павлин ударил Микешина.

- Ах ты, шкурник! - закричал Павлин. - Себя спасаешь! А товарищи погибай... Назад! Или застрелю на месте!

Микешин съежился и стал к штурвалу. Рулевое колесо завертелось. Сделав поворот, "Мурман" снова направился к Березнику.

Тут только Павлин заметил привалившегося к столику капитана.

- Жив, друг? - крикнул он, встряхивая капитана за плечо.

Капитан молчал.

- Без сознания... Эй, ребята!

Павлин вызвал бойцов, и они унесли капитана вниз. На мостик выбежал его помощник.

- Скорее к "Могучему"! - приказал Павлин. - Гибнут ребята...

Когда "Мурман" прошел сквозь завесу пара, люди увидели, что из-за тяжелой баржи, служившей противнику заслоном, вынырнул катер с малокалиберной скорострельной пушкой и ринулся на "Могучего". Павлин стремительно повел свой буксир наперерез катеру. Проходя мимо "Любимца", Павлин много раз вызывал в рупор Черкизова, ему что-то кричали в ответ, но слов нельзя было разобрать.

- Механизмы у них, по-моему, сдают, - подсказал ему помощник капитана. - Скапутились!

- Отходите! - приказал "Любимцу" Павлин. - От-хо-ди-те!.. Вы слышите меня? Немедленно от-хо-ди-те! Понял? Ванек!

С "Любимца" замахали фонарем. Приказ был принят. Затем и "Могучий" световым сигналом ответил то же самое.

Понимая, что оба буксира не справятся без его поддержки, и решив прикрыть их отход своим огнем, Павлин все внимание неприятеля привлек к себе. Он пошел в новую атаку, приказав помощнику капитана держаться как можно ближе к берегу.

Опять заработало носовое орудие.

После нескольких выстрелов неприятельский катер, клюнув носом, как утка, и вздыбив корму, стал тонуть. Загорелась баржа, груженная сеном. Солдаты прыгали с нее в воду. Стоявший у пристани большой пассажирский пароход был охвачен пламенем.

Павлину доложили, что кончаются снаряды.

- Уходим, - ответил Павлин.

На плес выскочила неприятельская канонерка. Осыпанный осколками "Мурман" стал отступать задним ходом, отстреливаясь из носового орудия. Его огонь прикрывал медленно отходивших "Любимца" и "Могучего". На середине реки из-за сильного течения "Мурману" пришлось повернуться. Теперь он отбивался только винтовками и пулеметами. Канонерка отвечала тем же. У нее, по-видимому, тоже иссяк запас снарядов. Не доходя нескольких верст до Ваги, она повернулась и, к счастью, пошла обратно в Березник. К счастью, потому что на "Мурмане" оставалась только одна пулеметная лента.

Рано утром буксиры вернулись к "Учредителю". В первую очередь пришлось заняться переноской тяжелораненых.

Оказалось, что среди раненых был и Черкизов. Когда его несли на госпитальное судно, Павлин стоял у сходен.

- Ну, как ты, родной мой? Как, Ванек? - спросил он, дотронувшись до одеяла, которым Черкизов был закутан с ног до головы.

- Знобит... - прошептал Черкизов. - А в общем и целом ничего. Крепко мы им дали. Не сунутся больше! Правда?

- Правда, правда... Дружок мой... - Павлин крепко поцеловал юношу в лоб. - Милый ты мой!..

Санитары тронулись.

- Я зайду к тебе, Ванек! - крикнул Павлин.

Салон на "Учредителе" был превращен в операционную. Разговоры с ранеными, искаженные болью бледные лица, крики и стоны, брань, кучи окровавленных бинтов - все это подействовало на Павлина сильнее, чем минутная ночь.

Работа несколько успокоила его. Нужно было срочно написать рапорт обо всем случившемся. Павлин знал, что копия будет послана в Москву. Составляя рапорт, он продумал каждое слово.

Окно в каюте было раскрыто. Ветерок трепал зеленую занавеску. Павлин сидел в одном белье у столика; время от времени он нагибался и, подымая с пола жестяной чайник, прямо из носика лил теплый морковный чай.

"За время боя, - писал он в своем рапорте, - военная команда вела себя образцово. Повиновение боевым приказам было полнейшее. Он вспомнил Микешина: "Ну, об этом не стоит, это мелочь...". В заключение укажу, что свою задачу произвести глубокую разведку в Архангельском направлении - считаю выполненной. Несмотря на отход, сражение у Березника не проиграно. Главный выигрыш в том, что достигнут моральный эффект. Враг убедился, что силы у нас есть, что мы не боимся нападать и в тех случаях, когда нас меньше. Опыт настоящего сражения лично для меня очень ценен. Для того чтобы повторить такое нападение, надо..." Дальше Павлин перечислял то, что ему было необходимо из вооружения.

Дверь в каюту открылась, и на пороге появился доктор Ермолин в длинном, залитом йодом и кровью халате.

- Черкизов умирает, - сказал он. У Павлина упало сердце.

- После операции?

- Какая там операция! Она все равно была бы бесполезна.

Расстроенный врач старался объяснить Павлину, почему никакая операция не спасла бы Черкизова. Он доказывал, что даже самый опытный хирург ничего не добился бы на его месте.

- Уже агония... Медицина бессильна. Надо было облегчить ему страдания, что я и сделал.

- Но ведь только час тому назад он говорил со мной, - с сомнением покачал головой Павлин.

- Даже пил кофе! - сказал Ермолин. - Это часто так бывает.

Наспех одевшись, Павлин вместе с врачом прошел в отдельную каюту, где умирал Ванек Черкизов. Глаза его, подернутые влагой, были широко раскрыты. Грудь часто подымалась. Он хрипел.

Павлин присел на стул и взял теплую, влажную руку умирающего.

- Он уже в бессознательном состоянии, - сказал Ермолин. - Ничего не видит, не понимает, не слышит. Вы побудьте здесь, мне надо уйти.

Агония длилась полтора часа, и Павлин никак не мог отвести взгляда от прекрасного лица юноши. Черкизов все время смотрел в одну точку. Глаза его то суживались, то расширялись; выражение их было настолько осмысленным и живым, что Павлин никак не мог поверить словам доктора... "Нет, он видит... Но что же он видит?" - думал Павлин, наклоняясь к бледному лицу Черкизова.

Черкизов молчал. Павлину казалось, что умирающий смотрит на него так, словно хочет что-то сказать. Потом взгляд Черкизова стал тускнеть, как ослабевающий огонь. Тело его напряглось и вздрогнуло. Хрипенье прекратилось, сразу стало невероятно тихо.

Павлин тяжело вздохнул, стремительно поднялся и вышел из каюты.

Комиссар Фролов приехал из Вологды с такими новостями, которые взволновали не только бойцов, но и крестьян, за эти три недели успевших привыкнуть к отряду. Согласно указанию штаба армии, отряд должен был покинуть Ческую и перебраться на Двину. Эта передислокация была одним из мероприятий, вызванных телеграммой Владимира Ильича Ленина. Ленин требовал усиления обороны Северодвинского участка, одновременно с этим приказывал организовать защиту Котласа. Он лично распорядился о дополнительной отправке туда артиллерийского вооружения.

В распоряжение Фролова был передан винтовой буксир "Марат". Отряд предполагалось переправить на Двину в два приема. В первую очередь должны были ехать бойцы, знающие ремесло, - плотники и слесари, необходимые для срочного ремонта "Марата". Андрей Латкин уезжал вместе с ними и с комиссаром. Сергунько временно оставался при отряде. Ему поручалось принять новое пополнение из Каргопольского уезда, после чего весь отряд должен был перебраться на Двину.

Молва о лихом набеге Северо-Двинских буксиров дотла уже и до Онеги. Комиссар Фролов и все бойцы гордились тем, что отправляются на помощь Павлину Виноградову.

День прошел в предотъездной суете. Составлялись всевозможные ведомости и списки. Для отъезжающих подбиралось новое обмундирование. Отпускалось продовольствие. Дверь в избе у Нестеровых хлопала до позднего вечера. Как водится, поминутно возникали новые,

неотложные дела, просьбы, разговоры. Уезжать решили ночью. До отъезда первой партии оставалось несколько часов.

Фролов прилег на койку. Ночь он провел в дороге, а день выдался такой, что тоже было не до отдыха. Все хлопоты, связанные с передислокацией отряда, пали на комиссара, ибо Драницын временно оставался в Вологде при штабе, где он мог понадобиться при разработке плана северодвинских операций.

Просмотрев газеты, Фролов повернулся к стене и уже собрался было задремать, как в комнату кто-то вошел и, нерешительно переминаясь, остановился на пороге.

Фролов поднял голову от подушки и увидел Тихона.

- Входи, Васильич... Чего ты? - сказал комиссар, приподымаясь с койки.

Тихон боком, осторожно подошел к столу.

- Садись, Тихон Васильевич, гостем будешь! - Фролов улыбнулся. Садись, говорю... В ногах правды нет.

Тихон присел на краешке стула и смущенно откашлялся. Причины этого смущения были уже известны Фролову.

Вчера старик Нестеров поругался с попом, бросил тому на паперть ключи, достал где-то вина и, повстречав Сеньку, пьянствовал с ним до утра. На рассвете, возвращаясь домой, он кинулся в Онегу и спьяна едва не утонул. Его вытащили бойцы, проходившие дозором по берегу реки.

Андрей рассказал Фролову, что Люба никак не могла уложить старика спать. Тихон не скандалил, никого не обижал, но все время порывался петь какую-то длинную песню, начинавшуюся словами "Пустившись в море от нужды..."

- Часа два заливался, точно соловей! - рассказывал Андрей.

- С чего же все это пошло? - спросил у него комиссар.

- Право, не знаю... Сперва ужинали. Вдруг Тихон брякнул ложкой и вскочил.

- Может быть, с Любкой поссорился?

- Не знаю... Я ее спрашивал. Ничего не говорит. Сейчас Нестеров сидел перед комиссаром, опустив глаза, и молчал. Фролов решил подбодрить его, потрепал по колену и добродушно сказал:

- Быль молодцу не в укор. Кайся, Васильич! Кайся: в чем грешен? Что же ты в Онегу бросался? Жизнь тебе, что ли, надоела?

- Нет, - серьезно ответил старик. - Русалка манила.

Фролов рассмеялся.

- Ты не смейся, Павел Игнатьевич... Верно говорю, Тяжко мне. Очень тяжко! - старик вздохнул. - Ни богу свечка ни черту кочерга. Задумался я...

- О чем же ты задумался, Тихон Васильевич? Без места остался? Так, что ли? Боишься, что поп с квартиры тебя сгонит?

Старик махнул рукой:

- Какое там... Ничего я не боюсь. Я еще его сгоню. И работу найдем. Пока руки, ноги не отвалятся, разве мы заплачем? Голодный николи я не бывал и не буду. Нет, тут другая статья.

Старик помолчал, пожевал усы, затем опять вздохнул и наклонился почти к самому лицу комиссара.

- Особое у меня дело, Игнатьич! Видишь ли... - тихо, будто по секрету, сказал он. - Я ведь, как ладья, всю жизнь скитался. Служил в пароходстве, на лесных работах был, баржи водил по Двине. Какие песни пел! Каким пахарем был!.. Охотником!.. Люди завидовали. В отрочестве у меня дишкант был звонкий. Три года прожил в Вологде в архиерейском хоре. Образования достиг. Как я соло пел: "Приидите, ублажим..." Или тоже: "Днесь неприкосновенный существом". Купцы рыдали! А уж про женское сословие и говорить не приходится. Особенно, когда драгуном в Гатчине служил. Многие от меня плакали. Все в моей жизни было. Чего мне скучать? Я не поп, у которого только и красы, что волосья. Нет, я прямо скажу тебе, Павел Игнатьич: женок менял, не любил в своей постели ночевать... И занятия свои менял. Все кругом менял. Всю жизнь меня кидал характер! А что нажил? - сказал он теперь уже громко и помолчал, точно ожидая ответа. - Что я нажил? С чем приду в грядущее? Стыдно! Помирать? Стыдно, прямо скажу. А вон уж она, проклятая, с косой! - Тихон оглянулся, как будто за его спиной действительно стояла смерть. - Не сумел толком жить, так помереть надобно не зря. Что я сделал людям доброго? Ничего... Для себя маялся. Скучно. Приехали вы, разбередили меня, мою душеньку. Я уж думал, кончилось мое беспокойство. Ан, нет... Опять манит. Манит и манит. Возьми меня в отряд Христа ради... - закончил он неожиданно.

- Ты что? Неужели вправду решил? - спросил его Фролов.

- Вправду, Игнатьич! Слыхал я от бойцов, что вы на Двину будто перекидываетесь. Это верно?

- Верно.

- Возьми. Даром есть хлеб не стану.

- Ну, а как же твое хозяйство?

- Что хозяйство? Безделица века сего... Любка похозяйствует. Не такое имели, да брасывали... Не с хозяйством уходить перед очи всевышнего.

- Да ведь с нами в рай не попадешь! Мы безбожники, ты это учитываешь? пошутил комиссар.

- А я, душа, тоже безбожник! - сказал старик и засмеялся, прикрывая рот ладонью. - Эх, Игнатьич, молвить правду: закаленный я грешник. Придется мне на том свете с чертями пожить. Да уж ладно! Чем они хуже нас?

- Значит, у тебя вчера была отвальная? . Старик улыбнулся.

- Прости бедокура. Накатило чего-то... Он снова сделался серьезным.

- Ну, а что касается того, поведение мое видел... Пригожусь! Я вчера в газете читал: "Унтер, стой! Не время пахать!" А ведь я когда-то унтером был. Ну, сердце так и екнуло. И кузнечить могу. Слыхал я, мастеровых набираете?

- Набираю... Ты с Любкой-то по этому делу говорил? Она знает?

- Знает, - старик усмехнулся. - Ей, бесовке, все ведомо.

- Ладно, - сказал Фролов. - Кузнеца мне как раз не хватает. Поедем.

- От и ладно! - обрадовался старик. - Теперь выпить хорошо бы... Да шучу я, Игнатьич, какая там бражка!.. - старик замахал руками. - Будет уж, потешили лукавого. Ты вот что пойми: Николка мой все счастья искал и нынче, пожалуй, с вами водился бы. Пускай будет так: я заместо него послужу.

Тихон выпрямился. Глаза его смотрели вдаль, за окна избы.

"Марат" стоял на левом берегу Вологды ниже пристани. Здесь пароходы по старинке ремонтировались на плаву, возле берега, застроенного сараями, мастерскими и заваленного грудами железного лома. К "Марату" то и дело приставали лодки. По сходням с берега на пароход поднимались сотрудники штаба, инженеры, рабочие. Ремонт шел непрерывно, круглые сутки. С прочисткой котлов справились гораздо раньше, чем предполагали. "Марат" был готов к погрузке и отплытию. Валерию Сергунько в Ческую Фролов отправил телеграмму.

Настроение у всех было отличное. Тем более поразился Андрей Латкин, когда, войдя в каюту комиссара, увидел, что Фролов сидит с пожелтевшим лицом и угрюмо курит одну папиросу за другой.

За последние дни Андрей привык видеть Фролова особенно бодрым и веселым. Что же произошло сейчас?

- Вы не заболели? - с тревогой спросил Андрей.

- Я здоров.

- Идемте обедать, я за вами.

- Не могу... - Фролов посмотрел на часы. - Да, по правде говоря, и не хочется. Семенковский зачем-то опять вызывает.

Комиссар встал.

- Не люблю этих срочных вызовов. Ума не приложу, зачем я понадобился...

Он надел шинель и вышел из каюты.

Только что приходивший на "Марат" начальник оперативного отдела штаба рассказал комиссару о том, что события на Двине складываются все более неблагоприятно.

Он сообщил, что Фролову поручается довести до Павлина Виноградова караван из барж и судов, часть которых предназначена для затопления речного фарватера в узких проходах Двины среди островов. Штаб опасался, что Павлин Виноградов не сможет сдержать противника и что неприятельские отряды подойдут к последнему рубежу, к селению Красноборск. В этом районе по рекам Любле, Евде и Уфтюге были уже приготовлены оборонительные позиции. Красноборская линия находилась в 50 верстах от Котласа.

На днях к Виноградову прибыли два отряда, состоявшие из московских рабочих и балтийских моряков. Вначале бои протекали успешно. Павлин опять приблизился к Березнику. Но его атаковала подошедшая из Архангельска английская военная флотилия.

- Не на радость вы едете, Павел Игнатьевич! - сокрушенно сказал Фролову начальник оперативного отдела. - Виноградов так откатился, что дальше уже некуда. Нелегко вам придется.

Дело, по которому Семенковский вызывал Фролова, было непосредственно связано с Павлином Виноградовым.

В штаб армии поступила жалоба на Павлина. В ней рассказывалось о том, как он во время боя ударил штурвального Микешина, и делались далеко идущие выводы о недопустимости подобных методов обращения с людьми.

Семенковский, к которому попала эта анонимка, тотчас же потребовал от Виноградова объяснений и предложил ему пойти в отпуск, мотивируя это его крайним переутомлением, расшатанностью нервной системы и т. д. Случаем со штурвальным Микешиным Семенковский решил воспользоваться в своих собственных целях. Ему давно хотелось убрать Виноградова с Двины. "Вы переработались, нервы сдают, - телеграфировал он Павлину. - Поезжайте в отпуск, отдохните".

В ответ на требования и предложения Семенковского Виноградов прислал письмо одному из руководящих партийных работников штаба, члену Реввоенсовета армии Анне Николаевне Гриневой.

"Я чувствую себя хорошо! - писал Павлин. - Думать о себе некогда. Почти не сплю. Вся моя жизнь - беспрерывное действие. Положение невероятно грозное. Я не могу позволить себе даже кратковременного отдыха, который предлагает мне Семенковский. Кстати, в июне я был в отпуску, ездил в Питер. Хочешь меня сместить, смещай... Но поступай открыто, по-товарищески. А это жонглерство я считаю неправильным и несправедливым. По поводу жалобы на меня докладываю следующее: я действительно ударил штурвального Микешина, трусливого, глупого и нерасторопного парня, который..."

Дело, вероятно, на том бы и закончилось, если б Семенковский не вмешался снова. Этому заядлому троцкисту необходимо было избавиться от Виноградова. Семенковский требовал, чтобы все его подчиненные действовали "осторожно", "не рисковали последними ресурсами", "берегли технику и людей". Истинная подоплека этих требований сводилась к тому, чтобы создать самые благоприятные условия для продвижения интервентов в глубь страны.

"Мы не имеем права, - писал Семенковский Виноградову, - безрассудно транжирить силы и средства на случайные бои".

Павлин отвечал со свойственной ему резкостью и прямолинейностью: "Враг накинул нам петлю на шею и душит нас. Мы рвем эту петлю, а вы называете это случайными боями. Странно! Мы жертвуем всем, чтобы по приказу Ленина и Сталина задержать врага, а вы называете это безрассудством? Очень странно. Вы стоите на подозрительной половинчатой позиции, которая напоминает мне наш петроградский разговор по поводу пресловутого предателя Юрьева. Все это дает мне право, как большевику-ленинцу, не подчиниться вашему предложению или распоряжению".

Получив это письмо, Семенковский изменил план действий. Он решил во что бы то ни стало добиться своего и убрать Виноградова с Двины, но несколько иным способом. Тут-то ему и понадобился Фролов.

Считая Фролова человеком примитивным и не способным разгадать сложные тактические замыслы, Семенковский вздумал назначить его комиссаром Северодвинского участка. Это нужно было для того, чтобы заменить Виноградова Драницыным. "Раз переводится Фролов, значит, переводится и его военспец Драницын". А этого бывшего царского офицера Семенковский рассчитывал быстро прибрать к рукам: "Я буду ему покровительствовать, а в случае надобности и припугну. Что же касается Фролова, то этот простак будет, разумеется, польщен новым назначением и обрадуется, что вместе с ним на Двину поедет военспец его отряда".

Как искусный и опытный интриган, Семенковский никого не посвящал в свои планы. Он считал, что ни с кем, даже с теми людьми, которым помогаешь, нельзя быть откровенным до конца. Ведь впоследствии эти люди могут оказаться врагами. Лучше всего никого не подпускать к себе близко и со всеми держаться на определенной дистанции. Таково было отношение Семенковского к людям. Он верил только себе и поэтому действовал втихомолку.

