/ / Language: Русский / Genre:sf_action,

Воля павших

Олег Верещагин

Ты можешь только стоять. До конца. До смерти. До понимания жизни… Либо умереть, как лягут карты судьбы. Как человек. Или как тварь дрожащая. Тебе выбирать. Молодость и ненависть против расчета, закон против совести, режущий глаза «свет цивилизации» против утренних туманов без запаха химии… Война на уничтожение. В этом мире редко доживают до тридцати.

2008 ru Snake fenzin@mail.ru doc2fb, Fiction Book Designer, Fiction Book Investigator, FB Editor v2.0 25.09.2008 http://www.fenzin.org a838f0b1-e20c-102b-85f4-b5432f22203b 1.0 Воля павших «Ленинградское издательство» СПб. 2008 978-5-9942-0140-4

Олег Верещагин

Воля павших

– Не отчаивайся. Мальчишкам всегда почему-то казалось, что ничего такого… героического им уже не достанется.

– А потом?

– Что потом?

– Ну… им всегда доставалось?

– Доставалось. Всегда. И еще как!..

С. Павлов «Лунная радуга»

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ

ЖЕЛЬКО РАЖНЯТОВИЧА ПО ПРОЗВИЩУ «ОРКАН»,

СИМО ДРЛЯКА,

ЭРНЕСТО (ЧЕ) ГЕВАРЫ,

ПЕТРА МАШЕРОВА,

ГЕНЕРАЛА ДЕ BETA,

ИВАНА ТУРЧАНИНОВА,

ЛОРДА ДЖОРДЖА НОЭЛЯ ГОРДОНА БАЙРОНА,

и сотен других, считавших, что чужого горя не бывает,

а свобода и вера стоят того, чтобы за них драться

С БЛАГОДАРНОСТЬЮ И

ВОСХИЩЕНИЕМ

ПОСВЯЩАЕТ АВТОР

ЭТУ КНИГУ

ПОЗЫВНОЙ НЕ ОТВЕЧАЕТ

Кто-то гибнет, тонет, и зовет, и стонет…

Чей корабль в море погибает?!

Или это крик затравленных погоней?!

И людей пытают или убивают?!

Ю. Кукин

Он пришел в город под вечер, когда ворота уже закрывались.

Стражники-хангары в плоских хвостатых шлемах видели, как он возник из вечернего сумрака шагах в ста от ворот. Они хмуро разглядывали приближающуюся фигуру человека, обмениваясь негромкими замечаниями на своем языке, – кто же под вечер таскается со стороны Великого Леса? Колдуны, бродяги, убийцы… а то и еще кто похуже. С молоком матери хангары впитали убеждение, что лес буквально кишит нечистью. Поэтому они с надеждой посматривали на стоящего ближе к воротам данвана – не прикажет ли он сразу рубить позднего пришельца, пока он не натворил дел в городе, как уже бывало?..

Рослый, широкоплечий человек шагал размеренно и легко, чуть наклонив корпус вперед. Лица еще не было видно в быстро сгущающихся сумерках, но хангары видели серо-зеленый плащ, накинутый поверх зеленой кожаной куртки, стянутой на груди ремнями, такие же зеленые штаны, заправленные в высокие сапоги, подбитые железом и перевитые ремнями накрест. Длинные черные краги доходили почти до локтей. На широком, в два ряда проклепанном медью поясе висели тощий кошелек, дорожная сумка, широкий меч в обтянутых шкурой, длинным белым мехом наружу, ножнах и тяжелый нож-камас. Сочетание оружия и одежды делали позднего путника вдвойне подозрительным, потому что меч и камас могли принадлежать лишь северному горцу-славянину, а кожаная одежда всадника – только анласу, кочевнику из западных степей. И те и другие были давними врагами данванов – так одеться и вооружиться можно было лишь в знак вызова могущественным господам, лично Капитану здешней крепости и последнему наемнику-хангару.

Но данван, стоящий возле ворот, остался неподвижен. Похожий на чудовищную башню из гибкой брони, угловатый, огромный, безликий, он стоял, широко расставив ноги и положив ладони в металлических перчатках на свое страшное оружие, висящее поперек широкой груди. Казалось, ему нет дела ни до наемников, выжидательно посматривающих на него, ни до приближающегося странного путника, ни до города за спиной. Матовый блеск маски шлема был исполнен холодного равнодушия. Способность господ, личной стражи Капитана крепости, то часами сохранять полную неподвижность, то взрываться молниеносным броском пугала хангаров, но в то же время придавала им уверенности в своих силах на чужой, враждебной земле… И теперь они успокоились тоже. Раз господин неподвижен – значит, опасности нет. Опершись на короткие хвостатые копья с широкими наконечниками, предназначенные для ближнего боя, хангары уже с ленивым любопытством следили за чужаком.

Тот подошел совсем близко – так близко, что стал виден цвет его глаз, серых и спокойных. Длинные русые волосы падали на спину и плечи. Такого же цвета усы гордо покоились за ушами, как было принято у славян во всех землях. Темную от ветра, солнца и холодов кожу лица пересекал от правой брови до угла рта шрам, в котором любой из наемников мог легко узнать след хангарской сабли – такой же, как висевшие у них на поясах. Симпатий к пришельцу это не прибавило, а он еще вознамерился пройти через ворота, словно сквозь пустое место! Было от чего остолбенеть, но в последний момент один из стражников преградил лесовику путь своим копьем:

– Пошлина давай, – гортанно прокаркал он с неистребимым хангарским акцентом.

– Пошлину? – глуховато спросил человек на славянском языке, останавливаясь и обращая на стражника слегка отсутствующий взгляд светлых глаз.

Эти глаза всегда раздражали хангара, вот уже пятнадцать лет служившего господам в лесной земле, – равнодушные, невыразительные глаза рыбы, по которым невозможно понять, о чем думает и чего хочет их обладатель.

– Пошлина, – повторил хангар, расправляя грудь и выпятив губу: он был на полголовы ниже пришельца. Двое стражников помоложе засмеялись – не над своим старшим, а над лесным дикарем. Может, он и вообще не знает, что такое пошлина, – думает, что в город, где есть Капитан, можно входить, как в лес, без разрешения и свободно?! Но тот уже достал из кошелька серебряную монету с Летящим Фрегатом и Грифоном Данвэ.

– Возьми, – монета упала в ладонь стражника. Но вместо того, чтобы идти дальше, человек вдруг спросил: – К кому в городе можно наняться на службу, скажи?

– Служба? – переспросил хангар. – Э, что твоя умеет делать?

– Я воин, – так же глуховато, словно оберегая голос, ответил человек. – Могу быть следопытом в лесу. В горах. Могу водить корабли по звездам.

– Ты? – хангар скривился. – Хай!

– Я спрашивал совета, а не насмешки, – без обиды сказал человек.

– Могучий Отважный Всевидящий, Капитан под Грифоном Данвэ, Капитан крепости Виард Хоран, – титуловал хангар Капитана полностью, назвав даже данванское наименование крепости, – не принимает в свои отряды червей, которые только и умеют, что ковыряться в земле. Тут есть лишь место для могучих сынов Белого Верблюда, рожденных в Ханна Гаар.

Эту тираду стражник произнес без акцента – отшлифовал долгим и частым употреблением. Остальные стражники откровенно заржали. Их веселье еще более усилилось, когда ничтожный лесовик проглотил и это оскорбление. Смиренно наклонил голову:

– Я понял… А есть ли у вас в городе рынок рабов?

– Эй, ты где видеть город без рынок рабов?! – насмешливо спросил хангар. Пришелец был глуп и безопасен, даром что с оружием.

– А если видел? – с непонятной насмешкой ответил вопросом лесовик.

– Тогда твоя зарабатывать много денег, да? – Хангар ткнул человека в грудь волосатым пальцем. – Рассказывать об этом чудесном месте и зарабатывать!

– Я смогу зарабатывать деньги у себя дома, рассказывая, каких глупцов держит вместо стражи тот, кто называет себя Капитаном Крепости Трех Дубов.

Хангар на миг застыл, хватая ртом воздух, а потом схватился за рукоятку сабли. Во-первых, проклятый лесовик говорил на языке Ханна Гаар – знал, знал его и заставил ломать язык своей тарабарщиной! Во-вторых, он открыто и нагло исковеркал титул Капитана и осмелился назвать Виард Хоран СТАРЫМ названием!!! Это требовало кары – немедленной и беспощадной – его голова скатится раньше, чем лесовик успеет достать свой неуклюжий меч…

Пальцы хангара словно примерзли к рукояти, украшенной речным жемчугом. Нет, лесовик ничего не сделал, не пошевелился, даже не моргнул. Просто наемник, как на копье, натолкнулся на его взгляд – уже не безразличный и равнодушный, нет! Рука хангара упала вдоль бока. Ему показалось, что сквозь прорези в маске проглянул демон из сказок. Но голос лесовика остался прежним, и говорил он опять на своем языке:

– Вот что. Я не знал, что у вас в городе стражникам отдана монополия на шутки. И если ты хочешь и в дальнейшем шутить без помех – не задерживай меня, достойный сын Белого Верблюда, хорошо?

Неведомым ухищрением голоса он ухитрился превратить родовое прозвище хангара в оскорбление, и стражник понял это… но сейчас он пропустил бы в город хоть самого Храага Огненного – лишь бы больше не встречаться с этим взглядом… И лесовик уже двинулся дальше – но его задержал еще один голос:

– Стоять.

Пятнистая башня данвана двигалась механически и бесшумно. Ростом выше лесовика, шире в плечах и массивней, он подошел вплотную, не обращая внимания на раздавшихся в стороны стражников, – те брызнули от него, словно плотва от щуки.

– Назови имя.

Данван говорил без акцента и без насмешки, но в голосе хангара были человеческие эмоции, по сравнению с монотонно падавшими словами данвана наемник говорил почти приятно…

– Немой, – сразу, хотя и без подобострастия или испуга, ответил лесовик.

– Это имя?

– Какое есть. – Он пожал плечами.

– Откуда идешь? – продолжался бездушный допрос.

– Из Фрайск Тайн.

– Что делал там?

– Служил разведчиком в гарнизоне.

Данван протянул руку, обтянутую гибким металлом:

– Документы.

Так же без промедления, но и без суеты Немой подал карточку, покрытую пластиком. Данван помедлил, задержал ее перед слепой маской и отсалютовал, вскинув прямую ладонь к правой брови:

– Удачи в городе, разведчик. И приятного отпуска, – добавил он, возвращая карточку. – Если тебе и вправду нужен рынок рабов, то он начинает свою работу рано, на центральной площади. Ты ее легко найдешь по указателям. Может быть, один из них, – жест в сторону застывших хангаров, – покажет тебе гостиницу – корчму, как вы говорите?

– Я так никогда не говорил, – равнодушно ответил Немой. – Я хобайн, а не славянин… Лайс свэс хлаутс н'д байра хит.

– О-о! – Голос данвана вдруг изменился, стал моложе и приобрел живые интонации. – У хлиган ват'с хаусйен?! Скейнан!

– Т'экт. – Немой тоже отсалютовал рукой и, больше ни на кого не глядя, вошел в город через ворота, бесшумно и плавно закрывшиеся за его спиной…

…Узкой мощеной улицей Немой шел между двумя рядами высоких домов, чьи окна были закрыты ставнями. В тишине по ровным булыжникам коротко стучали шаги подкованных сапог. Далеко впереди, над крышами домов, вознеслась, словно черный призрак, Цитадель Капитана. Такая же, как и в любом другом городе. Построенная по плану, с пристрелянными подходами, непоколебимая и несокрушимая. Символ власти данванов – ни для кого не секрет, что они специально строят свои крепости вот так, чтобы их было видно из каждого уголка города, чтобы они висели над кварталами и площадями, над крышами и стенами, как судьба, как рок… Это не просто крепость. Это напоминание.

Лайс свэс хлаутс н'д байра хит.

Я знаю свое место и несу жребий.

Немой сплюнул. Каждый раз, когда он говорил на этом языке, ему хотелось потом прополоскать рот родниковой водой.

Было пустынно. Лишь нарушал теперь тишину доносящийся откуда-то спереди голос, возвещавший что-то через равные промежутки времени. Металлический, неживой голос, похожий на голоса, которым данваны говорят на языках своих рабов. Автомат говорит. Наверное, какое-нибудь объявление Капитана.

Он еще раз посмотрел на Цитадель. Площадка для кораблей была пуста. Ни фрегатов, ни даже патрульных вельботов. Все в разгоне. Это и к лучшему.

Что он там твердит?

Впереди, в свете мощных прожекторов, обрисовался вход на площадь. Та самая, на которой днем рынок рабов – или другая? Голос несся оттуда…

– …Так! Эти четверо злоумышленников казнены согласно законам Данвэ за разбой, нападения на слуг Данвэ и злоумышления против граждан Данвэ! Да будет так! Эти четверо злоумышленников…

Немой остановился у выхода на площадь – небольшую (вряд ли это рыночная), залитую иссушающе-мощным дневным светом четырех ламп, наклонно размещенных на четырех мачтах по углам. Идти дальше было опасно. Кроме того, Немой боялся.

Он боялся того, что мог увидеть и что означало провал. Полный провал десятилетий работы.

Четыре человека были посажены на колья, вделанные между булыжниками площади. На тонкие металлические колья – такие, чтобы человек умер не сразу. Колья были в засохшей крови. И булыжник. И люди.

НЕ ТЕ, кого он боялся увидеть.

Немой испытал кощунственное облегчение, когда понял это.

Он не знал никого из умерших на этой площади. Ни могучего сложения мужчину лет тридцати с огненно-рыжей бородой. Ни другого – помладше и пониже ростом. Ни седого старика с обожженными ногами. Ни коротко подстриженного мальчика примерно лет четырнадцати. Отсюда, с края площади, он видел белые лица казненных, запрокинутые вверх, к небу, залитые кровью рты. Видел пыльные, остановившиеся глаза. Видел одинаковые позы, характерные для принявших смерть на колу – руки вытянуты вдоль тела, ноги чуть расставлены и выпрямлены последней судорогой.

Немой пожалел, что уже давно не верит ни в каких богов. Иначе он непременно помолился бы. Трудно верить в богов, живя здесь. Впрочем, Христос принимает всех. И утешение дарует всем. А в обмен забирает одно только – желание бороться ЗДЕСЬ, на этой земле, в этой жизни.

Недаром эту веру так поощряют данваны.

* * *

Когда Немой добрался до полуподвала, над дверью которого висела доска с изображением факела и надписью глаголицей: «Ночной огонек», то уже совсем стемнело. Он пригнулся и вошел внутрь по ступенькам, заросшим в углах у стены мохом.

«Ночной огонек» больше напоминал берлогу ведьмака, а то и что почище. Но сейчас тут не было обычного люда – беглых рабов, разных перехожих из леса, нищеты с окраин… Для всей этой публики было еще слишком рано.

Хозяин смерил клиента скучающим взглядом, но все же придал своему разбойничьему лицу максимально приветливое выражение – даже вышел из-за грязного прилавка, на котором удобно отдыхало его брюхо.

– На площади был, – вместо приветствия сказал Немой.

– На той, где четыре трона стоят? – спросил хозяин. – Знаем, видели… Сидеть на тех тронах колко, да только тех, кто на них садится, народ повыше Капитана ставит. Жаль только, что сойти с тех тронов своими ногами никому не пришлось…

– А ты, Чреватый, не меняешься, – тихо бросил Немой.

Лицо хозяина осталось прежним, лишь чуточку сузились зеленоватые глаза, и через секунду он так же негромко спросил:

– Немой? Зато ты поменялся, не узнать… Так это тебя ждут? – Немой наклонил голову. – Тогда пошли, чего стоять-то?

Он неожиданно быстро заспешил за стойку, нырнул, отодвинув серый занавес из некрашеного льна, в низкую дверь. Немой, быстро оглянувшись, скользнул за ним, почти упершись в спину корчмаря – тихо пыхтя, тот с натугой отводил в сторону рожок масляного светильника, вделанный в стену короткого коридорчика. Послышался тихий лязг – и небольшой квадрат стены ушел в темноту, открыв лаз, в который Немой ловко и без промедления юркнул, ухитрившись не звякнуть, не лязгнуть и не зацепиться ничем из своей амуниции. Он услышал, как корчмарь за спиной отпустил рожок – и стало темно.

Несколько секунд он стоял неподвижно, полный неприятного ощущения, что его – слепого – внимательно разглядывают из темноты. Потом негромкий девичий голос произнес:

– Он, все в порядке. – И зажегся свет газового рожка.

В колеблющемся, призрачном свете Немой увидел двух человек, одетых, как горожане – в сероватые просторные рубахи, синие штаны и короткие сапоги с завязками. Девушка лет восемнадцати с переброшенной на грудь великолепной косой держала в правой – уже опущенной, впрочем, руке пистолет, у кряжистого густобородого мужика был наготове самострел. Правда, он тут же опустил свое оружие, в спутанной бороде блеснули крепкие зубы – улыбка.

– Здорово, друг!

Помня об искреннем убеждении Ломка, что объятие без хруста в ребрах не считается, Немой успел подать руку. Ломок немедленно обиделся:

– Что ты мне руки тычешь? Или я не верю тебе, не вижу, что зла в ладони не держишь?! Обидеть не хочешь – так давай обнимемся, да поцелуемся, как заведено…

– Погоди, дядя Ломок, – остановила его девушка, и Немой вдруг понял с изумлением, что это Зоринка. Боги, как переменилась-то за три года! Так выходит, не восемнадцать ей, а шестнадцатый… – Дядя Немой, знаешь, зачем вызывали?

– Догадываюсь, – неохотно ответил Немой. – Ведите давайте.

Запалив от рожка факел, Зоринка пошла впереди. Ломок тащился следом, все бубнил что-то обиженно. Выложенный камнем коридор уводил вниз с еле заметным наклоном.

– Каких людей казнили на площади? – на ходу спросил Немой.

Зоринка передернула плечами под грубой рубахой:

– Не наши, – тихо сказала она. – Стреляли в Капитана. Из самострелов. Глупые…

Немой стиснул зубы. Да, глупые. Он вспомнил, как отлетали от ненавистной брони тяжелые стрелы отца… и как данван подошел почти вплотную и выстрелил.

И он, рожденный в славянской семье, в лесной веске, превратился в хобайна. По крайней мере, так ОНИ думали, не подозревая, что по какому-то странному капризу природы он ЗАПОМНИЛ…

Да, запомнил, хотя больше не помнил ничего из своей прошлой жизни.

Немой стиснул зубы еще сильней и встряхнул головой, выбивая навалившиеся воспоминания. Нет, об этом сейчас нельзя думать.

А в следующий миг стало не до воспоминаний – Немой услышал, как впереди надтреснутый голос повторяет:

– Трук, трук, йа хнесто, йа хнесто… Трук, трук, отфеть хнесто…

– Живой?! – с искренним изумлением выдохнул Немой, даже остановившись.

– Чего ему сделается, – буркнул за спиной Ломок. – Лопатой не прибьешь, нас с тобой переживет…

Но Немой его почти не слушал, потому что они вошли в небольшую комнатку, в которой Немой последний раз был три года назад… и этот же надтреснутый голос тоже звучал здесь, со своим чудным, неистребимым выговором произнося славянские слова.

Тут было совсем светло – горела электрическая лампа. Около установленной на двух сдвинутых вместе столах станции, внутри которой что-то потрескивало и скрежетало, сидел в кресле, обтянутом мягкой кожей, Ялмар Берг, бессменный (и бессмертный, как порой казалось Немому) связист виардхоранских «крамольников». Сухощавый, подтянутый, в черном мундире, на котором во множестве поблескивали непонятные значки, – такой, каким Немой помнил его всегда.

Ялмар Берг появился в городе лет пятьдесят – нет, больше! – назад, когда все еще только начиналось. Рассказывали, что там, откуда он пришел, Ялмар был убийцей и преступником. Но для «крамольников» он оказался настоящим кладом, потому что… потому что дал им связь. Странную, как он сам. Непонятную. Но связь. И надежду.

– Не отвечает? – спросил Немой, сбрасывая плащ.

Ялмар повернул сухое, изрезанное морщинами лицо:

– А, эт-то ты… Пусть Зоринка коворит. Йа попропую снофа… – и, отвернувшись, заговорил в микрофон: – Трук, трук…

– Молчит уже восьмой день, – печально сказала девушка. – Поэтому мы позвали тебя. Надо идти. Помнишь, так уже было, когда он попал в больницу? – Немой кивнул. – Надо хотя бы узнать, что с ним. И где груз…

– Он мог просто умереть, – тихо сказал Немой. И сам ужаснулся своим словам. Если Друг умер… или с ним что-то случилось… тогда они остаются без помощи. Без оружия. Без… Об этом не хотелось думать.

– С чего ему помирать? – недоверчиво спросил Ломок. – Сам же говорил – у них там сила. Как у данванов. Мертвых поднимают!

Пять лет назад серия уколов поставила его на ноги после того, как он получил воспаление легких, провалившись под лед на реке, и с тех пор в нем поселилась твердая уверенность, что помощь они получают на святое дело прямиком из вир-рая, от бога Перуна. Вслух Ломок об этом не говорил, конечно – не горец дикий, горожанин, как-никак! – но легко можно было понять, о чем он НЕ говорит.

– Старость, Ломок, старость, – устало сказал Немой. – Он старый, почти как… – кашлянув, он перебил сам себя.

Но Ялмар насмешливо каркнул:

– Как йа, хотеть сказать?! Этто ферно, старость не попетить. Йа, он мох умирать. Тепе нато итти, Немой. Ты хорошо уметь открыфать канал.

Зоринка уже доставала из сундука у стены одежду. Расстегивая пояс, Немой подумал, что каждый раз боится он этого момента. Каждый раз…

– Хочешь пойти со мной, старик? – задал он уже ставший ритуальным вопрос. До этого его задавал Ялмару Добромир, погибший где-то в лесах – Немой помнил его… Ялмар тоже ответил ритуально:

– Что телать хауптштурмфюрер ЭсЭс ф мир, хде йего зфаний есть рухательстф? Найн! Йа умирать здесь, с мой милий слафянски сфинья…

– Я могу задержаться, – предупредил Немой, критически осматривая каждую вещь, которую Зоринка вынимал из сундука. – Если он и правда… Если его нет, то я попробую найти другую связь.

– Будем верить в лучшее, – твердо сказала девушка.

И никто не услышал, как Ялмар Берг, гауптштурмфюрер СС, негромко сказал по-немецки, отвернувшись к своей странной рации:

– И готовиться к худшему.

РАССКАЗЫВАЕТ ОЛЕГ МАРЫЧЕВ

Только тайна дает нам жизнь. Только тайна.

Гарсиа Лорка

– Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Я! Иду! Искать!

Обычно, играя в прятки, эту считалку отбарабанивают поскорее, чтобы можно было мчаться на поиски, а не торчать, как столб, когда все уже попрятались. Но «водившему» мальку – пацану лет 10 – доставляло какое-то удовольствие вопить эти слова. Они звучали у мальчишки четко, раздельно и очень весело, словно он собирался найти не попрятавшихся друзей, а что-то необыкновенное, суперклассное. Так… Отнял ладони от лица, стрельнул по сторонам счастливыми глазищами и помчался куда-то… Беги, беги, мелочь, наслаждайся своими десятью годами, какие у тебя проблемы? Что ты скажешь, когда стукнет четырнадцать? Да еще так стукнет, как мне…

31 мая, в последний день занятий, я шел из школы домой, гордо отсвечивая на всю улицу великолепным фингалом под левым глазом.

Самое обидное было не в фингале даже, а в том, кто мне его поставил. Олег Полосухин, мой тезка, тот самый, который в первом классе прилепил мне неоригинальную, но обидную кликуху «жиртрест».

Кликуха сама по себе была вполне заслуженной. Я, например, стараюсь не смотреть на фотки тех лет – одно расстройство, честное слово. ТАКОГО просто хочется обозвать жиртрестом. Но одно дело – кличка, пусть и обидная, а совсем другое, когда тебя лупят.

А Олег меня лупил. Да еще как! Сдачи ему дать я не мог – просто не умел, да и боялся. Колотить меня ему доставляло удовольствие. Если покопаться в умных вещах вроде «подсознания» и «комплексов», то можно решить, что он колотил меня как раз потому, что мы были тезками, его злило, что такое же имя носит человекообразное бегемотоподобное. Так что понять его было можно.

Но мне от этого было не легче. Что я мог? Жаловаться родителям значило прослыть «стукачом», тогда лучше повеситься – это понимают в первый месяц подготовительного класса. Можно было реветь втихомолку да строить планы грандиозной мести обидчику. И все-таки достал он меня окончательно не кулаками. Просто на переменке причалил к подоконнику с двумя своими приятелями – это было уже в третьем классе – и начали они там что-то нести, вроде даже и не про меня. Потом Олег спросил Сашу Рыльева по кличке Рыло, своего вернейшего «шестерку»: «Санек, а ты рожи смешные показывать умеешь?» – Тот заорал, что а как же, конечно, и Олег его попросил. «Ну покажи». И Сашка со словами: «Гляди, вот!» – ткнул меня в лицо пальцем.

Я убежал с уроков даже без рюкзака. Просто не мог больше. Дома стащил из шкафа деньги (!!!), побежал на рынок и с лотка купил пакет «гербалайфа» – тогда как раз был его бум. Вернулся домой – и…

Неизвестно, успели бы меня откачать или нет, потому что в целях радикального похудения я собирался сожрать пакет целиком. Но тут как раз явился мой фазер. Он тогда только-только ушел из армии и развернулся в авторемонтном бизнесе, отразил несколько «наездов» и счел, что настала пора обратить внимание на семью. Для меня это оказалось удачей. Фактически он застал меня «с занесенным пакетом».

«Гербалайф» он отобрал и спустил в унитаз. Я ждал разборки по поводу денег и, возможно, даже физической кары – но фазер вдруг поставил меня между колен – сам он гордо сидел на унитазе, – долго рассматривал и грустно констатировал: «Н-да. Упустил. Ну ничего».

Круто, да?! Но как мне потом пришлось… Позже я читал «ОНО» Стивена Кинга – если кто помнит, у одного из главных героев были те же проблемы, что и у меня. Как я его понимал, когда читал!

Фазер… а, пошло оно! Отец у меня каэмэс по боксу. Ну, он и взялся меня наставлять. Мало того! Притащил меня на стадион «Динамо» к какому-то своему знакомому, руководителю конно-спортивной секции, и буркнул: «Этому найдешь ярославского битюга. Не будет появляться на занятиях – звякни». А под занавес забабахал меня в кружок фехтования при областном Доме детского творчества.

ДДТ.

И начались для меня муки не хуже освенцимовских. Нет, неплохо, конечно, научиться раскидывать противников парой тычков кулака. Я, правда, заикнулся, что каратэ лучше, но отец мне серьезно сказал: «Запомни, парень – настоящие мужики дерутся кулаками». Но начали мы с зарядки – после каждой с утречка пораньше я дышал, как рыбка на песке. На «Динамо» мне приходилось в основном чистить в стойлах и подметать проходы. В фехтовальной секции просто ничего не получалось. Правда, ребята везде подобрались хорошие, никто надо мной не смеялся особо. А за то же «Динамо» я отцу особо благодарен, потому что там познакомился с Вадимом… но это особый разговор.

А пока у меня даже читать времени не оставалось – а читать я научился и полюбил еще до школы, это маме спасибо. И самое главное – лупить-то меня в школе не перестали! Наоборот – скрыть мои занятия не удалось, и начались – плюс к пинкам и щелбанам – еще и добавочные насмешки…

И как-то странно… Я занимался. Пыхтел. Плакал. Потом перестал пыхтеть и плакать. Потом перестал быть мишенью на фехтовальной дорожке. И бить по отцовской ладони уже не приходилось – он хмыкал и говорил: «Выбьешь, чем я от наездов отмахиваться буду?» И стипль-чез[1] вдруг перестал пугать и начал увлекать. И новую одежду приходилось покупать больше по росту и меньше по объему. А жил я – как прежде. Короче – боялся и получал.