Семенковский жил в маленьком салон-вагоне, стоявшем на запасных путях. Войдя в салон, Фролов услышал хриплое шипение граммофона (пела Вяльцева: "Захочу - полюблю"). На столе горела свеча, вставленная в горлышко бутылки, рядом лежали на газете хлеб, лук, несколько кусочков копченой колбасы. Тут же стояли стаканы...

Семенковский сидел за столом. Его черная кожаная куртка распахнулась, ворот гимнастерки был расстегнут. Напротив сидел какой-то военный, тоже в куртке и в кожаных рейтузах, внизу затянутых крагами. Увидев Фролова, он сразу поднялся и вышел.

Семенковский был небрит, беспрерывно щурил красные, опухшие глаза и поглаживал щеку, будто у него болели зубы.

- Ну, военком... - сказал он Фролову. - Завтра поедешь один! Я считаю...

- То есть как это один? - недоумевая, перебил его Фролов. - Почему один? Завтра утром прибывает сюда весь мой отряд.

- Мы приостановим отправку! - Семенковский зевнул. - Прости, пожалуйста, всю ночь не спал. Переброски запрещены, так же как и отпуска... Ситуация на фронте сильно изменилась. Не на Двине только, а вообще (он повысил голос). Товарищ Сергунько пусть останется в Ческой, поскольку он там... Не возражаешь? А Драницын пусть едет с тобой.

- Но со мной здесь бойцы...

- Это мелочь, пусть едут!.. Поскольку все равно уже откомандированы. Главное, чтобы после приказа не перебрасывали народ, понимаешь...

- Ничего не понимаю, - признался Фролов.

- Что тут понимать? Усложнилась обстановка. Острое положеньице! И еще вот какое дело... - снова протянул он, точно не решаясь сказать все сразу. Тут один товарищ из Котласа отказался... Говорит: я кавалерист! А мы предлагали ему выехать на Двину вместо Павлина...

- Вместо Павлина? - переспросил комиссар, чувствуя, что кровь бросилась ему в лицо.

- А что? Павлин, по-твоему, незаменим? Гордость фронта? - Семенковский иронически усмехнулся. Он решил рассказать о жалобе на Павлина, но тут же раздумал. - Штаб выдвигает твою кандидатуру на пост комиссара всего Северодвинского участка в целом и бригады в частности. Твоя кандидатура расценивается очень высоко... Видишь, какая ситуация... Тебе поручается навести порядок на Двине. Я вспомнил, что в Питере ты просился на воду. Изволь! Комиссарствуй по-флотски. Но тебе нужен другой командир бригады. Оставлять Виноградова на посту командира бригады нецелесообразно. Да ведь он и числился временно исполняющим обязанности... Опрометчив! Бросается куда попало... А мы ограничены в средствах.

- Значит, надо их найти, - попробовал возразить Фролов, инстинктивно чувствуя, что за всем этим кроется нечто совсем иное.

- Ну, а что же ты думаешь, мы их не ищем?

- Но ведь есть директива Ленина... Там говорится о полной отдаче всех сил! - снова возразил Фролов.

- Ты что? - прервал его Семенковский. - За детей нас принимаешь? Мы, брат, все учли.

Комиссар замолчал.

Семенковский достал из портфеля бумагу и подал ее комиссару. Это было предписание, в котором Павлин Виноградов извещался, что "просьба его о кратковременном отпуске уважена".

- Но ведь отпуска сейчас запрещены, - сказал Фролов, прочитав бумагу еще, недоумевая.

- Для Виноградова мы сделаем исключение. Ольхин согласен... многозначительно проговорил Семенковский.

Ольхин, уполномоченный Совета Народных Комиссаров, был одним из руководящих работников Вологды. Военные дела этого фронта также находились в его ведении.

Фролов пристально посмотрел на Семенковского. "А не врешь ли? - подумал он. - Если Ольхин и согласен, так только потому, что ты его обманул... Неужели обманул? Неужели ты не хочешь, чтобы Виноградов был на Двине?".

- Все? - спросил он Семенковского.

- Все! - ответил тот. - Командиром бригады пока назначим Драницына. Это тебя устраивает?

- Драницына? После Виноградова?.. Нет!

- Даже временно?

- Никак! Категорически возражаю, - объявил Фролов, уже разгорячившись. - Разрешите мне лично доложить об этом товарищу Ольхину.

- Ну, голубь... - Семенковский опять усмехнулся. - Докладываю я, а не ты... И вот что, изволь-ка подчиняться моим приказаниям.

- Извольте и вы доложить Реввоенсовету армии и товарищу Ольхину! запальчиво крикнул Фролов. - Я считаю, что Драницын не может быть командиром бригады. Это раз. А Виноградова увольнять в отпуск сейчас нельзя. Это два.

Семенковский метнул взгляд на Фролова, и на этот раз комиссар прочитал в его глазах не только досаду, но злость и даже бешенство.

- Хорошо... Будет доложено, - сухо сказал он. - Временно возьмешь командование на себя. Обо всем остальном дополнительно получишь телеграфное приказание. Драницын назначается начальником штаба.

Они распрощались. Фролов покинул салон-вагон с чувством не только душевной, но и физической антипатии, которую он и раньше испытывал к Семенковскому. "Так и знал, что случится неприятность", - думал комиссар, на все лады ругая Семенковского.

По пути он решил заехать в штаб, задержался там, разговаривая с дежурным адъютантом о предстоящем рейде, и только в середине ночи прибыл на пристань. На пароходе все, кроме караульных, спали. Комиссар не стал будить сладко храпевшего Андрея, лег на соседнюю койку, но никак не мог заснуть. Мысли его невольно возвращались к разговору с Семенковским.

"Как же это так? Приехать к товарищу и сказать: катись, я тебя сменяю! А за что? Наверняка Семенковский крутит. А если правда? Если Виноградов в самом деле поступает не так, как нужно? Может быть, он действительно не справляется?"

Фролов знал Павлина только понаслышке. Большинство штабных работников высоко оценивали результаты первых боев Павлина на Двине. Фролов верил этому единодушному мнению своих товарищей и руководствовался только им.

Но смутное беспокойство, охватившее его, все-таки не проходило. С этим чувством он и уснул.

Утром на палубе "Марата" состоялся митинг. Его открыл Фролов. Затем выступали представители штаба, бойцы, речники, матросы, рабочие вологодских заводов и железнодорожники. Ненависть к интервентам сквозила в каждом их слове. "Просчитались, господа вильсоны, - подумал Фролов. - Поддержки в нашем народе они никогда не найдут".

Оркестр, приглашенный из гарнизона, играл "Интернационал". Речи на митинге, возбужденные лица людей, мощные звуки "Интернационала" - все говорило о предстоящих боях, призывало к борьбе и подвигам. Многие ораторы упоминали имя Павлина Виноградова. Чувствовалось, что оно притягивает к себе людей, как магнит. Даже в резолюции было сказано: "Мы идем на помощь Павлину Виноградову!" Семенковский, который тоже присутствовал на митинге, услыхав эту фразу, поморщился, но смолчал. "Эге, брат, - заметив недовольную гримасу Семенковского, подумал про себя Фролов, - да ты явно крутишь!" Смутное чувство тревоги, которое так мучило его вчера, стало понемногу затихать. "Приеду на место, познакомлюсь с Виноградовым и тогда разберусь в обстановке".

В Котлас была отправлена телеграмма: "28-го буду в порту, караван должен быть готов, возьму его с ходу, но задерживаясь. Примите меры. В случае неисполнения виновных передам трибуналу. Комиссар Фролов".

В тот самый день, когда "Марат" отчаливал, в Вологду пришел очередной номер "Правды" со статьей Ленина "Письмо к американским рабочим".

Перед отъездом Фролову с трудом удалось достать, как большую редкость, один экземпляр газеты. Статья Ленина оформила, отлила, как отливают в форму металл, нее мысли и чувства комиссара, Взволнованный этой статьей, он сидел у себя в каюте и не замечал берега, плывущего перед раскрытым окном.

Ленин писал о том, что все мировые события связаны сейчас с политикой американских миллиардеров. Они и центре всего. Они делают все возможное, чтобы погубить ненавистную им рабочую республику. Остальные страны, вместе с Англией участвующие в походе против Советской России, - только данники этих современных рабовладельцев.

"Да, - с волнением думал Фролов, поднимаясь с койки и подходя к окну. Это письмо необходимо нам, как воздух... Для жизни необходимо... и не только нам... всему человечеству".

В каюту вошел Драницын.

- Довольны, что в новый поход? - спросил Фролов, закуривая предложенную ему папиросу.

- Очень, - затягиваясь табачным дымом, ответил Драницын. - Только теперь я буду воевать, как настоящий офицер.

- То есть?

- Ну, как мозг армии, а не как толковый фельдфебель... В плане двинских операций, который разрабатывался в Вологде, есть кое-что и мое. Господа из генерального штаба приняли одно мое предложение.

- А вы, оказывается, честолюбец! - Фролов улыбнулся.

- Да, я честолюбив, - признался Драницын. Ни одна черточка в его лице не дрогнула. - Я ничего не хочу скрывать. Не люблю лжи. Это не в моих правилах. Принимайте меня таким, каков я есть... Но я не считаю честолюбие пороком и не стыжусь его... Используйте его, если хотите.

Драницын тоже улыбнулся, показав неровные, но очень белые зубы.

- Я ведь тоже задыхался в царской армии и часто дивился долготерпению солдат... Осенью семнадцатого года, когда солдаты стали бросать фронт, многие офицеры вопили: "Где у них честь родины?" А я удивлялся тому, как наш солдат держал фронт три с половиной года, проливая кровь неизвестно из-за чего. Ведь вся эта царская камарилья, все эти немчики, немка-царица, все эти полковники мясоедовы, вырубовы, министры сухомлиновы продавали русскую армию оптом и в розницу. Разве не бесчестьем и позором для родины был дурак-царь? А теперь опять ползет на нас вся эта заграничная рвань... Кто спас их под Верденом? Русский солдат. Забыть об этом - подлость! Теперь господа Краснов, Деникин и прочие зовут спасать Россию... Какую? Для кого? Опять быть холуем у этих торгашей? Нет, благодарю. Не желаю!

Фролов пытливо посмотрел на Драницына.

- Я чувствую, вы смотрите на меня недоверчиво. Да мне русский солдат, русский крестьянин гораздо ближе, роднее, чем какой-нибудь отъевшийся купчина. Возьмите хотя бы Тихона, вот народ как относится к варягам. Как он предан своей родине!.. И я такой же простой русский человек...

Наступило молчание. Драницын шагал по каюте. Закурив новую папиросу, он присел на койку к Фролову, дотронулся до его плеча и тихо сказал:

- Не поймите меня превратно... Ну вроде того, что я, как прислуга, перешел к новому хозяину и подлизываюсь. Хотите, товарищ комиссар, я вам не по анкете свою жизнь расскажу? Может быть, убьют меня... По крайней мере, будете знать, с кем имели дело...

И, не дожидаясь ответа, Драницын начал рассказывать.

- Отец мой был мелким чиновником артиллерийского ведомства. Служил он на арсенальном заводе. Носил даже серую, вроде офицерской, шинель с узкими серебряными погончиками. Кто он был по всей своей сути? Да никто... Бедняк, чиновник, каких тысячи. И возмечтал он сделать своего сынка офицером-артиллеристом. Всем кланялся, у какого-то начальства ползал в ногах, чтоб меня приняли в кадетский корпус. И выплакал. Я был принят. Наступил 1905 год. Не знаю, что за хмель вскружил тогда голову отцу? Вместе с рабочими он участвовал в демонстрации и даже нес красное знамя. Это было невероятно! Это был скандал!.. Администрация завода всячески издевалась над ним и прозвала его "декабристом". В 1907 году отца прогнали со службы. Получив волчий билет, он кое-как устроился приемщиком на почту. Меня тоже исключили из корпуса. Но отец хотел, чтоб я учился в гимназии. И даже каким-то образом добился бесплатного обучения.

Жили мы нищенски. Но отец продолжал твердить мне: "Леонид, ты будешь офицером". Еще мальчишкой я уже вырабатывал в себе эти замашки... Гимнаст! Отлично фехтовал! В конце концов, мне и самому захотелось стать офицером, только не в пехоте-матушке. Я мечтал стать ученым офицером. Артиллеристом!

Затем юнкерские годы... Я поступил в Константиновское артиллерийское училище. Больше всего я боялся, чтобы кто-нибудь из моих товарищей-юнкеров не проследил, где я живу, не заглянул бы ненароком в нашу жалкую берлогу на Песках... Держался я особняком. "Рак-отшельник", - так меня прозвали. А дома пьяный отец твердил всегда одно и то же: "Леонид, ты забьешь всех этих щелкунчиков".

Квартирка наша достойна особого описания. На заднем дворе... Грязная лестница, где вечно пахнет кошками. Одну из наших комнатенок мать сдавала. Жильцы наши были такие же нищие, как и мы: то ремесленник, то бедная курсистка, то актриса, потерявшая место, то продавщица из колбасной. Это был Ноев ковчег с переменным составом.

Но учился я отлично. Вскоре грянула война, и все смешалось. Нас выпустили досрочно. Я, как портупей-юнкер, первый по успехам в училище, имел право сам себе выбрать полк, имел даже право на гвардию. Наш генерал, начальник училища, вытаращил глаза, когда л стал отстаивать это свое право.

- Позвольте... Но ведь вы же дворянин? - спросил Фролов.

- Мой отец любил кричать о том, что он дворянин, но на самом деле был нищим плебеем. Генерал, конечно, знал, что я за птица. Мои слова показались ему святотатством. Но я решил хоть на час добиться своего. Калиф на час! Я все-таки получил хорошее назначение. Правда, это был уже не полк, а его запасной дивизион. Но и в нем меня не продержали лишнего дня. Быстро сплавили из Петербурга на фронт. Я был счастлив. На фронте все равны. И я хотел быть подальше от своих бивших товарищей. Они еще гранили сапогами Невский и пьянствовали по шантанам... а я уже воевал.

Кто же я? Барин? Вот я вам все рассказал... Никогда так не рассказывал. Раньше стыдно было. Нет, молодости я не видел. Настоящей, живой, вот хоть такой, как у Валерия Сергунько. Что-то проклятое, загубленное, двойственное... Никому не пожелаю такой молодости.

Драницын замолчал. В каюте стало тихо. Фролов поднялся с койки.

- А знаешь что, Леонид Константинович? - сказал он. Драницын отметил, что комиссар впервые обращался к нему на "ты". - Возможно, батька твой был и неплохой мужик, да жизнь-то исковеркала... Быть может, та минута, когда он шел с красным флагом, была единственной настоящей минутой в его жизни.

Некоторое время они сидели молча. Фролов будто обдумывал то, что ему пришлось услышать. Затем, вынимая из портсигара папиросу, он сказал:

- Вот что, Леонид... Воюй честно, и все будет в порядке.

- Слушаюсь, Павел Игнатьевич.

- А ты не смейся, я тебе серьезно говорю.

Мерно работали машины "Марата". И под их журчащий шум Драницын яснее обычного почувствовал, что с прошлым покончено, что теперь есть только тот путь, который он уже выбрал окончательно и навсегда. "Да, только так! думал Драницын. - Сегодня комиссар еще слушает меня с недоверием, но настанет час, когда он мне поверит. И это будет скоро, очень скоро..."

А Фролов, искоса поглядывая на взволнованное лицо Драницына, думал: "Парень ты, видать, честный, но все-таки я был прав, когда отвел твою кандидатуру. Куда тебе до Павлина Виноградова!.."

"Марат" шел узким фарватером среди подводных камкой. Андрей стоял у борта и задумчиво смотрел в воду. Рядом, на скамейке, сидел Тихон. Мимо них молча прошел погруженный в свои думы Драницын. Высокий, подтянутый, прямой, со шпорами и стэком, он казался Андрею существом из какого-то другого мира.

- Все бродит, - сказал Андрей, проводив Драницына взглядом.

- Долю ищет, - отозвался Тихон.

- Я часто задаю себе вопрос: о чем он думает? А зачем тебе это знать?

- Хочется понять, что он за человек. Себя, милый, и то разве поймешь?

Старик вдруг поднялся со скамейки и зашептал на ухо Андрею:

- А скажи мне, душа... Не со зла хочу знать... Баловства у тебя с Любкой не было? - Он поглядел Андрею в глаза и улыбнулся. - Что насупился? Я по-отцовски. Ну, у вас это дело еще десять раз обернется и вывернется! Тихон ласково ударил Андрея по плену Ты, видать, еще не рыбак. Не знаешь солену водицу. Не сердись, что я о такой тайности спрашиваю... Люблю я Любашу, как прирожденную мою дочку. Богоданную. Боюсь я за нее.

Старик опустил голову.

Где-то внизу ровно дышала машина. Из раскрытого люка пахло паром и машинным маслом. В ночных сумерках мерцал зеленый бортовой огонек.

- Эх, Любка... - вдруг пробормотал Тихон и крякнул.

- Тихон Васильевич... - сказал Андрей. - А что у вас произошло с Любой перед отъездом? Отчего она сердилась?

- Ах, милый... Обидел я ее жестоко. Как с бабой глупой говорил... А ты знаешь ее характерность. И не баба она, а женщина... Силы в ней много. Большой силы она человек.

На левом берегу засветились окна большого села. Запахло дымом, жильем, донесся приглушенный расстоянием лай собак.

- Что вышло? А вот что! - продолжал Тихон, и в голосе его послышалось волнение. - Сучила Любка пряжу... Перед обедом дело было, коли ты помнишь. Вы ушли все. Я и говорю ей: "Любка, так и сяк, с ребятами надумал я уйти на Двину. Отпусти меня, старого". Смотрю: бледнеет. "Так, - говорит, - а я что же?" "Ты?" "Я!" "Хозяйство". "Хозяйство? У кур да у коровы? Вся жизнь... Или дома, на бабьем углу, у воронца, бока пролеживать за печкой?" Глаза горят. Злая. "Что я тут, прости господи, навечно привязана? Нет, папаша! Вы уходите... Дело доброе! Да и мне, видать, пора пришла. Прощайте! Спасибо вам, дорогу показываете". "Ты что? Очумела? Куда же ты пойдешь?" "Куда все. Не хуже вашего с винтовкой управлюсь. Мне не ребят качать. Раз уж так... тоже воли дождалась". "Какая, - говорю, - воля? Дуреха! Ты что, очумела? Виданное ли дело?" "Нынче все видано!" Ног под собой не чует... Не то рада, не то в обиде. Нельзя понять. А знаешь, наша баба онежская - крепкая, самостоятельная, на все дюжа.

Стащив с головы заячью шапку, Тихон хлопнул ею о скамейку.

- Уйдет, - не то с осуждением, не то с гордостью сказал он. - Как пить даст, уйдет!

- Я тоже так думаю, Тихон Васильевич.

- Собиралась, что ли? Говорила тебе?

- Нет... А чувствовалось, что тянет ее куда-то...

- И ладно... Была бы счастлива только! Да ведь все-таки баба, вот жалость! Где ладья не ищет, у якоря будет. А знаешь нашу публику - мужики!.. Мне хотелось ее счастье своими руками наладить. Не судьба, значит. Эх, Андрюха! Хоть и озорная она, а душа в ней чистая... Лебедь!..

Андрей молчал.

- Лед тронулся... - сказал старик без всякой видимой связи с предыдущим. - Теперь много народу партизанить пойдет. Вот только кончат работу. Ну, дай бог... Пойду-ка я спать. Что-то воздух натягивает. К погоде.

- Ты иди, Тихон Васильевич, - сказал Андрей, - а я посижу. Мне не хочется спать.

Старик ушел, Андрей прилег на скамейку, подложив под голову куртку. Спать действительно не хотелось. Никак не шли из головы слова старика.

Налетел порыв ветра, и до парохода с ближнего берега малой Двины донесся словно негодующий ропот берез.

"Что бы там ни было, а я люблю ее, - думал Андрей. - Люблю и буду любить".

"Марат" замедлил ход. Мимо Андрея прошел капитан.

- Где мы? Неужели Котлас? - спросил его Андрей. - Котлас, - ответил капитан.

Андрей вскочил. "Марат" подходил к высокому и мрачному берегу. Виднелись пакгаузы, колокольня и купола большой церкви. Слышны были свистки паровозов. У пристани и вокруг нее стояли пароходы и железные шаланды.

"Марат" двигался к шаланде, на палубе которой стояли дальнобойные орудия. Военный моряк в бушлате и матросской бескозырке, стоявший на палубе этой шаланды, окликнул людей с парохода, затем прокричал куда-то вниз:

- Жилин! Фроловцы прибыли!

Из люка показался чернобородый моряк с фонарем в руках.