Изменилось все, когда я вернулся с летних каникул в шестой класс, за лето, проведенное в деревне, практически полностью позабыв, кто я есть в школе. Отдыхал я в Троицкой Дубраве, в восьмидесяти километрах от нашего Тамбова, и местные пацаны восприняли меня просто как… как пацана. Не «жиртреста» – да я им уже и не был.

«Тезка» примотался ко мне в первый же день, когда я шел домой через парк – для меня этот парк был хуже ночного кошмара с Фредди Крюгером. Ну и вот. Он что-то сказал. Я смолчал – по привычке, ускорил шаги. Он подскочил спереди, ткнул в губы раскрытой ладонью. А до меня вдруг дошло, что я на полголовы выше его…

…Короче, я услышал, как какая-то тетка орет «милиция!» – и рванул от валявшегося в куче мусора Олега. Он зажимал глаз и скулил, даже не пытаясь встать. Прямой правой получился у меня сам.

Почти весь этот год я прожил спокойно. Как в сказке. Одного удара хватило, чтобы научить его осторожности. Но совсем уняться он таки не смог – и майским вечером подстерег меня в парке, почти там же, с двумя «мистерами сиксерами». Очевидно, он считал, что месть – это блюдо, которое едят холодным, хотя вряд ли слышал такое высказывание. «Шестерки» понесли на меня матом, а он, совершенно уверенный в победе, ухмыляясь, их даже оборвал, зловеще сказав: «Ну это вы зря. О покойниках плохо не говорят».

Не люблю матюков, честное слово. Одному я выбил челюсть хуком справа и почти тут же встретил Олега прямым в солнечное. Третьего не догнал. Да и не очень старался.

Третий – решающий! – раунд состоялся у нас в конце того же мая. Очевидно, тезка не мог поверить, что я уплываю из-под его влияния. Они пришли вчетвером и с обрезками арматуры. Я пришел с Вадимом и с голыми руками. Почти.

Чего-то подобного я ожидал и не хотел, чтобы мне проломили голову. Когда я объяснил Вадиму, что к чему и попросил его пойти со мной, он согласился тут же. Мой отец часто повторяет: «Нетрудно умереть за друга. Трудно найти друга, за которого можно умереть».

Короче, может это и высокопарно. Но у меня такой друг есть.

Палку я подобрал у входа в парк. Ничего себе палочку. Бить ею я никого не собирался, мне она была нужна, чтобы убрать арматуры, и я не прогадал. Один противник вышел из строя сразу – он, глупенький, слишком цепко держался за свой прут, и я вывихнул ему кисть.

Остальных мы немного побили. Вадим занимается не боксом, а самбо, но это тоже неплохо, особенно если в тебя вцепляются накоротке. Побили и правда немного – много не понадобилось.

Отцу я рассказал обо всем до конца только после этого, потому что чувствовал себя победителем. Все, что он мне ответил: «Узнаю, что бьешь тех, кто слабее – накажу».

Бить тех, кто слабее, я не собирался. В скором времени занял второе место на стипль-чезе, а в начале этого года выиграл первенство города по фехтованию. Дружил с Вадимом и водил компанию с целой кучей ребят и девчонок – и из нашей школы, и нет. Читал. И по мере необходимости дрался, тем более что тезка по временам «прощупывал оборону». Все реже и реже. И вот сегодня – под занавес учебного года! – я расслабился. Олег ухитрился пристать за школьными воротами к одной девчонке. К ней ничего не имею, просто мимоходом указал, чтобы он свалил. Он огрызнулся и врезал мне в глаз.

Такого удивленного лица, как у него, я в жизни не видел! В следующие несколько секунд я подмел им улицу… но фингал налицо. Точнее – на лице. На моем лице, чтоб его.

Я свернул в парк – тот самый. Народу тут, как всегда, было полно, но парк все равно казался пустынным, что вполне соответствовало моему настроению. Правда, стоило мне об этом подумать, как мимо пронеслась орда погромщиков младшего подросткового возраста – лет по 12. За ними несся дворник Аристарх Степаныч (это не прикол – наградили родители имечком, да?), разя их с тыла метлой и вопя:

– Ну, прости господи, ничего, мать вашу, святого не осталось – даже в туалете, прости господи, курят!

Дыхалка у нашего дворника олимпийская – бежать за пацанами, орать и махать метлой одновременно не всякий сумеет. У него получалось. Два месяца назад дворник изловил в одиночку двух чеченских террористов и отконвоировал их в отделение, «нанеся, – как было сказано в протоколе, – вышепоименованным телесные повреждения средней степени тяжести». Чеченцы, правда, оказались дагестанцами и вся их вина была в том, что они подыскивали квартиру на неделю, пока будут распродавать какие-то радиодетали. Но от нашего дворника их это не спасло…

Аристарх Степаныч и преследуемая им банда унеслись в зеленые парковые дали. Тоже проблемы у людей, подумал я, лениво шагая дальше по сырой от утреннего дождя тропинке. Господи, хоть бы поскорей неделя прошла! Через неделю я должен был ехать в летний военно-спортивный лагерь, а по возвращении отец грозился, что мы все вместе «махнем на месячишко на Алтай!» Я бы предпочел Анталию или какие-нибудь острова – деньги у отца были, а некоторые ребята из нашего класса говорили, успев там побывать, что это здорово. Но отец не признавал заграничных курортов. Я один раз видел, как он наехал на своего школьного приятеля, который работал где-то по линии МИДа и, будучи у нас в гостях, расхвастался – Рим, Париж, Лондон, Нью-Йорк, Иерусалим… Все он видел и везде побывал. Я ему, если честно, позавидовал. А отец слушал-слушал, да и спросил наконец: «Погоди, а ты на Дальнем Востоке по тайге ходил?» – «Не», – приятель этот отвечает. – «Так. А по Енисею на плотах плавал?» – «Нет, не плавал». – «А северное сияние над Нарьян-Маром видел?» – «Не видел». – «А карельские озера фотографировал?» – «Нет, не было». – «А на Урал ездил?» – «Не ездил я на Урал, когда мне?!» Вот тут отец его и припечатал: «Э, так ты ж ни черта не видел!»

Мама – та тоже не против где-нибудь на островах отдохнуть. Ей на море хочется, а отца море бесит. Он его иначе как «моча» не называет. «Что, захотелось в моче побултыхаться?!» Ну это им там виднее, а мне с моим украшением главное побыстрее в лагерь смыться, а до этого – максимально ограничить контакты с окружающим миром. Благо, школа накрылась до сентября.

Стоило мне про это подумать, как впереди нарисовался еще один персонаж – Юрка Юрасов. Впрочем, я облегченно вздохнул – это был не худший вариант. С Юркой мы вместе занимались фехтованием, и он на этом деле был вообще задвинутый – недаром занимался не только в нашей секции, но еще и в клубе исторической реконструкции «Борсек» Мы пару раз ходили смотреть, как он там работает. Ничего, даже интересней, чем в разных там исторических фильмах… Ну вот. Из-за своей задвинутости, да и по природе, Юрка болтливым не был. Мне временами казалось, что все вокруг ему просто до фени. Вот и сейчас – он сидел на ограждении детской площадки, подыгрывал себе на обшарпанной гитаре и напевал что-то. Он вообще часто так проводит время, и я несколько раз видел, как люди останавливаются и слушают, а кое-кто ищет шляпу, кепку или там консервную банку, чтобы бросить туда мелочь. Но Юрка выступает не из-за денег. Вернее – он вообще не выступает…

А все-таки было бы хорошо,
Чтоб в людях жила отвага,
Чтоб каждый по городу гордо шел
И сбоку висела шпага!

И пусть бы любой, если надо, мог,
Вломившись в дверь без доклада,
С обидчиком честно скрестить клинок
И твердость мужского взгляда.

Как сладко за подленькое словцо,
За лживую опечатку
Врагу в перекошенное лицо
Надменно швырнуть перчатку!

Тогда б не бросали на ветер слов
Без должного основанья
И стало б поменьше клеветников,
Болтающих на собраньях…

Кто его знает, где он выкапывал тексты… Я шел тихо, но Юрка услышал, поднял голову и, взглянув из-под светлой шторки волос, тихо присвистнул. Хлопнул ладонью по струнам.

– Что, очень красиво? – спросил я, останавливаясь рядом и пожимая протянутую руку.

Юрка повел плечами:

– Да как тебе сказать… По ночам можно без фонарика ходить. Кто?

– Итс май траблз,[2] – ответил я. – Вот как ты считаешь – может, его на дуэль вызвать?

– Лучше на хольмганг,[3] – предложил Юрка. – С дуэлей часто живыми возвращались. Вот с хольмганга – почти никогда… А он согласится?

– Не-а, – вздохнул я. – В том-то и проблема… Ты чего в школе не нарисовался? Последний день…

– Вот именно, – усмехнулся Юрка. – Последний день весны – и я его потрачу на школу? Да ты шутишь, брат.

– Вообще-то я про последний день учебы говорил, – заметил я. – Ладно, твое дело.

– Мои траблз, – согласился Юрка. – Ну, а в лагерь-то едешь?

– Куда я денусь. – Я кивнул. – Анекдот про Вовочку слышал? Вовочка у бабки спрашивает: «Бабуль, а вот как я на свет появился?» Та начала ему про капусту задвигать, про аиста, все такое… Вечером Вовочка в постели с одноклассницей лежит и говорит ей: «Вот думаю – сказать бабке правду, или пусть дурой необразованной помрет?»

– А я по-другому слышал, – вспомнил Юрка. – Бабка ему про капусту рассказала, а Вовочка вздохнул и говорит: «Бабуль, ну я же в январе родился». Она: «Ну и что, внучек?» – «Какая на хрен капуста зимой?!»

Мы оба заржали. Потом я – не без подначки – спросил:

– А мушкетерский кодекс не мешает похабные анекдоты рассказывать и слушать, а, Юр?

– Во-первых, это не похабные, – не смутился он. – Не понимаешь разницы между порнухой и эротикой… А во-вторых – ты «Мушкетеров» читал вообще?

Если честно, эту книгу я не читал. Точнее – попробовал и бросил, не понравилось. Занудная, не понимаю, что в ней раньше находили? Но зато я смотрел кино, и наше – которое с Боярским – мне всегда нравилось, поэтому я и кивнул головой:

– Угу.

– Ну и о чем это произведение? – Юрка поставил гитару между ног и серьезно посмотрел на меня. – Гляди сам. Главный герой крадет деньги у квартирного хозяина, спит по очереди с двумя женщинами и попутно плетет политические интриги. Его друг – хронический алкоголик, явный клиент ЛТП – занимается махинациями различного рода. Второй приятель – сутенер, имеет любовницу, муж которой больной и парализованный старик, обирает его, лжет и хвастает на каждом шагу. Третий – религиозный лицемер, прохвост и бабник. Все четверо по ходу действия объединяются, чтобы убить женщину, которая была женой одного и любовницей другого… Все вместе – «Три мушкетера», роман, который учит добру, благородству и справедливости.

– А? – растерянно вякнул я. Потом потер лоб и признался: – Вообще я с такой… интерпретацией не сталкивался.

– Не мое, – признался Юрка, сладко потягиваясь. – Это я в интервью Невзорова прочитал, который «Чистилище» снял.

Мы с минуту помолчали. В парке царила весна – а точнее, уже лето со всей его бездельной беззаботностью, и я, неожиданно воспрянув духом, подумал, что фингал – это не самое страшное, а впереди – масса времени, которое можно будет провести куда полезнее, чем в школе. И странным диссонансом прозвучала пришедшая на ум строчка из «Алисы в стране чудес»: «Провести Время?! И не мечтай!»

– Ладно, пойду, – кивнул я Юрке и решительно зашагал к дому, а он за моей спиной запел, как ни в чем не бывало:

А совесть и гордость имели б вес,
И, сдержанный блеском шпаги,
Никто бы без очереди не лез,
Тыча свои бумаги![4]

* * *

На кухне разговаривали на повышенных тонах. Придерживаясь рукой за стену, я прислушался – не для того, чтобы подслушать, а от удивления. Мама с отцом никогда не ссорились. У нас вообще была очень дружная семья – это и бабульки у подъезда отмечали; отмечали с долей неудовольствия, явно считая, что это уж слишком – семейное благополучие вдобавок к материальной обеспеченности. По-моему, они были бы очень довольны, начни я глотать «колеса», отец – бухать, а мама – гулять на сторону. Тогда было бы что обсуждать, соболезнующе качая головой.

И все-таки родители ссорились. Или – во всяком случае – спорили, да так, что не услышали, как я пришел, хотя мама слышит это, даже если спит, – и всегда выходит навстречу.

Наверное, можно было проскочить к себе в комнату, не отсвечивать украшением… Я вздохнул, сковырнул с ног кроссовки и, не надевая домашних тапочек – мама всегда за это ругала, – пересек коридорчик. Сбросил на пол рюкзак, открыл дверь в кухню:

– Родители! Я пришел, можете поздравить…

Отец сидел в своей обычной позе – ноги широко расставлены, пальцы сплетены под подбородком, локти на столе. Мама стояла около окна. Вид у нее был, скорее, растерянный, чем рассерженный, да и отец выглядел абсолютно спокойным…

И тут я со своим фонарем… Похоже, пока я шел от школы, он стал еще более вызывающим, потому что мама расширила глаза и сказала:

– Поздравляю с окончанием учебного года…

А отец хохотнул и заметил:

– Ого, давненько мы такого не видели…

– Олежка, что это? – Мама подошла ближе, я уклонился от ее руки и буркнул:

– Фингал… Ма, где у нас свинцовая примочка?

– Поздно примачивать, – заметил отец. – Ладно, это мелочи…

– Какие мелочи, Сашка?! – сердито обернулась она. – Чем тебя так?! – это снова мне. – Кто?!

– Бейсбольной битой, – отец явно развлекался. – Олег, ты ей скажи. Скажи, кто, пусть сбегает разберется, кто ее маленького обидел… Светка, отойди от парня!

– А в следующий раз он придет без глаза! – воинственно заявила мама.

– Не приду, – заверил я. – Это я в конце года расслабился. А… он у меня еще получит. Потом.

– Господи боже! – Мама схватила меня за уши и несколько раз помотала моей головой из стороны в сторону. – Неужели нельзя решать споры не кулаками?!

Отец за столом захрюкал и забулькал. Я пожал плечами:

– Можно… Разными местами можно. Коленька Левшин, например, с первого класса проблемы задним местом решает, даже трусы не носит, чтоб не мешали… Только мне кулаками привычней.

– Гадости говоришь… – поморщилась мама, усаживаясь на табурет.

– Какие гадости, если правда… – начал я, но отец показал мне кулак и строго потребовал:

– Дневник.

Я ногой выдвинул из-за двери рюкзак и, протянув отцу требуемое (никаких опасений это у меня не вызывало, потому что там все было нормально), присел к столу и взял из хлебницы сухарь. Мама заглянула отцу через плечо, заметив:

– Олежка, терпимей нужно относиться…

– Ы, – ответил я, разгрызая сухарь с каменным треском, – ыхау, – проглотил я кусок и пояснил: – Не хочу терпимее… А чего вы шумели? Наследство получили?

Отец аккуратно закрыл мой дневник с портретом Мэла Гибсона в роли Уоллеса на обложке и отложил на край стола. Они с мамой обменялись непонятными взглядами, и я заволновался, сам не понимая, почему:

– Что случилось, товарищи производители?

– Наследство получили, – буркнул отец, а мама вновь сердито сказала:

– Поздравляю, сын, мы переезжаем на Эльдорадо. Твой… производитель, – она метнула на отца испепеляющий взгляд, – собирается продать квартиру и переезжать.

Я подавился вторым куском сухаря и захлопал глазами. Переезд в мои планы не входил. Во-первых, я вполне уютно чувствовал себя в нашей школе, а переезд означал новую школу. Во-вторых – это что же, уезжать от Вадима, от фехтования, от скачек?! В третьих, я не понимал, зачем продавать квартиру, в которую полгода назад вбухали кучу денег, соединив нашу нижнюю и купленную у соседей наверху. В четвертых – Эльдорадо! Это ж километров двадцать отсюда, в зоне отдыха! Красиво там, это да, но жить?!. Да и как же отец со своей мастерской?!

– Не понял, – выдал я наконец, откладывая сухарь. – А как же вы…

– Тебе купим мотоцикл, – прервал меня отец, – ты давно мечтал.

– Еще чище, – почти удовлетворенно вставила мама.

Я ничего не имел против мотоцикла, как средства передвижения, но по-прежнему не мог врубиться, о чем идет речь. Отец продолжал:

– И я вполне могу оттуда на работу добираться.

– А я застрелюсь от скуки в двадцати пустых комнатах, – скорбно сказала мама. – Олег, твой отец сумасшедший. Это наследственное…

– Заведем второго. – Отец моргнул мне. – Тогда скучать будет некогда.

Мама просто покрутила пальцем у виска и промолчала.

– Да вы про что разговариваете?! – не выдержал я. – Какие двадцать комнат?! Какое наследство?! Объяснит кто-нибудь хоть что-нибудь!

– Отец оставил нам свой дом, – сказал отец, И мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять: он говорит про СВОЕГО отца, моего деда, тоже Олега, который умер неделю назад.

* * *

Моя комната располагалась как раз на втором этаже нашей квартиры и имела свою лоджию, которую я решил не застеклять. С нее было видно парк, а на него здорово смотреть даже зимой, когда деревья голые и черные, а снег расчерчен параллельными следами лыж. Летом смотреть вообще классно. Только сейчас мне этого делать не хотелось.

Сложившаяся ситуация требовала всестороннего обдумывания.

Переодевшись, я обрушился в мягкое кресло и обвел комнату пристальным взглядом. Как будто это могло помочь.

Да, семья у нас не бедная. У меня в комнате – полный набор, даже сверх того, и ни одна вещь не вырвана с мясом из родительского бюджета. Я и не замечал, как все это появлялось – телик с видео, комп, центр… Еще масса всего по мелочи. Приятные вещи, делающие жизнь удобнее и веселей. Не могу сказать, что у меня не получится без них обойтись, но с ними – лучше.

Правда, есть в комнате вещи, которые я на самом деле ценю. И, кстати, не самые дорогие в денежном исчислении.

Конечно, горка с моими призами и грамотами. Это – мое, это я сам завоевал, не заработал даже. Кое-кто похохатывает, а мне начхать с «Минтоном».

Еще – винтовка. Настоящая. Десятизарядный «тигр» под патрон 9,3, могучая штука, купленная отцом на прошлый день рождения. Записана она, конечно, пока на него, но это ничего не меняет, он сам так сказал.

Наперекрест с ней – шпага. Не спортивная, а настоящая, с метровым почти широким лезвием и гардой из переплетенной бронзовой проволоки. Весит эта штука больше двух килограмм, и посмотрел бы я на японца, который решил бы выйти против нее со своей катаной.[5] Это подарили мне ребята из фехтовального клуба после моей победы, специально заказывали.

И – последнее. Наверное, самое важное, хотя я и не могу объяснить, почему мне так кажется.

Это тоже подарок на прошлый день рождения, но только не от отца, а от Вадима – картина. Метр на метр, в простой рамке. Вадим рисовал ее сам, он вообще здорово рисует. Я не великий ценитель живописи. Вообще не ценитель. Могу сказать – нравится, не нравится, и никто меня не убедит, что в «Черном квадрате» Малевича есть хоть какой-то смысл.

Так вот, эта картина… Над бескрайним лесом горит алый закат. Холм, увенчанный каменным столбом с полустертыми загадочными знаками. Около столба – группа ребят и девчонок, все – в современной одежде, один – с бумбоксом на плече… но у всех средневековое оружие, в основном – мечи. Стоят и задумчиво смотрят на закат, на солнце, уходящее за лес, левее которого – еще два маленьких диска, белесый и зеленый, оба поменьше Луны. Вадим ничего не объяснял – просто подарил мне эту картину… За год до этого я прочитал «Нарнию» Клайва Льюиса и час-то (сам от себя скрывая эти мечты: они казались мне детскими!) представлял себе, как оживает все, нарисованное на картине. Оживает… и можно, перемахнув обрез рамы, отправиться исследовать бесконечный лес с пятнами озер, отражающих закат, спускаться по жилкам далеких рек к морю, которого нет на картине, но которое, конечно, есть где-то там, за ее краем, где лежит большой и неизведанный мир… Я завидовал тем, кто был нарисован на полотне. У них впереди был весь мир.

Вадим знал, что мне дарить.

Сидя в кресле, я пытался понять, почему мне так грустно. Как будто я расстаюсь со всеми этими вещами! Это ведь ерунда, я их увезу с собой на новую квартиру – в новый дом – и там, если придет фантазия, могу расставить их в том же порядке, что и здесь…

И все-таки я понял. Я оставлю тут то, что увезти нельзя. Двор оставлю. Парк. Улицу, остановку на ней, стадион, знакомых. Ко всему этому я привык – и как раз всего этого с собой не взять.

Уезжать не хотелось.

Дотянувшись до центра, я толкнул в него диск «Hay», и Бутусов негромко запел для меня:

Последний поезд на небо
Отправится в полночь
С полустанка, укрытого
Шапкой снегов.
Железнодорожник
вернется в каморку
и уляжется в койку, не сняв сапогов…

Надо было позвонить Вадиму, и я, не дослушав песни, поднялся, набрал его номер. Довольно долго никто не подходил, потом, когда я уже собирался класть трубку, гудки прервались, и как раз Вадим, фыркая, как бегемот, откликнулся:

– Ага!

– Хайль, – поприветствовал его я и тут же перешел к делу: – Вад, ты не подъедешь сейчас к нашему кафе?

Кажется, он что-то почувствовал в моем голосе, потому что, секунду помедлив (на заднем фоне шуршала вода в ванной), коротко ответил:

– Буду.

* * *

«Нашим кафе» мы называли небольшую забегаловку «Петербургер» недалеко от стадиона «Динамо», куда часто «забегали» (отсюда и «забегаловка») после возни с лошадьми и скачек. От моего дома до «Петербургера» было минут пять ходьбы. Вадим жил дальше, ему нужно было добираться на транспорте, поэтому я, устроившись за столиком – тут они были стоячие – и заказав себе фирменный «петербургер» и колу, уставился в большущее окно, через которое хорошо можно рассматривать теплую зеленую улицу.

Впрочем, улицы я не видел. Я думал про странный выверт происходящего.

Деда я помнил очень плохо. Да нет. Не помнил вообще, только фотографии видел. Когда отец не захотел идти по его стопам и ушел служить просто в армию, дед рассорился с моим отцом насмерть, не желал ни видеть, ни слышать его, его жену и своего внука – меня. И у нас в семье про него говорили не очень охотно.

Дед всю жизнь прослужил в спецслужбах. Причем начинал еще тогда, когда ФСБ было не ФСБ и даже не КГБ, а НКВД. Был дед в больших чинах и, выйдя в отставку – довольно рано, как это всегда бывает у военных, – поселился в своем доме на Эльдорадо, в практически безлюдном месте. Раньше это была его же дача, но дед превратил ее в постоянное место жительства, а в город почти не приезжал.

И вот теперь он умер.

Не скажу, чтобы я был расстроен или хотя бы огорчен. Все умирают, а дед был практически чужим человеком. Просто, когда я вспомнил, кем он был, во мне впервые шевельнулась положительная эмоция, связанная с переездом. Интересно же посмотреть дом, в котором безвыездно жил секретный агент! Черт его знает – может, там осталась масса любопытных вещей…

Додумать эту мысль я уже не успел.

Вадим, наверное, прошел дворами, потому что перед окном «Петербургера» он не появлялся, а сразу возник в дверях кафе, крутя головой в поисках меня, – одетый в свои обычные штаны от «ночки», кроссовки, черную тишотку с портретом Милошевича и надписью по-русски: «Янки, гоу хоум!» на груди. Я поднял руку, и мой друг, улыбнувшись, махнул в ответ, уже лавируя между столиками.

– Ну хайль. – Он пожал протянутую мою ладонь и оперся локтями о стол, глядя на меня своими странноватыми, серыми с золотыми искрами глазами, от которых девчонки обмирали и начинали складываться в штабеля у его ног раньше, чем Вадим открывал рот.

Я молча пожал крепкую ладонь. По телику, установленному над стойкой, «знаток русской кухни известный повар Владимир Соколов» рекламировал майонез «Кальве», и я в который раз подумал, что Соколов дурак – в традиционной русской кухне отродясь не было майонеза… Дурацкая мысль означала, что я боюсь разговора с Вадимом, поэтому я отвел взгляд от экрана и решительно сказал:

– Вад, я уезжаю…

…Мы дружили столько, сколько были знакомы, – последние пять лет. Почти пять. Взрослые посмеются над этой цифрой. Но для нас это треть жизни. Лучшая треть – самая интересная, самая веселая… Вадим не перебил меня ни разу. А я ни разу не отвел взгляд. Очень хотел этого и не отвел.

Когда говорить стало нечего и я умолк, Вадим опустил глаза. Он, оказывается, уже давно крутил в пальцах мой пустой бокал из-под колы – прокатывал снова и снова по его краю оставшуюся на дне капельку. Сейчас эта капелька выскочила на пластик стола, и Вадим, бесшумно поставив на нее стакан, поднял голову:

– Значит, в лагерь не поедешь? – обычным своим голосом спросил он. Как будто ничего не произошло.

– Отец сказал – мотоцикл купит, – вместо ответа пробормотал я. – Тут всей езды – на четверть часа… Долго приехать, что ли?

Вадим кивнул. И он, и я понимали – долго. Мы учимся в разных школах. Просто ради встреч с ним не наездишься. Значит, мы сможем видеться только на «Динамо». И уже не забежишь друг к другу после уроков, не отправишься вместе на лодочную станцию, или в парк, или в кино с девчонками из его дома… Понимаете, нельзя дружить по-настоящему на таком расстоянии. Даже если очень хочется. Да и в лагерь я в самом деле не смогу – с переездом будет куча хлопот, отец не справится, даже если возьмет парней из фирмы, а их и нельзя надолго снимать с работы…

– Ты тоже будешь ко мне приезжать, – сказал я. – Родаки не будут против.

Это тоже была правда – Вадим нравился и матери, и отцу. Он это тоже знал и кивнул:

– Ага, буду… Помнишь, как в прошлом году мы с тобой маньяка поймали?

Я невольно заулыбался – эту историю я помнил хорошо, даже слишком, потому что выслеженный от вечернего безделья Вадимом маньяк, которого мы заперли в котельной, оказался новым сантехником. Он не обиделся и даже с тех пор всегда здоровался с нами при встрече… Я кивнул, совсем уже было хотел сказать, что помню, но Вадим вдруг оттолкнулся от столика и негромко сказал:

– Ну давай. Счастливо, – повернулся и пошел к выходу. Не оборачиваясь пошел, а я глядел ему в спину, и мне было страшно обидно, словно Вадим ни за что меня оскорбил – и страшно стыдно, как будто это я был виноват в том, что мы вот так разъезжаемся. А около входа он повернулся и сказал: – Не ходи за мной.

И быстро вышел.

* * *

Миру вокруг нас плевать, есть мы или нас нет.

Я подумал так, стоя около садовой ограды. Она была из посеревших слег, надежно притянутых проволокой ко вкопанным в землю столбикам-опорам. Пара столбиков – совсем свежие, недавно смененные. Дед сменил. Может быть, в тот самый день.

Непроизвольно вздохнув, я оглянулся. День был пасмурным, но теплым, сад зеленел, над какими-то цветами жужжали пчелы, в траве копошилась разная насекомая мелочь. Из-под густых кустов крыжовника пахло сырой землей. На тропинке, уводившей вниз по откосу в полусумрак речного берега, сидел и умывался здоровенный рыжий котище.

Этот сад посадил и вырастил дед. И работал в нем каждый день. В нем и умер, в нем его и нашел почтальон. Ну и что?

Ничего вокруг не изменилось. И, может быть, так же сидел и умывался, глядя на мертвого хозяина, этот кот.