- Да они ли? - сказал он хрипло. - "Марат"?

- "Марат", - ответил первый. - Живо добрались.

- Эй, на "Марате"! - крикнул чернобородый. - К нам швартуйся!

Бросив концы на шаланду, "Марат" пошел правым бортом но ее стенке. Заскрежетало бортовое железо, разлились звонки пароходного телеграфа, и буксир, став на место, бурно заработал винтом. Затем все стихло. На шаланде показалось еще несколько моряков. Фролов вышел на палубу.

Перейдя по уже перекинутому трапу на шаланду, он вслед за Жилиным скрылся в люке.

Проснувшиеся бойцы столпились возле трапа.

- Давно стоите? - спрашивали они.

- Недавно, - отвечали моряки.

- Откуда пушки-то? Моряцкие?

- Морские. С Кронштадта.

- Так и везли их баржой?

- Нет, по железной дороге. Через Вятку. Здесь только ставили. Инженеров звали помогать. Да те сконфузились. Техника, говорят, им не позволяет. Соорудили самолично.

- Значит, позволила? - послышался смех. На палубе снова показался Фролов. Караван был готов к отправке.

Через несколько часов портовой буксир подал сигнал и первым двинулся на простор Большой Двины.

Светало. Перед глазами Андрея раскинулась необъятная речная долина с заливными поймами, курьями и островами. Сигнальщик, стоявший на капитанском мостике "Марата" рядом с Фроловым, передавал приказания. Буксиры тянули две плавучие батареи с морскими орудиями.

"Марат", набирая ход, догонял пароходы "Некрасов" и "Зосима". Их палубы чернели от бушлатов. Это были десантные отряды, составленные из балтийских моряков с крейсера "Рюрик". Они ехали со своим оркестром. Музыканты играли, стоя на палубе "Зосимы".

Когда "Марат" поравнялся с "Зосимой", Фролов взял рупор и, подойдя к борту, крикнул:

- Поздравляю товарищей балтийцев с боевым походом! Смерть интервентам! Да здравствует Ленин! Ур-ра!

Могучее ответное "ура" далеко разнеслось по Двине.

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Длинный караван, состоявший из пароходов, шаланд и баржей, растянулся по широкому плесу Северной Двины. Впереди каравана шел штабной пароход "Марат".

На "Марате" готовились к высадке. С мостика слышалась громкая команда капитана. Пароход стал сворачивать с фарватера и, пересекая быстрину реки, разрезал форштевнем ее бурые могучие волны. Фролов и Драницын подошли к борту. Моросило. Было раннее холодное утро. В воздухе, насквозь пропитанном сыростью, все казалось расплывчатым и туманным. На правом берегу реки, высоком и крутом, в серой ползучей дымке виднелось широко раскинувшееся селение Нижняя Тойма. Среди беспорядочного скопища изб стояла белая каменная церквушка с золотыми луковками куполов. Неподалеку от пристани, по глинистым, поросшим чахлой травой увалам, тянулись старые складские амбары. Внизу, у самой воды, краснели двинские пески. Весь берег был завален вытащенными из воды лодками и челноками.

В этом большом селении размещались сейчас отряды Павлина Виноградова. Число их увеличилось, несмотря на бои. Сведенные воедино, они образовали теперь бригаду, ею командовал Павлин Виноградов, хотя официально он числился только исполняющим обязанности комбрига.

Виноградов стоял на свайной пристани, переговариваясь с командирами своего штаба.

Летние армейские шаровары Павлина были заправлены в простые крестьянские сапоги, густо измазанные глиной. Кожаная фуражка, сдвинутая на затылок, обнажала большой лоб и коротко стриженные волосы.

Один из командиров, моряк в фуражке офицера флота, махал рукой кому-то из стоявших на палубе "Марата". Это был Бронников, отряд которого три недели назад вошел в состав виноградовской бригады. Рядом с ним стоял Воробьев. Его называли сейчас начальником политконтроля. Он ведал политической работой, разведкой, делами перебежчиков и пленных.

Павлин был простужен, у него болело горло, он кашлял, но не обращал на это никакого внимания.

Протирая обшлагом шерстяной фуфайки стекла очков в никелевой, оправе и щурясь, он старался разглядеть людей на палубе приближавшегося к пристани парохода.

Фролов, в свою очередь, разглядывал людей, находившихся на берегу. В свете мглистого утра их лица показались ему сосредоточенными, угрюмыми.

"Ну, конечно... - думал он. - Очевидно, Виноградов уже получил телеграфное предписание о сдаче должности".

Когда "Марат" пришвартовался к пристани, Фролов с тяжелым чувством сошел на берег, словно только сейчас осознав, какая тягостная миссия ему предстоит. Навстречу шел человек в очках; лицо его с небольшими черными усиками показалось Фролову знакомым. "Где я его видел? - мысленно спросил он себя и вдруг вспомнил Петроград, Главный штаб, приемную Семенковского, двух товарищей из Архангельска. - Значит, это и был Павлин! - обрадованно подумал Фролов, и мучительная неловкость, которую он только что испытывал, сразу куда-то пропала. - Но как он переменился! На нем лица нет! Что с ним такое?"

- Это вы Павел Фролов? - быстро спросил Павлин, схватив комиссара за руку, почти вцепившись в нее. - Как Ленин?

- Ленин?

- Что сообщает Москва? Ведь Владимир Ильич ранен, разве вы не знаете? На него было покушение...

- На Ильича? - испуганно переспросил Фролов.

- Ночью мы получили телеграмму, воззвание ВЦИК, - нетерпеливо объяснил Павлин. - Разве в Красноборске не знают?

- Мы не заходили в Красноборск, - почти не слыша своих слов, ответил комиссар. Он оглянулся. Люди, вышедшие вместе с ним на берег, словно онемели.

- Идемте скорей, - заторопил Фролова Павлин.

В Нижней Тойме не было дома, где не стояли бы бойцы. Сейчас, встречая караван, они высыпали на берег. На многих из них чернели бушлаты и морские шинели. Чувствовалось, что все они, от мала до велика, встревожены одной и той же беспокойной мыслью: "Что в Москве? Как Ленин?"

До избы, в которой жил Павлин, дошли быстро. Фролов едва успел снять шинель, как Павлин подал ему несколько серых телеграфных бланков: воззвание Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, адресованное всем Советам рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, всем рабочим, крестьянам, солдатам, всем, всем, всем.

"Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. Роль тов. Ленина, его значение для рабочего движения России, рабочего движения всего мира известны самым широким кругам рабочих всех стран. Истинный вождь рабочего класса не терял тесного общения с классом, интересы, нужды которого он отстаивал десятки лет. Товарищ Ленин, выступавший все время на рабочих митингах, в пятницу выступал перед рабочими завода Михельсон в Замоскворецком районе гор. Москвы. По выходе с митинга тов. Ленин был ранен. Задержано несколько человек, их личность выясняется. Мы не сомневаемся, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов.

Призываем всех товарищей к полнейшему спокойствию, к усилению своей работы по борьбе с контрреволюционными элементами.

На покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит большим сплочением своих сил, ответит беспощадным массовым террором против всех врагов революции.

Товарищи! Помните, что охрана наших вождей в ваших собственных руках. Теснее смыкайте свои ряды, и господству буржуазии вы нанесете решительный, смертельный удар. Победа над буржуазией - лучшая гарантия, лучшее укрепление всех завоеваний Октябрьской революции, лучшая гарантия безопасности вождей рабочего класса.

Спокойствие и организация! Все должны стойко оставаться на своих местах. Теснее ряды! - Председатель ВЦИК Я. Свердлов. - 30 августа 1918 г. 10 час. 40 мин. вечера".

Телеграфные бланки переходили из рук в руки.

В избе царило молчание. Вдруг на пороге появился матрос.

- Ну что, Соколов? - спросил его Павлин. Матрос развел руками:

- Котлас не отвечает... Только газеты привез. Сейчас получили...

- Как так не отвечает? - гневно крикнул Павлин. - Требуй провод! Как это может не отвечать? - Он побледнел. - Марш обратно на левый берег!

Матрос, положив на стол газеты, попятился и вышел из избы...

Фролов подошел к окну. У берега качался на волнах маленький челнок. Матрос быстро спустился по крутой глинистой тропке и побежал к своему челноку, чтобы снова переправиться на левый берег, где проходила телеграфная линия.

Подойдя к столу, Фролов взял одну из газет и развернул ее. Газетные листы тревожно зашуршали в его руках.

- Товарищи, - негромко сказал он, - послушайте... как это случилось...

"30 августа, на пятничном митинге в гранатном цехе было очень много народа, особенно много..." - так начиналась статья, которую читал Фролов. Голос у него задрожал, он сделал над собой усилие, и продолжал чтение:

"Когда на деревянных подмостках показалась невысокая, крепкая фигура Ленина, тысячи людей его приветствовали... Улыбаясь, он поднялся на трибуну, махнул рукой, чтобы остановить рукоплескания, и сразу начал говорить. Он говорил о пресловутой свободе Америки: "Там демократическая республика. И что же? Нагло господствует кучка не миллионеров, а миллиардеров, а весь народ в рабстве, в неволе... Мы знаем истинную природу так называемых демократий"... Он призывал к беспощадной борьбе с бандой наглых хищников и грабителей, вторгшихся в пределы русской земли и сотнями, тысячами расстреливающих рабочих и крестьян Советской России.

Все затихло. Люди дышали его дыханием. Чувствовалось, что ни огнем, ни железом не порвать связи между ним и слушающими его людьми. Свою получасовую речь он закончил словами: "У нас один выход: победа или смерть!" Разразилась новая несмолкаемая буря. Толпа запела "Интернационал". Ленин направился к выходу в сопровождении большой группы людей, состоявшей из рабочих, моряков, красноармейцев, женщин и даже детей. В цеху и на заводском дворе за его спиной еще раздавалось пение "Интернационала". Пели все. Вечер был жаркий. Ленин вышел к автомобилю в распахнутом пальто, с черной шляпой в руке. Какая-то женщина с встрепанными волосами, стиснув в зубах папироску, настойчиво проталкивалась к нему..."

- Нет! - вдруг сказал Павлин, сжимая пальцами виски. - Не верю!.. Не может Ильич умереть в этот грозный час...

- Не может, - убежденно сказал Фролов, откладывая газету. Он взглянул на Павлина: - Однако ты прежде всего возьми себя в руки.

Павлин пожал плечами:

- Ты совсем как мой покойный друг Андрей Зенькович... Нет, Фролов! Сейчас нельзя не волноваться!

Фролов понимал состояние Павлина, сам волновался не меньше его и только усилием воли сдерживал себя.

- Мы должны работать, действовать, принимать решения... - говорил он. Все это мы должны делать во имя Ленина. Никто из нас не имеет права сложить руки и предаться горю. Наши враги только этого и жаждут...

Суровое лицо Фролова выражало твердую решимость. Глядя на него, все находившиеся в избе, не исключая и самого Павлина, поняли, что среди них появился крепкий большевистский комиссар, человек, не знающий сомнений в борьбе и бесстрашно идущий навстречу любым трудностям.

- Сегодня вечером проведем совещание... Надо выяснить обстановку! Фролов обернулся к Павлину: - Но до совещания я хочу познакомиться с людьми. С каждым отдельно...

- Сейчас мы это устроим, - ответил Павлин.

Он подозвал штабных командиров, чтобы отдать им соответствующие распоряжения.

День подходил к концу, в избе все время шумел и толкался народ, и Фролову никак не удавалось остаться с Павлином наедине, чтобы поговорить с ним по вопросу, касавшемуся самого комбрига. Однако необходимо было, наконец, выбрать подходящий момент и рассказать обо всем Виноградову.

Уже первые часы пребывания в бригаде, разговоры с бойцами, командирами и комиссарами показали Фролову, что люди беспредельно верят Павлину и думают только о том, чтобы выгнать с Двины интервентов. В то же время Фролов понял, что положение бригады чрезвычайно трудное. Начальник оперативного отдела, предупреждая его, не соврал.

Вечером, перед совещанием, Фролов сказал Виноградову, что ему необходимо поговорить с ним наедине.

- Наедине? - быстро отозвался Павлин, и по выражению его глаз Фролову стало ясно, что тот уже отчасти в курсе дела. - Пойдем на берег. Там никто нам не помешает.

Они спустились к реке. Комиссар рассказал Павлину о предписании, полученном им от Семенковского. Передавая свой разговор с Семенковским, он не скрыл от Павлина и своего личного отношения к этому делу.

- Хочешь, я передам тебе предписание, не хочешь - не надо.

- А ты о себе подумал? - усмехнувшись, спросил Павлин. - Не подчиниться - значит не выполнить военный приказ.

Фролов поморщился.

- Мне сейчас думать об этом нечего, - ответил он, поднимая воротник шинели и упрятывая руки поглубже в карманы: на берегу задувал сильный, пронизывающий ветер.

- Странно, - проговорил Павлин. - Почему он не послал мне телеграммы: сдать команду - и все?

- Значит, были свои соображения. А ты просил отпуск?

- Да что ты!.. Люди бы мне этого никогда не простили. Наоборот, я протестовал самым категорическим образом. - Павлин развел руками. - Что за человек Семенковский? Я совершенно его не знаю. Один раз повздорил с ним в Питере по поводу Юрьева. Вот и все...

- Достаточно. Он почувствовал в тебе ленинца, а вся эта бражка не с Лениным.

- Ты говоришь... Ты считаешь, что Семенковский...

- Точно я ничего не знаю, - с резким жестом еле сдерживаемого возмущения комиссар перебил Павлина. - Но я чувствую... И я вижу, что это за типы! И вообще после Бреста, когда вся эта бражка выступала против Ленина, у меня нет к ней доверия. Понял? Вот и все. А бумажка? Ну, я взял ее, думая, может быть, ты действительно хочешь в отпуск... В конце концов, я политический комиссар. Я уполномочен партией делать то, что нужно для блага армии. И я делаю это... И всю ответственность беру на себя.

Вынув из полевой сумки предписание Семенковского, он разорвал его на мелкие клочки и пустил их по ветру.

- Ты остаешься командиром бригады, - сказал он Павлину с ноткой торжественности в голосе. - И мы с тобой выполним не этот, а ленинский приказ.

- Клянусь! - взволнованно сказал Павлин. - Жизнь отдам, а выполню!

Они стояли у самой воды. Тяжелые волны разбушевавшейся огромной реки подкатывались к их ногам. Низко нависло злое, серое небо.

Молодые березки разбежались по береговому склону, их из стороны в сторону качало ветром, и казалось, что они машут буксирному пароходу, медленно тащившему тяжелые баржи с орудиями и боеприпасами. Чернели сваи разбитой снарядами пристани. Над шумевшей рекой с криками носились чайки. Все было сурово в этой картине, развернувшейся перед глазами комиссара и командира. Они стояли рядом, плечом к плечу, словно обретая силу в этой близости.

- Ну, пошли, - сказал Фролов.

- Спасибо тебе, - Павлин провел рукой по лбу. - Искренно благодарю тебя за доверие, товарищ комиссар, - сказал он и протянул Фролову руку.

В деревне на высоком берегу уже засветились огоньки.

Павлин и Фролов шли домой огородами.

Вдруг до них донеслись звуки гармошки. Около избы, в которой жил Павлин, собрались бойцы. Вестовой Павлина Соколов пел, подыгрывая себе на гармошке.

- Погоди, послушаем, - предложил комиссар. Они остановились.

Соколов пел неизвестно кем сложенную песню:

Вот с фронта приходят известия,

И есть в них военный приказ

О сыне, геройски погибшем

За нашу советскую власть...

Убит он английским снарядом,

Засыпан холодной землей,

Но эта могила священна:

В ней похоронен герой.

Песня кончилась, но Соколов еще играл. Слушатели притихли. Сидевший среди бойцов старик Нестеров задумчиво следил за пальцами матроса, быстро перебиравшими клавиатуру. Наконец раздался последний перебор, меха вздохнули беззвучно, и гармонь замолкла.

- Соколов! - крикнул Павлин. - Почему ты здесь? Вестовой вскочил:

- Только что прибыл... Повреждение линии! Ветром, что ли, провода сорвало...

- Быстро к телеграфу! И не возвращайся до тех пор, пока не получишь известий!

- Есть не возвращаться! - вытянулся Соколов.

Подоконники в комнате Павлина были тесно заставлены горшочками с геранью. На столе горел круглый пароходный фонарь. За окнами шумел дождь. Настроение людей, сидевших в комнате, было подстать ненастной погоде. Всех мучило отсутствие известий из Москвы. Павлин то и дело посматривал на часы. "Если Соколов через полчаса не вернется, сам поеду на тот берег", - решил он.

Совещание длилось уже второй час. Обсуждение главного вопроса не вызвало никаких разногласий. Не задерживаться на Красноборских рубежах, а смело идти дальше - таково было общее мнение.

Кроме Павлина и Фролова, в комнате находились Драницын, Бронников, командир морской артиллерии Жилин, артиллеристы из дивизиона, командиры и комиссары отрядов, прибывших с Балтики. Протокол совещания поручили вести Андрею. Он уселся за столом рядом с Павлином.

Фролов еще не выступал. Он только задавал вопросы тем комиссарам или командирам, которые докладывали о своих отрядах, об их готовности к бою. Одна и та же мысль ни на минуту не покидала его. "А что делается сейчас в Москве?"

Когда почти все присутствующие высказались, Фролов попросил слова.

Свою речь он начал с одобрения действий, предпринятых штабом бригады:

- С товарищем Виноградовым я уже обо всем договорился. Теперь надо договориться с вами. С коммунистами бригады. С ее командирами. Вы здесь дрались. Имеете опыт... Правильно! Но как добиться наибольших успехов? Вот что нужно сообразить! Дело касается не только техники десанта. Многое придется изменить.

Бронников и Жилин переглянулись. Фролов заметил это.

- Вы, может быть, думаете: "Новая метла чисто метет"? Нет, товарищи, разработанный вами план хорош, но требуется еще больше напора, еще больше стремительности. А ведь это как раз в духе нашего командира... - он покосился на Павлина.

Но Павлин, облокотившись на руки и прижимая пальцы ко лбу, опустил глаза и словно ничего не слышал.

Комиссар рассказал собранию о том, что говорилось на Военном совете в Вологде по поводу операций, предстоящих на Северодвинском участке фронта.

Павлин посмотрел на часы.

- Я слишком подробно? - обернувшись к нему, сказал Фролов.

- Что ты? - возразил Павлин. - Дело серьезное. Я тебя не тороплю. Соколов что-то запаздывает...

- Немыслимо действовать по-старому, - сказал комиссар, помолчав. - Нас губит бездорожье. Таскать отряды пешком по непролазной грязи! Куда это годится? Даже тракт, который тянется по берегу, и тот в отвратительном состоянии!.. А как быть с артиллерией?

Он умолк и обвел взглядом сидевших в комнате людей. Внимательно слушая его речь, все они в то же время с тревогой поглядывали на дверь избы. Но Соколова все не было.

Фролов вздохнул: надо продолжать.

- Скажу прямо, товарищи... Дрались вы геройски, но это не значит, что у нас в бригаде нет недостатков. Они есть, и мы должны их устранить. Возьмем, к примеру, ту же артиллерию. Каждый отряд имеет свои орудия. И - надо ему или не надо - все равно тащит их за собой. А там, где они действительно нужны до зарезу, - там их нет. Завязли в болоте или в грязи. И тут один командир просит другого: "Дай мне твои пушки, тебе они сейчас не нужны..." Торговля какая-то! Нет, товарищи, с этими порядками пора покончить. Пушек мало... Поэтому нужно организовать артиллерийскую группу, самостоятельную. И довольно волочить пушки по берегу. Надо перебрасывать их водой...

- Для дальнобойных это годится, - сказал кто-то из командиров.

- Не только для дальнобойных, - резко возразил Фролов, - но и для легкой артиллерии. Распутица! Нельзя губить орудия. Надо научиться маневрировать. Надо учитывать все особенности данной местности и действовать не с кондачка. Главное - учесть обстановку. Жизнь, товарищи, с каждым днем предъявляет все новые требования. Мы создаем Красную Армию. С железной дисциплиной. Это будет грозная сила. Пора бросить старые привычки! "Эти пушечки мои, я их тебе не дам" - такие разговорчики придется отставить. Кончено! Мало ли что было на первых порах... Повторяю, мы создаем армию. Это относится не только к артиллерии. Вся наша бригада сверху донизу должна быть проникнута железной армейской дисциплиной. Ясно? Я буду этого требовать, товарищи. И не постесняюсь крепко взыскивать с тех, кто будет мешать.

Большинству командиров понравилось и то, как говорил комиссар, и само содержание его речи. Многие на собственном опыте ощущали, что пришло время навести в бригаде настоящий армейский порядок. От этого зависели дальнейшие успехи в борьбе с врагом.

Почувствовав общее настроение, Фролов хлопнул рукой по столу и сказал:

- Значит, условились! Будем проводить в жизнь... Теперь дальше... По оперативному вопросу: о десанте.

Он обернулся, отыскивая взглядом Драницына, сидевшего за его спиной, на лавке.

- План десантных операций будет доложен прибывшим вместе со мной товарищем Драницыным. Я предлагаю предоставить ему слово.

- Прошу, - коротко сказал Павлин. Драницын встал.

- Успех десантных операций главным образом зависит от моряков и артиллеристов, - по своему обыкновению неторопливо начал он. - Поэтому целый ряд деталей нам необходимо сейчас же обсудить с моряками и артиллеристами. План Вологодского штаба представляется мне очень простым... - Драницын улыбнулся. - Не сложнее таблицы умножения!.. Мы должны разделить наши отряды на штурмовые группы и основные силы. Штурмовые группы мы будем перебрасывать водой, иногда даже в тыл противнику, и только вслед за ними будут двигаться основные силы.

Фролов на цыпочках подошел к Павлину.

- Что-то нет твоего вестового, - сказал он. - Это далеко? Телеграф-то?

- Нет, близко, - Павлин снова посмотрел на часы. Драницын еще отвечал на вопросы, как вдруг Павлин поднял голову, прислушиваясь, и остановил его рукой.

- Соколов! - громко, с тревогой в голосе крикнул он.

Дверь распахнулась. На пороге избы появился вестовой, мокрый с головы до ног. Вода стекала с бушлата и бескозырки.

- Ну, как? - шепотом спросил его Павлин.

Тут же по лицу матроса и даже по спокойному движению руки, с каким Соколов полез за пазуху и вытащил из внутреннего кармана бушлата завернутую в платок пачку телеграмм, Павлин почувствовал, что вестовой приехал с хорошими вестями.

- Жив?

- Жив, товарищ командир.

Павлин с облегчением вздохнул и выхватил из рук вестового телеграфные бланки.

Через раскрытую дверь комнаты, которую хозяин называл "боковушей", видны были кухня и другая дверь, распахнутая в сени. Здесь толпились бойцы, матросы, речники. Непонятно было, когда они успели узнать о том, что Соколов вернулся. Люди сдерживали дыханье, чтобы не пропустить ни одного слова.

Москва передала пять бюллетеней о состоянии здоровья Владимира Ильича. Огласить бюллетени было поручено Андрею.

- Пульс 102. Наполнение хорошее. Температура 36,9. Дыхание 22. Общее состояние и самочувствие удовлетворительное. Непосредственная опасность миновала, - прочитал Андрей четвертый бюллетень и взял последний бланк. Бюллетень No 5. 12 часов ночи. Спит спокойно, с короткими перерывами. Пульс 104. Дыхание 22. Температура 36,7.

Сквозь затуманившиеся стекла очков Павлин увидел людей, чудом разместившихся в кухне, увидел тонкие дрожащие пальцы Андрея, напряженный взгляд Фролова, покрывшиеся румянцем скулы Бронникова. Жилин что-то шептал своему соседу. Воробьев стоял лицом к стене и вытаскивал из кармана платок. Драницын взволнованно закуривал новую папиросу.

- Товарищ Ленин шутит, - продолжал чтение Андрей. - На требование врача совершенно забыть о делах отвечает, что теперь не такое время...

"Спасен... Спит спокойно... - радостно твердил про себя Павлин. Теперь нам надо отомстить за него, как можно скорее идти в бой. Скорей, не медлить..."

О том же самом думали сейчас и комиссар, и командиры, и бойцы, и крестьяне. Деревня не спала. В избах засветились огни. Люди еще не знали подробностей, но слух о том, что Ленину стало лучше, уже обошел всю деревню.

Павлин распахнул окно. Мелкий дождь, еще недавно наводивший уныние, теперь показался ему весенним. Даже земля пахла по-весеннему.

Прямо из штаба люди направились к своим отрядам на пароходы и баржи, на катеры и буксиры, в соседние деревни, чтобы передать бойцам полученное известие. Только Бронников и Драницын пошли на "Желябов": надо было до мелочей разработать техническую сторону десантной операции. Туда же несколько позже пришли Фролов и Виноградов. Было решено завтра же с утра начать наступление, штурмовать противника и не только не давать ему закрепляться на занятых позициях, а гнать его, по крайней мере, до Двинского Березника. Драницына назначили начальником штаба.

Все вышли на палубу, освещенную дрожащим светом горевших в каютах электрических ламп. Темные, ночные тучи ползли с запада, застилая небо.

На лице у Павлина появилась его обычная добрая улыбка.

- "Но он решил: "заутра бой...". Отлично сказано в "Полтаве".

Все рассмеялись этой шутке и разошлись по каютам, чтобы хоть немного отдохнуть и набраться сил перед завтрашним боем.

Этой же ночью в деревне собрались коммунисты из всех частей, находившихся в районе Тоймы. А вестовой Соколов, нахлобучив до бровей мокрую бескозырку, снова пробирался к левому берегу на своем маленьком челноке. Во внутреннем кармане еще не просохшего бушлата он вез текст заявления воинов Северодвинского участка, составленный Андреем Латкиным. Через полчаса телеграфисты левобережья уже отстукивали его на аппаратах Морзе.

Вот что пошло по проводам:

"Заслушав доклад о покушении на тов. Ленина и крепко сжав в руках винтовку, единогласно заявляем всему миру подлых контрреволюционеров и всем агентам мирового капитала: горе вам, поднявшим свою подлую руку на защитников трудового, рабочего класса. На ваш белый террор мы ответим красным террором. Кровь за кровь!

Будем мстить и мстить до конца, пока не уничтожим всех врагов народа. За каждого убитого нашего борца мы уничтожим сотню представителей буржуазии и их приспешников.

Призываем всех товарищей красноармейцев тесней сомкнуть свои ряды вокруг красного знамени коммунизма, крепче сжать в руках винтовку и на вызов подлецов ответить новым, мощным ударом. Мы идем в наступление. Да здравствует наш дорогой и любимый Ильич! Да здравствует власть Советов Рабочих, Крестьянских и Красноармейских Депутатов! Да здравствует Красная Армия! Все в ее ряды! Все в бой!"

Погода задалась на редкость теплая. Небо по-прежнему оставалось серым, но дождя не было, и сквозь плотную пелену туч виднелось солнце, маленькое, как гривенник.

Позавтракав, Павлин и Фролов вышли на кухню. В кухне, в сенях и на улице группами толпились командиры. Моряки окружили Драницына, который им что-то объяснял. Они слушали и следили за его рукой, которая вычерчивала в воздухе параболу.

- При стрельбе сверху вниз пуля ложится круче и вероятность попадания снижается... Это учтите! - говорил Драницын.

Увидев командира бригады и военкома, Драницын вытянулся, щелкнул каблуками и приложил руку к козырьку фуражки.

Он резко отличался от других командиров не только внешним видом, но и манерами.

Ответив на приветствие, Павлин с невольным любопытством оглядел его щеголеватую фигуру. Военспец был тщательно выбрит, от него даже пахло одеколоном, словно он только что побывал у парикмахера.

- С нами идете? - спросил его Павлин.

- Никак нет! С Бронниковым! - четко ответил Драницын, улыбаясь своей обычной холодновато-любезной улыбкой.

- Как служит? - спросил Павлин у комиссара, когда Драницын отошел от них.

- Парень толковый... А ты что скажешь?

- Вчера он отлично выступал! Чувствуется в нем настоящая военная жилка. Но в душу к нему не влезешь.

- Посмотрим, - уклончиво сказал Фролов. - Пока что он нам полезен.

Спускаясь по дорожке к причалам. Павлин приметил в толпе матросов и пехоты моряка в одной тельняшке с желтым, как пакля, клоков волос, выбившимся из-под бескозырки. Будто почувствовав на себе взгляд Павлина, морячок вышел на дорожку и как бы нарочно загородил ее. Клеши моряка были у щиколоток перетянуты бечевкой.

- По-флотски будешь драться? - спросил морячка Павлин, останавливаясь и кладя руку ему на плечо.

- Есть, товарищ комбриг, драться по-флотски! - ответил моряк. - Товарищ комбриг... Я извиняюсь, с протестом... Прочих с нашего батальона пускают в первую волну, а нас, обстрелянных, откатили в резерв. За что? Мы брали Борецкую...

- Да не взяли...

- Товарищ комбриг, от газов ослабевши были, сами знаете... Не будь газов...

- Э-э, дружок! А вдруг сегодня еще страшнее будет?

Моряк опустил голову.

- При штурме Зимнего дворца был?

- Не пришлось, - ответил моряк. - С нашего экипажа не были вызваны.

- Аврорцев знаешь? (Морячок сделал такое движение плечами, как будто хотел сказать: "Кто же не знает "Аврору"!) Помни, что сейчас на Севере мы штурмуем капитал так же, как год тому назад в Питере.

- Так что северная, выходит, Аврора... - Морячок взволновался. Значится... все военморы обязаны, в первой волне... - Помолчав, он тихо прибавил: - Товарищ Виноградов, ведь мы поклялись вчера. Я обещался.

- Хорошо... Присоединяйтесь к десанту.

- Есть, товарищ комбриг!

- Как твоя фамилия, орел?

- Ротный политбоец Дерябин! - отрапортовал моряк, тряхнув ленточками.

- Желаю успеха, товарищ Дерябин, - серьезно сказал Павлин, протягивая руку молодому моряку. - Сегодня взять Борецкую!

- Есть, взять Борецкую! - сказал моряк и, круто повернувшись, побежал к барже, где товарищ ждали его, переговариваясь и волнуясь.

С баржи доносились восторженные крики.

"Даешь Двину! - услыхал Павлин. - Смерть интервентам! Смерть предателям-белякам!"

как только комбриг ступил на палубу "Марата", матросы убрали сходни, отдали концы, машина загрохотала, и пароход медленно двинулся, уходя к фарватеру.

Отвечая на сигналы, "Марат" подошел к месту расположения плавучих батарей. Быстро взобравшись на капитанский мостик, Павлин увидел стоявших рядом с командиром "Марата" Фролова и Андрея.

Серый, туманный горизонт озарила яркая вспышка. Ударила первая батарея стодвадцатимилиметровых.

- Ну, ни пуха ни пера, - сказал Павлин, улыбнувшись.

Через минуту небо над мысом опять сверкнуло. Новый залп, как показалось Андрею, встряхнул Двину вместе с "Маратом", другими буксирами и баржами. В шести-семи верстах отсюда уже завязался бой. Дальнобойная артиллерия поддерживала своим огнем наступавшую пехоту.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Кровопролитное сражение длилось несколько дней.

За это время бригада прошла около семидесяти верст под непрерывным артиллерийским и пулеметным огнем, то и дело отражая яростные вражеские контратаки.

5 сентября передовые части бригады достигли района Чамовской. Дорога, ведущая к переправе через Вагу, соединяла Чамовскую с большим селом Усть-Важским, лежавшим на другом берегу реки. Еще до получения точных разведывательных данных Павлин, понимая, что Усть-Важское представляет собой базу противника, его опорный пункт, которым необходим овладеть.

Но люди изнемогали от усталости и нуждались хотя бы в коротком отдыхе. Надо было принять пришедшее из Вологды пополнение, подвезти артиллерию и боеприпасы, дать людям хоть небольшую передышку. Командование приняло решение остановить бригаду на двое суток.

Весь день 6 сентября Виноградов и Фролов, пользуясь то катером, то лошадьми, объезжали отряды, стоявшие на отдыхе по берегам Двины, в районе Чамовской, Конецгорья и Кургомени. Командир и комиссар бригады считали необходимым проверить состояние войск перед штурмом Усть-Важского. Предстоял решающий бой.

Виноградов говорить не мог: у него болело горло, - и Фролову пришлось выступать за двоих. Как только командир и комиссар появлялись в том или ином отряде, тотчас сам собой возникал митинг.

Бойцы просили Фролова выступить и с напряженным вниманием вслушивались в каждое его слово.

Фролов говорил о том, что Советская Россия подобна сейчас осажденной крепости и что, как бы мировой империализм ни стремился расправиться с ней, все-таки она непобедима. Непобедима потому, что каждый новый удар против нее рождает новые силы, новых героев, подымает новые слои рабочих и крестьян, готовых отдать свою жизнь за Советы.

Фролов говорил о четырех годах минувшей войны, которые продемонстрировали всему миру грабительскую политику империализма. Ссылаясь при этом на ленинское "Письмо к американским рабочим", он рассказывал о мыслях Ленина по поводу американских миллиардеров, которые нажились на войне больше всех и сделали своими данниками даже самые богатые страны. Он рассказывал и о том, как американские миллиардеры награбили сотни миллиардов долларов и что на каждом долларе видны следы грязи, тайных договоров между "союзниками".

- Товарищ Ленин называет американских миллиардеров современными рабовладельцами. И это правильно, товарищи! Они и есть рабовладельцы. Они и нас хотят сделать рабами. За этим они и вторглись на Мурман, в Архангельск и на Дальний Восток. И, конечно, по их указке действуют и англичане, и французы, и японцы. Хищное зверье хочет превратить Советскую Россию в свою колонию.

А вы знаете, что такое американская колония? Это царство бесправия, полный произвол. В Архангельске идут сейчас массовые аресты. "Служил в советском учреждении? - иди в тюрьму". На тюремном дворе - ежедневные расстрелы. К покорности хотят склонить людей смертью. Недавно был такой случай на Двине. Отряду маймаксинских рабочих удалось вырваться из Архангельска. Их баржу настигли, потопили в Двине, всех потопили.

В Архангельске идут облавы, американцы и англичане ловят на улицах матросов и без разбора, без суда, без следствия набивают ими камеры архангельской тюрьмы. Сейчас матросами забиты подвалы Петровской таможни и Кегострова. Часть из них отправлена на Мудьюг - это каторжная тюрьма, или, вернее говоря, могила. Многих большевиков расстреляли тут же на месте. Вот что такое американский режим, товарищи. Это смерть советскому человеку. Но не бывать этому режиму на нашей земле!

Фролов говорил негромко, охрипшим от усталости голосом. Его спокойная, уверенная, лишенная всякой аффектации манера придавала словам какую-то особую убедительность. Когда он приводил высказывания Ленина, бойцы слушали его, затаив дыхание, сдерживая кашель и стараясь не шевелиться.

- Некоторые думают, что в Америке и в Англии, мол, свобода, демократия... - продолжал Фролов. - На бумаге - да! На деле - нет! Не может быть истинной свободы там, где царствует капитал. Хороша свобода, которая заставляет своих солдат убивать свободных крестьян, свободных рабочих России! Зачем Америка и Англия пришли на берега Двины? Что они здесь забыли? Недорубленный лес, который они расхищали свыше ста лет?.. Они пришли сюда, чтобы помочь нашим буржуям и помещикам опять захватить заводы, фабрики, землю, чтобы вместе с русской буржуазией грабить рабочих и крестьян.

Когда Фролов кончил говорить, бойцы стали задавать ему вопросы. Завязывалась оживленная беседа. Тем временем Виноградов разговаривал с командирами, знакомился с тем, как организован отдых бойцов, разъяснял обстановку и боевые задачи бригады.

Затем, после очередного митинга, они отправлялись дальше, в следующий отряд, либо лошадьми, либо катером.

- Золотой у нас народ! - говорил Фролов Павлину. - Люди устали, измучились, только что вышли из боя, но меньше всего думают о себе...

До позднего вечера комбриг и военком разъезжали по отрядам.

Чамовская была набита пехотинцами и моряками. Бойцы отсыпались по избам и сеновалам, грелись у костров, варили в котелках картошку. Между кострами похаживали крестьяне. Многие из них были одеты уже по-зимнему - в теплых армяках и даже в полушубках.

Тихон Нестеров, румяный от холода, в драном черном зипуне, перетянутом красным кушаком, стоял под окном школы среди партизан и своих старых знакомых. В школе разместились разведчики. Драницын и начальник разведки Воробьев, сидевшие за одним столом в просторном школьном помещении, слышали все, что говорилось на улице.

- Отобрали у Фролкина имущество, вот он и стал белячком, - наскакивая на Тихона, кричал старичок в размахае с заплатами из рядна. Спереди размахай был почему-то обрезан, а сзади топырился, точно хвост, и старичок очень походил на прыгающую галку. - Зачем отобрали имущество? Не надо было брать!

- Да я бы своими руками твоего Фролкина обчистил, как липку! - кричал ему в ответ Нестеров. - Три кабака! Амбары!.. Кровососа жалеешь, Силыч. Не жалеть их, а бить Надобно.

- Бороны с тремя зубьями жалко, а ведь тут три кабака... Винища-то сколько! Понять надо!

- Ты лучше слушай меня, старый пьяница, - сказал Тихон. - Я тоже пью. А еще ума не лишился.

В толпе засмеялись.

- Да нет... правда ведь! - продолжал старик. - Купечеству да кулакам не привыкать стать, они всегда американцам да англичанам в пояс кланялись. Оттого и теперь ворота раскрыли: "Пожалуйте". Дескать, вместе грабить будем... Ах, мать честная, обдерут нас, простых мужиков! По миру пустят, да еще и насмеются над нами, ребята... надругаются над отчизной нашей. Что им, жалко русского человека? Когда жалели? Все в них продажно, бессовестно! И плохо будет, коли мы не ополчимся против них всем нашим обществом...

- Верно, батя! - сказал молодой партизан, стоявший рядом с Нестеровым.

- Фролкин! - повторил Тихон, передразнивая старика в размахае и все еще негодуя на него, хотя тот давно молчал. - Пускай я буду сирый и нищий, пускай буду белку жрать! Все возьми от меня... А не пойду под чужое ярмо, не склонюся. Нет! Потому что я русский...

- Верно, батя, верно! - послышались голоса.

- Ах, горластый мужик! - с восхищением проговорил Воробьев, отрываясь от бумаг. - Вчера Фролов требовал от меня агитаторов... Телеграмму в Смольный послали. Вот агитатор! Чего еще?

Драницын поднял голову, но ничего не ответил и снова погрузился в чтение бумаг.

Перед ним лежали донесения разведчиков. Разведчики побывали в деревне Шидровке и говорили с ее жителем Флегонтовым. Флегонтов часто ездил в Усть-Важское.

И по его рассказу бойцы писали: "В Усть-Важской орудует контрразведка союзников, прибыла она три дня тому назад, на особом пароходе. Каждую ночь расстрелы, расстреливают прямо на корме парохода. Трупы бросают в Вагу. На днях арестовали рабочего мельницы лишь за то, что нашли у него на комоде пачку старых советских газет. Арестован и расстрелян столяр Пряничников. На стене в его чулане был наклеен портрет Ленина, вырезанный из газеты. Люди исчезают среди бела дня. Пароход этот наводит страх на все местное население. Жители боятся даже подходить к берегу".

Со слов Флегонтова, разведчики также сообщали, что в Усть-Ваге ждут прихода военных судов, очевидно, больших, потому что строятся особые причалы. Прочитав это, Драницын тут же, на полях донесения, написал: "Проверить, что за суда, разведать дополнительно, сколько пушек, каков калибр...".

Дверь отворилась, и в помещение вошли партизаны. Их привел Нестеров. Среди партизан был и Силыч, старик в размахае, с которым Тихон только что ругался на улице. Одеты они были по-разному и вооружены чем попало. Драницыну сразу бросился в глаза молодой худощавый крестьянин, который не спеша оглядывал стены школы, ее оклеенный белой бумагой потолок, затем так же медленно перевел свой взгляд на людей, сидевших у стола. За плечом у него ловко и привычно висела охотничья двустволка.

- Откуда, товарищи? - спросил Драницын.

- С Прилук... С Борецкого общества... - послышались голоса.

Только худощавый парень с двустволкой молчал и все еще как бы осматривался. Взгляд у него был колючий, быстрый и жесткий. В его невысокой, поджарой фигуре чувствовалась сила. Рядом с ним стоял крестьянин лет сорока, богатырь, красавец, с большой, окладистой рыжей бородой и такими же волосами, подстриженными в скобку.

- Знакомьтесь, - сказал Нестеров, легонько подталкивая крестьянина к столу. - Шишигин... Приятель мой. Он пушку привез!..