– Пош-шел! – заорал я, и кот электрической искрой порскнул в кусты. Я сплюнул и зашагал к дому.

Дом стоял посреди большого сада. Парадной дверью на тропинку, ведущую к калитке, открывавшейся на грунтовку; черным ходом – на спускающийся к реке склон. Около этой, задней, двери стоял колодец-журавель с привязанным гусеничным траком для противовеса, хотя в доме были водопровод, газ и газовая колонка для нагрева воды.

Сад занимал не меньше полугектара. Дом в саду был просто-напросто неразличим, хотя строили его в шесть окон по фасаду и в два этажа. Точнее, в два с половиной – эта «половина» называлась «мезонин» и раньше, говорят, была популярна, как рыцарские башенки на новорусских особняках. Последние десять лет – после смерти бабушки – дед жил в этом огромном домище один.

Дом не понравился маме. Я это понял сразу, потому что на лбу у нее собралась морщинка, еще когда я отвалил приржавевшие ворота и мы через сад подъехали к дому. Она ничего не сказала. ВООБЩЕ ничего – и молчала весь день, пока мы с отцом и двое ребят из его фирмы таскали и кантовали мебель, которая так и не нашла себе места среди старомодной обстановки комнат дедова дома – вернее, мы смогли ее расставить, но смотрелась она идиотски. Замучились мы жутко, и я даже не осмотрел толком две доставшиеся мне комнаты – каждая больше моей в городской квартире. Я решил, что одну оборудую как спальню, а вторую – как рабочий кабинет. Раз она есть – не пропадать же ей без дела?

Ближайшие наши соседи – в похожем здоровенном домище – жили метрах в двухстах, за нашим и их садом и признаков жизни не подавали. В свою первую ночь я несколько раз просыпался именно от противоестественной тишины и лежал без сна чуть ли не по полчаса, прислушиваясь, как шуршит, поскрипывает и вздыхает дом. Честно говоря, было жутковато…

Именно об этой ночи я вспомнил, когда на третий день пребывания в «родовом гнезде» (все вещи уже почти нашли свои места и коридор у входной двери почти ничего не загромождало) отец, хмурясь, сказал мне, что им с мамой надо на два дня съездить в Тамбов и решить кое-какие вопросы с городской квартирой. Маме это очень не понравилось (мне тоже), и она сказала – точнее, приказала, что с ней бывает редко:

– Позвони Вадику, пусть приедет и заночует, вдвоем будет веселее.

Я, конечно, пообещал позвонить, а про себя подумал, что Вадим, конечно, уже в лагере. Отец ничего не говорил, но перед отъездом молча показал мне, где лежат патроны к моему «стволу». Похоже, они с мамой ухитрились крепко поссориться незаметно для меня, и я проводил их с максимально веселой физиономией, как будто был невероятно счастлив.

Черта с два я был счастлив! И сейчас, шагая к дому, думал лишь о предстоящей ночи, хотя только-только наступило утро.

Я не трус и не боюсь темноты. Не боялся я ни маньяков, ни грабителей каких-нибудь, ни тем более бомжей, которые любят ночевать в пустых дачах. Я бы, пожалуй, даже пустил к себе на ночлег с кормежкой какого-нибудь бомжа, только бы не сидеть одному в двухэтажной пустоте, слушая тишину.

Говорят, если вот так ее слушать – можно услышать все, что угодно. И проверять это мне не хотелось.

Я бы занялся осмотром дома, но вот беда – осмотреть я успел почти все, кроме мезонина. И ничего заслуживающего внимания тут не было. Словно не контрразведчик тут жил, а профессор или врач знаменитый. Никаких признаков профессии. Неосмотренным остался лишь мезонин – запертый на висячий замок.

– Глупости все это, – сказал я в сад, останавливаясь на крыльце. – Ничего с тобой не может случиться.

Кроме шуток – я совершенно точно знал, что не бывает ничего сверхъестественного. Ничего такого, что показывают в ужастиках. Да, бывают крезанутые или просто бандиты. Но ни тем, ни другим нечего делать в таких местах И все-таки я знал – наступит темнота, и все эти рассуждения забудутся, и я буду сидеть, запершись в своей комнате и поставив рядом с креслом заряженный и взведенный «тигр», хотя отец мне бы руки оборвал, узнав о таком. И даже в обнимку с «тигром» я буду думать о серебряных пулях и прочей ерунде… которая кажется ерундой только днем. Вот блин!!!

Закрыв за собой дверь, я решил все-таки заняться осмотром мансарды. Даже если для этого мне придется взломать дверь! Не знаю, чего уж меня так заело, но я зло протопал вверх по лестницам и остановился у коричневой двери, обитой дермантином, как во многих городских квартирах.

Замок тут был не врезной, а висячий – могучий, в чешуе ржавчины, из тех, для которых – знаете? – ключи делались с дырочками. Сейчас таких не делают, кажется, а на этом замочке под слоем ржавчины вполне могло быть клеймо Тульского императорского оружейного завода. Во всяком случае, делали его, похоже, из отходов танковой брони, и он наглядно демонстрировал собой несокрушимость тоталитарного строя.

Примерно с минуту я с ним повозился – просто так, ради интереса. Подергал дужку, исследовал утопленную в дверь и косяк скобу с пробоями. Похоже, она готова была «сопротивляться всем видам взлома», как пишут в рекламе, ближайшие четверть века…

Я перешел к дверным петлям. Их не было. Ну, они были, конечно, но прятались где-то в дермантиновых глубинах. Я расковырял складным ножом обивку. Хренушки, не в дермантиновых, а в стальных – под дермантином серела хмурая металлическая поверхность.

Теперь я был уверен, что за дверью – все самое интересное, что только может быть в этом доме. Не знаю, что – коллекция оружия, секретные документы КГБ, золотые червонцы… Но что-то, очень дорогое деду. Мысли о предстоящем ночном одиночестве отодвинулись даже не на задний план, а за горизонт. Я вылез из рубашки, повесил ее на перила лестницы и, отойдя на шаг, окинул дверь мрачным взглядом.

Стоп. Самое простое – с разбегу биться в эту конструкцию телом, пока не посинеет. Тело, конечно. Но ГОРАЗДО умнее – подумать. Дед ведь как-то входил туда? Жил он в доме один. Умер внезапно. Значит, по идее, ключ не должен быть запрятан так уж хитро… Хотя – с другой стороны! – может, он клал ключ в место, казавшееся ему вполне обычным. А для других – век не найдешь…

Звонок у парадной двери раздался до такой степени неожиданно, что я без преувеличения подпрыгнул и обернулся. Звонок повторился – короткий, деликатный, но как бы предупреждавший, что посетитель не уйдет, пока ему не ответят. Проще всего, кстати, и было бы – не отвечать, но я внезапно рассердился. Кто-то будет там трезвонить, а я – стоять на лестничной площадке МОЕГО дома, обливаясь потом, и ждать, когда он соизволит уйти?! Черта с два!

С нарочитым грохотом я спустился по лестнице, сунулся не в тот коридорчик, вернулся и открыл дверь как раз когда визитер поднял руку, чтобы позвонить в третий раз. Вместо этого перед ним предстал я.

Он удивился, это точно. Но я не знаю, кто удивился больше.

Человек, стоявший на парадном крыльце, был гигант. Во мне – метр семьдесят восемь, для своих лет я очень и очень высокий и вовсе не хлипкого сложения. Так вот он был выше меня на голову. Нет, больше. Но дело не только в росте. В дверь этот неожиданный гость вряд ли смог бы пройти иначе, чем боком. И при виде его в моей памяти всплыла строчка из «Борьбы за огонь» Жоржа Рони Старшего: «На его груди могла улечься пантера». Могла. Запросто. И не одна, а с выводком.

Кожаной курткой, потертыми джинсами и офицерскими сапогами гость напоминал байкера или еще кого-то неформала. Сходство усиливали диких размеров и густоты усы, заложенные (!!!) за уши. Но в самом лице ничего неформального не было. Напротив, оно было весьма официальным и жутковатым – грубо загорелое, с длинным шрамом справа. Лицо человека, который всю свою жизнь проводит на свежем воздухе. В том числе – на очень свежем.

– Здравствуйте, – наклонил он голову, и в его речи тут же проскользнуло что-то, из-за чего она казалась неуловимо странной. Хотя я и не смог бы объяснить, в чем эта странность…

– Здрась, – рассеянно вякнул я. – Вам кого?

– Я хотел бы видеть товарища генерал-майора. Товарища Марычева, – сказал он, и я понял, что визитер говорит про деда.

– А вы кто? – бесцеремонно спросил я, рассматривая его в упор.

– Я друг его старых сослуживцев, – терпеливо и спокойно ответил усач. – Так товарищ Марычев дома?

Он говорил безупречно вежливо – никаких «позови его, мальчик» или «это тебя не касается, пацан», хотя меня это и правда не касалось. Поэтому я и не стал задавать больше вопросов, а просто ответил:

– Вы извините… вы, наверное, были в отъезде, но дедушка, к сожалению, умер.

Впервые в жизни я увидел, как у человека каменеет лицо. Только что было живое, хотя и странноватое. И вот – каменная маска, даже глаза застыли, словно кусочки серого гранита. Мне даже жалко его стало, хотя я и сам не понял, почему.

– Это не может быть ошибкой? – тихо спросил он, шевеля только губами.

– Нет, это не ошибка, – покачал я головой. – Теперь тут живем мы, дедушка оставил нам этот дом по завещанию.

Он не стал уточнять – ни кто это «мы», ни сколько нас. Но спросил:

– Товарищ Марычев… он ничего не оставлял… для друзей?

– Я не знаю, – пожал я плечами. – Дедушка умер внезапно… Если хотите, приезжайте дня через два, отец освободится, и вы узнаете все точно.

Я нарочно не стал говорить, что родителей нет дома. Пусть думает, что они просто заняты. На всякий случай… хотя, похоже, его уже не интересовали ни дом, ни сам я лично.

– Очень жаль, – сказал он, глядя мимо меня, но не в коридор, а вообще – мимо. – Спасибо. Может быть, я зайду через два дня. До свиданья.

Он повернулся и тяжело, но быстро спустился с крыльца и пошел по дорожке, не оглядываясь и не глядя по сторонам. Я смотрел ему вслед, пока широкая спина, обтянутая кожей, не скрылась за деревьями, потом передернул плечами – стало холодно.

Странные у деда были знакомые. Похоже, он из вояк. Хотя – какие они еще могли быть у отставного генерала КГБ? Я спустился по ступенькам, вышел на тропинку – человека уже не было.

И все-таки странно он говорил. И вел себя странновато. Что должен был оставить ему дед? У меня в мозгу закопошились подозрения. А может, дед и правда не умер? В смысле – не сам. Может, его убили, потому что он знал какие-то секреты… и хотел их передать кому-то… Вот его и убрали. А что если те, кто убил деда, явятся за его бумагами… или из-за чего там его убили?! А тут я! Да ни одна в мире спецслужба не станет церемониться с пятнадцатилетним пацаном, оказавшимся у нее на пути! Вколют какую-нибудь дрянь и скажут, что умер от «золотого укола» и вообще был наркоман со стажем…

Куда в таких случаях звонят?! В ФСБ? А вдруг это не иностранные спецслужбы, а наши? Скажут спасибо и тут же примчатся… спасать.

Я провел рукой по лбу – он был весь мокрый. Ну и дичь в голову лезет. Это одиночество виновато, не привык я к такому. Да любая спец-служба сто раз уже слазила бы в дом, пока он стоял пустой. По-другому только в дурацких голливудских триллерах бывает. Мало ли, что и кому должен был оставить дед?!

Повернувшись, я нашел взглядом два окна мансарды. И вдруг понял, что влезать в них довольно легко. И нечего мучиться с дверью. Выставлю или, на худой конец, вышибу стекло. И все!

Высоты я никогда не боялся и в два счета взлетел на крышу второго этажа, на которой, как домик Карлсона, стояла мансарда. Отсюда в просветы между древесными кронами можно было видеть дорогу и дом соседей. Нет, я все-таки не один на белом свете… Окончательно успокоившись, я подошел к перильцам балкончика и обнаружил, что одно из окон – вовсе не окно, а небольшая дверь, которая, кстати, открылась, когда я нажал на ручку. Просто открылась, и все.

Обеими руками я медленно развел шторы. Сердце неизвестно почему стучало где-то в горле…

Первое, что я увидел в мансарде, был лозунг, выписанный напротив окна, над входной дверью, белой краской по темным бревнам.

БОЙСЯ ГОВОРЯЩЕГО О МИЛОСЕРДИИ!

* * *

Мансарда изнутри не была ни оштукатурена, ни хотя бы обшита досками – голые бревна с ровными ниточками шпаклевки между ними. На полу из некрашеных досок лежала дорожка-половик. Такие можно встретить в деревенских домах – из разноцветных лоскутков. Под вторым окном стоял широкий стол, на нем – пишущая машинка в чехле, стопки бумаги – чистой и с текстом, копирка нескольких цветов, какие-то книги; рядом – отодвинутый стул с высокой, неудобной прямой спинкой. Около стены – большой шкаф из полированного дерева вишневого цвета.

Мне вдруг стало грустно. Я уже говорил, что никогда не знал деда. Но было во всем окружающем что-то обидное и неправильное. Хозяин этого кабинета – а это был именно кабинет – вышел на минутку, чтобы вернуться. Отдохнуть в саду, поработать руками, дать отдохнуть голове – и вернуться.

Но не вернулся. И не вернется.

Однако, грусть моя тут же испарилась, когда я увидел стену напротив шкафа.

От потолка и почти до пола ее сплошным слоем увешивали заключенные в простенькие рамочки фотографии. Черно-белые, старые, некоторые даже коричневатого оттенка, какой бывает у фотографий 30-40-летней давности. А между фотографиями висело оружие. Его было немного. Но оно было, и этого за глаза хватило, чтобы я подскочил к стене.

Ближе всего висела деревянная кобура в исцарапанной лакировке. На откидной крышке была врезана серебряная табличка с надписью – это оказался подарок деду, сделанный в 1955 году (ему тогда было 35 лет) «за отвагу, проявленную при исполнении интернационального долга». Я нажал защелку – крышка со щелчком отскочила, и в ладонь мне выехал АПС – автоматический пистолет Стечкина с вытертым до белизны воронением. Очевидно, эта штука нечасто висела на стене, пока дед служил… Где же он в 55-м выполнял интернациональный долг? Я попробовал вспомнить – ничего не вышло. Вьетнам или Ближний Восток… Мы тогда много кому помогали. Пистолет был заряжен, и я, убрав его в кобуру, повесил на стену, удовлетворенно подумав, что смогу взять в любой момент, если захочу.

Неподалеку висела еще одна кобура – вытертая, из хорошей рыжей замши, тоже с наградной пластинкой, только надпись была сделана по-французски. Французский у нас был вторым иностранным, я напряг память и сложил слова в осмысленную фразу: «Наш Легион – наследник легионов Рима. Честь. Слава. Франция. Майору Анри д'Эстье Сент-Валери». Внутри оказался большой незнакомый мне пистолет, отделанный слоновой костью, пожелтевший от времени. Вот как! Похоже, дед прибил где-то иностранного легионера, и не из последних!

Дальше – крест-накрест – располагались две финки в ножнах. На рукоятках, в венчавших их серебряных дисках, распростершие крылья орлы несли свастику. Похоже, и это трофеи. Только еще более древние… А над ними висел…

А это что за чудо?

Из грубых, потрескавшихся кожаных ножен неопределенно-бурого цвета, сшитых через край серой, необычайно толстой нитью, выглядывала ребристая изогнутая рукоять, увенчанная стилизованной головой хищной птицы. Вместо глаз кроваво поблескивали мелкие алые камешки, даже необработанные. Я снял ножны со стены – и удивился их тяжести. Положив ладонь на рукоять, осторожно вытянул оружие на свет божий.

У меня нет средневекового прибабаха, как у Юрки. Но любой человек, занимающийся фехтованием, разбирается в холодном оружии, без этого – никуда. Так вот – я не знал, что держу в руке.

Оружие напоминало турецкий ятаган, только уменьшенный – лезвие в полруки длиной, с середины расширено и загнуто в направлении удара, гарды нет совсем. Полировки или покрытия тоже не было – серый цвет, сумрачный, как речная поверхность в дождь, многочисленные царапины и проступивший рисунок – словно сплетенные то ли стебли трав, то ли струи воды… Кромка была заточена до лунного сияния, я даже не осмелился до нее дотронуться. Удар таким оружием должен быть страшен. А самое главное – это и было ОНО. Оружие.

Сейчас некоторые любители старины заказывают себе целые коллекции средневекового оружия. Дорогое, кстати, удовольствие. Не муляжи, а настоящее оружие у хороших кузнецов – с заточкой, сбалансированное… И все-таки посмотришь – и видно, что это так. Для коллекции.

Так вот, то, что я держал в руке, – это было Оружие. И на стене оно оказалось потому, что состарился его хозяин.

И все-таки, что это за оружие-то?

Что-то похожее я видел в небольшой коллекции нашего тренера по фехтованию – боевой нож непальского горца, называется «кукри». Только тот был покороче и посильнее изогнут, а это – почти меч… или, скорее, сабля. Я не удержался – несколько раз махнул клинком, прислушиваясь, как словно бы вскипает от ударов воздух: «Ззззых… ззззых…»

Наигравшись (и покраснев при мысли об этом), я повесил клинок обратно, вставив его в ножны (кстати, выстланные изнутри какой-то шерстью, вытертой и не очень чистой). Мельком подумал, что надо будет поискать его в справочнике «Ножи мира», который стоял в книжном шкафу в нашей новой гостиной – и подошел к фотографиям.

Сейчас не принято вешать фотографии на стены. А здесь они висели, как в некоторых деревенских домах, где мне приходилось бывать. Впрочем, ничего удивительного – дед был старше, чем обитатели многих тех домов. Только вот его снимки не имели ничего общего с молодыми мужчинами и женщинами, одетыми в топорщащиеся парадные костюмы специально для того, чтобы позировать у столика или вазы с цветами…

На первом же попавшемся мне на глаза снимке я узнал деда. Ему было на вид лет тридцать, могло быть и больше – кажется, он был из тех подтянутых людей, которые мало меняются с возрастом. Одетый в офицерскую форму без погон или еще каких-то знаков различия, дед стоял на фоне крупной каменной кладки, почему-то вызвавшей у меня ассоциацию с церковью. Большие пальцы рук – за широкий ремень, на бедре – планшет, на другом – уже знакомая мне кобура «стечкина». Голова деда была непокрыта, волосы – слишком длинные для офицера – откидывал в сторону сильный ветер, гнувший высокую траву у его ног. На фотке это выглядело чудно. Внизу фотография была мелко подписана: «Около стен Крентаны». Название мне ничего не говорило, и я еще какое-то время просто рассматривал снимок, чтобы сравнить деда с собой. Мы были не очень похожи, как мне показалось, – да и с отцом у деда выходило мало общего. По тем снимкам, которые я уже видел – и где дед был старым, – это не замечалось, а тут несхожесть бросалась в глаза.

Крентана. Странное название. Где это, интересно? Я повернулся к следующей фотографии и невольно хмыкнул.

Дед и еще группа людей были сняты за полевым столом, заваленным бумагами. Дед выглядел так же, как и на первом снимке, только поверх кителя был надет мешковатый маскхалат с расхлюстанными завязками, а на ремне висели подсумки. Но окружали его какие-то хиппи, как в кино про 60-е. У здоровенного, как лось, мужика на расшитую бисером кожаную жилетку опускались роскошные косы, в них были вплетены какие-то феньки, а голые руки охватывали спирали татуировки. Другой – бородатый – носил нормальный маскхалат, зато бороду свою расчесал надвое и забросил за плечи. Третий… короче, их там было человек десять, и нормально смотрелись только дед да двое мужчин помладше его. Все это действительно выглядело бы тусовкой не могущих расстаться с детством шестидесятников, но эта банда носила самое разнообразное оружие (в том числе – хрестоматийные «калаши»). А подпись была и вовсе несуразной: «Штаб 2-й интербригады».

Слово «интербригада» вызвало у меня ассоциации с Испанией и тамошней гражданской войной, имевшей место быть где-то в конце 30-х годов прошлого века. Деду тогда еще и двадцати не было. Это во-первых. А во-вторых, я готов был поклясться, что в те времена не было ни «стечкиных», ни «калашей», ни другого оружия, которое я узнал на снимке. Да, еще в-третьих – запечатленные персонажи и рядом с испанскими коммунистами не лежали. Интересно, мой дед что – организовывал волнения хиппи в Америке 60-х? Кроме этой версии ничего в голову не приходило…

Третий снимок – он висел повыше, точно на уровне моих глаз – был уж вовсе убойным. Деда на нем нет. Стоял мальчишка моих лет в какой-то средневековой кожанке, шаровароподобных штанах и идиотских сапогах, перетянутых ремнями. Длинные волосы обхватывала повязка с узорами. Физиономия была – как будто случилось самое важное в его жизни событие, а на плече он держал… зенитный комплекс. В них не разбираюсь – «стингер» или что там… На заднем плане дымилась и местами горела неопознаваемая куча металла, из которой торчало что-то вроде короткого крыла.

Под снимком значилось: «Яромир около подбитого вельбота».

Я вгляделся. То, что лежало за спиной счастливого мальчишки, больше всего напоминало остатки великанской ванночки. Только очень серьезной. Как бы это объяснить… Ну вот танк, например, похож на утюг. Смешной и плоский. А смеяться над этим утюгом не хочется ни хрена. Так и здесь – чувствовалось, что эта «ванночка» еще недавно была грозной боевой машиной, все такое…

Только не бывает на свете летательных аппаратов, похожих на ванночки. Просто не бывает. И я не помнил, чтобы какой-нибудь летательный аппарат назывался «вельбот» – сейчас или в прошлом.

Фотографий было множество. Все они до такой степени не соотносились с реальной жизнью, что я подумал бы – не иначе как дед на старости лет увлекся ролевыми играми. Но я совершенно точно знал, что ролевые исторические игроявились у нас лет пятнадцать назад, не больше. Да и то, что было на фотках, выглядело слишком масштабным для ролевой игры.

Слишком масштабным и слишком… слишком НАСТОЯЩИМ, вот что.

Например – снимок «После битвы у Черных Ручьев». Где, во время какой игры могло быть снято огромное поле сражения, сплошь заваленное трупами людей в полусредневековых одеждах, с оружием от мечей до все тех же «калашей»?

А может, дед на склоне лет тронулся и занимался фотомонтажом, находя в этом некое невинное удовольствие? Я всмотрелся в фотографии. Где-то мне приходилось читать, что невозможно сделать настолько искусный фотомонтаж, чтобы его нельзя было обнаружить при детальном осмотре… Но на снимках вроде все было в порядке, и я бросил поиски несоответствий, занялся осмотром других фотографий.

Вот дед в обнимку с человеком в эсэсовском мундире при всех регалиях… Оба широко улыбаются в объектив. А почему нет, в конце-то концов?! Вот все те же хиппи на марше. Огнестрельное оружие не у всех, зато у всех мечи, а у многих – щиты и арбалеты… Подписи я даже не читал – боялся увидеть что-нибудь вроде «41-й эльфийский эскадрон на переходе».

Все снимки я так и не посмотрел, потому что внезапно заинтересовался шкафом. Он выглядел, как обычный одежный, какие сейчас собирают коллекционеры, – старый, основательный, с резными украшениями на уголках. Подсознательно я ожидал, что шкаф будет заперт, но левая дверца легко распахнулась, и я увидел в самом деле одежду – офицерский китель, еще один, маскхалат старого образца… На верхней полке лежали свернутые ремни, фуражка без кокарды, пограничная панама – тоже старая, выцветшая до белизны. На полу под одеждой стояли аккуратно вычищенные сапоги, высокие ботинки с какими-то клоунскими носами (в американской армии такие называются «Микки Маус», вспомнил я), а в самом углу поблескивала пара шпор.

Я наклонился.

Шпоры были золотые. Без сомнения. И не с круглым, а с зубчатым колесиком, как в старину. А наклонившись, я увидел в другом углу аптечку – большую, кожаную, настоящий чемодан, перетянутый ремнями и отмеченный облезшим красным крестом.

Продолжая коситься на шпоры, я открыл вторую дверь. И не удержался от посвистывания. Эта часть шкафа внутри делилась на секции. На уровне моей груди стоял какой-то аппарат – плохо было видно, что за штука. А выше оказались выдвижные ящики вроде ящиков библиотечного каталога, только побольше. На одном было написано: «ПЕРЕПИСКА». На другом – «АРХИВ 2-й ИБР». На третьем – «ЭТНОГРАФИЯ, ПОЛИТИКА, ИСТОРИЯ, ВОЕННОЕ ДЕЛО» И на четвертом, последнем – «КИНО-И ФОТОМАТЕРИАЛЫ, КАССЕТЫ».

Поколебавшись, я потянул к себе «архив». Там оказались туго прошнурованные и застегнутые на ремни кожаные папки, помеченные цветовыми кодами – трехцветными квадратами. Возиться с ними мне не захотелось, и я вытащил третий ящик. Он внутри был поделен на секции, в каждой из которых лежали скрепленные степлером стопки листов – или растрепанные блокноты разного формата. Я схватил один – толстый, но размером не больше ладони. Желтоватые плотные страницы оказались сплошь исписаны… но не по-русски, не по-английски, даже не по-французски, а значками, в которых я узнал глаголицу![6]

Это не лезло уже ни в какие ворота. Какой человек в здравом уме и твердой памяти станет писать мертвой азбукой?!

Я сунулся в четвертый ящик. Тут лежали магнитофонные кассеты – вернее, бобины к катушечнику – пакеты из плотной черной бумаги – скорее всего, тоже фотки – и жестяные коробки с кинопленкой, подписанные тоже глаголицей.

Я не помнил, чтобы видел в доме проектор или катушечный магнитофон. Можно поискать, но… Не вполне уверенно я потянул первый ящик, коленом задвинув остальные.

Тут лежали в основном письма. Их читать я бы не стал ни за что. Можете смеяться – считаю, что это непорядочно. Но вместе с письмами лежали два больших блокнота в зеленых обложках. Я достал один.

Он распух, потому что страницы скоробились, их покрывали разноцветные пятна, часть строк расплылась, обложка-картонка отслоилась от дерматинового верха… Чернильные строчки мешались с другими – написанными карандашами разных цветов, да и чернила были разноцветные. Стоя около шкафа, я наугад перелистал несколько страниц, наткнулся на красную строчку, яркую, как солнце морозным утром:

ЛУЧШЕ ТВОРИТЬ ЗЛО, ЧЕМ НЕ ЗАМЕЧАТЬ ЕГО.

А ниже чуть вкось шли строчки стихотворения, написанного уже карандашом:[7]

На перекрестке будущих дорог
Последний раз вглядись в родные дали.
Войны мы не хотели, видит бог!
Но в этом мире мира нам не дали…

Их гуманизм – во лжи, крови, грязи,
В смертях детей они в паленой коже…
Не бойся в бой и мира не проси,
Когда враги его тебе предложат.

Все сбудется, покуда ты и я
Еще живем и в самой верной силе.
Сражается вокруг земля твоя,
А вдалеке живет моя Россия.

17 мая 1967 года (травень 65-го года Беды)

Во рту у меня пересохло, я плотно сжал блокнот, словно боялся, что его у меня вырвут. Странное ощущение возникло – как перед походом, когда ждешь начала, первого шага и знаешь, что будет здорово, и это «здорово» надолго. Я еще раз перечитал – не строчки, нет. Странную двойную дату.

Чушь, чепуха. Дед точно был сумасшедший. Я листнул блокнот.