- Пушку? - удивленно спросил Драницын.

- Да, - глухим басом ответил крестьянин, кашлянув в кулак и несмело подходя к столу. - У англичан украл... Трехдюймовая, заграничной работы. Я ее как украл, так сразу в землю зарыл.

- У меня в огороде, - сказал Силыч.

- У тебя? - усмехнулся Воробьев. - Да ты же против советской власти?

Силыч даже отступил на шаг.

- Что ты, дружок? - обиженно протянул он. - Я не против. А то, что имущество не тронь, - это справедливо. Вот у моей старухи две шубы-Партизаны засмеялись. Покосившись на старика, застенчиво улыбнулся Шишигин. Улыбнулся и молодой крестьянин. Но взгляд, который он метнул на Силыча, ясно говорил, что он относится к старику с пренебрежением и не считает нужным скрывать это.

- Ну что ж, товарищи, - сказал Воробьев. - Размещайтесь пока в Чамовской. Вы к нам в разведку? - обратился он к молодому крестьянину.

Тот немного помялся, потом оглянулся и тихо сказал:

- Не совсем так... - Наклонившись к уху Воробьева, он шепнул: - Секрет имею...

...Когда партизаны, предводительствуемые стариком Нестеровым, вышли из помещения, парень живо уселся к столику, за которым уже сидели Драницын и Воробьев. Пристально вглядевшись в каждого из них, блеснув своими острыми, прищуренными глазками, он горячо и таинственно заговорил:

- Я ведь оттуда... Через фронт перемахнул!.. Из-под Шенкурска я, житель деревни Коскары. Короче говоря, с Наум-болота, где нынче англичане и контрреволюция моя - Макин. Яков Макин.

- Крестьянин? - спросил Драницын.

- Да, - ответил парень. - Крестьянин... Старый род... С Летнего берега поморы. В эту волость перекочевали годов пять, не боле... Видите, товарищи, какое дело, - продолжал он, - у нас нынче царские времена вернулись! Вам, может, это и непонятно... А мужик уже чует, к чему клонится. Вилы подымает! Ненавистно нам, молодежи, это нашествие. И пожилые к нашему мнению пристают. У меня старик-отец, он мне сказал: "Благословляю тебя, Яшка. Иди с богом, не бойся. Постой, чем можешь, хотя б и жизнью, за народ. Пришли студеные, лихие времена...". Вот как батя думает. И даже иконой окрестил... - Макин ухмыльнулся.

Затем он стал рассказывать, что в Шенкурск и в деревни по всей Шенкурской волости вернулись старые арендаторы, купцы, лесопромышленники, царские чиновники и полицейские, что снова подняли голову кулаки и богатеи, в руки которых опять перешли все угодья и леса.

- С цепи сорвались, паразиты бешеные, - говорил он. - Злобу вымещают!.. А я ведь немножко просвещенный человек: три класса имею, статьи читал. Меня один ссыльный еще в царское время азбуке учил... Так надо понять, что гроза пришла... - тяжело вздохнул он. - Биться надобно. А то позорно в кабалу попадем, как египетские рабы. Это факт.

Воробьев и Драницын слушали, не перебивая. А Макин, будто изголодавшись по откровенному разговору, жадно, без конца рассказывал о введенных чужеземцами порядках:

- Они еще покамест мажут медом... Понятно, только богатеям по губам! А уж плеть-то над нами, над бедняками, работает... Вот намедни, у нас же в деревушке, заходят в одну избу американцы, спрашивают:- "Большак здесь есть?" - А старушка отвечает: "Как же, есть". - У нас большаком стариков называют. Ну, слезает этот старичок с печи и тут же в избе солдаты его пристрелили на месте. Вот какие случаи бывают. А уж про грабежи и не говорю - обыкновенное дело. Дак вот мы не желаем, чтобы это иноплеменное нашествие укоренилось. Восстает народ, товарищи. Нет оружия!.. Что солдаты принесли с войны, зарыто было, мы теперь все собираем понемножку. Создаем партизанский отряд. И пришел я к вам, товарищи, узнать, что думает советская власть. Мы, кроме белых газеток, ничего не видим. Ложь!.. Кругом ложь сейчас в наших местах. Правду хочется узнать... Что решила советская власть?

- Советская власть решила изгнать интервентов во что бы то ни стало!..

- Вот, вот! - с радостью воскликнул Макин и даже схватил начальника разведки за руки. - И я тоже говорил... Да ведь сами посудите, каково нам? Что делается на свете? Ничего не знаем. Ведь мы живем, как в закупоренной бутылке. Теперь вернусь, расскажу ребятам все, что здесь видел.

- Домой отсюда пойдешь? - спросил его Драницын.

- А как же? Товарищи ждут. Я не за этим пробирался, чтобы здесь оставаться.

- И много вас?

- Пока еще немного.

Драницын и Воробьев переглянулись.

- Знаешь что, парень, - сказал Макину Воробьев, - подожди-ка ты приезда комиссара. Тебе необходимо с ним поговорить.

Макин с охотой согласился. Отойдя в сторону, он осторожно прислонил свою двухстволку к стене, сел за парту и долго сидел так, почти не двигаясь и опустив глаза.

Воробьев и Драницын продолжали работу. Вдруг Яков Макин поднял глаза и улыбнулся почти детской, простодушной улыбкой.

- Эх, товарищи... - сказал он. - Сижу и дышу. Прямо не верится. Там ведь у нас никакого дыхания не стало.

В тот самый день, когда Виноградов и Фролов объезжали части бригады, а Драницын и Воробьев разговаривали с Макиным, к Чамовской приближался буксир. На нем ехал красный командир Валерий Сергунько.

После ухода "Марата" на Двину Сергунько затосковал. Новый начальник отряда, некто Козелков, не понравился Валерию с первого взгляда. Он стал дерзить ему. Козелков, в свою очередь, невзлюбил Сергунько, и жизнь в отряде сразу показалась ему невыносимой. Больше всего он жаловался на то, что его "вынули из строя" и заставили обучать молодых бойцов, пришедших с пополнением. Это настолько возмущало Валерия, что он твердо решил "бежать" на Двину. Просить о переводе было бесполезно: ему, конечно, отказали бы, - и он все более и более утверждался в своем дерзком замысле.

В это время на Онегу приехала Гринева, член Военного совета армии, штаб которой находился в Вологде. Она совершала агитационную поездку по воинским частям. В качестве сопровождающего к ней приставили Валерия.

Гриневой не было еще сорока лет, но в ее гладко зачесанных темно-каштановых волосах кое-где уже пробивались сединки.

Валерий очень уважал Гриневу. В дни Октябрьского восстания она была членом большевистского комитета в Петрограде и работала с Лениным и Сталиным. Вначале он даже побаивался ее. В то же время ему казались удивительными ее молодая улыбка, ее голос, звучавший мягко и женственно, изгиб красивых бровей над серо-голубыми глазами. В конце концов он решил, что эта суровая на первый взгляд женщина сможет понять обуревавшие его чувства и поможет ему...

Надо было только уловить момент, не приставать с просьбами, а сделать так, чтобы его желание исполнилось как бы само собой.

Сергунько провел в разъездах вместе с Гриневой двое суток. Ей нравились вспыльчивый и смелый характер молодого питерского рабочего, юношески непосредственная прямота его суждений.

Как-то в разговоре с Валерием Гринева упомянула о Фролове, назначенном комиссаром виноградовской бригады, и с большой похвалой отозвалась и о комиссаре и о командире. Валерий и тут ничем не выдал себя, словно все это ни капли его не касалось, словно он нисколько не стремился к Фролову, на Двину. Он знал, что стоит ему попроситься туда, как Гринева скажет: "Блажь... Сражаться надо там, где тебя поставили", И тогда все будет кончено.

Наступил день отъезда. Прощаясь, Гринева сказала:

- Ну, Валерий, будь счастлив. Желаю тебе боевых удач.

- Спасибо, товарищ Гринева. Только насчет счастья это вы зря. Как бы мне в трибунал не угодить...

- Почему в трибунал? - спросила она с удивлением и даже с беспокойством, потому что уже привыкла к Сергунько и считала его безупречным командиром.

Махнув рукой на всю свою дипломатию, Валерий чистосердечно рассказал ей, в чем дело.

- Сбегу я отсюда. Сами посудите: я разведчик. А меня, точно тыловую крысу, заставили обучать новобранцев. Или вот, вы приехали, вас сопровождать. Тоже нашли адъютанта!

Гринева улыбнулась.

- Козелков зовет меня "фроловец". А все почему? Иногда не удержишься, скажешь: "При Павле Игнатьевиче так было или этак". Ну, а начальству это не по душе. Конечно, каждый должен воевать там, куда он направлен, - поспешно сказал Валерий. - Но могут же быть исключения. Мы же люди, а не камни... Он опустил голову. - Сбегу я отсюда, ей-богу, сбегу!

- Ладно, - невольно улыбнувшись, сказала Гринева. - Я поговорю с Козелковым.

- Нет, нет! - испуганно возразил Валерий. - Козелков сразу поймет, что я вам пожаловался. Как бы еще хуже не было. А впрочем, - с отчаянием в голосе сказал он, - мне все равно! Куда ни кинь, везде клин... Чувствую, что трибунала мне не миновать...

- Как-нибудь обойдется, - потрепав Валерия по плечу, сказала Гринева. А что прельщает тебя на Двине? - спросила она.

- Там настоящие командиры... Виноградов, Фролов... - взволнованно ответил Валерий.

Гринева уехала, а через день в отряд пришла телеграмма: Сергунько вызывали в Вологду. Когда он явился в штаб, там ему вручили направление на Двину и письмо, которое он должен был лично передать Фролову.

Все устроилось так быстро, что Валерий не смог даже повидать Гриневу и поблагодарить ее.

Вместе с ним выехала и Люба.

Это случилось неожиданно для нее самой. Получив телеграмму, Валерий начал собираться. Любка помогала ему, пекла хлеб на дорогу.

- Что пригорюнилась? Хочешь, махнем вместе? - шутя предложил ей Валерий.

Услыхав это, Люба переменилась в лице:

- А кто бумажку выправит? Ни на железку, ни на пароход с пустыми руками не сунешься.

- Эка важность! - хвастливым тоном сказал Валерий. - Со мной-то! Какие тебе бумажки?

- Господи... - прошептала Люба, от радости у нее перехватило дыхание. Ну, бес!.. Смотри, коли обманешь, плохо тебе будет. А Козелков отпустит? Валерий свистнул:

- На что ты ему сдалась? Да и чихать нам на него. Не теряя ни минуты, Любка вынула из сундука

свою самую дорогую вещь - пальто с круглыми буфами на плечах, которое она почему-то называла казакином, - выстирала смену белья, уложила его в торбу с хлебом, а через несколько часов уже ехала теплушкой в Вологду вместе с Валерием. Сначала она сидела на своей туго набитой торбе, точно изваяние, широко раскрыв глаза и будто не понимая, куда ее везут и что с ней будет. А потом развеселилась и к вечеру даже запела "Василечки".

Валерий теперь ругал себя за легкомыслие, но отступать было поздно. Он успокоился только тогда, когда знакомые писари из вологодского штаба по просьбе Валерия состряпали для Любки что-то похожее на документ. Из Вологды они приехали в Котлас, затем с грехом пополам добрались водой до Красноборска, но в Нижней Тойме Любку ссадили, так как пропуск у нее был только до Котласа. Любка долго ругалась с начальником морского патруля.

С карабином за плечом она стояла перед неуступчивым рябым военмором и смотрела на него так, словно готова была оттолкнуть его прочь и силой взойти на сходни. Кругом чернели бушлаты.

- Там уже бои... - говорил Любке начальник патруля.

- А я что, гулять еду? - огрызалась она.

- Ну, отваливай! Некогда мне! - отмахивался от нее начальник. Документы твои до Котласа... А ты вона где! Уж в Тойме!.. Как ты к нам попала, ума не приложу!

- Духом святым!

Матросы загоготали. Валерий стоял, покусывая губы, чтобы тоже не рассмеяться. Любка посмотрела на него, он пожал плечами.

- Вот идолы! - сказала она. - Все заодно! Ну, ладно...

Началась посадка. На попутный буксирный пароход, идущий из Нижней Тоймы в Чамовскую, Любку не пустили.

Валерий уже бежал по трапу, как вдруг Любка догнала его и сунула ему в карман какую-то записку.

- Андрюшке передай, - сказала она вдогонку Валерию.

Когда пароход отчалил, Любка крикнула с берега:

- Пусть Андрюшка...

- Что? - приставляя ладонь к уху, переспросил Валерий.

Любка ответила, но пароходные гудки заглушили ее слова.

- Жинка твоя, краской? - спросил Валерия один из стоявших рядом с ним матросов.

- Кабы так, - ответил Валерий и загадочно улыбнулся.

- А кто же?

- Сама по себе... Попутчица.

- Попутчица?.. - с недоверием протянул матрос. - А у тебя губа не дура... Умеешь попутчиц выбирать!

Матросы засмеялись. Сергунько тоже посмеивался вместе с ними. Он не особенно жалел о том, что Любка отстала. Ему легче было добираться без нее. Он уже начал опасаться, как бы и его, чего доброго, не задержали в пути. Только добравшись до Чамовской, Валерий окончательно успокоился.

Но ни в самой Чамовской, ни на пароходе "Желябов" не оказалось никого из тех, кто был ему нужен. Фролов еще не вернулся. Старик Нестеров куда-то ушел с партизанами. Андрей Латкин, по словам вахтенного матроса, должен был появиться здесь к вечеру. Валерий решил остаться на "Желябове" и дождаться хотя бы Андрея.

"Стоило похлопотать и помучиться", - думал Валерий, оглядываясь по сторонам. Все нравилось ему здесь, на реке: и пароходные гудки, и лодки, бороздящие воду, и свежий ветер, и широкий простор.

Привольно раскинулась Двина. Багряная мгла стояла над ее широкой поймой. С парохода, подошедшего вслед за буксиром, высаживались матросы. Часовые с винтовками дежурили возле боевых грузов. Берег кишел бойцами. Слышались крики, смех. Катер, хлопотливо треща, нырял по волнам. Все было полно жизни. И Валерий думал, что недаром его так тянуло сюда, на Двину...

Еще мальчишкой он бегал купаться на побережье Финского залива, на отмели за Путиловским заводом и на Петровский остров. Сейчас все эти детские и юношеские воспоминания переплетались с тем волнением, которое охватывало его при мысли, что он скоро увидит Фролова и Андрея.

Вахтенный матрос рассказал Валерию, что в ближайшее время ожидается штурм Ваги.

"Хорошо, что я поспел к самому делу", - с радостью думал Валерий.

На "Желябове" у большого медного бака, к которому матросы ходили за кипятком, Валерий почти нос к носу столкнулся с Андреем. В темном коридорчике между стенкой камбуза и железным кожухом машины стоял боец. Он старательно ополаскивал чайник, выливая горячую воду на железную палубу. В темноте Валерию была видна только спина этого бойца.

- Ну, скоро ты, рохля? - нетерпеливо сказал ему Валерий.

Боец обернулся и вскрикнул:

- Господи, Валька!

- Да кран закрой, черт! - крикнул Валерий, сразу узнав Андрея.

Андрей быстро завернул кран. Друзья расцеловались.

- А теперь пойдем, - сказал Валерий. - Тебя ждет еще один сюрприз...

- Сюрприз? Какой сюрприз?..

- Увидишь! - ухмыльнулся Сергунько. Он передал Андрею письмо от Любки. "Андрюшка свет ясно солнышко, - не признавая ни точек, ни запятых, писала Любка, - поклон низкий как ты поживаешь и твое здоровье и добравшись слава богу только идолы мешают вспоминаю часто я за родину иду не взыщи что сюда Козелков баб не берет говорит приказ есть на Онеге не зачислять хотя какое зачисление корку хлеба да винтовку. Что надобно мне я свет мой в Ческом отряде была но винтовку уходя отобрали в Котласе у матроса карабин выгодно сменяла на масла большой катыш но его надобно чинить теперь имею оружие. Поди батя будет ругаться корову продала ты скажи... Целую золотого скоро свидимся накорябала не разберешь Любовь Ивановна Нестерова..."

Андрей прочел письмо, и румянец выступил у него на щеках. Он понял все: и то, что Любка помнит его и попрежнему любит, и то, что она хочет сражаться бок о бок с ним, и то, что непременно доберется до него, чего бы это ей ни стоило... Он чувствовал на себе лукавый взгляд Валерия и краснел все больше и больше.

- Ну, "исайя ликуй..." Разобрался? - наконец спросил его Валерий.

- Как же Люба, в отряд попала? - в свою очередь спросил Андрей.

- Лиха беда - начало, - ответил Сергунько. - Притащила бойцам в окопы ведро молока... Под пулями шла. Ну, тут Бабакина стукнуло, помнишь такого? Она живо пристроилась к его винтовочке. Стреляет, как черт... А Козелков зачислять ее не захотел... Вот она и увязалась за мной... Характер-то чумовой!

Валерий, смеясь, стал рассказывать про свою поездку, но Андрей думал о Любке. Он видел ее дерзкие глаза, ее усмешку... Ему хотелось, чтобы она сейчас же, сию минуту, оказалась здесь, но в то же время чувство какой-то неловкости овладевало им. Как бы люди не подумали, что Любка едет сюда только из любви к нему...

Спрятав письмо, Андрей перевел разговор на другие темы. Он стал рассказывать Валерию о Фролове, о жестоких боях на реке, о решительных мерах комиссара, о комбриге Виноградове, который всегда появляется на самых опасных участках, о том, как любят его бойцы и как называют просто Павлином или "нашим Павлином".

- Вообще, атмосфера у нас хорошая, - сказал он. - Боевая, дружная.

Увлеченные разговором, Андрей и Валерий не заметили, как к ним подошел старик Нестеров. От дождей у него "разыгралась ревматизма". Поэтому он ходил в мягких бахилах. Ветер взвивал его седые кудри. Сухой, высокий, еще более похудевший за этот месяц. он стоял, молча глядя на Валерия.

- Здорово, бес! - сказал старик, когда Валерий оглянулся.

- Тихон Васильевич!

- Погоди-ка...

Старик быстро спустился в камбуз и вернулся с чашкой браги и селедкой. Угостив Валерия, как полагалось по обычаю, он вежливо осведомился, какова была дорога.

Валерию пришлось повторить свой длинный рассказ.

Тихон терпеливо ждал, когда, наконец, Валерий заговорит о Любке. Узнав о том, что Любка покинула родной дом, старик ничем не выдал своего волнения, только мохнатые брови его шевелились. Дослушав рассказ Валерия до конца, он перекрестился и пробормотал:

- Да будет воля твоя... Разве судьбу уделаешь! Ах, чертовка!

Лицо его вдруг осветила широкая улыбка:

- Вызволять ее, ребята, надобно...

- Не таковская, Тихон Васильевич... Сама доберется! - ответил ему Валерий.

Фролов и Павлин приехали в Чамовскую вечером. Павлин ушел в свою каюту, а комиссар направился в салон, стены которого почти сплошь были заклеены плакатами и воззваниями.

По дороге его остановил вахтенный:

- Вас, товарищ комиссар, какой-то краской ищет...

- Какой краском?

- Не знаю. Из Вологды, что ли...

- Ладно. Пусть подождет.

В салоне за длинным овальным столом сидела машинистка. Перед ней стояли две машинки: одна с русским, другая с латинским шрифтом;

Листовки, предназначенные для белых солдат, были готовы. Они лежали стопкой на краешке стола. Предлагая белым солдатам сдаваться, командование бригады обещало им жизнь и свободу.

С листовками, предназначенными для англичан и американцев, дело обстояло сложнее. Трудно было говорить о пролетарской солидарности и сознательности, обращаясь к солдатам экспедиционного корпуса.

Фролов, конечно, понимал, что среди английских и американских солдат имеются самые разные люди. Наряду с авантюристами, проходимцами и прямыми врагами революции в экспедиционном корпусе есть и такие люди, которые попали в Россию поневоле, в силу тех или иных обстоятельств. Именно к ним комиссар и обращался. Он твердо помнил письмо Ленина к американским рабочим.

Фролов едва успел войти в салон, как машинистка торопливо напомнила ему:

- Последняя фраза была: "Долой эту бойню, затеянную империалистами..."

- Да, да, - пробормотал Фролов. Он прошелся по салону и остановился возле стола. - Пишите так: "Солдаты Америки и Британии!.."