Завтра дежурить мне.
Сидеть в прохладной пещерной тьме
И деревяшку ножом строгать,
Слушать, как стонут под пыткой во сне,
Идут в контратаку и кличут мать…

И еще:

Я еще не вернулся.
Я пока еще там.
Я ползу третьи сутки
По морозным лесам.
Я ползу. И за мною
Алый тянется след.
Полон снегом и болью
Каждый проклятый метр…

И еще:

Добрая, красивая страна —
Храбрые, доверчивые люди —
Снова криком заходиться будет,
Палачам грифоньим отдана…

Там было еще много их – стихов, написанных в 60-х, 70-х, 80-х и 90-х годах прошлого века. Не всегда понятных. Я не очень люблю стихи как стихи. Я и эти читал с пятого на десятое. Но почему-то у меня возникало странное ощущение – мой дед не сумасшедший. Он…

Я повернулся, отложив блокнот. Дед, стоящий у стены крепости со странным названием Крентана, смотрел на меня с черно-белого снимка. И – неожиданно для себя – я спросил:

– Дед, ты кто? А?

* * *

«„Верность – это ограниченность со знаком плюс", – сказал он, прежде чем мы его расстреляли. Я не уверен в себе, а это плохо. Может быть, это потому, что я всегда привык чувствовать за собою мощь своей страны – и в фашистском тылу, и в джунглях Индокитая, и в Египте. Здесь этого нет».

Я отложил второй блокнот. За окнами было темно, но меня это мало колебало. Второй блокнот оказался чем-то вроде дневника. «Вроде», – потому что тут не было хронологического изложения событий, имен тоже почти не встречалось, да и самих событий не было как таковых. Дед – аккуратным, очень разборчивым почерком – излагал обрывки своих мыслей, записанные на какой-то войне. Я не мог понять – какой, и это раздражало и злило.

Я не нашел ключей от сейфа. Магнитофона и проектора – тоже, а фотографии в пакетах оказались почти такими же, как на стенах. Они ничего не проясняли, только больше запутывали. «Архив» писался глаголицей – какие-то сводки, ведомости, рапорты… Я вспотел как мышь. Я завалил стол этими бумагами и весь день рылся в них в поисках ответов, не ощущая голода и не отвлекаясь даже на туалет, хотя временами казалось, что сейчас лопну. Телефоны, кажется, не звонили. И никто больше не приходил. Слава богу – сейчас я бы, наверное, спустил всех собак на того, кто отвлек бы меня от «работы с документами», как любили говорить про того, кто именовал себя нашим президентом еще недавно.

Одно было ясно: выйдя в отставку в 65-м, дед почти сразу ввязался в какую-то войну, в которой активно участвовал (с перерывами, правда) до середины 70-х. А до последнего времени помогал одной из воюющих сторон пассивно.

А вот другое неясно совсем.

Да где же гола эта чертова бесконечная война?!

У меня еще пару раз возникло опасение, что дед просто спятил и тщательно придумал себе «виртуальную реальность» – я про такие случаи слышал. Но потом опасения таяли. И дело даже не в эмоциях каких-то. Уж слишком огромной была проделанная фальсификация. Просто не под силу одному человеку даже с современной техникой.

«Странно, но эта штука стопроцентно сделана в начале века в России! Конечно, две трети деталей с тех пор поменялись, но базовые узлы прежние и помечены клеймом Сестрорецкого Императорского Оружейного Завода! Совершенно необъяснимая вещь… Интересно было бы узнать, сколько их вообще и где они находятся. Пока совершенно точно можно сказать – эта, в Трех Дубах – не единственная…»

Я снова пролистал и отложил блокнот, даже зашипев от досады. Хрень какая-то непонятная. Все равно как разговаривать на совершенно неизвестную тебе тему – вроде все слова у собеседника понимаешь, а смысла в них нет.

Подойдя к шкафу, я потянул на себя центральную полку – с непонятным агрегатом – в слабой надежде, что эта штука поможет разобраться.

Полка выдвинулась легко и плавно. Я отшатнулся – откуда-то сбоку, словно гигантская пружина, выскочила и замерла в приподнятом положении странная антенна, похожая на две спирали, противоестественным каким-то образом скрученные друг вокруг друга. В их глубине прятался длинный прямой штырь.

Опасливо покосившись на эту конструкцию, я посмотрел на то, что стояло передо мною. И озадаченно заморгал.

Передо мной стоял древний, как библейский пророк, радиоприемник «Урал». Ламповый. С посеревшей сеткой динамика. С красной стрелочкой, бегающей по шкале с названиями городов в такт вращению ребристой ручки.

«Хариан». «Крентана». «Скейван». И еще – много других названий на шкале. Названий, которым я не мог найти аналогии ни в одной географии – ни в политической, ни в экономической. НИ В КА-КОЙ.

Я покрутил ручку. С еле слышным гудением стрелочка пробежала шкалу, уперлась в край. Я ткнул кнопку «СЕТЬ» – упруго щелкнуло, шкала озарилась тускло-желтым светом. Я нажал «ВКЛ.» – из невидимого, но мощного динамика понеслись шумы, от которых мне всегда вспоминались стивенкинговские лангольеры.

Осторожно, словно ручка успела раскалиться, я повел стрелочку по шкале с непонятными названиями, которых – я мог поклясться! – не имелось ни на одной карте Земли.

Хариан передавал музыку. Настолько обычную, что я изумился до предела – знакомый шум, как говорится, «заводной», за которым почти не слышно было слов. Впрочем, это расстраивало – писклявенький девичий голосишко что-то вопил о том, что ей плевать, что он ушел, потому что таких на ее жизненном пути было, есть и будет… ну и т. д. Для меня слушающие такие песни стояли по уровню развития повыше моллюска рапана, но пониже хорошей лошади… однако, как я уже сказал, музыка и слова были настолько обычными, что я решил – принимаю «Русское радио» или еще какую-то знакомую станцию.

Я повернул рукоятку. Город (или что?) Наарт передавал проповедь. Тоже самую обычную, я даже вслушиваться не стал, потому что слышал эти слова и по телевизору, и по радио, и вживую – красивый голос, убедительный и мягко-напористый, проникающий аж в подсознание…

С досады (а что я, собственно, ожидал услышать-то?!), я проскочил несколько пунктов – и вдруг краем уха уловил чужой язык. Я вернул стрелочку, пошарил в эфире…

– …Вейтан вейх гартс. Аль навис. Хайусен? Хайусен? – спрашивал металлический голос. – Родйан, свара, свара… Вейтан руст. Хайусен! – в голосе отчетливо прозвучало раздражение.

Голос еще что-то повторял – то монотонно, то со все большим раздражением… Язык был совершенно незнакомым. Или нет… Я знал английский и французский достаточно хорошо, чтобы понимать разговорную речь. В языке, звучащем в эфире, было что-то общее с ними обоими и, как ни странно, – с русским. Что-то неуловимое, неясное, но – общее.

Долго, как завороженный, я стоял перед приемником и слушал чужую речь. Потом снова повернул ручку, провел до конца шкалы, нигде не задерживаясь. В приемнике скреблись обрывки передач – хотели вылезти, сердились, что их не выпускают. Я не вслушивался. Меня заинтересовал переключатель волн.

Тут не было обычных УКВ, ДВ, СВ и прочих. Приемник стоял на обозначении «верхняя волна» – так и было написано под кнопкой, нажатой, наверное, еще дедом. Но была еще одна – с надписью «дно». Так и было написано – дно. Помедлив, я нажал эту кнопку.

Эфир почти полностью молчал. Не было даже шумов, только по временам за секунду, не больше, проскакивали какие-то разряды. Уже у самого конца шкалы я наткнулся на связную речь – и вздрогнул, так неожиданно и громко она звучала.

Молодой голос по-русски, как и почти все предыдущие на верхних волнах, устало говорил, обращаясь к какому-то собеседнику:

– …Лучший выход. Они настолько сильнее нас, что позволяют себе глупость нас не замечать. Мы же себе такой роскоши, как глупость, позволить не можем.

– Я вас выслушал, – ответил ему густой, булькающий бас. – Жила?

– Я не буду здесь говорить, – раздался третий голос. – Хватит с меня и того, что…

Волна вдруг стремительно куда-то поплыла, я зашарил в эфире – и потерял ее совсем. С досады я хватил кулаком по приемнику, почти отпрыгнул от шкафа и, подойдя к окну, распахнул его.

Летняя ночь была теплой и звездной, как небо в планетарии. Глядя туда, вверх, я неожиданно вспомнил, как отличить звезду от планеты: мерцает – значит, звезда, горит ровно – планета… Кто же мне это говорил?

Через плечо я посмотрел на приемник, чья шкала по-прежнему горела ровным, мутноватым светом. Оставив окно открытым, я вернулся к столу, снова листнул блокнот. Наткнулся на слова, где дед говорил о своей жене – о моей бабушке.

«Последними ее словами были: „Это ты виноват!" Я много думал над этим. Это – правда. Я испортил ей жизнь. Всю жизнь она любила меня и ждала меня, а я таскал ее за собой по гарнизонам, я заставлял ее месяцами ждать писем или звонков в нечеловеческом напряжении. Сын наш родился поздно, и это мое упрямство поставило между им и мною стену, от которой больше всего страдала она. Но… если бы она могла увидеть… Даже ради любви к ней я не мог отказаться от участия в этом. Тот, кто не борется со злом, становится крестным отцом зла, потому что дает ему второе рождение».

Я отбросил блокнот. Ответ насчет природы дедовых странностей лежал на поверхности. Хороший, все объясняющий ответ.

Года три назад я бы принял его с восторженным повизгиваньем. Я тогда обожал читать Крапивина, хотя отец что-то и хмыкал насчет «вечно молодого интеллигентика». Потом Крапивин меня достал – бесконечным повторением сюжетов, эпитетов и портретов героев. Книжки его до сих пор стоят у меня на полках… но речь не об этом. Вот ТОГДА я бы радостно уцепился за версию, что мой дед умел связываться с параллельными пространствами. Или с иными планетами.

НО ВЕДЬ ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!!

Или… может?..

* * *

В доме было полно народу. Все ходили, что-то таскали, перекликались, а я как дурак лежал в своей спальне под простыней и понимал, что совершенно неуместен в этом доме. Двое бородатых мужиков – в точности с фотографий в дедовом кабинете! – сняв со стола компьютер, принялись устанавливать на его место полевую рацию. Задребезжал вызов…

Я проснулся в полусвесившемся с кровати состоянии – головой почти на ковре. Она (голова) дико болела. Во рту стоял омерзительный вкус позднего пробуждения, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, где я нахожусь и что звонок надрывается не у меня в голове, а в телефоне, стоявшем на шкафу.

Я упал с кровати окончательно. Потряхивая головой и издавая противоестественные звуки, которые должны были обозначать, как мне плохо, я с трудом принял вертикальное положение (голова закружилась, я вцепился в шкаф, как в спасательный круг) и снял трубку:

– Да?

– Олег, ты? – голос отца.

– Я, а что случилось?! – почему-то забеспокоился я.

– Да ничего, – спокойно ответил отец, – просто звоню узнать, как ты там. Вадим с тобой?

– Да, – неизвестно зачем соврал я.

– Поздно легли?

– Вроде того… – Я покосился на часы. Ужас!!! Первый час!!! Правда, я лег в седьмом часу утра… – Так чего звонишь-то?

– Ничего, – повторил отец. – Все в порядке?

– В полном, – подтвердил я. Если бы еще голова так не болела…

– Ну ладно, не скучай. Завтра утром приедем, – информировал он меня и отключился.

…После холодного душа голова прошла, и я, стоя на пороге ванной и ожесточенно вытираясь полотенцем, вдруг понял, что хочу есть. Очень хочу, что не удивительно – вчера-то я весь день проголодал!

Я уже почти вошел в кухню, держа в руке почти свежие трусы – но остановился. Прислушался.

На меня упала тишина. Огромная и бесконечная. Я стоял и слушал ее, глядя, как медленно и плавно ползет вдоль стены по полу косой солнечный четырехугольник с танцующей над ним пылью.

Был яркий солнечный день. И тишина в пустом доме – такая, что распадалась на несуществующие, осторожные звуки.

Нервы. Это просто нервы, нервы, нервы, новое место… Постукивает в тишине беда не беда, а так, что-то напряженное и странное, хрустят осколки разбитого спокойствия под чьими-то шагами. Тяжело ступает неизвестность, подходит ближе, ближе, останавливается за плечом. Стоит и смотрит спокойным, пристальным взглядом. Если обернуться – можно увидеть ее лицо со знакомыми чертами… Чьими? Деда? Вчерашнего посетителя? Людей с фотографий в кабинете?!

Весь в поту, я обернулся, чтобы увидеть пустой коридор, лестницу наверх, дверь ванной.

– Это все бред, – громко сказал я в пустоту.

А ведь уезжать надо. Не есть садиться, а подняться к себе, одеться, сунуть в карман деньги, ключи, запереть этот дом – и на станцию. И больше никогда – НИКОГДА!!! – не оставаться тут одному.

Потому что если я не уеду, случится что-то… что-то страшное. Вот прямо сейчас. Не ночью, а днем, днем…

Это не я. Это дедовы дела, дедовы счеты, а он мертв. Я тут ни при чем. Не трогайте меня!!!

– Не трогайте меня!!!

Я вдруг понял, что бормочу это вслух. Мне неожиданно стало стыдно до жара в щеках, и я, заставив себя перевести дыхание, громко спросил:

– Олег, ты здесь? – после чего сам себе ответил: – Здесь.

Этому дурацкому на первый взгляд фокусу обучил меня наш Игорь Степанович, тренер по фехтованию. Помогает, надо сказать – и на этот раз беспричинный страх начал откатываться прочь, как почти зримая волна. Конечно, это я сам себя накачал. Нет, клык даю, дед занимался какими-то странными вещами, но это совсем не значит, что на меня немедленно должны обрушиться тридцать три несчастья. Я влез наконец в трусы и отправился на кухню – инспектировать холодильник.

Тишина в доме меня больше не пугала.

* * *

До вечера я успел привести в порядок тот бардак, который устроил в дедовом кабинете, а потом, прихватив удочку, отправился через заднюю дверь и по тропинке к реке, протекавшей внизу сада, разбитого на склоне холма. Но переключиться мне не удалось – может, еще и поэтому рыба не клевала, совершенно игнорировала мою удочку. В конце концов я просто положил дурной кусок пластика на берег и устроился поудобнее, обхватив руками коленки да отмахиваясь по временам от комарья.

На воде колебалась дорожка света от полной луны. Комарье над этой блестящей зубчатой лесенкой толклось темным облачком, и я вспомнил, что это означает наступающий теплый день. Потом ниже по течению плеснула рыба, я досадливо поежился, но тут же снова застыл – уж очень тихой и красивой была ночь возле реки. Где-то за деревьями, наверху, еще догорал закат, но тут темнота полностью вступила в свои права.

Над рекой, приплясывая в воздухе, пронеслись несколько летучих мышей, я услышал писк и словно очнулся. Комары успели-таки нагрызть мне руки, и я, подхватив удочку, зашагал сквозь черную тишину сада вверх, к дому.

На берегу я чувствовал себя вполне комфортно. А вот в саду стало вновь жутковато – не по себе идти мимо темных силуэтов деревьев. Луна еле просвечивала сквозь кроны, от полос ее бледного света, рассекавших темноту, та казалась только непроглядней под кустами и деревьями. Я специально не ускорял шаги, чтобы не дать страху разрастись – вполне обычному страху перед ночной темнотой; казалось, что кто-то смотрит в спину тяжелым, неприятным взглядом. С таким страхом я научился справляться еще в первых турпоходах.

На верхней ступеньке я остановился, посмотрел через плечо в сад, в его темную пустоту. Взглянул и вошел в дом.

Вчерашние страхи меня оставили совсем. Убрав удочку в чуланчик, уже приспособленный отцом под рыбачье-охотничье снаряжение, я решил, что поднимусь наверх и еще раз поищу ключ от сейфа. Дедова тайна не давала мне покоя… а вам, спрашиваю, дала бы?! Конечно, можно просто отвернуться, зажать уши и сделать вид, что ничего не происходило. А на дверь мансарды повесить новый замок – побольше и попрочнее, если удастся такой найти. Но мне было слишком интересно, чтобы отказаться от поисков разгадки.

Собственно, отмечу еще раз, разгадку я знал. Просто слишком уж дикой она была, чтобы вот так сразу поверить, не попытавшись найти еще доказательства. Не знал я другого – что мне делать ВООБЩЕ с этой разгадкой. От предчувствия какой-то опасности временами дрожь пробегала по телу, честно. А еще от самой мысли, что такое – возможно наяву, в жизни, а не в книге. Вернее всего будет посоветоваться с отцом… но не раньше, чем я сам – САМ – распотрошу эту «тайну загородного особняка».

Размышляя так, я проник в коридор между черным и парадным ходом. Свет тут не горел, в стеклянных окошках по обе стороны парадной двери я видел тропинку между деревьев, ведущую к воротам. Луна ее здорово освещала… Тропинка местами искрилась – посверкивали крупинки кварца в песке.

У меня все-таки хорошо развито шестое чувство. Это генетическое, наверное – от отца, да и от того же деда. Я уже совсем собрался подняться наверх, но почему-то медлил, не уходил, а потом – неожиданно для себя! – подошел к двери и, распахнув ее, на два шага вышел в ночь. Прислушался.

И – в который уже раз здесь! – поразился тишине.

Ночью не бывает так испуганно-тихо – разве что перед грозой, но небо над головой висело ясное, чистое. И все-таки тишина стояла гробовая. Поеживаясь, я внимательно осмотрелся, стараясь дышать потише и в душе удивляясь, почему все еще не вернулся в дом.

А потом темнота впереди шевельнулась. Метрах в десяти от меня, около кустов крыжовника, у самых корней, я увидел движение – словно что-то большое и тяжелое поднималось с земли.

Я не заорал только потому, что язык прикипел к небу, и у меня получилось выдавить лишь еле слышное сипение. Меня вообще парализовало, и какой-то частью мозга – еще работавшей! – я понял, почему так легко со своими жертвами – часто здоровыми, крепкими парнями и девчонками – расправляются разные там маньяки. Потому что это парализует – сознание и зрелище того, как в обычном, привычном тебе, понятном мире происходит что-то ужасное и противоестественное. Ко мне – почти пятнадцатилетнему, спортсмену, совсем не трусу – можно было сейчас подходить и делать со мной все, что угодно. Я покорно и тупо смотрел на оживший кусок темноты, похожий на Тварь из легуиновского «Волшебника Земноморья», ожидая, что же он предпримет в моем отношении – хотя до двери за спиной было шаг шагнуть.

Потом я услышал самый обычный человеческий стон. Негромкий, еле слышный – будто ветер что-то прошептал в ветвях… только ветра-то не было.

Стон повторился – в такт жутковатому подергиванию тени. Я вздрогнул – гипнотическое наваждение пропало. Пьяный, что ли? Или, может, раненый – машиной на дороге подшибло?.. Да нет, незачем ему на участок ползти. Да и ворота раненый не откроет. Точно, пьяный – не соображает, куда занесло, и ноги дальше не идут.

В тот момент я не подумал, что и пьяный ворота не откроет, не сможет…

Пьяных я не любил. Отец не пил почти совсем; вид шатающегося, идиотски выглядящего человека вызывал у меня брезгливое отвращение. Позволять такому валяться в саду у меня не было никакого желания – я решительно пошел по дорожке к лежащему, на ходу говоря:

– Какого черта вас сюда принесло? Ну-ка…

Лежащий человек – теперь я хорошо видел, что это именно человек, рослый и крепкий, – вдруг тяжело перевернулся на спину и прохрипел голосом, выдававшим страшную боль, но с голосом пьяного не имевшим ничего общего:

– Помоги, мальчик…

Я остолбенел вторично, но теперь – от изумления. Луна осветила лицо вчерашнего посетителя. Только теперь оно было искажено невероятной гримасой то ли боли, то ли напряжения. Роскошные усы превратились в липкие черные сосульки – кровь, темная и густая, вязко текла из пролома на месте левого глаза; казалось, там шевелится что-то живое.

Я очень хотел отвести взгляд от этого лица, но не мог, лишь мельком заметив, что правый бок мужчины тоже окровавлен, куртка там разодрана в мокрые, лоснящиеся клочья, а под кустами тянется примятый, почти сплошь помеченный кровью след – там он полз, пока не потерял силы окончательно.

– Что с вами? – выдавил я, чувствуя, что меня сейчас начнет тошнить. – Кто вас так?

– Времени нет… – Он тихо кашлянул и задышал, как дышит на жаре большая собака. – Скорее…

– Я сейчас вызову «скорую»! – опомнился я, но рука раненого с неожиданной быстротой перехватила меня за штанину джинсов. – Вы чего, я же помочь вам хочу…

– Молчи, слушай, если хочешь помочь… – Он кашлянул снова, и изо рта выплеснулась кровавая струйка. – Это я виноват. Меня выследили. Наверное, кто-то нас предал. Они шли сразу за мной и сейчас будут здесь… я чудом опередил их, они думали, что я мертв. Да я и правда мертв.

– Кто «они»? – холодея, спросил я, подумав почему-то о конкурентах отца, хотя среди них не было настолько серьезных. – Вы о ком?! Вы кто?!

– Тише… – Он отпустил штанину – вернее, его рука просто соскользнула и бесшумно упала на траву, я дернулся, чтобы бежать, но почему-то остался на месте, слушая, как страшно он дышит. – Мальчик, я друг твоего деда. Мы никогда не виделись, но там, откуда я родом, его имя помнят, как имя героя… поэтому я говорю, что я его друг… Они идут сюда, потому что думают – твой дед жив. Им надо его убить. Спрячься, мальчик. Не в доме. Они скоро уйдут. Вот… это…

Он неловко полез левой рукой под куртку, пошарил, скалясь – словно беззвучно смеялся. Я следил за ним. «Бе-ги, бе-ги, бе-ги…» – выстукивала у меня в висках кровь. Вместо этого я ждал.

– Вот, – повторил он и протянул мне на ладони что-то, похожее на сотовый. – Нефиксированный… настраивается на любой канал… им не должен достаться. Бери и уходи. Если случится чудо… с тобой свяжутся наши… скажи им… Немой…

Рука с приборчиком упала. Больше ничего не изменилось – лишь луна, светившая в глазах раненого, заполнила их целиком, лишив собственного выражения. Там больше не было ни боли, ни страдания… ничего. Только красивое и холодное серебристое сияние.

И я понял – странный и страшный ночной гость умер.

Нагнувшись, я поднял «сотовый», выскользнувший из его руки на песок. Антенны у него не было – всю поверхность занимали шесть плотных рядов по пять квадратных кнопок в каждом, помеченных странными символами, не похожими ни на цифры, ни на буквы – во всяком случае, знакомые мне. Скорее, это были просто рисунки. Как это… а, вспомнил – пиктограммы! Но самым странным был значок, расположенный не на кнопке, а на верхнем торце прибора.

Миниатюрная, изящная серебряная свастика.

Толком удивиться этому я не успел. Мое счастье, что, рассматривая прибор, я боковым зрением все время видел тропинку. И заметил две словно бы плывущие над землей фигуры раньше, чем они заметили меня – неподвижного.

На самом деле они, конечно, не плыли над землей, а шли – просто очень ровным, размеренным шагом, плечо в плечо, неспешно и уверенно. Луна светила им в спины, и я не видел лиц. Двое рослых мужчин в одинаковых – то ли белых, то ли светло-серых – костюмах.

Пригнувшись, я метнулся к дому, в два прыжка оказался в коридоре и, стараясь не дышать, закрыл дверь на засов. Затравленно осмотрелся и бросился к висящему на стене телефону, мысленно благодаря отца за то, что он не поскупился установить несколько аппаратов.

В дверь постучали. Потом раздался звонок – такой резкий и неожиданный, что я чуть по правде не обдул джинсы. Потом снова стук – уже не вежливый и короткий, а несколько сильных ударов кулаком. Не сводя глаз с двери, я наощупь пытался попасть в кнопки аппарата.

«„Отворить именем Мордора!"… После второго удара дверь рухнула вся – вместе с крюками, запорами и цепочками…» Ой, мамочка! Сведя коленки, чтобы унять сильнейшие позывы, не отпускавшие меня, я наконец набрал спасительный 02. Телефон пискнул и… равнодушно «сбросил» номер! Я набрал снова, снова, снова… Все три раза – сброс.

Хана.

Сейчас меня убьют.

Только бы быстро, сразу.

Удары повторялись с размеренной неотвратимостью, но все-таки вокруг была не сказка, и дверь – добротная, мощная! – выдерживала. Обливаясь потом, противным и липким, я набрал номер квартиры родителей – и потерял еще полминуты, выслушивая длительные гудки. Никого нет дома.

Колотить в дверь неожиданно перестали. Я замер, прижимая к уху пищащую телефонную трубку. Ушли?! В доме было полно оружия, но я даже не подумал о нем – стоял, как истукан, и слушал, слушал… пока не услышал за дверью два тихих голоса, говоривших явно не по-русски! Я не мог понять, по-каковски…

Да. Да, это был ТОТ ЯЗЫК. Который я слышал вчера вечером в «Урале».

Вот так. Пришли за дедом, а убьют меня.

Деревянным пальцем я набрал 3-59-66 – телефон Вадима. Не знаю, зачем. Может быть, подсознательно – из-за чувства вины перед ним, в этой ерунде любят копаться психоаналитики в штатовских фильмах.

– Да? – прозвучал в трубке хорошо знакомый голос Вадима.

– Вадим, ты?! – заорал я.

И Вадим холодно переспросил:

– Да, кто это?

– Вадим, это я, я, Олег, – зашептал я, но было уже поздно – удары в дверь возобновились с невероятным ожесточением.

– Олег?! – Я уловил в голосе друга вспыхнувшую радость. – Ты с Эльдорадо звонишь, что ли?

– Да! – снова крикнул я, потому что уже не имело значения, услышат меня за дверью или нет – они знали, что я здесь и что я звоню по телефону. – Вадим, я тут один! Двое ломятся в дом, слышишь?! Звони в ментовку, скорее!

Он ни на секунду не подумал, что я валяю дурака. Понимаете?! Ни на секунду. И сразу разобрался в моих нечленораздельных выкриках.

– Сейчас! – услышал я его крик.

С визжащим хрустом рухнуло стекло слева от двери. Внутрь просунулась рука – я увидел вздернувшийся рукав костюма, призрачную белизну рубашки и блеск больших часов на запястье – рука шарила по двери в поисках щеколды. Хрен тебе, сука, кто бы ты ни был – засов с защелкой, без ключа не откроешь…

– Олег! Убегай из дома! Или запрись, я звоню! Продержись, слышишь?!

Где-то в глубине первого этажа с треском вылетела рама, долго сыпалось разбитое стекло. Поняв, что это значит, я похолодел и неожиданно спокойно сказал в трубку:

– Поздно. Они уже в доме.

Я аккуратно повесил трубку на место. И понял неожиданно, что аппарат висит… рядом с дверью черного хода! А за ней – ночной сад, река… спасение!

Я рванул дверь. Заперто! Ах, да… Сквозь открытую дверь в комнаты я заметил краем глаза человеческую фигуру – кто-то стоял через комнату от меня, озираясь и прислушиваясь. Я повернул ручку замка – щелчок! Он утонул в грохоте слетевшей с петель двери за моей спиной.

– Штайс! – крикнул вломившийся в коридор человек.

Это было ужасно – нас разделяли три шага, протянутая рука почти касалась моего плеча. Не выдержав, я вскрикнул от дикого страха – к счастью, не цепенящего. Наоборот – в меня словно поддали энергии. Ночные гости рванулись ко мне оба сразу. Распахнув дверь, я ударил одного – того, который выскочил из комнат – ее створкой (ударил хорошо, крепко, потому что он даже не закричал – молча опрокинулся на пол). Второй схватил меня за плечо – пальцы скользнули по рубашке, я присел и с низкого старта метнулся в дверной проем, в темноту.

«Тв! Тв! Тв!» – странные звуки послышались сзади, но только когда над моей головой что-то свистнуло, я понял, что в меня стреляют из пистолета с глушителем. И это, как ни странно, вызвало настоящее облегчение! Почему? Да очень просто – все это время я в глубине души больше всего боялся, что пришельцы – НЕ ЛЮДИ. Вообще не люди, а… ну, кто-то еще. Пистолет – это другое дело…

…Никогда не бегайте по ночам в плохо знакомом месте. Я споткнулся о корень. И упал. Не просто упал – грохнулся на живот так, что внутри все словно замерло, ссохлось. Дышать не получалось. Двигаться не получалось. Можно было только смотреть, как ко мне бежит, а потом – идет, уже неспешно и спокойно, один из нападавших.

Он остановился в пяти шагах. Да, самый обычный человек – я слышал, как он взволнованно дышит и мог рассмотреть, хотя и неясно, лицо – тоже абсолютно обычное. А в руке он держал пистолет с несуразным надульником глушителя. Большой пистолет, вороненый – лунный свет на нем становился черным. Несуразно звучит, но это так…

– Не убивайте, – попросил я. И нажал в кармане джинсов кнопку «мобильника». Первую попавшуюся – с отчаянья, потому что не знал, что мне еще сделать.

Ничего не произошло.

– ЭнТэ, – вдруг сказал человек. – Дай сюда ЭнТэ.

Он говорил по-русски совершенно правильно и столь же совершенно безжизненно, как робот в дурацком старом фильме.

– Что? – пискнул я. Пискнул, больше имитируя страх. Нет, я боялся – я ОЧЕНЬ боялся. Но не безрассудно. Мозг работал изо всех сил. Мне не хотелось умирать. Я нажал на другую кнопку.

Ничего. А чего я ожидаю-то? Надо сейчас бросить ему эту штуку, а самому – в кусты. Только встать сначала.

– То, что у тебя в кармане, – ровно сказал он.

– У меня нет ничего, дяденька. – хныкнул я, возясь на земле и понемногу поднимаясь.

Ствол пистолета переместился – теперь он смотрел мне между ног.

– ЭнТэ, – повторил человек. – Я могу сам забрать его у тебя. У мертвого. Лучше отдай.

– Это? – Я достал «мобильник», словно бы невзначай нажав еще одну кнопку.

Ничего!

– Они не работают. – Человек улыбнулся, что совершенно не вязалось с его равнодушным тоном. – Мы уничтожили все машины. Вчера захватили последнюю – мы вернемся, и ее уничтожат тоже. Даже ЭнТэ тебе не поможет. Давай его сюда и убирайся.

Я не понимал, о чем он говорит. Человек, которого они с напарником убили, был другом моего деда. И он не хотел, чтобы эта штука попала в руки к этим двоим.

Девять из десяти пацанов на моем месте отдали бы «мобильник». Десятый – особо заядлый «тормоз». Как я.

– Возьмите. – Я переложил мобильник в левую и, весь трясясь, сделал шаг к человеку с пистолетом. – Возьмите, мне не надо, – еще шаг. – Только не трогайте меня, не стреляйте, дяденька…

Третий шаг.

Скорее всего, он бы меня и в самом деле не тронул. Я потом десятки раз думал об этом, обсасывая ситуацию со всех сторон – незачем ему было меня трогать. Но он сделал шаг навстречу, протягивая руку – и пистолет его уже смотрел в землю.

Вот тогда я выдал ему по полной. Свинг в левую скулу – отработанный, поставленный. Человек был на пятнадцать-двадцать килограммов тяжелее меня, но… Короче, отец мог бы мною гордиться. Убийца рухнул, как манекен, – полностью вышел из строя на какое-то время.

Но к нам уже бежал второй, которого я уложил дверью. В поднятой руке – пистолет, снова пистолет… В отчаянье я надавил на еще одну кнопку.

Когда багровое пламя брызнуло в глаза, я подумал с тоской, что все-таки убит. И перестал воспринимать что-либо вообще.

ИСТОРИЯ I

СТРАЖА ГОРНЫХ ГРАНИЦ

Убежал

Я из дома -

Бродил по сказочным мирам…

Группа «Hi-Fi»

Солдат в пятнистом мешковатом маскхалате и глубокой каске, с фаустпатроном на плече и мужественным лицом целился в Олега. За плечом солдата стоял рабочий – усатый, в спецовке, с винтовкой в руках. На винтовке был примкнут кинжальный штык, хорошо знакомый по фильмам о Великой Отечественной.

Ни солдат, ни рабочий не двигались. И все-таки прошло некоторое время, прежде чем Олег начал понимать, что видит перед собой большой яркий плакат. Точно – плакат. И что-то написано внизу наискось – по немецки, кажется, колючими готическими буквами…

Лежать на бетоне было холодно. Да, под Олегом был бетонный пол – серый, щербатый и неожиданно чистый. Откуда-то по полу поддувал ветерок. И потолок наверху был бетонный.

И бетонной казалась тишина вокруг. Полная. Абсолютная. Глухая.

Олег вспомнил, что с ним произошло, сразу. И сел, стиснув зубы от ужаса.

Ничего. Никого. Никто не бросался на него, не грозил пистолетом, не требовал что-то отдать… Первое, что пришло ему в голову, – оглушили и бросили в какой-то подвал. Но на подвал под домом – уже исследованный Олегом – это ничуть не походило. А в следующий момент Олег увидел ту машинку, похожую на пульт, – она лежала у самой его головы.

Впрочем, она заняла внимание мальчишки на какую-то секунду, потому что, обернувшись, Олег увидел остальную часть подвала.

Он сидел на полу совсем рядом с высокой – метра два-три – и широкой – грузовику пройти – аркой, увитой проводами. Тут и там из гнезд торчали радиолампы. На арку чуть сбоку было направлено нечто, вызвавшее у Олега ассоциации с боевым лазером из фантастического фильма начала 80-х годов. Все вместе это напоминало создание излюбленного персонажа Голливуда – сумасшедшего ученого, который на дому громоздит машины времени и преобразователи материи.

Неясная, но беспокоящая мысль скользнула по краю сознания Олега. Он нахмурился, рассматривая машину, но поймать мысль не успел. Тем более что за «лазером» виднелся пульт с тремя высокими креслами возле него. На пульте одиноко и ритмично мигал зеленый светодиод.

Олег поднялся, машинально отряхивая сзади джинсы. Куда же его упрятали? Он прислушался – было тихо. Свет лился из двух узких окон под потолком, забранных мутными стеклоблоками, – даже если научиться прыгать на три метра в высоту и зависать в воздухе, все равно ничего не разглядишь. Олег подошел ближе к арке, присмотрелся… Вблизи она производила впечатление вещи, которую сделали очень давно и с тех много раз подновляли, заменяя целые узлы. Сама же основа была выполнена из чугуна! Точно – из чугуна, если Олег хоть что-то в этом понимал.

Сбоку арки, на шероховатой поверхности, была гравирована длинная надпись. Мальчишка подошел ближе, нагнулся, упираясь ладонями в колени…

СЕСТРОРЕЦКІЙ ИМПЕРАТОРСКІЙ

ОРУЖЕЙНЫЙ ЗАВОДЪ

Лампы в арке были не только русские, но и немецкие – по крайней мере, так можно было понять по надписям. Протиснувшись между аркой и «лазером» (на нем надписей не было – ну, видимых, во всяком случае!), Олег осторожно подошел к пульту, на самом видном месте которого красовался ширококрылый орел со свастикой в когтях и хорошо читаемая даже без знания немецкого языка надпись: «Сталелитейный завод Круппа». Однако, на чугунной же основе пульта Олег еще издалека заметил все то же – Сестрорецкий и так далее. Снова что-то такое шевельнулось… и опять Олег не успел поймать мысль за хвостик, потому что мысль эта сбилась, а сам Олег вцепился обеими руками в спинку кресла, к которому подошел.

Из второго – среднего – кресла ему улыбался скелет. Именно его жуткую улыбку Олег заметил в первую очередь. Но страх прошел очень быстро – Олег не относился к тем людям, которые боятся скелетов или покойников вообще, тем более что совсем недавно фактически у него на руках умер человек. Кстати, это событие в памяти словно какая-то дымка подернула, словно было это уже очень и очень давно…

Скелет был одет в старую офицерскую форму – обветшавшие китель и галифе, пыльные хромовые сапоги… Китель был без погон, его перетягивали… нет, на нем висели потрескавшиеся портупеи. Очевидно, именно форма и не давала скелету рассыпаться.

Обращенный к мальчишке правый висок скелета был пробит – аккуратная глубокая дырочка глубоко чернела на кости. И Олег сразу понял, чем была сделана эта дырочка. В глубоком кресле рядом с упавшей рукой лежал револьвер. Воронение тускло поблескивало сквозь пыль. Курок, мушка и спица бойка были вытерты до белизны.

– Елки… – прошептал Олег. Бросил быстрый взгляд на пульт. Зеленый диод мигал – спокойно и ритмично, это мигание успокаивало… но успокаиваться как раз и не следовало. Олег сунул руку в карман, достал «мобильник». В отчаянье осмотрелся – ниже орла со свастикой в металл был врезан значок:

Точно такой же значок был под одной из кнопок. И Олег был уверен – он нажал, спасаясь от ворвавшихся в его дом убийц, именно эту кнопку.

– Елки! – плачущим голосом повторил Олег и начал давить на все обозначенные кодами кнопки.

Ничего не произошло. Тогда Олег еще раз огляделся дикими глазами, сел в кресло, обхватил голову руками и застыл в полном отчаянье. Скелет с сочувствием смотрел на него.

Плакать не хотелось. Орать не хотелось. Хотелось немедленно проснуться. Сию секунду проснуться, потому что это могло быть только дурным сном. Мозаика из разрозненных кусочков сложилась – и кто-то шептал мальчишке в уши: «Романтики хотел? Хотел узнать дедову тайну? Вот она, хлебай полной ложкой. Давай-давай!»

Олег просидел так долго. Солнечный луч успел вползти с пола на стену. Своими собственными руками отправить себя в мир, о котором не знаешь ничего, кроме того, что тут воевал твой дед, что тут он снимался в обнимку с хипповыми типчиками, персонажами средневековых фильмов и эсэсовцами в полной парадной форме! СВОИМИ СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ! От равнодушия Олег перешел к острому желанию убить себя. Что будет с мамой?! Что станет с отцом?! Они вернутся, а его нет! ВООБЩЕ нет в нашем мире! Найдут труп на дорожке, разгром в доме. Станут, конечно, искать, мама будет ездить на опознания сбитых машинами, утонувших, убитых в разборках и маньяками. Будет рассматривать изуродованные, обожженные, искалеченные трупы подростков – в ужасе, в страхе узнать собственного сына… и в надежде, что хоть так прояснится его судьба… Отец будет нанимать детективов, они будут искать…

Но как найти того, кого даже и на Земле-то нет?! На другой планете… в другом измерении, вообще неизвестно где?! Они же сойдут с ума от горя и тоски, его родители, для них сам дом станет склепом, могилой…

Олег всхлипнул. Слезы сами собой капали на руки, темными звездочками оставались на бело-голубой ткани джинсов. Он не плакал уже много лет – ни от боли, ни от страха. А сейчас не смог удержаться. Да и не захотел.

Он перестал плакать только тогда, когда слезы перестали течь. Сидел – оглушенный, опустошенный, не знающий, что делать. Сидел так, пока на глаза ему не попалась дверь, спрятанная за пультом.

От внезапно вспыхнувшей надежды сердце заколотилось, как барабан в атаке! Отшвырнув кресло, Олег метнулся к двери, навалился на колесо всем телом, хотя оно шло легко – со всей силой открыть дверь и увидеть… что? Да что угодно! Помойку, свалку, заброшенный завод – только бы это был ЕГО мир! Пусть Чечня, пусть Африка какая-нибудь, Тибет – что угодно, но НА ЗЕМЛЕ, там, откуда можно вернуться домой!

Дверь отворилась медленно, но одновременно очень мягко. И на Олега хлынули звуки и краски – зелень лета, пение птиц, запахи летнего леса. Да, перед ним был самый обычный летний лес. Тесно стояли дубы, ясени, белели стволы нескольких березок… Густо разросся огромный – по пояс! – папоротник, почти исчезнувший в средней полосе России. Ярко светило над головой солнце – приземистый бетонный блок, из которого Олег вышел, стоял на большой поляне-вырубке.

Опершись руками о косяки, Олег улыбался. Улыбался глупо и счастливо. Все в порядке. Он дома. Его зафигарили в какой-то заброшенный центр в лесу – глухом лесу, звуков человеческой жизни совсем не слышно! – но это его мир, Земля. А значит, он выберется. Доберется домой, даже если он…

Олег застыл с поднятым в небо лицом. Радость сбегала с него, как вода. Мальчишка закрыл глаза, крепко зажмурил их, потряс головой. Открыл глаза снова.

Звезды. Он видел звезды в небе. Солнце – и бледные, но четко различимые пятнышки других звезд. Над земным лесом в земном небе светили дневные звезды.

На этот раз Олег не дал себе заплакать, хотя и было такое желание. Он вернулся в подвал и обследовал машину. Понятно было, что его перемещение сюда связано именно с ней… и что она работает. А если она работает – должен быть способ отправить его обратно. И должны быть люди, которые этот способ знают.

Нужно найти друзей Немого. Того человека, который умер на тропинке перед домом. Они знают деда Олега. Они помогут. Не могут не помочь.

А чтобы найти – нужно искать.

– Хватит ныть, – приказал себе Олег вслух. – Никакой пользы от этого нет. И быть не может.

Стараясь все-таки не смотреть на скелет, Олег подобрал револьвер. Его познаний в оружии вполне хватило на то, чтобы понять – это обычный семизарядный «наган» калибра 7,62. Барабан у этого револьвера не откидывался, как у американских в фильмах, но Олег быстро нашел защелку и убедился, что шесть из семи гнезд заполнены – в них тускло поблескивали донца гильз. Сомнение было одно – сохранили патроны свои свойства или нет? Скелет сидел тут не меньше двадцати лет, это же ясно… Да и маловато это – шесть патронов. Олег обыскал всю комнату, выдвинул два ящика под пультом – там был пепел, но именно среди этого пепла он нашел жестяную, плотно закрытую коробку. Отбив крышку о край пульта, мальчишка убедился, что тут в самом деле патроны – много, они лежали, завернутые в промасленную пергаментную бумагу. Подумав, Олег дозарядил оставшееся гнездо барабана, затем выбросил шесть подозрительных патронов и заново снарядил весь барабан. Остальные патроны – сорок три штуки – он пересыпал в карман джинсов.

Заставить себя обыскать скелет Олег неожиданно не смог. Все, на что его хватило, – снять с кителя (морщась и отворачиваясь) широкий офицерский ремень с большой кобурой. Ремень прошел в петли джинсов почти идеально, и Олег, уложив наган в кобуру, на миг даже забыл о своих неприятностях – какой мальчишка не мечтает покрасоваться вот так с оружием на бедре?! Он даже попытался несколько раз быстро выхватить наган из кобуры, но очень быстро понял, что армейская кобура – не ковбойская. Крышка мешала.

Олег постоял еще в нерешительности около скелета, но так и не смог заставить себя слазить в карманы кителя и галифе, хотя и сознавал, что там могут оказаться полезные вещи. А потом вдруг подумал, что сидящий в этом кресле знал когда-то его деда. Наверняка знал… Почему он застрелился? Может быть, странные враги, которые летают на вельботах, окружили это здание? Нет, вряд ли – они бы не оставили целыми машины – Олег помнил, как они говорили о том, что уничтожают их… Скорее всего, этот человек просто перестал верить, что можно победить.

– Я дойду! – вслух громко сказал Олег. Подошел к дверям и, обернувшись в пустое помещение со странной машиной, фашистским плакатом на стене и скелетом советского офицера в кресле, добавил: – И вернусь. Обязательно.

Потом Олег с усилием закрыл за собой дверь – так, чтобы щелкнул фиксатор, сделал глубокий вдох и решительно зашагал в лес. По прямой от двери.

* * *

По опыту походов Олег знал, как трудно ходить по лесу без тропинок. Этот лес не обманул худших ожиданий мальчишки – приходилось то перешагивать через валежины, то подлезать под рухнувшие деревья, покрытые бородой мха. В конце концов Олег оказался на небольшой лужайке и решил отдохнуть – благо, по ощущению, отшагал часа три, не меньше.

Обстановка располагала к отдыху. Было жарко, душно и дремотно. Солнце скрылось за вершинами могучих деревьев. Сухо, одуряюще пахла трава на поляне, где-то в кронах шумел легкий ветерок. Олег стащил с себя мокрую от пота рубашку и плюхнулся в траву у корней огромного, непредставимо толстого и кряжистого дуба. Мальчишка был в мыле и какое-то время наслаждался прохладой, но на потное тело стала собираться какая-то мелкая гнусь – бескрылая, но кусачая, она несчетно обитала в траве вокруг.

– Говно с крылышками. – Олег несколько раз хлопнул себя по плечам и вынужден был снова влезть в рубашку.

Проведенная тут же инвентаризация карманов ничего не дала. Кроме револьвера, патронов и пульта не было ни фига. Даже часов. Не надел, отправляясь на рыбалку. Так…

Несмотря на укусы, Олег было задремал – ноги гудели… но его разбудил словно бы внутренний толчок. Олег очнулся с тревожной мыслью – куда же ему идти? Лес, глушь. Ни признаков жилья, ни хотя бы свидетельств о том, что тут вообще есть люди. А между тем никто не стал бы ставить переходник – так для себя Олег обозначил арку с прибамбасами – в глуши. Ей же пользоваться надо! Значит, где-то поблизости должна быть цивилизация. Или ее остатки.

Олег решительно поднялся. Дуб – дерево не из высоких… но с другой стороны, тут кругом почти что одни дубы. Можно взобраться и посмотреть. Вот еще странность – почему тут вся флора – земная?

Первая попытка влезать на дуб окончилась печально. Подошвы соскользнули, и Олег треснулся о ствол дерева животом и местом, наиболее болезненным для любого мальчика или мужчины. В довершение всего он грохнулся на задницу.

– Ууууйй… – вырвалось у него. Неизвестно, что болело больше – копчик или… хм, промежность. Перетерпев боль, Олег с хмурой решимостью начал разуваться.

Босиком дело пошло на лад – он смог добраться до того места, откуда землю было видно уже плохо, а ветки истончались. Тут его ждало разочарование – дуб и в самом деле оказался мелковат, хоть и могуч. Все, что он смог увидеть, был лес во все стороны. Без малейших признаков человеческого жилья. Лишь на севере (если принять за исходные данные, что солнце уходит на запад) вроде бы начинались горы, и местность в ту сторону повышалась…

…Обуваясь, Олег размышлял, куда ему стоит идти. Он находился в положении инопланетянина, оказавшегося на Земле, которому показали клочок местности и предложили найти лучший путь домой. Выбирай, дорогой, что перед тобой – Альпы или Алтай. И не забывай, что это могут быть Аппалачи… Да. Влип.

И все-таки надо было решать, куда идти. Ной не ной, плачь не плачь.

На севере лес кончается, так, может быть, туда и следует двигать? Может, там живут люди? Не исключено… даже наверняка. Но КАКИЕ люди? Если судить по фильмам и литературе, то хорошие парни – партизаны, сопротивленцы – прячутся именно по лесам. Однако, с другой стороны – и по горам тоже. А если это континент размером с Африку? «С револьвером по лесам» – название для книги…

Кроме всего прочего, Олег хотел есть. И сильно. В грибах и ягодах он разбирался, но пока не видел ничего, достойного внимания. Нет, надо будет пристальней приглядываться…

Олег поднял голову и обомлел. В десятке метров от него поляну пересекал медведь. На секунду у мальчишки возникло странное чувство нереальности происходящего. Словно во сне, мимо него вперевалку двигалась бурая туша, и Олег разглядывал свалявшуюся у брюха шерсть, порванное правое ухо, маленький добродушный глаз, слышал смешное похрюкивающее дыхание. Ему даже в голову не пришло взяться за револьвер – медведь показался вдвое больше, чем на самом деле.

Между тем бурый даже не обратил внимания на мальчика, застывшего у дуба. Лесной медведь не был склочным и плотоядным, как горный… Кусты еще долго трещали после того, как широкий мохнатый зад со смешным коротким хвостиком скрылся в них. И только тогда Олег перевел дух… а потом со всех ног рванул прочь, уже не колеблясь, куда бежать. На север – но только потому, что эта сторона была противоположной движению медведя…

…Опомнился он лишь когда споткнулся о рельс и, грохнувшись, понял, что лежит поперек железнодорожного пути. Два проржавевших рельса держались на редких трухлявых шпалах – рыжие от наполовину съевшей их ржи. Они уходили вправо и влево – одна-единственная колея посреди вплотную подступившего леса.

Грохнулся Олег крепенько. Вдобавок перепачкался в ржавчине – было больно и противно, а когда он встал, то сделалось еще и страшно. Пути, уходившие вправо и влево, навевали ужас звонкой тишиной, повисшей над ними. Олег шарахнулся через рельсы, прыгнул вниз с откоса, оказавшегося на другой стороне, покатился, не устояв на ногах, вскочил и почти с облегчением вломился в заросли. Перевел дух.

Он решил идти вдоль путей, не поднимаясь на насыпь. Железная дорога вела не совсем в нужном направлении, но все-таки. Олег поправил ремень с кобурой, сорвал травинку, сунул ее в зубы и зашагал низом, поглядывая время от времени вверх.

* * *

Первую свою ночь в лесу Олег запомнил навсегда. Так страшно ему не было, даже когда в дом начали ломиться неизвестные. И дело было не в темноте – темнота так и не настала, над миром взошел жуткий, разбухший диск, светили звезды, еще один спутник планеты – маленький и синий – быстро бежал над горизонтом на юге. Голову поднимать не хотелось – здешняя луна занимала едва ли не половину неба и давила почти физически.

Страх был растянут на всю темноту. С наступлением ночи лес зажил своей – непонятной и жуткой! – жизнью. Ожили кусты, деревья и трава. Словно лес был единым – и злым! – живым существом, окружившим мальчика со всех сторон.

Это был настоящий ДИКИЙ лес. И не было костра, не было палаток, не было рядом товарищей по походу.

Олег забрался на здоровенный дуб, как только начало темнеть. Ему повезло – на высоте примерно десяти метров сучья расходились венцом, образуя усыпанную листвой и трухой площадку шириной метра в два, на которой можно было даже вытянуться в рост. Тем не менее и тут Олег уснул очень нескоро. Несколько раз ему казалось, что кто-то лезет на дерево. Один раз на соседнем сучке в самом деле появилась смутная тень большой кошки, похожей на рысь. Впрочем, если это и была она, то напасть не решилась и исчезла, бесшумно ступая по веткам. А Олегу это добавило беспокойства. Он уже не выпускал из руки револьвера, мучаясь от страха и голода, вслушиваясь в ночь и не смея поглядеть на небо, тоже казавшееся враждебным…

И все-таки он уже почти начал засыпать, когда что-то разбудило его. Олег на этот раз сразу же понял – ЧТО. На четвереньках он бросился к краю площадки, встал в рост, придерживаясь за ветки.

Он видел такое в фильмах и хрониках – в сценах ночных боев. Звуков совсем не было слышно из-за расстояния, но Олег хорошо видел медленный и красивый полет трассерных пунктиров. Они летели навстречу друг другу, перекрещивались, гасли, возникали вновь… Бой шел именно в той стороне, куда вела железная дорога… и бой какой-то неактивный. Опыта у Олега не было, но определенные знания он имел, и ему показалось, что бойцы немногочисленны и экономят патроны.

Продолжалось зрелище полминуты, не больше. Олег почти забыл про страх – он готов был слезть с дуба и рвануть туда… но бой шел далеко. Километрах в десяти, если Олег правильно помнил слышимость звуков и учел ночные условия.

И все-таки это, как ни странно, приободрило мальчика. Даже голод слегка отступил – и Олег уснул, зарывшись в листву…

…Поднявшийся утром ветер едва не разбудил Олега – он шумел и гудел в густой кроне, раскачивая ее. Но мальчишка только повозился, так и не открыл глаза – и продрых до полудня, не меньше! Во всяком случае, когда он проснулся, здешнее солнце стояло у него точно над головой.

Немного побаливало тело – листья и труха только с усталого разлета показались мягкими. Когда же Олег встал, то еле успел ухватиться за сук; еще секунда – и полетел бы вниз, так неожиданно и резко, до темноты в глазах, закружилась голова. Во рту появился металлический привкус, ноги ослабели, в ушах зазвенело… и мальчик мгновенно и плавно погрузился в бездонную мягкую пучину настоящего голодного обморока.

Очнулся он быстро – весь в противном поту, со спазмами в желудке. Появился дикий, необоснованный страх, что не удастся спуститься с дерева, и Олег, торопясь, почти слетел на траву. Проблема голода была самой насущной, но не единственной. Если человек, сколько себя помнил, пользовался туалетной бумагой, трудно от него ожидать, что он счастлив будет переучиваться на лопух. Вдобавок, вокруг росла крапива.

Однако, Олег был не полный «чайник» в лесных делах. Он вспомнил, что и крапива, и лопух – следы человеческого жилья, поэтому совсем не удивился, когда фактически уперся в белую станционную будку, до одурения похожую на будки небольших железнодорожных разъездов Земли.

И сразу же мальчишка понял, что этот дом – нежилой. Окна были выбиты, крыша полуосыпалась внутрь, крапива стояла стеной – почти до этой крыши. От шлагбаума давно ничего не осталось, кроме металлической проржавленной опоры. Дверь тоже была снесена.

Держа револьвер в руке и часто переглатывая, мальчик вошел внутрь.

Небольшая комнатка была полузасыпана остатками рухнувших крыши и потолка. В углу, на покосившемся столике, Олег увидел остатки примитивного телеграфного аппарата. А около столика, на полу, лежал скелет. Второй – за вторые сутки, только совершенно голый и подрастащенный разной животной мелочью. Череп откатился под столик.

Из стенного шкафа – сбоку от столика – с полуоторванными ржавыми дверцами – почти вывалилась прикованная цепочкой винтовка. Тут же лежали жестяные коробки с патронами, но и они, и цепочка, и металлические части винтовки спеклись в однородную рыжую массу. Досадно… Олег нашел на полу среди мусора зажигалку из патрона – вернее, то, что от нее осталось. В шкафу отыскались и спички – их головки, внешне сухие, отлетали без намека на искру, стоило только чиркнуть. Спички, кстати, были земные – с изображением красного маяка, сделанные на фабрике «Маяк» в городе Андропов. Олег никогда не слышал ни такого города, ни такой фабрики, но ясно было, что это где-то в бывшем СССР. Еще одно доказательство частых контактов двух миров…

Мальчишка прошелся по комнате, пиная обломки. Лопнувший лист красного шифера с хрустом съехал в сторону, открыв вделанную прямо в пол дверцу – серую от присохшей пыли. Олег присел на корточки и легко открыл ее.

Когда-то это был холодильник. Но сейчас все, что в нем хранилось, уже даже не воняло, а просто высохло по стенкам ровным бурым слоем, в который вкипели куски стекла, жести и бумаги. На последних кое-где еще можно было различить полную оптимизма коровью морду и надпись «ТУШЕН… ГОВ…» Олег мысленно досказал последнее слово и метко плюнул на коровью рожу, подумав, что, будь эти банки целы, его не остановила бы даже мысль об угнездившемся в них ботулиническим токсине. Сожрал бы за милую душу и «гов…», и что там еще было!