Комиссар диктовал по-английски:

"Вас прислали сюда для расправы, как некогда царь посылал казаков против революции и против народа. Разве вы хотите стать жандармами свободы?.."

Дверь приоткрылась, и в салон вошел вахтенный матрос.

- К вам, товарищ комиссар, - доложил он. - Опять тот самый краском.

- Давай его сюда, - нетерпеливо сказал Фролов.

Матрос вышел. Машинистка, посмотрев на дверь, увидела возле нее командира в потертой кожанке и с маузером на боку. В ту же сторону взглянул и комиссар.

- Ты? - удивленно воскликнул он.

- Так точно, товарищ комиссар, собственной персоной! - громко, на весь салон отрапортовал Валерий.

Фролов подошел к Валерию. Кубанка, которую он сейчас носил вместо морской фуражки, изменяла его лицо, и оно показалось Валерию каким-то незнакомым. Они обнялись.

Усадив Валерия на кожаный диванчик, Фролов попросил его подождать. Диктовка продолжалась.

После того, как составление листовки было окончено и машинистка ушла, комиссар сказал Валерию:

- Ну, теперь рассказывай свою историю...

Фролов слушал внимательно, улыбался, а иногда и хохотал. Не хохотать было нельзя: Сергунько все рассказывал в лицах, забавно изображая и себя и Козелкова. В особенности смешно изобразил он недоумение Козелкова, получившего из штаба телеграмму о переводе Сергунько на Двину. Фролова радовало и то, что, по словам Валерия, его помнили в отряде. Жизнь в Ческой теперь казалась комиссару очень далекой. А ведь прошел всего только месяц.

- Я рад, Валерий, что ты приехал, - дружески сказал комиссар. Наладишь у нас полевую разведку. А в штабе армии был? Гриневу видел?

Валерий хлопнул себя по лбу:

- Да ведь вам письмо...

Он подал комиссару толстый пакет. Фролов изменился в лице:

- От Гриневой?

Фролов нетерпеливо разорвал простую газетную бумагу, в которую было запечатано письмо. Некоторое время он читал молча. Глаза его успокоились и повеселели.

- Поди к Андрею! - сказал он Сергунько. - Мне сейчас некогда... Я должен показать письмо комбригу. - Он быстро вышел из салона.

Валерий с недоумением поглядел ему вслед.

Письмо члена Военного совета армии Гриневой начиналось сообщением о здоровье Ленина.

"Спешу вас порадовать, - писала она, - теперь уже можно сказать определенно, что всякая опасность миновала. Скоро Ильич приступит к работе. Скоро мы услышим его голос. Какое это счастье не только для нас, но и для всего пролетарского, рабочего мира!

На фронтах положение по-прежнему грозное... Сегодня получила сведения из Москвы, от одного товарища, приехавшего с Волги. Он зажег меня своим рассказом о товарище Сталине. Сталин вместо наших беспомощных штабов с их патентованными военспецами создает настоящие штабы, собирает вокруг себя крепких большевиков-ленинцев, боевых комиссаров и революционных рабочих. Его несокрушимая воля передается всем ближайшим соратникам, и, несмотря на очень трудное положение, никто не сомневается в победе. Сталин говорит, что враг скоро будет отброшен и разгромлен.

Задачу обороны Царицына Владимир Ильич всецело возложил на Сталина. Это сейчас самый важный, трудный и наиболее опасный фронт. Прибыв на Волгу, Сталин увидал страшную картину развала. В штабе орудовала шайка предателей и заговорщиков, пользовавшихся поддержкой главкома. Железными, крутыми мерами товарищ Сталин очистил штаб и город от всех преступников и саботажников, сменил штабных работников и по указанию товарища Ленина принял на себя руководство обороной южного стратегического плацдарма и Царицынского направления. Измотанный сопротивлением, враг потерял в значительной степени свою наступательную способность, наши царицынские войска повели решительное контрнаступление.

Теперь они сражаются под командованием Сталина. Белым наносятся сокрушительные удары. Результаты контрнаступления еще неизвестны. Но уже по блестящему началу можно не сомневаться в победоносном исходе...

Товарищ Сталин заботится, однако, не только о своем фронте. Его телеграммы летят по всей стране, разоблачая махинации агентов Вильсона и Черчилля, сколачивающих белогвардейщину. Сталин везде организует сопротивление и успевает следить за всем. Он никогда не останавливается на половине пути. Какой масштаб, какой всеобъемлющий ум, какая кипучая деятельность! Если бы товарищ Сталин побывал у нас, его приезд сразу исправил бы положение Северного фронта".

В конце письма Гринева писала, что собирается приехать на Северную Двину:

"Не думайте, товарищ Фролов, что для ревизии или чего-нибудь в этом роде. Я верю в пролетарский дух виноградовских отрядов, а также в Ваше упорство, которое вызывает во мне только доверие. Вашу докладную записку я получила и поняла, как было бы плохо, если бы Виноградова не оказалось на Двине. Виноградов сделал огромное дело - остановил интервентов на подступах к Котласу в самый опасный момент, когда мы были слабы и почти беззащитны... Снимать его было бы преступлением... С Семенковским увидеться я не смогла, так как он отбыл на позиции. С Ольхиным говорила. В ближайшие дни все будет исправлено. Я прошу Вас передать это товарищу Виноградову. Он остается командиром бригады".

- Совещаться-то когда будем? - спросил Павлина вестовой Соколов, убирая пустой бачок из-под щей и тарелку с остатками пшенной каши. Павлин только что пообедал.

- Скоро начнут собираться, - ответил комбриг.

В кают-компании должно было состояться совещание, посвященное штурму Усть-Важского.

Павлин рассматривал чертеж, изображавший тот участок Северной Двины и реки Ваги, на котором должно было разыграться сражение. Драницын, подготовивший этот чертеж, показал на нем сектору артиллерийского обстрела, точки сопротивления противника, направления наиболее важных ударов. Это был как бы прообраз будущего боя, воплощенный на небольшом листе голубоватой кальки.

Павлин смотрел на чертеж, и вместо секторов обстрела перед ним возникали действующие батареи, вместо красных стрелок - войсковые группы, вместо заштрихованных квадратиков - селения и погосты, вместо точек и крестиков - мельницы, кирпичные здания, церкви, колокольни. Он видел живую картину предстоящего боя... Широкий плес реки, ее острова, глубины, мели, ее осенние волны, ветер, маневры канонерок-буксиров, скопление людей, бегущих или стоящих под огнем, разрывы снарядов, дым, скользкие или осыпающиеся берега, пылающие деревни, сожженный лес, разбитые избы и повсюду грязь после дождя, грязь и вода под ногами идущей в атаку пехоты...

Диваны кают-компании были завалены пулеметными лентами. В углу, на охапке соломы, прижавшись к стене, дремал вестовой Соколов. Его карабин лежал под боком. Все эти дни Соколов, точно тень, следовал за Павлином, не покидая его ни на минуту. Он был вместе с ним днем и ночью, на суше и на воде.

Иногда Павлин говорил ему:

- Дружок, пойди-ка отдохни.

Соколов смотрел на Павлина преданными глазами и молча исчезал. Но стоило Павлину оглянуться, как он замечал вестового, который стоял где-нибудь неподалеку от него...

Дверь распахнулась, и в кают-компанию стремительно вошел Фролов.

Это было так неожиданно и так непохоже на комиссара, который обычно все делал не спеша, что Соколов сразу вскочил и по привычке схватился за оружие.

- На, читай! - крикнул Фролов, протягивая Павлину письмо Гриневой.

Хотя Виноградов в разговорах с комиссаром никогда не возвращался к пресловутой истории со штурвальным Микешиным, однако Фролов чувствовал, что командир бригады помнит о ней и временами нервничает.

Из Вологды до сих пор не было ни слуху, ни духу. Кто же Павлин: комбриг или не комбриг?

Теперь комиссар был счастлив, что в конце концов недоразумение выяснилось.

- Ленин скоро приступит к работе! - восторженно сказал Павлин, отрываясь от письма.

- Сведения о здоровье Ильича надо сегодня же распространить по всей бригаде, - отозвался Фролов. - А также и все то, что Гринева пишет о Царицынском фронте, о товарище Сталине.

- Да, непременно.

Дочитав письмо до конца, Павлин опустился в кресло и задумался.

Его молчание удивило Фролова.

- О чем ты думаешь? - спросил комиссар.

- Я должен радоваться... И я, конечно, рад. Искренне рад! Ведь это мнение партии! Но господин Семенковский...

- Предоставь это партии, - прервал его Фролов. - Она решит вопрос о господине Семенковском. Помяни мое слово!

Комиссар начал совещание с письма Гриневой. Все собравшиеся внимательно выслушали его, и когда комиссар сообщил, что выдержки из этого письма, относящиеся к Ленину и Сталину, будут доведены до сведения всей бригады, Воробьев сказал:

- Правильно... Это вдохновит народ перед боем!

Затем слово для сообщения о предстоящем штурме Усть-Важского было предоставлено Павлину Виноградову. План штурма был уже разработан, и его знали все командиры.

По оперативной линии также почти все подготовили, поэтому совещание оказалось коротким.

...Было решено дать еще сутки на дополнительный сбор разведывательных данных, а штурм начать в воскресенье 8 сентября. Разведку решили отправить сегодня ночью. Час штурма точно еще не был намечен. Это зависело от погоды. Так или иначе штурм предполагалось начать после полудня.

Всю ответственность за артиллерию возложили на Драницына и Жилина. Бронникову было поручено поддерживать действия пехоты по берегам Двины. С десантом на левый берег шел Воробьев. Действиями на правом берегу взялся руководить комиссар. Павлин брал на себя форсирование Ваги и занятие селения Усть-Важского. Штурм предполагали начать из деревни Шидровки.

Когда все вопросы были решены, Драницын вдруг встал и вытянулся.

- В чем дело? - спросил его Павлин.

- Разрешите мне ехать на Вагу. Вместе с вами...

- Тебе? Начальнику штаба?

- Да... Это вопреки положению. Но я могу быть там полезным на первом этапе боя...

- Опасном, ты хочешь сказать? Тем более... Нет, друг... Невозможно! улыбаясь, проговорил Павлин. Комиссар поднялся из-за стола.

- Соколов! - крикнул Павлин. - Пора червячка заморить. Что-то у меня аппетит разыгрался...

После получения письма от Гриневой на душе у Павлина стало спокойно и светло. Настроение командира бригады невольно передавалось всем окружающим.

- Слушай, - будто вспомнив что-то, обратился Павлин к Фролову. - Мне хотелось бы познакомиться с твоей молодежью... Этот краском, который сегодня приехал! И твой адъютант, Латкин, кажется?

- Они скоро уходят в разведку.

- Ну и прекрасно! А сейчас пусть поужинают с нами. Комиссар подозвал связного:

- Разыщи краскома Сергунько и разведчика Латкина. Чтобы немедленно явились.

Вестовой Соколов принес большую дымящуюся сковородку с мясными консервами, поставил на стол кувшин деревенской браги. Под общее громкое "ура" Фролов провозгласил тост за здоровье Ленина. Потом пили чай из брусничного листа с таблетками сахарина.

- Брусничку-то собственноручно собрал, - доложил Соколов.

Тут же, не вставая из-за стола, стали петь песни "Из страны, страны далекой", "Варшавянку"...

Павлина заставили спеть одного. Он любил песни и запел старинное гдовское "величанье":

Не конь ходил по бережку,

Не вороненький по крутому,

Конь головушкой помахивал,

Золотой уздой потряхивал.

Все колечки бряк-бряк,

Все серебряны бряк-бряк!

Подбежала тут и девица,

Девица красная, Ольга Владимировна.

Павлин пел и смеялся. В эту минуту ему казалось, что он не в каюте, не на "Желябове", а в родном селе, в избе у бабки и деда. Изба теплая, воздух в ней пахнет хлебом. Он, еще совсем молодой парень, приехал с питерского завода на побывку. Ночь под праздник. Рождество, что ли... Шумит большое торговое село Заянье с тремя церквами, лавками и ярко освещенными кабаками. Улицы покрыты чистым, голубоватым снегом. Постреливают от мороза кружевные заиндевелые деревья. Он сидит в избе, девушки поют "величанье"... Тут же будущая его невеста, тогда еще совсем маленькая девочка, Олюшка.

Появление Валерия и Андрея отвлекло Павлина от воспоминаний.

- В разведку, друзья, идете? - обратился он к ним. - Хорошее дело! Ну, садитесь. Налейте-ка им по стаканчику.

Он усадил молодых людей рядом с собой.

В каюте было дымно от махорки и очень шумно. Бронников и Жилин сидели рядом на койке. Бронников горячо говорил о том, что русский флот должен быть самым сильным в мире:

- Это не мечта, а необходимость. И это будет, товарищи! Мы будем строить, строить, строить... Базы, корабли! Порты, крепости!

Чернобородый Жилин глядел на него сияющими глазами.

Валерий, не спуская глаз, смотрел на командира бригады. Оттого, что он сидел рядом с Виноградовым, к которому так мечтал попасть, им внезапно овладело смущение. Он не мог выдавить из себя ни слова. Это было так непривычно ему самому, что он с каждой минутой смущался все больше. Попытавшись что-то сказать, Валерий запутался и мучительно покраснел. Павлин улыбнулся и дружески похлопал его по плечу. Тогда, обозлившись на себя, Валерий отошел в сторону.

Павлин обратился к Андрею:

- Я слышал, что ты математик... Мне Павел Игнатьевич говорил! Только что-то непохоже! Я скорей бы подумал, что ты изучаешь словесные или исторические науки! Или пишешь стихи. Да, именно, стихи!

- Высшая математика, товарищ Виноградов, это и есть поэзия... Да еще какая!

- Вот как! А мне математика всегда казалась самой сухой наукой.

- Это неверно! - пылко воскликнул Андрей. - Чтобы стать подлинным математиком, необходимо быть поэтом... Вот академик Чебышев... Какой страстный, поэтический характер! А Софья Ковалевская? Ее даже называли "принцессой науки". Настоящему математику необходимы и темперамент и фантазия. Математика и поэзия - родные сестры.

В каждой интонации Андрея Павлин чувствовал ту же пылкую юность, которую он так любил в недавно погибшем Иване Черкизове.

Увлекшись разговором, они не заметили, что остались одни.

- Скажи, Андрей, - спросил Павлин, - зачем ты пошел в Красную Армию?

- Я не в армию пошел, а в революцию.

- Понятно... Но объясни, почему?

- Долго говорить. Вкратце?.. - Андрей задумался. - Ну, вкратце: была та война. Меня не взяли: забракован был. Товарищи ушли. Народу все-таки пришлось воевать. Воевал народ. Большевики тогда за поражение были. А мне хотелось на войну. Я честно говорю...

- Конечно... Иначе и не стоит.

- Мне хотелось идти не для победы царского режима. Не за царя! Нет! Мне просто думалось: если народ страдает, почему же я хожу по Невскому проспекту? Я хотел идти на фронт. Это было тогда. А теперь было бы просто дико не пойти. Наступила самая грандиозная в мире, действительно великая революция... Я не мог быть от нее в стороне. Не мог! И не хотел!

- Наука для революции тоже необходима, - задумчиво сказал Павлин. - Ты занимался в университете прошлой зимой?

- Занимался.

- Чем?

- Некоторыми работами по математике в связи с баллистикой... Ну, и, конечно, моими любимыми дифференциальными уравнениями. Но чувствовал я себя ужасно. Места не находил. Не из-за голода, конечно...

- Из-за чего же?

- Человек не может быть счастлив в одиночку. А я был одинок. Как бесконечно малая среди миллионов. Да еще такая бесконечно малая, которая никак не связана с бесконечно великими событиями...

- Так... Понятно... - Павлин взглянул на Латкина. - А ты не думал о том, что надо строить новый университет, советский? Кто будет его строить?

- Да, строить надо, - тихо сказал Андрей. - Но это уже будет потом. А сейчас... - Андрей встал и посмотрел на часы. - А сейчас мне пора идти... Скоро в разведку. Сейчас надо драться, чтобы потом строить новый, советский университет. Разрешите идти?

Павлин подошел к Андрею и, притянув к себе, крепко сжал его узкие плечи.

- Иди. Только будь осторожен, - сказал он совсем по-отечески.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Андрея и Валерия провожали в разведку темной ночью. Вместе с ними в качестве проводника отправлялся Тихон Нестеров. Старик запряг лошадей и ждал разведчиков возле школы.

Впереди всех шагал Андрей. За ним шли Виноградов с Валерием и Фролов с начальником разведки Воробьевым. Воробьев нес фонарь.

- Все надо предусмотреть... Понимаешь, Валерий? - говорил комбриг. - Я затем тебя и посылаю, чтобы ты предварительно ознакомился с местностью. Завтра уже будет некогда. Чтобы все было обеспечено, понял? Чтобы потом на ходу ничего не решать.

Догнав Латкина, Фролов спросил его о листовках.

- Здесь, в сапогах, - сказал Андрей, похлопав себя по голенищам.

- Передай Флегонтову, чтобы не мариновал... Чтоб сегодня же ночью распространил... Через надежных людей... Понятно?

- Понятно.

- Без точных сведений об артиллерии противника не возвращайтесь. Если надо будет, задержитесь, но сведения достаньте.

- Ясно, товарищ комиссар.

Они подошли к школе, возле которой стояла телега. Тут же маячили фигуры трех стрелков, которые должны были сопровождать разведчиков.

- Товарищ Нестеров? - сказал Павлин, увидев Тихона и протягивая ему руку. - Ну, как вам, не тяжело с нами?

- Да чего там... - пробормотал старик. - Работать, товарищ Павлин, потруднее. Что я? Гуляю, слава богу.

- Воробьев с тобой говорил? - опросил Тихона Фролов. - Знаешь, как держаться в случае чего?

- Знаю, Игнатьич, знаю... Да кто меня, старика, тронет?

- Как там на нашем берегу Ваги? - спросил разведчиков Павлин. Англичане, судя по всему, еще не показывались?

- Нет, берег чистый, - ответил Андрей. - Даже белые не заходят. Ну, местные, конечно, шляются взад-вперед.

- Шастают! - прибавил старик.

- Можете отправляться, - сказал Фролов. - Ждем вас к утру.

- Раньше будем! - отозвался Андрей.

- Тьфу, тьфу, тьфу!.. - трижды отплюнулся старик. - Неизвестно, когда будем...

Разведчики засмеялись. Хотя они и не верили в приметы, но прощаться все-таки не стали. Они как бы не придавали своей поездке особого значения.

- Не прощайся и ничего не говори, дабы бес не узнал, - еще с вечера поучал их Тихон. - Бес стоит у левого плеча. Все подслушивает, язык понимает и все коверкает наоборот... Так что, ребята, говорить надобно туманно.

Разведчики и стрелки посмеивались над его словами, но сейчас вели себя именно так, как он требовал. Не прощаясь с Павлином и Фроловым, они уселись на телегу. Возница махнул кнутом - лошади тронулись.

В деревне было тихо. Чернели заборы, избы, плетни, березы, силуэты часовых. Едва курились костры на берегу. У костров, прикорнув один к другому, спали бойцы.

Сидя на ободке телеги, Валерий рассказывал своим спутникам онежские новости. Тут были и жаркие схватки с неприятельскими патрулями, и бегство кулака Мелосеева, и многое другое. Но Тихона больше всего интересовало, как Любка вступила в отряд. Валерий уже давно рассказал все, что знал, но старику хотелось все новых и новых подробностей.

- Ты понимаешь, она какая? - спрашивал Тихон у Валерия. -Любка все может... Пулю может заговорить... Не веришь? Ей-богу.

Андрей рассеянно прислушивался к болтовне старика и думал о своем. В том, что произошло с Любкой, он не видел ничего, неожиданного. Это было очень похоже на Любку и теперь казалось ему совершенно естественным. "Неужели я никогда больше не увижу ее? Неужели ее не пропустят сюда?" думал Андрей.

Валерий принялся рассказывать анекдоты. Бойцы дружно хохотали, а вместе с ними невольно улыбался и Андрей.

Время пролетело незаметно. Часа через два разведчики были уже недалеко от реки Ваги и деревни Шидровской.

Тихон остановил телегу на перекрестке двух троп под большой елкой, в конце одной из них виднелась маленькая черная избушка. Андрей показал ее Валерию:

- Видишь?

- Вижу.

- Вот и приходи туда! Там нас ждет Флегонтов. А этим осинником, Андрей обернулся, - выйдешь прямо на Вагу. Воробьев считает эти места самыми подходящими для переправы. Посмотри.

- Сколько отсюда до Ваги?

- Несколько минут ходу. Особенно не задерживайся. Мы тебя будем ждать!

- Почему винтовку не берешь?

- Зачем? Мы люди мирные, - с усмешкой проговорил Андрей.

- А где Шидровка?

- Там... - Андрей махнул рукой в сторону избушки. - Полверсты отсюда, не больше... Как раз за избушкой.

- Ну, всего! - сказал Валерий.

- Всего... - ответил Андрей.

Сергунько вместе с двумя бойцами скрылся в кустарнике. Возница, оставшийся с третьим бойцом, спрятал телегу за елками.

Старик и Андрей зашагали к избушке. Веточки брусники похрустывали у них под ногами.

Когда Андрей и Нестеров подошли к избушке, за черным квадратом ее окна трудно было что-нибудь различить. Они постояли, постучали по наличнику оконной рамы, переглянулись. В избушке все было тихо.

- Зайдем? - сказал Тихон. - Никого не видать. Так они попали в засаду.

В избушке сидело трое иностранных солдат и двое офицеров. Вся эта банда ввалилась к Флегонтову только полчаса назад. Особенно свирепствовал пожилой офицер в желтом кожаном пальто, такой же фуражке и крагах. Он с кулаками наскакивал на Флегонтова, но тот упорно отрицал все, в чем его обвиняли.

- Что ты врешь?! - угрожал человек в крагах. - Все равно тебе не удастся вывернуться. Нам все известно! Ты путаешься с красными.

- Если известно, так чего же вы, господин, шипите? Ни с кем я не путаюсь, разве с бабами, - спокойно проговорил Флегонтов. - А если вам известно, что я лесным приказчиком работаю у Истомина, так вы должны соображать, что мне приходится встречаться с разной публикой. И с красными и с белыми... Вы о ком думаете? Скажите. Я вам отвечу. Какой мне расчет скрывать?

- Ну, ладно... Молчи, сволочь! Но уж только молчи!.. - с яростью зашептал человек в крагах. - Не вздумай предупреждать, если кто-нибудь к избе подойдет. Убью на месте. Понял?

- Понял, - все так же спокойно ответил Флегонтов. - Извольте, ваша воля... Буду молчать. Сесть-то можно на лавочку?

- Садись... Только не к окну. Не к окну, сволочь! - Человек в крагах что-то шепнул солдату по-английски. Тот взял Флегонтова за плечо и отвел к печке. Оба они уселись на лавке.

Когда на улице послышались шаги, все в избе притаились. Два солдата на цыпочках вышли в сени. Третий солдат, сидевший рядом с Флегонтовым, схватил его за руку. Скрипнула половица. Из сеней донесся крик, затем послышалась глухая борьба. В руках офицера вспыхнул электрический фонарик. Дверь распахнулась - и солдаты втолкнули в избу Андрея, а за ним Тихона. Человек в крагах сразу накинулся на них с вопросами: кто такие, как зовут, зачем сюда пришли?

Андрей понимал, что необходимо протянуть какие-нибудь четверть часа до прихода Валерия. Он молча посмотрел на Флегонтова. Тот сидел, вытянувшись, и тоже смотрел на Андрея, не произнося ни слова. Андрею показалось, что черные глаза этого высокого худого мужика странно сверкают. "Неужели выдал? Не может быть! Ведь мы с ним так точно обо всем условились! Все равно, я буду держаться, пока возможно..."

- Вас интересует, кто я такой? - беспечным тоном сказал Андрей. Пожалуйста. Я петроградский студент, бежавший от большевиков. Вот мои документы! Видите, студенческий билет... (Человек в крагах посмотрел на фотографию на билете, потом поднял глаза на Андрея.) Вот советское удостоверение, - Андрей подал бумажку.

- Здесь написано, - сказал человек в крагах, - что вы направляетесь на "Марат". Это бумажка из Котласа?

- Да... Видите, печать порта. "Марат"- обслуживающее судно, - объяснил Андрей. - Чтобы проехать, я решил временно поступить на службу к большевикам. Ведь пассажиров не берут. А из Чамовской я решил перейти фронт, да не знал, где... Леса не знал. Вот и решил с ним пойти, - Андрей кивнул на Тихона.

- Ты откуда? Местный? - спросил старика человек в крагах.

- Онежский я, - смело ответил Тихон.

- Откуда же ты знаешь здешние места?

- Слава богу, поработали на Ваге. Меня и здесь знают. Назовите кому Нестерова... Давайте на очную ставку, не отказываюсь. В Усть-Важском были знакомые. Назвать, кто?

- Ладно, потом... Из какого же расчета ты повел его?

- А я без корысти! Для бога. Задумал парень бежать в Архангельск, и у меня было такое намерение. Вдвоем, от и ладно. Я бобыль. Мне с коммунистами не ребят крестить. Ушел. Ну их к бесу!

- Документы?

- А нет ничего. - Тихон развел руками. - Я у большевиков грузчиком работал. Без бумаг... Ничего мне не давали.

- Старые документы есть?

- Какие старые? Не было у нас такой моды. Выбирал пачпорт еще до революции, когда на заработок в Питер ходил. Да потерял. Вы, господин, не сомневайтесь, я правду говорю. В Усть-Важском можете старика Фролкина спросить, знает ли он Тихона Нестерова. Молодой-то меня не знает. А старик помнит... Говорю, хоть на очную ставку!

- Если врешь, старая скотина, плохо будет! - угрожающе сказал человек в крагах.

- Истинная правда, как перед богом... - ответил старик. |

Он говорил таким простым, искренним тоном, что трудно было ему не поверить.

- Где жительствовал?

- На Онеге... В Ческой... все правда, крест готов целовать.

- А ты знаешь их? - обратился человек в крагах к Флегонтову, указывая на Андрея и Тихона.

- Первый раз вижу.

Флегонтов отвечал так же смело, как Тихон, глаза у него дерзко поблескивали.

Андрей подумал о том, что скоро сюда явится Валерий с бойцами. Свалки не миновать. Но страха не было. "Если нас уведут до того, как налетит Валек, значит прости-прощай, - думал Андрей. - Увезут в Усть-Важское, потом сплавят в Архангельск. Посадят в тюрьму. А может, выкрутимся? Ничего компрометирующего нет. Хорошо, что оружия с собой не взяли... А листовки? вдруг вспомнил он и сразу почувствовал, как по спине пробежал озноб. - Когда будут обыскивать, непременно найдут. Но я ничего не скажу. Пусть мучают, как хотят".

- Так, так... - ухмыляясь, проговорил человек в крагах и взглянул на Тихона. - Аи хитрый же ты, старый черт! Почему же вы оба зашли именно сюда, в эту избушку?

- Открыто идем, господин. Чего нам бояться, когда совесть чиста, ответил Нестеров. - Заночевать хотели. Страннику везде дом, где крыша. От все... Не думали, не гадали, что из одной геенны огненной в другую попадем. Своя своих не познаша. Правду говорю, не в обиду. Побожиться могу.

- Свяжите им руки! - приказал офицер.

Андрею и Тихону скрутили руки за спину и крепко связали. К Андрею подошел солдат. Человек в крагах сказал ему:

- Мы на челноке перевезем сейчас старика. А вы поезжайте на лодке.

Он сделал знак в сторону Андрея к Флегонтова. Солдат, сидевший на лавке рядом с Флегонтовым, тотчас скрутил ему руки.

Было еще совсем темно. Офицер шел последним. Оглянувшись, Андрей увидел, что Тихона нет. Он старался сообразить, в какой стороне находится сейчас Сергунько. Мрак мешал ему ориентироваться. "Надо бежать! - решил он. - Будь что будет". Не думая больше ни о чем, Андрей крикнул Флегонтову: "Бежим!" - и бросился в кусты.

Тотчас раздались револьверные выстрелы. Мгновение спустя захлопали винтовки. Андрей бежал зигзагами. За ним гнались. Слышался хруст ломающихся кустов. Андрей бежал, не думая ни о чем. Стрельба продолжалась около четверти часа. Затем неожиданно стихла.

Миновав кустарник и углубившись в лес, Андрей остановился, чтобы хоть немного отдышаться. Только теперь он понял, что, кроме выстрелов, доносившихся с тропы, по которой вели его и Флегонтова, была слышна винтовочная пальба и с другой стороны, по всей вероятности, с берега Ваги.

Он блуждал по лесу, прислушиваясь к каждому шороху. Но все кругом было тихо. Несколько раз он негромко позвал Флегонтова. Никто ему не ответил. "Что же делать? - напряженно думал Андрей. - Искать Валерия или пробираться в сторону частей, стоящих за лесной дорогой?" Еще ничего не успев решить, он вдруг услыхал голос Сергунько.

- Валерий! - крикнул он в ответ.

Сергунько откликнулся и Андрей, не разбирая дороги, бросился бежать на голос.

Они встретились на лесной дороге. Валерий освободил его от веревок.

Андрей рассказал Валерию обо всем, что произошло с ним и Тихоном, и, в свою очередь, узнал от Валерия, каким образом тот нашел труп Флегонтова и поймал офицера.

Связанный офицер неподвижно, точно тюк, лежал рядом с мертвым Флегонтовым.

- И этот тоже убит? - шепнул Андрей, кивая на офицера.

- Говорю тебе: живого схлопотал. Здоровый! Задал хлопот! Погонялись мы за ним в кустарнике... Он, видимо, за тобой бежал.

- Видимо, - прошептал Андрей.

Его трясло, он стыдился этого, мысли путались в голове. Больше всего ему хотелось сейчас поскорее добраться до Чамовской.

- Кто же еще там был? - спросил его Валерий.

- Трое солдат... Какой-то тип в крагах, главная сволочь...

- Теперь понятно. Они, как зайцы, стрекача дали. Мы стреляли им вслед.

- Пойдем поищем Тихона, - предложил Андрей. Сергунько сдвинул фуражку набок и почесал висок.

- Нет, мы сейчас его не найдем! Флегонтов мне попался потому, что я видел, как он бежал... Я как раз выскочил из лесу, прямо на выстрелы. Тебя-то я не видел, а его видел.

Они помолчали. Андрей вздохнул: - Эх, батька...

- Старик выкрутится, - уверенно сказал Валерий. - Не тронут его. При нем ведь ничего не было?

- Ничего. Все листовки у меня.

Валерий прислушался. На тропе раздался стук копыт и скрип телеги, перекатывающейся по ухабам. - Наши? - шепотом спросил Андрей.

- Наши, - ответил стрелок, стоявший по середине дороги.

- Как же все-таки быть со стариком? - настаивал на своем Андрей.

- Теперь искать его бессмысленно, - сказал Валерий. - Прошло уже около часа. Ясно, что его увезли на тот берег, в Усть-Важское.

Лежавший на земле офицер закричал. Андрей и Валерий подбежали к нему. Валерий чиркнул спичкой, осветив искаженное страхом лицо пленного. Красные веки офицера вспухли, пшеничные усы казались приклеенными на посиневшем от натуги лице. Он плакал и что-то умоляюще бормотал, видимо, боясь, что его сейчас расстреляют. Но ни Андрей, ни Валерий не понимали его.

- Смотри у меня, - прикрикнул на пленного Сергунько. - Я тебе мигом рот заткну!

Он ударил кулаком по кобуре. Офицер затих. Подъехала телега с бойцами и возницей. Пленного положили посредине, сами сели по бокам, и телега тронулась.

Офицер оказался американцем. Он назвался лейтенантом Питмэном. Комната, где его допрашивали, принадлежала учителю. В ней стояли старенький диван, письменный столик и фикус в деревянной кадке.

За столиком, спиной к свету, сидел Фролов. Он допрашивал пленного лейтенанта, сидевшего напротив него на самом краешке табуретки. Справа на другой табуретке, не спуская глаз с офицера, застыл Воробьев. На протяжении всего допроса он ни разу не шевельнулся. Павлин пристроился в углу дивана. Боец с винтовкой, стоявший около школьной карты России, холодными серыми глазами следил за офицером.

Лейтенант Питмэн был бледен.

Рассказывая о себе, он тупо глядел на свои грязные башмаки из красной кожи с утиными плоскими носами, на забрызганные грязью обмотки, на поцарапанные во время бегства руки. Ему все время вспоминались слова его непосредственного начальника, уверявшего, что большевики расстреливают всех пленных англичан и американцев. Ни о чем другом лейтенант Питмэн сейчас думать не мог.

- Вы утверждаете, что были в Мурманске и Архангельске, - говорил Фролов, перебирая отобранные у пленного документы. - Так? И что только вчера прибыли в Усть-Важское?

- Да, все это так, - отвечал Питмэн. - Я прибыл только вчера и ничего не знаю... Клянусь вам!

- Кто этот человек в крагах, что был с вами?

- Не знаю.

- Позвольте, но вы же не на прогулку отправлялись? - сказал комиссар. Это было бы слишком глупо - брать с собой людей и не знать, кто они.

- Я знаю только, что он из контрразведки.

- Но его фамилия?.. Фамилия человека в крагах?

- Я не знаю... Клянусь вам... - пробормотал американец. - Это русский.

- Это не русский, а один из купленных вами (Фролов все время сдерживался, однако сейчас невольно повысил голос). Говорите фамилию! Вы обязаны были ее знать.

Офицер подался назад и обхватил руками голову:

- Я не помню! Голахти... Что-то вроде этого... Его фамилию мне не называли.

- Кто начальник контрразведки? Английский или американский офицер?

- Американский... Но я его не знаю... Я только вчера прибыл. Я простой офицер полевой разведки и никогда не участвовал в таких делах, - голос лейтенанта сорвался.

- Послушайте, вы же не ребенок... Как фамилия начальника контрразведки?

- Может быть, это выглядит глупо, но я действительно не знаю, пролепетал Питмэн. - Это ужасно...

Но я не знаю! Как только я прибыл, меня сразу послали... - У него, вырвался стон. - Простите меня, умоляю вас... Я лично не имею никакого отношения к контрразведке, клянусь богом!

- Чем вы это докажете?

- Я вам все расскажу... Все, что нужно... Все, все! Но о контрразведке я ничего не знаю. Я только офицер полевой разведки! Я простой офицер полевой разведки, - чуть не плача повторял он.

Даже не зная английского языка, нетрудно было понять смысл этой сцены.

- Все ясно, Павел, - усмехнулся Павлин, поднимаясь с дивана. - Показала себя Америка!

Не глядя на Питмэна, комбриг вышел из комнаты.

Допрос продолжался.

Питмэн сообщил, что в устье Ваги на днях был перевооружен большой пассажирский пароход "Опыт".

- По существу, это наша главная батарея, - рассказывал он. - Она состоит из шести орудий! Калибр - семь три четверти дюймов и восемь дюймов.

- Какие суда входят в англо-американскую флотилию? - спросил Фролов.

- В состав Северодвинской флотилии входят: броненосная лодка "Хумблер", четыре монитора, речные канонерские лодки "Кокхефер", "Глоувворн", "Крикет", "Херчхебенс", "Сигала" и несколько тральщиков... - ответил Питмэн. - В операции на Ваге будут участвовать плоскодонные мониторы... Вооружение их следующее... - он назвал количество орудий и перечислил калибр.

- Какие отряды находятся в районе Усть-Ваги? Большинство иностранных отрядов, находившихся в этом районе, по сообщению Питмэна, состояло из американцев.

- Но есть и англичане...

Он назвал номера батальонов и подтвердил данные предыдущей разведки, рассказав, что на правом берегу Двины, у селения Ростовского, кроме белых частей, находятся еще и шотландцы.

- Очень сильный отряд... С полевыми орудиями!

Когда допрос кончился, пленного увели на комендантский пароход. Ночью его отвезли в Котлас. А из Котласа всех пленных иностранцев отправляли в Москву.

И комиссар и Воробьев были довольны результатами разведки. Воробьев даже сказал комиссару:

- У этого твоего Сергунько, Павел Игнатьевич, прямо собачий нюх... Ей-богу! Взял, кого надо!

В каюту к Виноградову зашел Фролов. Павлин только что умылся, лицо у него было еще мокрое, он вытирал его полотенцем.

- Увезли пленного? - спросил Павлин у военкома. Фролов усмехнулся:

- Увезли... Под конец снова чуть не расплакался... Боялся, что его расстреляют на месте.

- А я бы и расстрелял, если бы не приказ из Москвы, - с усмешкой сказал Павлин. - Патентованная гадина!

Наступила пауза.

- А как Тихон? - спросил Павлин. - Так и не нашелся?

- Пока нет, - ответил Фролов. - Латкин с разведчиками пошли к Шидровке. Может быть, что-нибудь узнают.

Павлин бросил полотенце на койку.

- Что это ты всюду Латкина суешь? Кто его знает, вдруг из него в самом деле ученый выйдет? Неужели нельзя держать его при штабе?

- Нельзя... Он категорически отказался.

- А Сергунько тоже с ними?

- Нет. Сергунько принимает роту. В дверь постучали.

- Войдите, - крикнул Павлин.

В каюту вошел вестовой Соколов. Он привез с левого берега телеграммы и местные газеты, в сокращенном виде излагавшие сообщение о заговоре представителя английского правительства Локкарта. В центральных газетах это сообщение появилось 3 сентября. Вот что в нем говорилось:

"ВЧК по борьбе с контрреволюцией уже некоторое время тому назад установила попытки; английского дипломатического представителя в России войти в связь с некоторыми частями войск Советской Республики для организации мятежа и захвата Совета Народных Комиссаров. Установленным наблюдением выяснено, что прибывшему в начале августа из Петрограда в Москву с рекомендацией к начальнику британской миссии в Москве Локкарту, агенту Шнедхену, удалось устроить свидание Локкарта с командиром одной из войсковых частей, на которую английские власти возлагали свои надежды. Первое свидание состоялось с Локкартом на частной квартире по Басманной улице. Второе, с его агентом Сиднеем Рейли, - на Цветном бульваре. (Даты и адреса указывались точно.) На этих свиданиях были обсуждены вопросы о возможности в десятых числах сентября организовать, в Москве восстание против Советской власти в связи с присутствием англичан на Севере. Говорилось о направлении в Вологду войсковых частей, которые могли бы изменническим путем передать Вологду англичанам. Предполагалось занять Государственный банк, Центральную телефонную станцию и телеграф и ввести военную диктатуру с запрещением под страхом смертной казни каких бы то ни было собраний впредь до прибытия английских военных властей. Руки шпионов дотягивались и до Петрограда для установления связи с находящейся там английской руководящей военной группой и с группирующимися вокруг нее русскими белогвардейцами. На петроградском совещании обсуждался вопрос о связи с Нижним Новгородом и Тамбовом. Одновременно с этим происходили совещания у дипломатических представителей различных "союзных" держав относительно Мероприятий, которые могли бы обострить внутреннее положение России и ослабить тем самым борьбу Советской власти с ее противниками и, в частности, с англо-французам. Руководители заговора намеревались обострить продовольственные затруднения, вызвать голод в Петрограде и в Москве. Разрабатывались планы взрыва мостов и полотна железных дорог в целях задержания подвоза продовольствия, а также поджогов и взрывов продовольственных складов. Заговорщики действовал всевозможными методами, создав широко разбросанную конспиративную сеть по всей России, пользуясь подложными документами и тратя на подкупы громадные суммы денег. Вся эта работа проходила под защитой и руководством, английских дипломатических представителей. Были подробно разработаны планы организации власти на другой день после переворота. Начальник английской миссии г. Локкарт пытался отрицать указанные выше факты, но у ВЧК имеются неопровержимые доказательства, которые указывают, что нити всего этого заговора сходятся именно в руках британской миссии. Расследование продолжается".

Прочитав газету, Павлин молча положил ее на стол. Фролов тоже молчал. Лицо его было бледно, лоб наморщился.

- Убийца пойман с поличным, - сказал Фролов. - Теперь ясно, что покушение на Ильича - тоже их дело...

- Народ собрать? - спросил Соколов. Он стоял возле двери, не снимая с головы бескозырки.

- Собирай, - приказал комиссар, выходя из каюты. Только что полученные известия сразу распространились по Чамовской.

Бойцы, командиры, комиссары, матросы, речники заполнили верхнюю палубу. Возле рубки появились командир бригады и военком. Фролов начал читать сообщение. Люди стояли, плотно придвинувшись друг к другу. Царила такая тишина, что слышно было, как шуршит газета в руках у комиссара.