Злой и еще больше оголодавший, он вышел из здания. На всякий случай обошел вокруг него, наткнулся на затянутый песком и илом колодец, около которого долго стоял – в сотне метров от колодца железную дорогу переходило небольшое стадо оленей. Рослые, стройные животные со светло-шоколадными лоснящимися шкурами были очень красивы. И только когда последний скрылся в кустах, Олег подумал о них, как о мясе. Но без особого сожаления. Во-первых, он не был уверен, что оленя можно убить из револьвера. Во-вторых, мясо пришлось бы есть сырым, а это…

– Ничего, – пробормотал Олег, ероша волосы, – ничего, скоро ты и сырое будешь точить, как волк. Если так дальше дело пойдет…

* * *

Вдоль насыпи росли одуванчики. Местами их было очень много и, шагая через солнечно-желтые, местами уже пушистые, проплешины, Олег вдруг вспомнил, что как-то слышал – молодые листья одуванчиков можно есть, а корень, если его поджарить – заваривать, как кофе… Ну, корень – это не актуально, а вот листья…

На ходу он нарвал пригоршню молодой зелени, критически рассматривая каждый листок. Есть хотелось очень, и Олег решился – подышал зачем-то на один, наиболее симпатичный, и сунул в рот…

…Одуванчики оказались умопомрачительно горькими. Олег жевал их, давясь и отплевываясь, думая, что, кажется, листья тоже надо как-то обрабатывать, только он не помнит – как… Голод заглох, но не ушел совсем – торчал где-то неподалеку, готовясь к новой атаке, следил за парнем, и Олег, все еще отплевываясь от мерзкого привкуса, подумал уныло, что на травяной диете он долго не протянет. Придется охотиться. Он никогда не делал этого с револьвером, да и мысль о том, что нужно будет есть сырое мясо, по-прежнему вызывала отвращение, несмотря на голод.

Подумав об этом в очередной – бессчетный – раз, Олег вдруг сбил шаг и тупо посмотрел на кобуру своего револьвера. Медленная, довольная и глуповатая ухмылка расползалась по его лицу, он прищелкнул пальцами и тихо выругался. Блин, да какой же он идиот! Досада на себя мешалась с радостью от неожиданного открытия. Он же все время носит огонь у себя на поясе! Самую настоящую зажигалку, для которой всего и нужно немного постараться – найти сухой травы или тонких сухих палочек… Огонь же можно развести выстрелом из револьвера!

Шагать сразу стало веселее, словно костер уже горел и над ним жарилась кабанья туша. Голод еще какое-то время тащился следом по кустам, потом тихо убрался, поняв, что Олег ему не компания. Великая вещь, черт побери, Огнестрельное Оружие! Парень даже начал бухтеть на ходу песню «Наутилусов», казавшуюся наиболее подходящей к обстановке:

Последний поезд на небо
Отправится в полночь
С полустанка, укрытого
Шапкой снегов.

Железнодорожник
Вернется в каморку,
Уляжется в койку,
Не сняв сапогов…

Дальше не пелось. Дальше было про чье-то фото, и Олега снова подмяли мысли о доме. Он попытался было представить себе, что, как в детских книжках, которые он еще недавно запоем проглатывал, время на Земле и здесь идет неодинаково – вот он вернется, а там, дома, все та же ночь, и родители еще не вернулись из Тамбова…

– Перестань пороть эту слюнявую чушь, – сквозь зубы процедил Олег сам себе.

И – назло опять-таки самому себе! – погромче запел по-английски из «Чижа и K°» – про самолет, ковыляющий во мгле на последнем крыле…

…Родник он обнаружил в паре километров от переезда, под насыпью. И что интересно – родничок был выложен тонкими гранитными плитками, а сама струя воды «взята» в трубу из выдолбленного куска дерева. Тут же висела на сучке кружка, аккуратно и умело свернутая из бересты.

Олег напился и умылся. Что о ручейке заботятся – было ясно. Неясно – кто. Он еще раз осмотрелся вокруг, подражая следопытам из фильмов.

И – к своему собственному немалому удивлению – нашел след.

Неясно было, впрочем, чем этот след ему может помочь. Но Олег изучил его добросовестно. Плоский, как от кроссовки или кеда, без какого-либо рисунка, но вполне человеческий. Теоретически Олег знал, что с человеческим следом можно спутать медвежий, поэтому особо внимательно поискал штрихи от когтей – их не было. Да, здесь прошел человек. Олег решил попробовать применить то, чему его учили в походах – просто ради интереса.

Ну, куда шел – понятно. А вот когда? Ощущая себя спецназовцем, выслеживающим врага, и сам немного посмеиваясь над этим чувством, Олег посмотрел вокруг. След был всего один – человек, наверное, пил и случайно поставил ногу на островок мокрой глины у родничка. Та-ак… Длина ступни равна примерно 1/7 человеческого роста. Длину своей босой ноги Олег знал – 25 сантиметров. У этого следа длина оказалась под тридцать! Даже с учетом того, что он был обут, рост получался около ста девяноста сантиметров – гигант. Вспомнился Немой – он тоже был рослый. Может, они тут все такие? Да нет, на фотках вроде были нормальные, вернее – разные… Так, теперь – когда оставлен след. Олег потер указательным пальцем бровь, вспоминая признаки, по которым даже сдавал зачет. А, вот! Влажная земля… След еще четкий, но на дне уже есть мелкая, тонкая паутинка трещинок. Солнце светит прямо сюда с самого утра… Больше шести, меньше десяти часов.

Олег вздрогнул и, вскинув голову, огляделся. Его шуточное расследование дало нешуточный, определенный результат – не так давно тут в том же направлении, что и он сейчас, проходил человек! Рослый, обутый в непонятную обувь. И неизвестно, что собой этот тип представляет. Может, это местный вариант Чикатилло?

Так. Олег напился снова и пошел дальше – уже ничего не напевая, держа револьвер наготове…

…На ходу мелкая кусачая гнусь не приставала. Правда, летали тут здоровенные оводы, но их легко было отгонять, и Олег, с наслаждением раздевшись до пояса, закрутил рубашку вокруг бедер. Стало легче, а то на припеках было жарко до умопомрачения. Похоже, здесь тоже лето, как на Земле. Ему повезло – хорош он был бы в джинсах, кроссовках и рубашке зимой! Олег старался держаться под деревьями, не выпуская из вида дорогу, но в то же время отгородившись от нее кустами, чтобы его не заметили сразу в случае чего.

Может быть, именно поэтому он и сам не сразу заметил то, над чем трудилась стая ворон. Они с карканьем взлетели с насыпи, почувствовав приближение мальчика. Вопли и хлопанье крыльями при этом стояли такие, что Олег вскинул голову – и замер. Он стоял, широко расставив ноги и держа револьвер стволом в землю – высокий русоволосый мальчишка с мгновенно расширившимися серыми глазами и приоткрытым ртом.

Вороны, мрачно каркая, расселись на ближайшие деревья, ожидая, когда же уйдет человек, согнавший их с плотного завтрака. На насыпи – в два ряда, вдоль рельсов – стояли вкопанные столбы, похожие на букву Т. На каждом висели по два человека. Голые, со скрученными за спиной руками, они были повешены за шеи, и веревки тихо поскрипывали. Скрип был многоголосым и вкрадчивым. В насыпи косо торчала прибитая к доске палка с надписью глаголицей.

Олег не сдвинулся с места. Раньше он видел такое только в кино. Нет-нет, он знал, что были войны, Освенцим, инквизиция, что есть чеченские бандиты, что в Косово убивали сербов… но все это было ДАЛЕКО. Или в пространстве, или во времени. В Тамбове ничего такого не было. И быть не могло. И даже если совершалось убийство – никому не приходило в голову выставлять его результаты напоказ. А здесь…

Трупы ПАХЛИ. Даже со своего места Олег видел, что ни у кого из повешенных уже нет глаз, многие были обклеваны местами почти до костей, практически у всех были съедены пальцы, губы, уши, носы, половые органы…

Страшным усилием всего организма Олег удержал в себе немного съеденное. Он понимал, что надо, необходимо отвести глаза и уйти как можно скорее. Но не мог сдвинуться с места.

Крайний из трупов неожиданно развернулся на веревке, натянутой, как струна. Черные ямы глазниц смотрели на замершего под насыпью мальчика, зубы смеялись, оскаленные из-под остатков губ. Оскаленная, смеялась татуированная во всю грудь цветными красками морда рыси.

Казалось, труп смеется над ужасом мальчишки.

Олег поперхнулся. Попятился, не сводя глаз с повешенного. Карканье ворон звучало, как смех. Олег опрометью бросился в лес.

Вовремя! Странный гулкий треск, похожий на треск поврежденных, закоротивших проводов ЛЭП, рухнул на просеку дороги. Олег остановился среди деревьев – и, задрав голову, увидел в просветах между ними плывущую на высоте не больше тридцати метров огромную и страшную машину.

Она была больше самого большого пассажирского самолета, но двигалась медленно, как вертолет, ведущий поиск. Треск то нарастал, то становился слабее. Похожая на вытянутый треугольник, машина имела пестрый, маскировочный верх и белесо-голубое брюхо – брюхо выловленной рыбы. Почти во все это брюха распростерся странный рисунок золотой краской – крылатый сидящий лев держал в поднятой передней лапе меч с волнистым лезвием. В нескольких местах брюха виднелись зеркально поблескивающие овалы иллюминаторов – именно это слово первым пришло Олегу на ум. А с левого и правого борта круглились по пять выступов, странно похожих на паучьи яйца. Из них торчали короткие, косо срезанные черные кожухи, дырчатые, как у гигантских пистолет-пулеметов ППШ. Еще один – вытянутый – выступ занимал всю хвостовую часть, «основание треугольника». Из него ничего не торчало.

Чудовищный аппарат бесконечно проплывал над прогалиной – как звездный крейсер в голливудском фильме, который тянется и тянется через экран… Олег стоял неподвижно, без мыслей, ощущая только одно – какой он крошечный и жалкий по сравнению с этим чудовищем. И даже когда аппарат исчез, Олег, не двигаясь, ждал, пока утихнет звук – он метался над просекой от дерева к дереву, подобно электрической искре…

* * *

Часа четыре Олег шел, не решаясь вернуться к дороге… но, как он надеялся, параллельно ей. Однако, когда – ближе к вечеру – мальчишка попытался вернуться на пути, у него это не получилось.

Олег сбился с направления.

Собственно, эта мысль его не слишком напугала. Заблудиться больше, чем он уже заблудился, было просто нельзя, невозможно. А направление он теперь определить мог довольно легко. Кроме того, Олег был уверен, что наткнулся на следы ночного боя – точнее, расправы победителей над пленными – и опасался встретить врага (почему-то парень был уверен, что победил «враг», а повешенные – партизаны). Страх от увиденного помешал ему сообразить, что трупы выглядят совсем не свежими, да и слишком близко место казни от того дуба, на котором он ночевал, – он бы не только увидел трассера, но и услышал бы выстрелы.

Короче, Олег продолжал упорно забираться в чащу, уверенный, что спасается от близких врагов. Он решил зайти подальше, а там снова сориентироваться и повернуть на север, к горам. А пока надо было думать о еде и располагаться худо-бедно на ночлег.

С едой ему неожиданно повезло. Почти сразу после того, как мальчишка начал думать о ночлеге, ему под ноги из-за большого куста метнулся заяц. Олег бы в жизни его не увидел – просто чуть не наступил на зверька. Сперва Олег оцепенел, но, на его счастье, сделав два больших прыжка, заяц припал к траве. Парень, царапая ногтями вслепую кобуру нагана, открыл ее – он не сводил глаз с зайца – и бабахнул самовзводом.

Звук завяз в лесу, только эхо что-то прокричало в ответ. Заяц молча подскочил на месте, дрыгнул длинными задними лапами и замер в траве снова – но уже мертвый. А Олег думал только об одном – что патроны оказались годными.

Заяц был крупненький, тяжелый, и рот у Олега наполнился слюной. Он уже не раз охотился и знал, как свежевать, потрошить и разделывать добычу, хотя эта мерзкая работа у него никогда не вызывала воодушевления. Но сейчас перед ним стояла куда более серьезная проблема, чем отвращение.

У него не было ножа.

Теоретически Олег знал, что надо делать. Но практически… практически это было еще более гадко, чем обычная разделка. Вздохнув, Олег подцепил зайца за лапы и пошел искать воду, внутренне готовясь к тому, что предстояло сделать, чтобы поесть…

…Вообще-то ему продолжало везти. Он нашел одновременно и место для ночлега – и воду. Подходящий дуб рос в тридцати шагах от ручейка, проложившего себе путь среди травы и мха.

Бросив зайца на траву, Олег стащил рубашку, еще раз благословив этот мир за то, что он обошелся без комарья. Морщась, поднял зайца, осмотрел его, словно это что-то меняло и от внешнего осмотра он мог превратиться в готовый полуфабрикат.

Противно было – непередаваемо. Олег попробовал на себя разозлиться. Не получилось, хотя есть хотелось очень. Кривясь и стараясь не смотреть, начал ломать заячью лапу – заднюю. Когда кусок лапы с остро поблескивающей кромкой розовой кости остался у Олега в руке, мальчик сделал им круговой надрез повыше задних лапок зайца и, запустив в надрез, под шкуру, пальцы, начал стягивать ее, как перчатку, к голове и хвосту, пока она не слезла полностью – довольно легко, кстати. Решительно взявшись за голову зверька, Олег начал откручивать ее, глотая кислую слюну. Руки у мальчика были в крови почти до локтя, кое-что попало на грудь и лицо. Говорят, что кровь – ценный продукт, который можно и нужно пить, но заставить себя это сделать Олег не мог.

С облегчением бросив на траву открученную голову, Олег сжал освежеванную скользкую тушку повыше желудка, вскинул руки над головой и сделал сильное движение – словно рубил топором дрова. С коротким чавкающим звуком внутренности зайца вылетели через зад. Облегченно отдуваясь, Олег опустил тушку в ручей, собрал все остатки, разбросанные вокруг, чтобы потом прикопать, и начал мыться. К отвращению – постепенно, кстати, проходившему – добавилось чувство гордости. Он первым же выстрелом подбил зайца. И разделал его, не имея ножа. Теперь оставалось развести костер…

Очевидно, сегодня у него был удачный день. Уже через десять минут материал для костра был собран – от растопки до сухих сучьев, чтобы поджарить добычу – а еще через пять минут Олег подкладывал в пока еще робкое пламя, бледное в последнем дневном свете, веточки покрупнее, насвистывая что-то оптимистическое. Поднявшись, Олег с удовольствием посмотрел на огонь, весело взбирающийся по дровишкам, и отправился за рубашкой и зайцем.

…Волк стоял на другом берегу ручейка, задумчиво глядя в воду. Конечно, он не отражением любовался – его интересовал странный водоплавающий предмет, даже в таком состоянии пахнущий мясом. Конечно, зверь издалека почуял человека, но не сдвинулся с места – только поднял большую голову, и Олег, выйдя на берег, встретил взгляд его желтых, неожиданно печальных и мудрых, глаз с расстояния в пять метров.

Волк знал правду жизни – вот что читалось в его глазах. Все живое на свете существует, чтобы есть и быть съеденным. И на этот раз он проиграл, не почуяв за волнующими запахами еще один. Запах мертвого – и в то же время живого! – предмета, который человек выхватил из кобуры. Запах револьвера. Волк не знал слов «кобура» и «револьвер», – но знал этот запах. Означавший, что человек – сильнее. Он не двинулся с места, не попытался бежать – гигантский серый зверь, чья голова пришлась бы на уровень Олеговой поясницы, встань они рядом. Волк стоял и смотрел на человека – в его глаза, а не на оружие в его руке.

Олег знал, что с такого расстояния не промахнется. Успеет всадить в голову хищнику не одну, а три или четыре пули раньше, чем тот прыгнет через ручей. Не промахнется, не промахнется…

Ему совсем не хотелось стрелять между этих жестоких и красивых глаз, смотревших со спокойной человеческой храбростью.

– Давай так, – услышал Олег свой голос и не удивился тому, что говорит с волком. – Я забираю рубашку и тушку. Остальное – тебе. Я понимаю, что тебе это на один зуб, но мне тоже надо есть.

Волк по-собачьи склонил голову к плечу – смешным коротким движением, вслушиваясь в человеческую речь. Олег сделал шаг вперед, присел на корточки, не сводя все-таки глаз со зверя, выловил заячью тушку из воды. Потом подцепил свою рубашку, висевшую на кустах, локтем прижал к боку и начал пятиться. Волк остался неподвижен, только провожал Олега глазами, пока тот не скрылся в зарослях.

…В эту ночь Олег лег спать по-настоящему сытым, хотя несоленое мясо быстро перестало казаться вкусным. Остатки зайца мальчишка оставил около затушенного костра и несколько раз слышал ночью, устроившись среди ветвей дуба, как кто-то внизу похрустывает и потрескивает косточками.

Вообще ночь прошла очень плохо. И дело было не только (да и не столько) в звуках под деревом, и даже не в том, что Олег не нашел такой же хорошей развилки, как в прошлый раз, и вынужден был спать, фактически сидя на толстом сучке. Он засыпал, просыпался – было страшно, в сон вламывалось то, что он видел на насыпи, трупы открывали безгубые рты, что-то шептали, тянулись руками, даже гнались за ним по лесу, а револьвер то ли не срабатывал, то ли просто не мог убить уже убитых… Под утро, когда дул рассветный ветер и только-только села за лес чудовищная луна, Олег проснулся окончательно – замотанный снами, со вкусом рвоты во рту и больным животом. Он хотел сразу тронуться дальше, но поопасался ночных хищников, которые как раз должны были возвращаться в свои логова, – и еще почти час просидел на сучьях, прежде чем спуститься и продолжать путь…

* * *

Солнце перевалило за полдень, когда Олег снова вышел к железной дороге.

Он сел на рельс и плюнул. Похоже было на то, что он ухитрился заблудиться и теперь начал ходить кругами. Или это не та дорога? Внезапно стало совсем все равно. Олег вытянулся на насыпи, ощущая ни с чем не сравнимое блаженство. Солнышко пригревало… А, пусть все прахом идет. Он не сдвинется с места, пока не отдохнет как следует! Все сразу поплыло, закружилось перед закрытыми глазами, навалилось – нервное напряжение, полубессонная ночь, переход с самого раннего утра… Олег сам не заметил, как уснул.

Снился почему-то спортзал фехтовального клуба. Занимались гимнастикой – как обычно, в спортивных трусах и босиком. Поддувало по ногам из дверей. Странно – никогда не было такого… Олег сделал батман – ноги почему-то очень ныли – и увидел себя в зеркале напротив: в одежде и с револьвером в кобуре. По ногам продолжало противоестественно дуть.

Олег с усилием проснулся – словно из липкой паутины выдрался. Ноги, кстати, болели на самом деле, а солнце село за деревья. И по ногам дуло.

– Бред какой-то, – пробормотал Олег, садясь и подтягивая ноги. И тут же процедил: – Вот это фишка…

Подошва левой кроссовки на носке протерлась. Правой – лопнула по центру. И без того поношенные «пумы», надетые на рыбалку, не выдержали многокилометрового перехода по лесу.

От неожиданного огорчения глупо защипало в носу. Впрочем – так ли уж глупо? Ясно же, что скоро эта дрянь развалится совсем. Что тогда? Плести лапти? «Вы умеете играть на рояле?» – «Не знаю, не пробовал…» Абсолютно пропало желание куда-то идти, что-то делать, вообще шевелиться. Кончено. Ему только четырнадцать, если уж на то пошло (еще несколько дней назад он подумал бы – почти пятнадцать), и он имеет право устать и отчаяться…

Вот только имеет ли?

Олег медленно улыбнулся, словно улыбка требовала физического усилия. Похоже, не имеет он такого права… Да и не в этом даже дело – имеет, не имеет… Просто тут все куда проще, чем дома. Хочешь – борись и живи. Не хочешь – только сложи руки… и все, кранты. Тобой пообедают вороны и старый дружбан серый волк. Не побрезгует.

Он вдруг вспомнил… нет, не отца и не маму, по которым продолжал тосковать. Он вспомнил снимки – снимки в кабинете деда, где он, еще не старый, снят на фоне крепостей, гор, лесов этого мира. Все это где-то тут ЕСТЬ. И его дед здесь БЫЛ. И неважно, что Олег не помнил своего деда живым. Просто… просто такое родство, оно ОБЯЗЫВАЛО. Олег понимал свои собственные мысли очень смутно, они не формулировались. Но сидеть тут было нельзя, даже если он останется в одних трусах… или вообще с голым задом. Надо идти. Неважно, что не знаешь – куда. Неважно, что нет ни ножа, ни зажигалки. Неважно, что разваливаются кроссовки, что снова нечего есть, что в этом мире вешают людей и что тебе просто страшно… или даже ОЧЕНЬ страшно. Надо вставать и идти. Потому что надежда дается лишь тем, кто в пути.

«Дорогу осилит идущий!» – вспомнил Олег невесть где читанные или слышанные слова. Повторил их вслух и встал.

ИНТЕРЛЮДИЯ

«АНТИПСАЛОМ»

Блажен, кто жизнь перешел вброд,
Не зная иного пути.
Блажен, кто других загонял в гроб,
Чтобы за гробом идти.
Блажен, кто чувствовал горечь во рту,
Вкушая липовый мед.
Блажен, кто святую свою простоту
Использовал, как пулемет.
Блажен, кто боролся против себя
И пал в неравной борьбе.
Блажен, кто смог любить, не любя,
Кто выжил в толпе и в себе.
Блажен не тот, у кого ни гроша,
А тот, кто осилил дорогу.
Блажен, кто понял – его душа
Нужна ему, а не Богу.[8]

На этот раз он ночевал не на дереве. Не потому, что не нашел подходящего – просто хотелось нормально вытянуться на земле в рост и выспаться. Буквально за полчаса до ночлега Олегу повезло – наткнувшись на болотце, заросшее рогозом, он натаскал целую кучу похожих по виду на бананы корней этого растения и набил ими желудок. Не мясо, конечно, но и не одуванчик. А около самого места ночлега попались под ноги, когда ходил за дровами, восемь здоровенных, крепких, не червивых белых грибов. Несоленые они были никакие, но после них и рогоза есть уже не хотелось.

Из ночи тянуло сыростью, лес вновь угрожал всеми своими звуками, но у огня страх притупился. Олег лежал спиной к костру, лицом в темноту. К опасности лучше всего находиться именно лицом, а за спиной иметь надежного друга – в данном случае – огонь. Эти философские мысли напомнили Олегу о Вадиме. Как он там? Наверное, тоже ищет пропавшего друга. Рассказал в милиции о разговоре и рыщет по разным подозрительным местам… Лучше бы он был здесь, подумал Олег, и тут же обругал себя скотиной. Нет, такого желать нельзя.

Он долго не засыпал. Не от страха, нет. Напряженно – и спокойно – парень думал о том, что ему делать дальше. Может быть, в первый раз за все время пребывания тут – спокойно. Куда можно прийти, держась железной дороги? К населенному пункту. А кто их тут контролирует? Нет, лучше не рисковать. Надо опять углубляться в лес, ориентируясь с деревьев на горы. Почему-то Олег был уверен, что именно там найдет помощь.

* * *

Правая кроссовка развалилась около полудня. Лопнувшая подошва отлетела полностью, и Олег вынужден был остановиться. Довольно долго он сидел на траве (сырой, кстати; земля стала болотистой, местами попадались бочажки с черной, торфяной водой), хмуро созерцая скончавшуюся обувку. Потом реанимировал ее довольно оригинальным способом – мушкой нагана вырезал из куска березовой коры подошву и прикрутил ее к кроссовке свитой из травы веревочкой. Идти было можно, хотя теперь промокали обе ноги – в левую кроссовку вода лилась уже давно через протертый носок.

Местность резко менялась. Оводы исчезли, и это было просто здорово. Но дубы и ясени исчезли тоже – стояли негусто мрачные черные ели, перемежавшиеся какими-то кустами с почти круглыми алыми листьями – похоже, это было первое на самом деле инопланетное растение, увиденное здесь Олегом. Среди кочек стыли лужи серой воды, лежали тут и там мертвые, гниющие деревья. Впереди скрипела какая-то птица – монотонно и однообразно; других голосов, ставших уже привычными, не слышалось. Солнце грело, и от земли поднималась влажная духота – колебалось белесое марево. Стоило мальчику остановиться – ноги проваливались по щиколотку.

Олег понимал, что забирается в болото, но упрямо шел вперед, надеясь, что оно вот-вот закончится. А местность понижалась, деревья мельчали и приобретали все более болезненный вид, как это обычно и бывает на болоте. Наконец, он провалился по бедра. Выбрался и, словно проснувшись, оглянулся вокруг.

Нет, не очень-то было похоже, что болото скоро кончится. Тяжело выдохнув, парень вытер мокрым рукавом рубашки такое же мокрое лицо. Назад идти было тошно. Вперед – убийственно, он видел, что дальше начинается уже настоящая топь – гнилая вода, из которой палками торчали мертвые деревья. На большой кочке сидела жаба с бугристой, неприятной кожей.

Олег снова провел рукавом по лицу и повернулся, чтобы все-таки шагать назад. И замер, нашарив револьвер.

Из болота поднимались… руки. Длинные, похожие на сухие ветки, тонкие – но с загнутыми птичьими когтями на пальцах. Пальцев было по три – суставчатых, гибких. Руки зашарили по гнилой воде. Нащупали мертвую лесину, напряглись, вытягивая из трясины… что?

Облизнув губы, Олег быстрым шагом, не глядя по сторонам, прошел мимо жутких рук и зашагал прочь. Не оглядываясь и напряженно слушая, как позади булькает, ухает и стонет. Только вернувшись на относительную сушу, он позволил себе посмотреть через плечо.

Позади никого не было. Олег даже усомнился, существовало ли на самом деле то, что он видел, или он стал жертвой галлюцинаций – от духоты и болотных испарений. Проверять это не хотелось, и он решил идти краем болота. Куда-нибудь да выйдет…

…К его удовольствию, этот ход оказался правильным. Болото резко поворачивало, и скоро вокруг вновь были дубы, шуршал папоротник да иногда рос отдельными маленькими рощицами сумрачный тис – дерево английских лучников, это Олег твердо запомнил еще с уроков истории в шестом классе. Вот жаль, что он не умеет делать эти луки – пригодилось бы. Да что там – и стрелять он не умеет тоже, хотя видел, как ребята из Юркиного клуба били в цель у себя в зале…

Кроссовки и джинсы были в грязи. Идти так стало противно – грязь сохла, стягивала кожу и воняла тухлятиной. Поэтому у первого же ручья мальчишка начал отмывать обувь. Поставив ее на солнце, он кое-как отстирал – а точнее, отмыл – джинсы, после чего выстирал носки, тоже расстелил все это на траве и, сидя на корточках, умылся. Выше по течению из того же ручья совершенно безбоязненно пили несколько ланей или косуль – не поймешь. Мальчишку они даже не замечали, а он, не поднимаясь с корточек, долго следил за ними, раздумывая, стоит ли подстрелить одну. Пока раздумывал, они смылись.

Вода в ручье была холодной и прозрачной, как стекло, на дне серели и чернели мелкие камешки. Мыть в такой воде ноги было даже как-то неудобно. Но Олег все-таки вымылся, вздрагивая и нервно смеясь от холода, а потом вытянулся на траве, заложив руки под голову и глядя в небо.

Вечерело. Впервые за все время, что он тут находился, на небе появились тучки – небольшие, подсвеченные розовым, – а там и синие и от подсветки казавшиеся почти черными. Картина была красивой, но немного угрожающей, словно Небо готовило большую неприятность.

Чтобы оторваться от мрачноватой красоты, Олег сел и, скрестив ноги, устроился удобнее – трава колола икры и бедра. Впервые в жизни он занялся чисткой револьвера. Смазывать механизм было нечем, вместо ветоши он использовал сухую траву, накрученную на палочку.

Мальчишка решил заночевать тут же, на берегу. Почистив оружие, он, осторожно ступая босиком по сучкам и траве, отправился на заготовку дров.

…Около костра джинсы и носки высохли быстро, и Олег с удовольствием оделся – неожиданно похолодало. Снова повезло с грибами – соорудив из них нечто вроде шашлыка, Олег вполне наелся и сейчас, сидя у огня, ворошил дрова палочкой, размышляя о завтрашнем дне. Он уже понял, что не стоит думать о доме или загадывать далеко вперед. Когда глаза стали закрываться сами, Олег сунул палочку в костер и, вздохнув, улегся рядом, спрятав руки в карманы джинсов…

…Он проснулся от удушья и ужаса Что-то тяжелое давило сверху, слышались мерзкие причмокиванья, хрип и сопение. С усилием выдрав себя из пучины кошмара, Олег застонал… и понял, что это – не во сне!!!