Кончив чтение, Фролов сказал:

- Товарищи!.. События, происходящие у нас, на Северной Двине, сплетаются с тем, что делается сейчас на Волге, в Москве, в Сибири всюду... Всюду, где против нас идет капитал. Сегодняшнее сообщение является могучим ударом по врагу. Это победа, товарищи! Победа ВЧК! Победа народа. Завтра мы должны нанести врагу еще один сокрушительный удар. Всем командирам,, присутствующим здесь, предлагаю немедленно разойтись по своим частям и подробно рассказать бойцам о случившемся. Завтра враг должен быть уничтожен. Это будет наш ответ на происки международного капитала. Все. В части, товарищи!

После того как митинг кончился, Павлин отослал неотлучно находившегося при нем Соколова и решил пройтись по берегу. Ему хотелось послушать, о чем люди говорят перед завтрашним боем, и самому побеседовать с ними.

Над Двиной опять стелился туман. Павлин вышел на размокший после дождя, покрытый грязью тракт. Лошади еле тащили повозки по наполненным водой ухабам и выбоинам. По обочинам, с трудом вытаскивая ноги из грязи, шли бойцы. Узнавая командира бригады, они давали ему дорогу.

На болотистой лужайке стояла группа бойцов. Одни из них прятались за деревьями от ветра, другие разжигали в ельнике костер.

Павлин направился к этим бойцам.

- Греетесь, ребята? - спросил он.

- Греемся, - ответили бойцы. - Пожалуйте к нам, товарищ Павлин, к огоньку поближе...

Разбросав немного хворост, один из бойцов сунул в него зажженную бересту. Ее мгновенно скрутило, огненные язычки побежали по ней, костер затрещал, отовсюду поползло пламя, и охваченная им сырая хвоя густо задымила.

Вдруг, в ельнике затрещали ветки и послышались чьи-то шаги.

Люди насторожились. Из-за елок вышел и шагнул к огню командир роты Бородин с забинтованной головой. В подоле рубахи он притащил печеной картошки и вывалил ее на колени одному из бойцов.

- Кушайте, ребята, - громко сказал он. - Тепленькая. Подкрепляйтесь. Завтра в бой идти.

Осмотревшись, он увидел командира бригады и поздоровался с ним.

- Что с тобой, друг? - спросил Павлин, показывая на его забинтованную голову.

Бородин улыбнулся:

- Сегодня ночью ящики с патронами выгружали. Неаккуратность произошла... Ящик скатился.

- Что ж ты на госпитальное не пошел?

- Успеется, товарищ комбриг. Сейчас не до госпитального. Гнать надо эту сволочь, сами знаете. Уму непостижимо, что делают. Я сейчас на такую картину нарвался, вспомнить страшно.

И Бородин рассказал Павлину, что за перелеском он повстречал разведчиков, которые тащили на носилках старика с выколотыми глазами. Старик попал в неприятельскую контрразведку... Там его и обработали...

- Да так обработали, товарищ комбриг, - Бородин невольно поежился, вчуже страшно...

- Насмерть, что ли? - спросил Павлин, сразу подумав о Нестерове.

- Жив пока что, - ответил ротный. - Старик! А кто такой, не знаю...

Но Павлин, уже не слушая Бородина, побежал по болоту.

Госпитальное судно стояло у крутого берега, поросшего густой травой. Желтые огоньки от иллюминаторов были видны издалека.

Павлин быстро поднялся по трапу. В нос ему сразу ударил резкий запах лекарств.

- Где у вас операционная? - нетерпеливо спросил Павлин у дежурного санитара. Дежурный подвел его к затянутым марлей стеклянным дверям салона. Павлин уже взялся за ручку, но дверь раскрылась, из салона вышел доктор Ермолин в испачканном кровью халате под руку с бледным, как полотно, Андреем. Увидав командира бригады, Андрей бросился к нему:

- Как хорошо, что вы пришли, Павлин Федорович! Пойдемте куда-нибудь, я вам все расскажу...

- Мы ведь в самой Шидровке были. Я все ждал - не покажется ли кто-нибудь с того берега... Из Усть-Важского. Час обождал, .два, три. Четыре часа прошло. Никого нет! Я уж решил сам махнуть туда. Есть у меня один адрес. Флегонтов покойный дал. Была не была, думаю, если не выручу старика, хоть узнаю, что с ним. Вдруг является ко мне Сахаров, шидровский крестьянин... Лодку, говорит, прибило к берегу. В ней кто-то кричит. Мы побежали... Тихон! Весь в крови.

- Долго его держали в контрразведке?

- Почти сутки. Пытали, мучили. Потом выкололи глаза и бросили в лодку. С запиской: "Другим наука". Павлин Федорович, это же - зверство сплошное! Я двух жителей привез из Шидровки, они видели все. То есть не все, а как вчера старика волочили. Пойдемте к ним.

Они спустились на нижнюю палубу.

Сахаров, бородатый крестьянин в брезентовом плаще, сидел на нарах. Правая рука его была забинтована до плеча. Он держал ее поднятой, видимо, для того, чтобы кровь оттекала от кисти.

Возле нар стояла пожилая крестьянка в теплом платке; к ней прижималась девочка лет семи.

- А его кто? - спросил Андрея Павлин.

- Они же. Солдаты из англо-американской разведки. Измученное лицо Сахарова было похоже на серую бумагу.

- Исполосовали ножом, - медленно говорил он. - Когда вчерась тащили старика, я заступился. И сказал одному: "Чего вы лютуете, черти?" Только всего и сказано было. Вот и получил на орехи. Онисим, брательник, стал меня защищать. Избили его до бесчувствия и увезли с собой на пароход. Погибнет парень.

- К нам в Шидровку белые вчерась прибежали, - заговорила женщина.

- Ты не путай, - сказал ей Андрей. - Старика вели англичане?

- Ну да, англичане. А потом прибежал белый, что по-всякому говорил по-нашему и не по-нашему, как хочешь... Вот натерпелись страху-то...

Женщина вытерла пальцами губы и одернула платок, который был завязан у нее по-татарски - в два конца.

- Это прибежал Голанд-сын... Сынок купецкий с Онеги, - объяснил Сахаров. - Англичане тоже, обруселые только.

Потрясенный рассказом Сахарова, Павлин опять поднялся на верхнюю палубу.

В докторской каюте сидел за столом Ермолин и писал медицинский акт.

- Где старик? - спросил Павлин прерывающимся от волнения голосом. - Я хочу повидать его... Можно? - он взглянул на хирурга.

- Можно... - ответил Ермолин. - После перевязки старик успокоился. Я дал ему наркотик. Зайдите ненадолго. Это также подымет его жизненный тонус...

- А как его общее состояние?

- Сильный старик... Думаю, что выживет. В здешних лесах есть такие старые сосны. Растут в самой чаще, на горках. Вцепятся всеми своими корнями в почву, попробуй оторви...

...Павлин слушал неторопливый и спокойный рассказ Тихона Нестерова.

Старик полулежал на койке, глаза у него были забинтованы, лицо представляло сплошной сине-багровый кровоподтек.

- Я что толкую... - шептал старик. - Еще не целиком дошел народ... Да, и в темноте нас держали. Что мы видели: лес да болото! Ну, чертей иногда, когда выпьешь, - старик усмехнулся. - Лесной народ... А все-таки в нем есть душа! Знает, что нельзя ему терять советскую власть... Вы это принимайте во внимание, Павлин Федорович. Вы увидите: у Яшки Макина много будет народу. Ружья только партизанам дайте...

- Обязательно, - сказал Павлин. - За советы спасибо.

- Нет, Павлин Федорович, какой я советник? Сам я не то, чтобы мужик путный. Да и счастья мне не было. А сколько я повидал, боже мой...Кулаку-богатею дальше своего двора и глядеть не хочется. А для меня мир - вольная волюшка.

Старик улыбнулся, и странно было видеть улыбку на его израненном багровом лице.

- Ей-богу, сквозь горе, как в очки, все видишь. Счастливые да сытые жизни не видят.

- Да, да, да! - говорил Павлин. - Понимаю! Так бы и сидел у тебя, да пора идти... Ну, дедушка... поправляйся! - Павлин крепко пожал руку Тихону. - Поправишься, я напишу в Вологду, чтобы тебя как следует лечили и чтобы о тебе была полная забота.

- Любка приедет... Она сюда рвется.

- Что Любка? Мы должны позаботиться, - сказал Павлин. - Обо всем напишу. Ты за свою судьбу не тревожься.

- Спаси бог! - ответил старик. - Не надо. Не люблю никого отягощать. Я еще что-нибудь сам промыслю, Павлин Федорович. Мы, простые люди, жить умеем. Спасибо вам, что пришли. Премного благодарен.

- Ну, встретимся. Буду в Вологде, в штабе, разыщу тебя. Прощай, Тихон Васильевич.

- Прощай, Павлин Федорович. Всего хорошего вам во всех ваших делах.

Старик, несмотря на страшную слабость, приподнялся немного и лег, опираясь на локти.

- Да, знаешь, что я надумал? Как ты прикажешь, Павлин Федорович, так и сделаю, коли бог смерти не даст... - слабым голосом сказал он. - Ох, воры, дети собачьи! - Тихон схватился за грудь. - Мутит. Слушай, Федорыч! Есть еще люди, не знают: каково оно, заморское вино. Выживу - побреду я по избам, по людям. Научу людей, что сам испробовал. Ну, что скажешь?

- Мудро решил, дедушка. Ну, прощай, родной!

- Вот утешил.

- Лежи, лежи, Тихон Васильевич!

В это время дверь скрипнула и в каюту заглянул Фролов; позади него стоял Андрей.

- Кто там? - вдруг сказал старик.

- Это Павел Игнатьевич и Андрей, - ответил Павлин. - Они только на минутку... Издали поглядеть на тебя.

- Нет, нет, господи, - обеспокоился и обрадовался Тихон. - Заходи, Игнатьич! А я слышу дыханье, да не могу признать, чье. Жив я! Давайте руку! Копошусь еще. Андрей, ты здесь? Голубь, садись сюда... - старик похлопал рукой по одеялу.

Комиссар и Андрей сели на койку, поближе к старику.

- Ох, били меня, товарищ комиссар! До утра! - сказал старик. - Один все кулаком дубасил по столу. "Доказывай", - кричит. Я говорю: "Не бей стола... Что мне доказывать? Нечего". Опять стали трепать. Я им говорю: "Христос с вами, граждане... Я мужик, чего знаю? Ну, сади меня на рожон, темного человека, все равно ничего не знаю и не ведаю..." "Ах, - говорят, темный... Ну, будешь светлый!" Да как дали раза! После того ничего уж не помню. Очнулся. Щупаю: вода... На том свете я, что ли? Почему же так мокро?

Старик крепко прижал к груди голову Андрея.

- Рад я, господи, - прошептал он. - Выскочил ты из пекла.

- Ты будешь жить, дедушка... - сказал комиссар.

- Не знаю. Справлюсь ли? Ох, били, Игнатьич! - опять зашептал Тихон. Бороду драли. Печень бы мою поели, да не сладкая, видать... - он усмехнулся и вздохнул. - Спасибо, повидал иностранного обычая. Коли помру, любо мне. Не за грех, а за святое дело. Ну, прощайте. Что-то клонит...

Старик откинулся на подушки и застонал:

- Ох-ти!.. Игнатьич?..

- Здесь я, Тихон Васильевич... Что? Плохо тебе?

- Вспомнил я. В клоповнике у них слыхал, один мущина говорил, будто нехристи до заморозков рассчитывают забрать Котлас. Не пущайте, смотрите...

- Просчитаются, - сказал Павлин и переглянулся с Фроловым.

- Смотри, ребята! - строго пробормотал старик. Лицо его вдруг перекосила мучительная гримаса, он вытянулся всем телом и потерял сознание.

Прибежал доктор, санитарка принесла в стаканчике желтое питье. Его влили в рот Тихону. Он опять застонал. Все, кроме доктора и санитарки, вышли из каюты.

- Мне вспоминается прошлая война, - говорил Павлин, когда они с Фроловым спустились по трапу на берег и пешком направились в Чамовскую. Хоть сам и не был, да люди передавали. Пессимизм был страшный. А ведь мы сейчас в военном отношении не только не сильнее царской России, а неизмеримо слабее. Однако народ настроен совсем иначе. В чем дело? Вера? Нет, этого мало! Власть в руках народа - вот что... А пройдет десяток или, скажем, два десятка лет. Вырастет наша, советская молодежь... И действительно мы наш, мы новый мир построим, как в "Интернационале" поется. Могучей станет наша страна...

- Далеко задумал.

- А как же иначе?

- Иначе нельзя, - сказал Фролов, утвердительно кивнув головой. - Думать всегда надо вперед!.. Особенно нынче. Нынче и час - целая жизнь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Перед тем как выехать в Шидровку, Павлин написал письмо Гриневой. Подробно рассказав о делах Двинского участка, он не забыл позаботиться и о судьбе Тихона Нестерова. Затем Павлин решил написать жене.

За его спиной сидел на табуретке уже собравшийся в дорогу Соколов. Он был в бушлате и в низко надвинутой на лоб бескозырке. За плечом у него висело два карабина: свой и командира бригады. В руках он держал вещевой мешок.

Андрей сидел на школьной парте, проверяя затвор винтовки. За последние дни Андрей сильно осунулся.

"Я жив, здоров, - писал Павлин. - Как ты? Сейчас, Олюшка, пользуюсь оказией. В Котлас идет пароход с ранеными. Между прочим, на нем везут старика-партизана, Тихона Нестерова. Обязательно навести его и принеси ему чего-нибудь вкусного, домашнего. Американцы выкололи ему глаза... Ты знаешь, Оля, не подберешь слов для возмущения. Это не солдаты, а негодяи и мерзавцы. Гораздо хуже самых закоренелых бандитов. Писать подробно не могу, очень тороплюсь. Помню о тебе каждую минуту и люблю по-прежнему. Как сыночек? Береги его. Подателю сего выдай патроны от моего французского нагана. Они лежат в ящике вместе с винтовочными..."

Кончив письмо и запечатав его в склеенный Соколовым конверт, Павлин вышел на крыльцо и остановился, пораженный развернувшейся перед ним картиной.

Все, что его окружало: солнце, небо, избы деревни Чамовской, дорога, неподвижный, как зеркало, речной плес, - представлялось сейчас розовым. На противоположном берегу Северной Двины нежно розовела ровная каемка леса. Даже белые сытые утки, которые, переваливаясь с боку на бок и крякая, переходили дорогу, показались Павлину розовыми. Душистый воздух сам проникал в грудь, щекоча ноздри и словно опьяняя. "Ну и денек!" - подумал Павлин.

Соколов подвел лошадей и передай командиру бригады карабин. Нащупав носком сапога стремя, Павлин взялся левой рукой за луку седла и разом вскочил на лошадь.

Попрощавшись с бойцами, остававшимися в Чамовской, Павлин пустил рысью своего вычищенного до блеска тонконогого мерина.

Андрей и Соколов тронулись следом за командиром бригады.

Несмотря на то, что за последнюю неделю Павлин почти не спал, он не испытывал сейчас никакой усталости. Наоборот, ощущение физической легкости, здоровья, молодости безраздельно владело им. Он с радостью думал о том, что наступил желанный день боя, что пока все идет так, как намечалось, и что интервенты наверняка будут разбиты...

- А ну, догоняй! - крикнул Павлин поравнявшемуся с ним Андрею и перевел свою лошадь на галоп.

За Шидровкой, в стоявшем на луговине сарае, разместился штабной пункт. Возле него топтались верховые лошади. Одни из них были стреножены, другие привязаны к проходившей рядом с сараем изгороди. Неподалеку, возле нескольких телег, раскинулся перевязочный пункт. На луговине, разбросав охапками сено, лежали, весело переговариваясь, молодые командиры и бойцы.

Когда показался комбриг, все вскочили. Молоденький командир подбежал к Павлину с докладом. Павлин сразу узнал в нем Валерия Сергунько.

- Сидите, сидите, ребята, - сказал Павлин, подходя к бойцам. - Задача всем известна?

- Известна, товарищ комбриг, - ответил за всех молодой боец с задорными светлыми глазами. - Вперед, на Усть-Важское!

- Молодец! - похвалил его Павлин. - Взять Усть-Важское мы должны во что бы то ни стало. Пусть каждый только об этом и думает. Пора гнать интервентов с нашей земли! Давно пора, товарищи.

- Понятно, товарищ комбриг, - послышались со всех сторон голоса.

Павлин подозвал к себе батарейного командира - молодого, стройного паренька в щеголеватых сапогах:

- Где твоя батарея, Саклин? Пойдем. Покажи мне своих пушкарей.

За избами лежала пехота, дожидавшаяся артиллерийской подготовки. Туда проезжали тележки со снарядами и винтовочными патронами. Деревня была пуста. Жители еще с утра ушли в лес, а бойцы, разбитые на мелкие группы, укрылись либо за сараями, либо в кустарнике, поближе к берегу.

Поговорив с артиллеристами, Павлин вместе с Андреем вышел к Ваге. На фоне золотисто-розового горизонта виднелся занятый противником левый берег реки...

Павлин взял у Андрея бинокль и долго всматривался в неприятельские позиции. Там все было спокойно. По донесениям разведчиков, спокойно было и в селении Усть-Важском, расположенном в трех верстах отсюда.

Вдоль берега бойцы расставляли легкие орудия. Позиции для них были подготовлены еще ночью. По данным разведки, здесь могли появиться вражеские суда.

Сопровождаемый Андреем, Павлин подошел к одному из орудий. Невдалеке от орудия повозочные складывали ящики со снарядами.

Вдруг над рекой разнесся гул орудийного выстрела. Это поразило людей, как гром среди ясного неба. В первое мгновение никто из стоящих рядом с Павлином не мог сообразить, в чем дело, кто стреляет: мы или противник? Ни вспышки, ни разрыва не было видно.

От кучки притихших бойцов отделился молодой паренек.

- Стреляют! - крикнул он. - Что делать, товарищ Виноградов?

- Стоять на своем месте у орудия, - спокойно ответил Павлин. - Ты что бегаешь? - Вынув жестянку с табаком, он стал медленно скручивать цигарку.

- Нащупали нас, подлецы, а мы и не знаем, где они, - опустив глаза, сказал один из бойцов.

- Скоро узнаем, - все так же спокойно проговорил Павлин. - Наши наблюдатели засекут и доложат.

Ударил второй неприятельский снаряд. За ним - третий. Черные земляные фонтаны поднялись на берегу. Наводчики завозились у своих орудий.

- Огня не открывать! - строго прикрикнул на них Павлин. - Противнику только и надо, чтобы мы без толку обнаружили себя. Не открывать огня без приказания!

В эту минуту возле орудий показался батарейный командир Саклин. Он был весь в глине.

- Засекли! - крикнул он счастливым голосом.

- Давай огонь! Беглый. И поскорей! - приказал комбриг.

- Огонь! - раздалась команда у одного орудия, у второго, у третьего. "Онь-онь", - отвечало эхо. Мелькали вспышки, гремели выстрелы.

Бой завязывался.

- Ну, ладно, мерзавцы, - сказал Павлин и даже тряхнул кулаком в сторону Ваги. - Вы у нас сегодня получите!

- Я пойду вперед, товарищ командир, к морякам, - сказал Андрей. - Надо проверить переправу. Есть ли пешки? Как бы течением их не унесло...

Перед орудиями тянулись по берегу окопчики, вырытые сегодня ночью. В них разместились матросы. Они должны были защищать батарею в том случае, если бы противник выбросил десант. От окопов к прибрежному лозняку, шла тропинка, по которой можно было добраться до артиллерийских наблюдателей и до переправы.

- Стой, - беспокойно сказал Павлин. - Что это? Слышишь?

За Шидровкой по берегу прокатились винтовочные залпы. Затем началась трескотня пулеметов.

- Узнай, что такое, уж не высадился ли противник? Андрей побеждал к Шидровке. У крайней избы, возле штабного пункта, стоял незнакомый ему боец с лошадью.

- Что там такое? - крикнул Андрей. - Комбриг спрашивает...

- Атака! - ответил боец. - Бандиты высаживаются. Перехватив у него лошадь, Андрей вскочил в седло и

поскакал по деревне.

Увидев фигуры людей, мелькающие на противоположном берегу, Павлин приказал обстрелять их картечью. Противник открыл пулеметный огонь. Новый неприятельский снаряд разорвался в окопах у моряков. Оттуда донеслись крики и стоны раненых. Моряки уже обстреливали вражеский берег из пулеметов.

Павлин отбежал от пушки на самую кромку берега и приложил к глазам бинокль. Ему стали отчетливо видны фигуры перебегавших от дерева к дереву. "Да... Разумеется, десант!" Враги продолжали пулеметный огонь.