Кто-то навалился на него. Холодное, липкое касалось лица и шеи. Ужасный затхлый запах, непохожий на запах живого существа, ударил в ноздри. Олег задыхался от этой вони. Шею резануло жгучей болью, и парень, вскрикнув, начал бороться – чисто инстинктивно, стараясь сбросить с себя нападавшего. Странно, но он не ощущал ни тепла, ни живого запаха, ни дыхания животного. Только странный сип и хлюпанье.

Ледяные РУКИ – не лапы! – словно наручниками, опоясали запястья мальчишки. Шею снова полоснула боль. Олег, стиснув зубы, ударил нападающего коленом, поддел, швырнул через себя. Тварь оказалась неожиданно легкой и перелетела через голову мальчишки, словно пенопластовое чучело.

Выхватив наган, Олег вскочил, готовый драться за свою жизнь. Что-то капало на рубашку; мазнув рукой по больному месту на шее, в свете луны и звезд мальчишка увидел на ладони кровь!

Костер потух, но все того же природного света хватило, чтобы разглядеть поднимающееся существо – высокое, тощее, длиннорукое, в каком-то балахоне. Белые глаза-плошки – без зрачка, без радужки! – щурились. Тонкие губы на отвратительно получеловеческом лице кривились, обнажая длинные иглы клыков. Снова – похрюкиванье, посипыванье…

– Вампир! – вырвалось у Олега.

Тварь переместилась в сторону – но она не бежала, а лишь уходила от света луны, бившего в жуткие глаза. Балахон на ней, как различил Олег, оказался крыльями – кожистыми крыльями летучей мыши. Справа в темноте тоже что-то зашевелилось – Олег краем глаза увидел две такие же тени, они подбирались сбоку осторожными, неслышными шагами.

«Их можно… только серебром. А тот, кого укусили… сам…» – заполошными обрывками метнулись мысли в голове Олега. С нечленораздельным криком вскинув наган, он выстрелил почти в упор между белесых глаз.

Тварь упала сразу, с какой-то готовностью, почти бесшумно. Олег повернулся, но две других исчезли так же незаметно и тихо, как и появились. В этом фильмы врали – свинцовая пуля брала вампиров ничуть не хуже, чем серебряная.

Шею саднило, но страх начал проходить – толчками, временами возвращаясь. Олег почувствовал, что дрожит. Дрожит так, что зубы лязгают.

– Ну и райончик, – выдавил он. – Хуже Гарлема, наверное…

Он снова прикоснулся к шее и передернулся, представив себе, как эта гадина, пока он спал, пила его кровь. Интересно, много ли успела выжрать? Обрадовалась, наверное, такому передвижному буфету… Если их свинец убивает, то, может, и остальное тоже фигня – насчет превращения, если укусила? Надо бы прижечь…

Не переставая оглядываться по сторонам, Олег подошел к кострищу. Там еще тлели несколько угольков. Мальчишка, помедлив, подобрал сухую веточку из запасенных, подпалил ее об угли и, задув, повел тлеющий уголек к шее. Опустил руку, ощутив жар. Поднял снова и, прошипев: «Давай же, трус!» – приложил огонек к месту укуса на ощупь. Выдержал секунду – отшвырнул ветку и, постанывая, завертелся на одном месте.

– Сволочи, – выдавил он наконец, – еще хоть одного увижу – кончу, пощады не ждите!

Потом, с остервенением затоптав одной ногой костер, Олег зашагал в ночной лес. Остаться на месте этого привала его не заставила бы даже многомиллионная премия.

* * *

На покосившийся плетень Олег наткнулся примерно через полчаса и какое-то время тупо брел вдоль него, пытаясь понять, что за странные кусты. Когда же до него дошло, что это плетень, Олег замер, превратившись в слух. Потом осторожно – очень осторожно – подлез под него, оказавшись… на огороде. Да, на вполне обычном огороде, где даже в полутьме легко опознал помидорные кусты, рассаженные в художественном беспорядке и подвязанные к лучинкам.

Олег с завидной сноровкой хлопнулся в ботву и выставил перед собой револьвер. Кругом было пусто и тихо. Но впереди – непонятно, далеко или близко – горел огонек. Неяркий и красноватый, рассеченный буквой Т.

Это могло быть только человеческое жилье. Свет напоминал с одной стороны окно какой-нибудь ведьминской избушки, с другой – столь любимые недавно еще восхищавшим Олега писателем Крапивиным образы. Олег колебался. Шея болела, воображение подсовывало ему картину помещения, где сидят некие бородатые и добродушные личности с оружием, варят кашу с салом и, конечно, не откажут голодному, укушенному мерзкой тварью и одинокому мальчишке в убежище. Другая – более трезвая! – часть воображения рисовала наемных убийц-вешателей или вообще какую-то нечисть. Да и потом – если это даже партизаны, то кто мешает их часовым отрезать ему голову еще на подходе, не утруждая себя выяснением того, кто это там ползает в ботве по их помидорам? Или еще круче – взять его живым и начать аккуратненько заправлять щепки под ногти… или, вынув из печи все ту же кашу с салом, посадить его на место каши голым задом или поджарить у домашнего огонька пятки, пытаясь узнать, кто он такой НА САМОМ ДЕЛЕ… и не рассказывай нам, юное дерьмо, про иные миры, а скажи-ка лучше, кто тебя послал, и получишь – так и быть! – легкую смерть…

Олег лежа кусал ноготь. Было прохладно. Сумрачные тучи ползли через огромный угрюмый диск луны. И Олег сделал величайшую глупость. Он даже не попытался заглянуть в окно, а просто подошел к покосившейся избушке, крытой камышом, отыскал дверь и, толкнув ее, шагнул внутрь.

Навстречу каше с салом и партизанскому гостеприимству. Уж больно тошно было на улице, когда рядом человеческое жилье.

Дверь распахнулась сразу и без скрипа. Олег увидел большую комнату. В ее углу, около вделанного в приземистый очаг из обожженной глины котла, возилась напоминавшая ворох тряпья старуха. У стены стояла большущая кровать – или лавка, не поймешь. Между нею и входом позицию занимал стол, на котором среди пустых тарелок тут и там горели кривобокие свечи. А за столом в самом деле сидели трое бородачей. Правда, без оружия и каши. Здоровенные, в грязных белых рубахах серого цвета и синих штанах; Олег созерцал подошвы их мягких сапог, очень похожие на ту, что оставила след возле родника под насыпью. Точнее он понять не смог – все трое вскочили, в свете свечей блеснули ножи – и Олег еще удивился, увидев копии того, найденного в мезонине деда, только не такие ухоженные. Старуха развернулась и оказалась морщинистой ведьмой «без верхнего предела» – удивительно было, как она не рассыпается от сквозняка из двери. Рот ввалился, нос, наоборот, обрел доминирующее положение на лице, рога странного головного убора торчали вверх, как заячьи уши. Похоже, версия с ведьмой оправдывалась. Все четверо молча таращились на Олега, пока он, не в силах больше выносить затянувшееся молчание, не поздоровался:

– Мир вашему дому, добрые люди.

Последовал общий обмен взглядами, ножи опустились. Старуха закаркала так, что Олег испугался, прежде чем понял – она смеется. Но дальнейшее развитие событий вообще выбило почву у него из-под ног. На классическом русском языке ушасто-рогатое недоразумение закаркало дальше:

– Молодой бойра зашел на огонек в наше скромное жилище! Молодой бойра, не будьте так вежливы, мои сыновья пугаются этого до того, что пачкают штаны, а где мне стирать на трех таких верзил… Садитесь, молодой бойра, и не трудитесь называться – никому это тут не интересно… Сейчас я подам.

Остатки сил у Олега ушли на то, чтобы сохранить самообладание. На какой-то миг ему перекосило мозги – он был убежден, что находится где-то в Сибири. Старуха, все еще каркая (этот звук очень напомнил Олегу ворон над насыпью!), повернулась к котлу, мешая в нем. Олег подошел к столу и сел на выдвинутый навстречу табурет – мощное трехногое сооружение из дубового спила.

Бородачи продолжали изучать его. Тот, что сидел в центре, рассматривал Олега внимательней других, а потом, поднявшись, согнулся в поклоне и вышел. За ним последовал другой. Самый младший по виду остался сидеть, лениво зевая во всю волосатую пасть.

Олег, если честно, и сам не знал, почему начал прислушиваться. Может быть, от общей напряженности… Говорили те двое очень тихо, но, как и у всех подростков, слух у Олега был острее, чем у взрослых.

– …Не знаю, – шептал, похоже, старший, – может, он за ней пришел и они из одной бражки.

– Он еще щенок, – возражал младший.

– У него огненный бой. Настоящий.

– Может, еще не заряжен… Давай скрутим его и отдадим Капитану в Трех… в Виард Хоран.

– Ты дурак. Капитан возьмет и его, и наши головы, чтобы мы никому не разболтали о том, что его выжлоки затравили не всех… Нет, если уж не отпускать его, то лучше оставить себе. Он весит больше трех пудов, молодой и нежный…

– Хорошо, давай сделаем так… Будет запас.

Олег ощутил ужас. В висках заколотилась кровь; к счастью, он не успел ничего подумать, потому что иначе додумался бы до неконтролируемых воплей. В голове металась туда-сюда только одна мысль: «Вот так заглянул на огонек…»

Те двое вошли обратно. И не сели, а встали у входа.

– За ночлег и еду надо платить, бойра, – сказал старший. Средний нехорошо скалился.

– Если вы не даете этого бесплатно, я могу уйти, – ответил Олег, стараясь, чтобы голос не дрожал. Неожиданно появилось понимание того, что от его хладнокровия зависит сейчас одна простая вещь – останется ли он жив. От абсолютного, полного хладнокровия… Удивляясь сам себе, Олег, пользуясь тем, что повернулся к двери боком, расстегнул кобуру.

Все трое захохотали, и старуха присоединила свое карканье к их смеху.

– Ты не понял, бойра, – ощерился старший. Это была не улыбка – оскал зверя, почти такой же страшный, как у волка, и такой же мерзкий, как у вампира – Мы тут прячемся уже месяц. Мы истосковались по хорошей еде и женщинам… Правда, вчера нам повезло, но надолго этого не хватит. А ты очень красивый. И молоденький – не надо закрывать глаза, чтобы представить себе, что ты девка. Я даю слово – если ты нас ублажишь как следует, то в ближайшие дни мы обойдемся прошлой добычей.

– Если мы тебе не нравимся – можешь зажмуриться, – сказал сбоку младший.

И Олег мысленно поблагодарил его за то, что он напомнил о себе. Внутри мальчишки все скрутилось в тугой ком ужаса и отвращения. Он понял, что сейчас упадет в обморок… и это будет гибель. Поэтому он запретил себе падать. «Ты знал, что тут не рай, – услышал он в глубине сознания свой собственный голос. – Поэтому давай, дружок. Спасайся. И не веди себя, как девочка… иначе скоро ей и станешь… а потом превратишься в суп и бифштексы».

– Так как, бойра? – спросил старший, доставая нож.

Вместо ответа Олег быстро встал и шагнул к стене так, чтобы видеть сразу всех четверых. Наган оказался в его руке словно бы сам собой – никто больше даже не успел пошевелиться. Глаза мужиков стали расширенными и испуганными.

– К ним. Быстро, – не узнавая своего голоса, приказал Олег, чуть шевельнув стволом в сторону младшего.

– Да, бойра. – Губы у него дрожали, он повиновался мгновенно. – Ради милости богов, не стреляйте, бойра…

– Он у тебя не заряжен, – процедил старший. – Пустая игрушка.

– Брось нож, – приказал Олег…

…Нож с гулом, похожим на гул вентилятора, пролетел по воздуху и со стуком ушел в стену – в стороне от качнувшегося влево мальчишки. Одновременно Олег выстрелил – рефлекторно нажал спуск. Он увидел распластавшееся над столом в прыжке тело и выстрелил в него второй раз, в упор, увидев, как рыжее пламя расплющилось о грязную ткань рубахи, обугливая ее.

Грохот. Треск. Младший бросился к выходу – слепо выставив руки. Олег выстрелил ему в спину, потом – в четвертый раз – в черную тень – и полетел на пол, сбитый тяжелым ударом. Упал по-борцовски – на локти.

Старший полз к нему. Нижняя челюсть отвисла, изо рта лилась кровь – черная, как деготь, голова моталась.

– Ыыыы… ыак, – завывал он, и Олег ощутил, как пальцы сомкнулись на его щиколотке – так, что, казалось, хрустнула кость. Мальчишка дернул ногой – кроссовка слетела, – быстро подогнул под себя ноги, поворачиваясь юлой на мягком месте, приставил ствол ко лбу врага и нажал спуск.

Из затылка старшего ударила тугая струя крови. Опала. Пробитая голова ткнулась в пол, в быстро расползающуюся лужу.

Олег вскочил мгновенно, шарахнулся от этой лужи. Странный терпкий запах – запах крови – наполнял комнату. Застыла у котла старуха. Среди обломков стола лежал, разбросав руки и ноги, средний из троицы, его рубаха на груди дымилась. Младший корчился на полу – подволакивая ноги и правую руку, скреб доски левой. Пуля пробила ему позвоночник у крестца.

Олег задумчиво склонился над полом. Открыл рот. И почти с облегчением начал блевать, думая только об одном – не заблевать себе ноги. Но все равно брызгало – уже желчью из пустого желудка – на джинсы, на кроссовку, оставшуюся на ноге, на носок… Потом, шатаясь, он подошел к углу, где в ведре темнела вода, долго полоскал рот. Им овладело тяжелое равнодушие, он не понимал, почему старуха воет, ползая по полу от тела к телу, обнимает их и целует. Потом она завизжала, потрясая кулаками:

– Ты убил моих детей! Проклят будь! Будь проклят! Чтоб ты не мог умереть – хотел и не мог! Убийца и ублюдок убийц! Горский пес! Выкидыш рыси! Чтоб ты не мог умереть, даже если станешь просить об этом всех богов! Проклят будь! Пусть Морана приготовит тебе ложе, холодное, как труп и вечное, как моя боль! Ты убил моих детей!

– Они хотели меня изнасиловать, а потом зарезать, как свинью, и съесть. – Олег сплюнул. – На что ты жалуешься, идиотка?! Я должен был дать им с собой расправиться?!

– Да! Должен был! Должен! – Старуха била кулаками в пол, головной убор слетел, седые пряди мотались вокруг ее страшного лица. – Они были добрые! Добрые! Добрые – мои дети, мои сыно…

Она внезапно вскинулась, перекосила рот и без единого звука кучей тряпья повалилась на пол. Теперь уже настоящей кучей тряпья – совершенно безжизненной.

– Инфаркт. Вредно волноваться в ее возрасте, – пробормотал Олег и на миг испытал острое отвращение к самому себе – только что убившему трех человек. Но разжевать эту мысль он уже не успел, потому что услышал стук.

* * *

Сперва Олегу показалось, что размеренно и целеустремленно барабанят в дверь. Натянутые нервы отозвались, как гитарные струны, – не сводя с нее глаз, парень откинул защелку барабана, выдвинул шомпол, начал поспешно выколачивать гильзы, чтобы перезарядить оружие и встретить ночных гостей огнем, кто бы они ни были. Но не успел он затолкать в освободившееся гнездо первый длинный цилиндр патрона, как понял – стучат не в дверь, а где-то за его спиной.

Олег повернулся, готовый встретить нападение. Удары продолжались – и он наконец понял, что они несутся из-за кровати, а точнее – из-под нее. Впечатление было такое, что кто-то колотит ногами в доски пола, как во входную дверь.

Сунув револьвер в кобуру, мальчишка подошел к кровати и, взявшись обеими руками за край, потянул на себя. Кровать повернулась неожиданно легко. Если был Олег был любителем былин, он бы нашел сравнение – примерно так действовала ловушка, в которую пытались поймать Илью Муромца во время его знаменитых трех поездок. Но Олег этой былины не читал – он увидел просто люк в полу, даже дверь, скорее, запертый на металлическую вертушку. Это люк вздрагивал от ударов. Кто бы там ни был – его дух заключение не сломило.

Олег снова достал револьвер и, ногой откинув вертушку, предусмотрительно шагнул в сторону. Очень вовремя – изнутри по люку влепили особенно мощно, он со страшным грохотом откинулся, ударившись в стену, и Олегу открылась прямоугольная гробоподобная яма, аккуратно обшитая досками. В этой яме лежал человек – свет свечей был рассеянным, падал косо, и Олег не мог толком понять, что он собой представляет, этот пленник людоедской семейки. Человек дергался, а короткое яростное мычание дало Олегу понять, что у него еще и рот заткнут. В крышку своей «камеры» он лупцевал связанными в щиколотках и под коленями ногами – Олег успел заметить, что пленник босой и удивился силе ударов.

– Сейчас вытащу, – пообещал Олег, но почти сразу передумал. Не убирая револьвера, он отломил от прикипевшего сала одну из свечек с остатков стола и наклонился над ямой. – Только сначала посмотрю, кто ты такой. И если ты мне не понравишься – извини, оставлю здесь. Уже поздно, я устал драться и стрелять…

Пленник ответил Олегу яростным взглядом, яснее ясного говорившим о" такой постановке вопроса, но дергаться и мычать перестал. Это оказался мальчишка – ровесник Олега, может – чуть помладше, тоненький и не очень широкоплечий, одетый в серовато-зеленую то ли рубаху, то ли куртку с широким рукавом и капюшоном, поверх которой держался распахнутый на груди жесткий на вид кожаный жилет, доходивший до пояса. Мешковатые штаны – того же цвета, что и рубаха, – задрались до колен длинных сильных ног. Цвет волос и глаз Олег понять не мог, но лицо было симпатичное, даже красивое, немного похожее на лица со старых икон. Только там лица не бывают такими перекошенными от злости. Впрочем… Олег вспомнил слова этой нечисти, которую уложил, о том, что им вчера повезло, о прошлой добыче – и еще раз запоздало содрогнулся от омерзения и гнева. Теперь он совсем не жалел этих тварей. Они не колеблясь надругались бы и над этим парнишкой, и над ним самим, а потом просто съели бы.

– Ладно, ты мне нравишься, – сообщил Олег. – Ну-к…

Он спрыгнул в яму и, одной рукой выдернув кляп, другой попытался приподнять пленника. И отшатнулся. Когда он просунул руку под плечи и помог ему приподняться, прямо в ладонь попала… коса. Не очень длинная, но мощная, в руку толщиной. А еще через секунду он заметил и кое-что другое – под распахнувшимся жилетом и под рубахой.

– Бли… девчонка! – вырвалось у Олега так искренне-удивленно, что злобная гримаса на лице шлепнувшейся обратно девицы превратилась в невольную улыбку:

– Аэвяы уи, – сказала она.

И Олег сперва решил, что это на чужом языке (как и положено!), но потом понял, что это было всего лишь «развяжи руки», только очень онемевшими губами.

– Ага, сейчас, – бормотнул он и, неловко убирая револьвер (девчонка смотрела на оружие непонятно), выбрался наружу, за одним из тяжелых ножей. Когда он вернулся, девчонка уже сидела на дне, подогнув под себя связанные ноги. Она гримасничала – разминала губы и челюсти.

Олег подсунул кривое лезвие под веревочные стяжки (веревка была лохматой, толстой и жесткой), приготовился резать, но нож рассек веревку с одного движения. Девчонка выдвинула ноги – а длинные и сильные ноги у девчонки вызывают у нормального мальчишки совсем иные ощущения, чем такие же у пацана… короче… фу ты, черт…

Не сводя глаз с Олега, девчонка попеременно неловко терла себе то запястья, то щиколотки, то под коленками. Глазищи у нее были синие, как второй спутник этой планеты, а волосы – светло-русые, как у самого Олега. А тот крутил в пальцах нож, пока не порезался. Чертыхнулся, бросил его на край ямы, прижал палец к джинсам. Он не знал, что говорить. Спасенному мальчишке, пусть и незнакомому, он бы нашел, что…

Девчонка тяжело поднялась, села на пол. И вдруг вскинулась, верхняя губа ее приподнялась, как у зверя, она посмотрела на Олега вспыхнувшими глазами:

– Это ты побил их? – спросила она быстро, и Олег отметил, что она говорит похоже на то, как говорил Немой – по-русски, правильно, но в то же время – есть в речи что-то чужое. – Ты побил их всех?

– Я, – буркнул Олег, тоже поднимаясь на ноги и выскакивая из ямы. – А что, тебе их очень жаль?

– Жаль?! – Девчонка смерила Олега горящим взглядом и засмеялась. Смех у нее оказался звонкий и недобрый. – Жаль, очень жаль, что они мертвы. Я бы хотела, чтобы они были живы. Тогда бы я их убила… – Пока Олег переваривал это заявление, девчонка еще раз потерла запястья, поморщилась и требовательно спросила: – Какого ты рода? Какого ты племени? И как зовут тебя?

– Ну… – Олег пожал плечами. – Фамилия у меня Марычев… я русский. А зовут Олег.

– Вольг, – переиначила девчонка. – А что такое фамилия? И чей ты, как ты сказал?

– Ничей, – сердито ответил Олег. Ему показалось, что они все-таки говорят на разных языках. – Ты лучше объясни мне, какого пальца у вас тут все говорят по-русски и что это за место?

– По-русски? – с искренним недоумением переспросила девчонка, вылезая из ямы совсем и становясь напротив Олега. – Что за слово? А место обычное. Не очень хорошее, правда. Но все спокойней, чем юг… Постой, ты, должно, городской? Беглец? Ты не с Ломком?

– Чего? – беспомощно спросил Олег.

Девчонка посуровела:

– Нет, ничего… Меня зови Бранка – Она подумала немного и добавила: – Бранка Званова из Рысей. Благо тебе, Вольг, что спас меня от сильничанья и смерти позорной. И благо, что эту нечисть, – она сплюнула в сторону лежащих трупов, – в темноту отправил, чтоб им оттуда не выйти, пока солнце светит!

Она оттолкнулась от стены и по-хозяйски, без брезгливости, переступая через трупы и лужи крови, подошла к очагу. Девчонка напомнила Олегу – очень живо! – Наташку, девчонку с «Динамо». Такая же решительная и энергичная, только Наташка одевалась лучше, а Бранка… Бранка красивее, определил Олег откровенно. И подумал, что девчонка ему нравится.

– Нашлось! – негромко, но радостно воскликнула Бранка, вытягивая наружу мешок вроде солдатского «сидора» – с завязкой в горловине. – Попрятали, пакость…

Она достала, деловито раздернув горловину, широкий кожаный пояс, пробитый частыми рядами металлических клепок. Справа на поясе висел уже хорошо знакомый Олегу нож в ножнах, слева – большой гребень и шестиконечный крест в круге. Бранка, удовлетворенно сопя, застегнула пояс поверх рубахи, снова зарылась в мешок. Смотреть на нее было почему-то очень приятно. Точнее – Олег знал, почему. Как уже было сказано, девчонка ему понравилась. Бранка тем временем достала и ловко, двумя неуловимыми движениями, вплела в волосы на висках большие подвески – Олег с немалым удивлением узнал свастики, только концы были заломлены не под прямым, а под тупым углом. Волосы надо лбом Бранка перехватила вышитой повязкой – вышивка была очень сложной, узорчатой, сине-красно-золотой.

Сделав все это, девчонка откровенно перевела дух и что-то прошептала, протянув руку к танцующему в отверстии очага огню. Олег стоял, как свадебный генерал, следя за ее действиями. А Бранка уже обувалась в странную обувку – сперва Олегу показалось, что это просто куски шкур, но она как-то обернула их вокруг ног на манер портянки и затянула ремнями – под коленями, крест-накрест по голени, вокруг щиколотки и вокруг ступни. Получились эдакие сапоги до колен. Бранка притопнула и снова сунулась в мешок. Теперь она достала кисет, который привесила к поясу рядом с ножом. И только после этого извлекла топор и арбалет со стрелами – Олег вытаращил глаза.

Топор был на недлинной – в руку – рукояти, стянутой ременной оплеткой и металлическими кольцами. Полотно – небольшое, скругленное и оттянутое вниз, к топорищу – уравновешивалось крюком. Арбалет оказался большой, с удобным, винтовочной формы, прикладом, металлическими узорными накладками и почти автоматным затвором – коротким рычажком справа. Сам лук закрывал чехол из кожи, колчан тоже был натуго закрыт крышкой, на которой мастерская рука изобразила оскаленную голову рыси.

– Классная вещь, – похвалил Олег арбалет.

– Как? – нахмурилась Бранка.

– Хороший арбалет, – поправился Олег.

– Что-что? – Девчонка смотрела на него почти неприязненно.

– Вот это. – Олег ткнул пальцем, тоже рассердившись. – Это – хорошая штука, говорю!

– Это не штука, а самострел, – поправила Бранка. Вздохнула и сказала: – А, все одно – с огненным боем не сравнить. Удачливый ты – свой на поясе носишь.

Она пристроила самострел и колчан за спину, а топор – на бок, в петлю на ремне. Взглянула на Олега:

– Как будем? – спросила она, глядя прямо в глаза – Олег смешался. – Если своя дорога у тебя – разойдемся, добра друг другу пожелав. Если некуда тебе идти – можешь и со мной. Только в тот раз сперва уж будь ласков – расскажи, кто ты да откуда, да не басни, а правду, чтоб знала я – зло с собой не приведу.

– С тобой – это куда? – спросил Олег вответ.

Бранка махнула рукой:

– На полночь в горы, к моим. К Рысям. Неблизкий путь, ну да не первый раз. Скажешь о себе – иль пусть каждый свою тропу топчет?

Олег вздохнул. Сумасшедшие дома – есть ли они тут?

– Вот что, Бранка, – решительно начал он, заставив себя тоже смотреть в глаза девчонке. – Я тебе расскажу, кто я и откуда, а ты решай, с собой меня брать – или звонить на ближайшую станцию «скорой». Дозвонишься – ноги тебе расцелую…

* * *

Олег уже слегка привык к чудесам и странностям. Поэтому как-то не очень и удивился, когда Бранка восприняла его рассказ без какого-либо недоверия. Заинтересовалась, поразилась – несомненно. Но недоверием здесь и не пахло. Когда Олег кончил говорить, она покусала кончик косы и заявила:

– Что ж – ничего такого тут нет. Тогда тебе непременно идти со мной сулилось. Один пропадешь, как куть слепой. А у нас старики есть, да и не чтоб старики, так они помнят большое взмятение, что на шестьнадесят третьем году Беды было, когда лесовики да горожане поднялись против данванов да выжлоков их из Ханна Гаар, да против своих переметов… Тогда и наши с гор воевать ходили, и от Анласа большое исполчение прискакало. И ваши были всему головой. Они и огненный бой привозили, и много чего… Только данваны сильнее оказались. Побили всю нашу силу на Черных Ручьях, – Бранка пристально посмотрела как бы сквозь стену и негромко, нараспев, сказала:

Были Черные – стали Красные,
Кровью потекли струи быстрые.
Кровью изошли люди смелые,
На крови взошли травы нагусто,
Схоронили те травы навеки
Мысли вольные наши о волюшке,
Мечты сладкие да победные…

С тех пор подмяли данваны и леса, и города южные, только в горы наши не добрались, – глаза ее опасно сверкнули. – Ну да мы не хитрованы-горожане и не лесовики неповоротливые! Мы свою свободу не сменяем и не проспим…

– Кого-то я час назад из кладовки доставал. Упакованную в веревки и с кляпом во рту, – невинно сказал Олег. – Ты не знаешь, кто это был, о отважная горская воительница?

Бранка хлопнула глазами (с густющими, длиннющими, пушистейшими ресницами – девчонки в школе удавились бы от зависти коллективно, увидев такое!), открыла рот обиженно… и засмеялась:

– Ко времени ты меня пристыдил, Вольг, – чуть поклонилась она. – Разболталась я языком, как церковный колокол…

– Ладно, – отмахнулся Олег. И спросил: – А… раньше? Ну, до шестьдесят третьего года Беды – раньше тут людей с Земли не было?

– Не слыхала, – покрутила головой Бранка. – Хотя старики иной раз говорят… – Она помолчала, припоминая, закончила неуверенно: – Говорят, что люди много раз ходили туда-сюда. Только я не помню в точности. Они тебе расскажут. Может, и как вернуться, путь укажут. Может, и знакомцев деда своего повстречаешь. Пойдешь ли?

– Пойду, – согласился Олег, подумав, что выхода у него все равно нет. – Погоди, Бранк… А кто такие данваны?

Глаза девчонки потемнели. Она коснулась пальцами висков – словно у нее болела голова, и только потом Олег понял – она касалась свастик, отгоняла зло. Здесь, в этом мире, со знаком свастики не было связано того зла, которое знали в мире Олега. Но, похоже, тут было свое Зло. Как знать – может быть, такое же страшное… Мальчишка даже думал, что Бранка не ответит, так долго она молчала. Но она заговорила, явно стараясь складывать слова на понятный Олегу лад:

– Мы – славяне. Горцы, лесовики, горожане с юга. За лесами далеко на закат и на полдень, в степях и своих лесах, живет народ Ханна Гаар – многочисленный и жестокий, поклоняющийся восьмилапому чудищу Чинги-Мэнгу. А если идти на закат и полночь – придешь к ледяному морю, за которым Анлас, земли конных дикарей – воинственных, но не злобных, жестоких, но честных. Это – Мир. Он таким был всегда, и если где-то есть другие земли, мы не знаем о них, Вольг с Земли… Но есть синяя звезда Невзгляд. Она бежит над землей, и чем дальше на юг – тем выше поднимается в небо. Давным-давно оттуда пришли данваны. Безликие. Безголосые. Они покорили Ханна Гаар, а потом вступили на наши земли… Так в Мире кончился – мир. У нас не любят вспоминать об этом. Могущество их ужасно и велико. Кое-кто говорит даже, что данваны убили всех Сварожичей и нет теперь у нас небесной защиты… – Бранка горько вздохнула, спохватилась, с вызовом сказала: – Мы, горцы, не верим! Верят многие на юге и даже меняют веру в наших богов на веру в бога Христа, которую привезли данваны и которая учит терпеть и молиться на своих мучителей… Тем, кто не противится им, данваны многое дают, но в обмен забирают душу, – Бранка посмотрела на Олега и призналась: – Я не знаю, как это может быть, но так говорят те, кто убегает к нам с юга. Данваны могут летать по воздуху. У них у всех – огненный бой, и они дают его своим выжлокам из Ханна Гаар и предателям с юга… Там мало осталось тех, кто сопротивляется. А мы немногочисленны, наши племена разбросаны по горам… Анласов данваны сживают со свету колдовством, говорят, те вовсе уходят со своих земель, потому что там испортились вода и воздух… Люди с вашей Земли пытались нам помочь, но я говорила уже, что не вышло…

Олег молчал. Вот чем занимался дед, офицер в отставке! И, значит, таких, как он, было немало. И, судя по всему, не только русские… Мальчик мысленно усмехнулся – все развивалось по канонам фантастического жанра. Но потом он вспомнил виселицы на насыпи. И свои ощущения, когда летучий корабль давяще и бесконечно плыл в небе.

Для других – фантастика. А для него – реальность.

Чтобы сбить мрачные мысли, он спросил:

– А ты что делала в лесах?

– Мы ездили менять хлеб у лесовиков, – ответила Бранка. – Два десятка человек. В горах хлеб плохо родится, но у нас есть соль и драгоценные камни, еще кое-что… Капитаны данванских крепостей мешают нам, а с тех пор, как они еще продвинулись на полночь, к горам, стало совсем трудно… Выжлоки из Ханна Гаар выследили нас и напали ночью два дня назад. Их было больше двух сотен, у каждого пятого – огненный бой. А у нас – только у четверых. Мы рассеялись по лесу. Я долго шла, пока не попалась в ловушку – в сеть. Ставили на косулю, ввалилась я… – Она скривилась, словно лимон укусила. И Олег, не удержавшись, спросил:

– Знаешь, что такое лимон, Бранк?

– Знаю, – не удивилась та, – плод такой мелкий, желтый с зеленцой… Чай с ним пить хорошо.

– И чай знаешь? – искренне поразился Олег. – А картошку?

– Слыхала, да не едала, – рассеянно сказала Бранка – она уже явно думала о чем-то другом, оглядываясь по сторонам. А Олег неожиданно весело подумал, что ему это нравится. В смысле, та-кой разговор. Никаких тебе: «Эвон, зри, Вольг, мизгирь потек!»[9] – и прочих бяше и понеже. Правда, с языком все-таки непонятно, ну да это успеется.

– Благо, напомнил про еду, – пробормотала Бранка, снова нагибаясь за «сидором». – Порыщем давай, что тут, в этой норе, из еды найдется.

– Здесь?! – Олег невольно передернулся. – Да ты что?! Это же. людоеды!

– А вот. – Бранка ловким пинком отбросила крышку ранее почти невидимого ларя в углу, устроенного так же, как тот, в который ее бросили. – Вот и картошка, и морква… А вот сухари. Иди, нагружай, а я крошно подержу.

– Вещмешок? – переспросил Олег, подходя. – Рюкзак, ранец?

– Крошно, – Бранка тряхнула мешком. – Вообще крошно из лыка плетут, да лыковыми одни старики пользуются, что говорят, как раньше все лучше было.

– У вас тоже? – удивился Олег, садясь на корточки и нагребая не очень крупную, но крепкую прошлогоднюю картошку. – Не такую музыку слушаете, и все заморочки у вас чумовые?

Он нарочно пустил в ход жаргон, которым обычно, чтобы не унижать себя, не пользовался. Смысл Бранка уловила и, ловко отправив в крошно мешок с чем-то угловатым – сухарями, наверное – сказала:

– Жил давно князь Вящеслав, при котором первые города выстроили. Может, тысяча лет тому прошла, может – больше… Прежде как умирать, велел Вящеслав вырезать по камню надпись плача своего по делам тем, которые не задались в его жизни. Камень Вящеславов до сих пор стоит – знаешь, что первым там написано?

– Догадываюсь. – Олега разобрал смех. – Эта молодежь растленна до глубины души. Молодые люди злокозненны и нерадивы. Никогда они не будут походить на молодежь прежних времен и не сумеют сохранить того, что мы им оставим.[10]

– Ясно, – понимающе ответила Бранка, – как небо в хороший день. «Горе старости моей! Нет в молодых почтения и вежества. Я им говорил: „Иди!" – и шли в корчму. Им говорил: „Думай!" – и думали о серебре. Кому оставлю сделанное и кровью политое?» Это мой дед часто повторяет. А прадед мне было сказал тишком да со смехом, как в прошлое время он деда-то лозой сек и говорил: «Не гуляй, не гуляй!»

– У тебя и прадед жив? – спросил Олег, вертя в руках репку.

– За сотню перевалило давно, – беззаботно ответила Бранка. – Думал было помирать, да не собрался – живет все.

Эти слова слегка покоробили Олега. Бросив репку обратно, он поинтересовался:

– А отец и мать?

– Отец сгинул. – Бранка отвернулась. И замолчала.

Олег тоже молча перебирал овощи. Ему вдруг стало очень плохо – подумалось, что для родителей он тоже сейчас «сгинул» – и как они там?..

– Меньше думай, – послышался голос Бранки, и мальчишка, вскинув голову, увидел ее сочувственные глаза. – Тебе у нас плохо не будет, право. А там и домой вернешься. Человек все может, коли сильно захочет. А много будешь о том думать – недолго и ума лишиться.

– Спасибо, – заставил себя усмехнуться Олег. И под руку ему попала банка. – Это… консервы?

– Они, – подтвердила Бранка, и Олег уже не удивился, что она знает слово. – Йой! – вырвалось у девчонки. – Данванские!

Она запустила руки в картошку, достала еще две банки. Они были высокие, цилиндрические, по килограмму, не меньше, каждая, из серебристого металла с многоцветным рисунком, нанесенным прямо на него – на белоснежной скатерти дымились обложенные зеленью куски мяса, красиво сервированные на шестиугольной тарелке. Ниже шла надпись из штрихов и точек.

– Ты понимаешь, что написано? – поинтересовался Олег.

Бранка неуверенно кивнула, водя пальцем по строчкам, прочла:

– Свэс биуд. Стиер ун лаур. Кейнон ана милн… Это значит – ну… домашняя еда. Говядина с луком, разогреть… А вот, на крышке – драган ворн, потянуть кольцо. Чтоб открылась, в смысле… Это хорошо, что они нам попались. Брать можно без опаски, а хватит на несколько дней…

– А далеко до ваших мест? – задал Олег давно мучивший его вопрос.

– Дней пять. – Бранка смерила Олега взглядом и поправилась: – Седмица.

– Можешь на меня так не смотреть, – слегка обиженно ответил Олег. – Пойдем на равных. Увидишь. И крошно я понесу. Как мужчина.

Бранка вдруг звонко рассмеялась – сейчас ее смех совсем не походил на тот, каким она смеялась, увидев трупы врагов.

– Благо тебе! – выдохнула она сквозь смех. – Не держи обиду, Вольг. Ты сейчас был похож на Гоймира. Так похож!.. – И она снова залилась.

Олег невольно улыбнулся, потом засмеялся тоже.

– Кто такой Гоймир? – спросил он сквозь смех.

– Вы с ним ровесники, – ответила Бранка. – Ты повстречаешься с ним, когда дойдем.

«Он твой парень?» – хотел спросить Олег. И эту мысль перебила другая – он чутьем понял, что слово «когда» Бранка употребила не в смысле времени. А как синоним слова «если».

* * *

Кроссовки Олега окончательно развалились днем, когда Бранка объявила привал. Именно в этот самый момент Олег почувствовал, что идет босиком и шлепнулся на траву под крепкий граб с серебристой трещиноватой корой. Он честно нес крошно (кстати, не так уж и тяжело, туристские рюкзаки были куда как тяжелее) и не отставал от девчонки, хотя это оказалось очень трудно. Бранка была легка на ногу – впервые в жизни Олег увидел человека, который шел по лесу быстро и совершенно бесшумно – словно плыл над землей.

Бранка присела рядом – разведя колени и свесив между них руки, на корточках. Ее лицо стало озабоченным.

– Развалились.

– Угу, – буркнул Олег, рассматривая остатки своих кроссовок.

– Нельзя по лесу в шитых ходить, – просветила его девчонка.

– Нельзя… Как я дальше-то пойду? – Олегу не хотелось казаться перед Бранкой нытиком, но он и в самом деле ощущал досаду – острую, почти до слез. – Босиком я не смогу, не умею я!

– Давай я тебе свои отдам, – предложила Бранка без насмешки.

Олег почувствовал, что краснеет и грубо ответил:

– На хрен надо.

При одной мысли, что он возьмет обувь у девчонки, а она попрется босая, Олегу стало стыдно. Размахнувшись, он запулил остатки кроссовок в кусты. Лицо Бранки построжало:

– Нельзя так! – резко сказала она. – Надо зарыть, да и дерном прикрыть. Плохо оставлять за собой следы. Хоть какие. Кто забывает про то – недолго на свете заживается.

Без единого слова Олег поднялся и пошел в кусты, откуда притащил свои кроссовки. Сев на траву, стянул с ног носки, тоже протертые до дыр, затолкал внутрь обувки. Бранка, ловко орудуя топором, уже рыла ямку.

– Да будет земля вам пухом, – пробормотал Олег, следя за ее действиям. – Вы верно мне служили, товарищи.

– Так возьмешь обувку? – повторила Бранка, аккуратно закрывая место захоронения заранее срезанным пластом дерна. – Я же вижу – ты и впрямь босой далеко не уйдешь.

Она повернулась и посмотрела на Олега. На загорелом лбу девчонки поблескивали капельки пота – жарко ей в кожаном жилете…

– Ну и как ты себе это представляешь? – с отчаяньем спросил Олег. – Дойдем мы к твоим. Я в твоих сапогах. Ты босиком. Все от хохота коней двинут… умрут, одним словом, в смысле.

– Я без обувки не останусь, – отмахнулась Бранка и, присев, начала разуваться. – Сейчас отдохнем немного, поедим и пойдем дальше. Дождь скоро станет. Хорошо, следы наши вовсе замоет.

– Дождь? – Олег поднял голову к небу в проемах крон, на котором и следа не было от вчерашних тучек. – Откуда?

– Добрый дождь, – невозмутимо повторила Бранка. – Смотри, как стрекозы летят, – кучно, низко, крылышками часто бьют… К дождю. Доставай там хоть моркву, погрызем…

– Я бы, если честно, от мяса не отказался. – Олег в самом деле почувствовал, что очень голоден. – Есть же консервы.

– А вот вечером рыбу половишь, я поохочусь – будет мясо и рыба, – обнадежила Бранка. И тут же подозрительно спросила: – Ты рыбачить умеешь?

– Я даже охотиться умею, – ответил Олег.

– Ты заряды береги, – посоветовала Бранка. Посмотрела на свой самострел, лежащий рядом на траве. – А с самострелом сумеешь?

– Дело нехитрое. – Олег, доставая морковь, с сожалением посмотрел на банки с аппетитными рисунками. А повернувшись, увидел, что Бранка сняла жилет (он стоял на траве – именно стоял, словно кожа была продублена до жесткости металла, как кираса) – и теперь стягивала через голову рубаху. Смешно было ожидать, что под нею окажется лифчик. Олег отвернулся, чувствуя, как сердце прыгнуло вверх и заколотилось где-то в горле.

– Позагорать решила? – спросил он хрипло, надеясь, что Бранка не заметит перемен в голосе.

– Нет, обувку тебе мастерить буду… Возьми, чего в сторону глядишь?

Она подошла, неслышно ступая по траве, и положила рядом с Олегом свои шкуросапоги. При этом она нагнулась, и Олег увидел то, от чего отворачивался – крепкую тугую грудь, покрытую таким же восхитительным ровным загаром, как и остальное тело. Мысли заскакали, как монстрики в компьютерной игре. Олег перевел дыхание, словно боялся, что Бранка услышит его – слишком громкое и неровное.

ТАКОГО он не видел никогда, если конечно не брать в расчет телик, видео и печатную продукцию. Но весь объем виденного (в том числе – и вполне похабного порно, что уж греха таить!) мерк перед теми несколькими секундами, когда Бранка была рядом. А она совершенно спокойно уселась на травку, скрестив ноги, достала свой нож и принялась ловко отпарывать страшным лезвием рукава у рубашки (или куртки, Олег не мог понять до сих пор). При этом девчонка что-то мурлыкала без слов, а потом спросила:

– Ты знаешь какие песни? Только не для войны, их наши часто поют, тяжко слушать.

Она не стала объяснять – почему, а Олег, удивленный вопросом, повернулся, забыв о виде Бранки. Девчонка смотрела на него ясным взглядом, и он рассердился на себя. Да что такое, в самом деле?! Она же неизвестно что про него может подумать – непохоже, что сама Бранка как-то неудобно себя чувствует, а он смотрит в сторону и краснеет, как морковка, которую они только что грызли! Ну девчонка. Ну красивая. Ну голая, так ведь только до пояса! И вообще, что в этом странного или неприятного?!

– Знаю, только я петь не умею, – наконец ответил Олег.

– А ты все одно – спой, – попросила Бранка. – Какие у вас поют. Мне любопытно.

Она с усилием надпарывала крепкие нитки, то и дело кидая на Олега выжидающие взгляды. Тот снова находился в смущении. Вряд ли она поймет «Hay» или ДДТ, а если попробовать вспомнить что из въевшейся против своей воли в память попсы, то эта девица чего доброго решит, что все жители Земли давно помешались. «Может, так и есть» – отметил про себя Олег, но тут же безо всякой связи с этой мыслью вспомнил начало песни Высоцкого «Про несчастных лесных жителей». Высоцкого обожал слушать отец Олега, мама тоже любила, ну и мальчишке передалась некоторая увлеченность песнями этого архаичного для его времени барда. Правда, множество песен, приводивших в восторг родителей, Олегу были не очень понятны, но имелись и другие – о, так сказать, вечных вещах.

– Вот, – немного неуверенно протянул Олег, – одна… Только предупреждаю – когда я в походах пел – лесники от инфаркта помирали и медведи с деревьев осыпались.

Олег наговаривал на себя. Конечно, Вадим пел лучше, а тот же Юрка – гораздо лучше, но и у Олега был вполне приятный голос. Обычный мальчишеский дискант, местами ломающийся. Бранка выжидающе и подбадривающе молчала, и Олег, быстренько пробежав в памяти куплеты песни, набрал – для решимости – в грудь побольше свежего лесного воздуха и начал, посматривая на вершины деревьев:

Ha краю края земли,
где небо ясное
Как бы вроде даже сходит за кордон,
На горе
стояло здание ужасное,
Издаля напоминавшее ООН.
Все сверкает, как зарница,
красота,
Но только вот: в этом здании царица
В заточении живет…

Он распелся, излагая душераздирающую историю – строчки припоминались сами собой. Но примерно со слов «и началися его подвиги напрасные» Олег обратил внимание на реакцию Бранки и чуть не подавился очередной строчкой. Бранка слушала совершенно серьезно! Она воспринимала шуточную песню, как былину о подвигах неизвестного ей богатыря Ивана! Конечно, некоторые, а то и многие слова былины ей были непонятны, но общий смысл – вполне ясен. Олег так обалдел, что даже не расхохотался, глядя на серьезное лицо своей спутницы – и продолжал петь на автопилоте…

Тут Иван к нему сигает,
Рубит головы, спеша,
И к Кащею подступает, кладенцом
своим маша!
И грозит он старику двухтыщелетнему:
«Щас, – грит, – голову те мигом обстригу!
Так умри ж ты, сгинь, Кащей!» —
а тот в ответ ему:
«Я бы рад, да я бессмертный —
не могу…»
Но Иван себя не помнит:
«Ах ты, гнусный фабрикант!
Ишь – настроил скока комнат!
Девку спрятал,
интригант!
Я докончу дело, взявши обязательство!..»
И от эдаких неслыханных речей
Помер сам Кащей. Без всякого вмешательства.
Он неграмотный, отсталый был —
Кащей…
А Иван, от гнева красный,
Пнул Кащея,
плюнул в пол,
И к по-своему несчастной
Бедной узнице
зашел…

– Хорошая песнь, – похвалила Бранка. – И напрасно клепал на себя – ты хорошо поешь. У меня брат есть, так он певец настоящий, его все люди слушают, а мне думается – ты немногим хуже спел.

– Это же шуточная песенка, – попытался объяснить Олег, но Бранка возразила:

– Чего тут шуточного? Про Кащея не шутят, это не бер скомраший… Ну вот, готова обувка.

Она успела, пока Олег копировал Высоцкого, отпороть оба своих рукава, завернуть их внутрь самих себя так, что получились двойные матерчатые трубки, зашить один конец ниткой, вынутой из кисета на поясе, настлать внутрь травяную стельку и, обув эти «пакеты» на ноги, перетянуть их у верхнего края.

– Тебе не холодно без рубашки? – спросил Олег, разглядывая с немалым удивлением результат ее трудов.

– Что ты, душно, – возразила Бранка. – Я же говорю – гроза идет.

Но рубашку надела. А Олег и правда с удивлением почувствовал, что в воздухе повисло замешанное на духоте тихое предгрозовое напряжение. Он пододвинул к себе шкуросапоги. Бранка поднялась на ноги:

– Давай покажу, как обувать…

– Сам разберусь, не муж вроде, – заметил Олег, стараясь вспомнить, как и что делала Бранка.

А девушка нахмурилась:

– При чем тут муж?

– Ну это ведь мужа положено обувать и разувать, – щегольнул Олег познаниями в истории. И был огорошен ответом:

– Чего ради? Нет у нас такого обычая… А у вас есть?

Олег уклончиво пробурчал себе под нос нечто такое, чего и сам понять не мог. Мысленно он дал себе зарок – не забывать, что тут все-таки другая планета – и обычаи могут быть другими, чем у славян, про которых он читал и учил. А обуваться и правда оказалось легко – шкура и ремни словно сами занимали нужные места, и когда Олег, справившись, встал, то испытал чудесное ощущение: нога была обута, защищена – и в то же время двигалась свободно, легко, не теряя контакта с почвой. Бранка, слегка насмешливо за ним следившая, пояснила:

– Это обувка горца. Лесовики все больше лапти носят, а в городах данванскую обувь – похожа на ту, что у тебя была… А данваны у нас эту нашу обувку украли.

– Украли? – спросил Олег, вертя ступней. – Как украли?

– Украли, – подтвердила Бранка. – Я сама не знаю, не видела того, но старики рассказывают, что во взмятение, когда твой дед воевал, так ужас сколько самих данванов в наших горных лесах сгибли. Они в лесу иной раз, как слепые. От ловушек медвежьих, от самострелов настороженных… А покалечилось и того больше, да по-обидному: малую ямку выроют наши, тонкий колышек навострят и в дно вобьют, а верхом листву кладут. Данван наступит – ногу насквозь, вместе с обувкой. Так они тогда стали делать обувку по-нашему, только из своей кожи, и пряжки по-иному, а в подошву – чешую, как у рыбы. Ходить не мешает, и от колышков бережет… Та чешуя – легкого металла. Не сталь, не железо – серый, легкий и крепкий такой!

– Титан, – пробормотал Олег. – Хитры…

– Мой нагрудник с такой чешуей, – не обратив внимания на его слова, Бранка кивнула в сторону жилета. – Отцов нагрудник, а делал дед. Слой кожи, подшита чешуя, а потом снова кожа. Стрелу держит, а кольчугу стрела насквозь просаживает. Таких нагрудников на все племя – по пальцам считать.

Трогая изнутри щеку языком, Олег смотрел на Бранку и думал – ему в этот именно момент пришла в голову очень странная мысль. Вспомнилась картинка, основанная на оптической иллюзии – кубики с выпуклыми ребрами, один стоит на двух других. Присмотришься – а на самом деле два кубика балансируют на одном. Сморгнешь – снова кубик стоит на двух других. Было время, когда такие оптические иллюзии – их много оказалось в одной старой книжке, найденной Олегом в шкафу, – занимали воображение мальчика. Вот сейчас Бранка казалась ему похожей на эти кубики. Смотришь – девчонка как девчонка, Олегова одноклассница. Вглядишься – средневековая, даже древняя девчонка. Потрясешь головой – одноклассница. Короче, нестандартная ситуация, не описанная ни в одной из книжек, где попадавшим в примитивные общества землянам удавалось овладеть умами местных жителей при помощи коробки спичек или хотя бы специфических знаний. Кстати, ни знаний особых, ни спичек у него не было.

– Пошли, пошли, – поторопила Бранка, посматривая на небо. – Не найдем, где укрыться, – мокрыми нам быть, что мышам.

Теперь и Олег отчетливо видел признаки надвигающейся грозы – маячивший между деревьями клок неба стремительно и грозно затягивали черные, подсвеченные солнцем тучи. На фоне черноты быстро и бесшумно сверкнула молния – белая, как раскаленная до предела сталь. Взваливая на плечи крошно, Олег увидел, как Бранка что-то шепчет, поглядывая на небо. Он различил слова – торопливые, опасливые: «…Змея гонишь, а нас не тронь… мы дети твои…»

– Перуну молишься? – не удержавшись, спросил он.

Бранка ответила строго:

– Перун самый сильный. Отец видел, как он данванский корабль летучий одним ударом сжег.

– Это же молния, – насмешливо пояснил Олег.

Бранка непонимающе пожала плечами:

– А что молния есть? Блеск тупика Перунова…

– Тупика, не секиры? – припомнил читанное Олег.

– Перун не воин, – удивленно, но терпеливо пояснила Бранка, – зачем ему секира? Было время – он жил на земле, и тупиком своим расчищал лес для братьев младших – для людей, селил их на росчистях… А потом пришел Великий Змей Волос, и Перуну пришлось тупик свой в оружие превратить… Это брат его, Дажьбог – воин, и солнце – щит его…

У Олега на языке вертелось: «А что же Перун вам не поможет?» – но это был глупый и неприятный вопрос, похожий на издевательство. Поэтому он лишь спросил:

– Куда бежим?

– Вон туда, – решительно указала Бранка, – где гуще. Только бежать не надо. Плохо бегать перед грозой…

– Ну а те твари, с которыми я встречался? – просунув пальцы под лямки крошна, спросил Олег, когда они быстрым шагом вошли под сень дубов. Сзади где-то уже начал гулять предгрозовой ветер, качал верхушки деревьев, но дальше в чаще было тихо. – Это кто?

– Нелюдь, – отмахнулась Бранка. Она на ходу словно к чему-то принюхивалась – ноздри тонкого носа раздулись и отвердели. – В болоте ты топляков повидал, а на ночном привале с упырями-летунцами перемолвился. Ее вокруг пропасть. Какая без вреда, какая погубить может, а с какой, если с умом, и пользу поиметь можно…

– Что, и домовые есть? – поинтересовался Олег.

Бранка кивнула:

– Есть, как без них. А у вас не то нет?

– Нет, – признался Олег. – Может, были, но вымерли все. Зато у нас есть налоговая полиция и рэкет.

– Да, это хуже, – согласилась Бранка с серьезным видом. – Йой, а темнеет как!

И в самом деле – темнело очень быстро. Уже над самой головой гремел гром – точнее, не гремел, а упруго перекатывался, словно шар в кегельбане. Длинно и ворчливо, с гулом. Молнии сверкали часто, свет их почти не пробивался через кроны. Ветер тоже гулял где-то по вершинам.

– Сюда! – прокричала Бранка слева.

Было уже так темно, что Олег едва различал ее – девчонка стояла около чудовищного дубового выворотня. Неизвестно почему, но дуб, начавший валиться, выстоял и теперь зеленел, хотя его ствол торчал косо, под углом, а слева, под корнями, образовалась даже не яма, а настоящая пещера, в которой можно было стоять, не сгибаясь. При виде этого Олег по непонятной тоскливой ассоциации подумал, чего лишился с приходом цивилизации его мир…

Они с Бранкой успели вовремя. Как раз когда вошли, чуть пригнувшись, под выворотень, гром хрястнул – вот сейчас хрястнул по-настоящему! – и на лес рухнул дождь. Ветер тут же стих. Кроны отозвались многоголосым шорохом, быстро слившимся в громкий непрерывный шум, который лишь временами заглушали удары грома. Первая струйка упала на землю… другая… третья… закапало… хлынуло! В лесу под сводом листвы тоже шел дождь. Местами вода лилась наземь, как из водосточных труб.

Зачарованный этим зрелищем, Олег стоял у края вывортня, как на пороге странной комнаты. И сперва даже не понял, кого видит в свете очередной молнии – только через несколько секунд догадался, что Бранка, скинув всю одежду, танцевала под дождем, запрокинув лицо и подняв вверх соединенные руки. Вода лилась по ее лицу, плечам, распущенным волосам, телу, в промежутках между раскатами грома Олег слышал, как она почти исступленно выкрикивает:

– Бей! Бей! Бей!

– Рррах! Ррах! Ррах! – готовно отзывалось ее просьбам-приказам небо. Бранка повернула смеющееся лицо:

– Во-ольг! Иди сюда! Скидывай свое, иди сюда! До чего хо-ро-шо-о!!!

– РРРААХХ!!! – подтвердило небо.

Олег почувствовал, что каждый мускул в нем напряжен, словно хорошо натянутая гитарная струна. Гроза умело била по этим струнам пальцами опытного гитариста, выбивая то ли марш, то ли вальс, то ли хард-рок, то ли все вместе. Мальчишка понял, что еще секунда – и он все равно вылетит под дождь – на зов грозы – и поспешно начал стаскивать одежду, чтобы не замочить. Оставшись в трусах, он в два прыжка выскочил наружу, успев почувствовать, какой теплый дождь и какая теплаяземля под ногами. А в следующий миг он завопил – просто так, без слов, запрокинув лицо к небу:

– Йааахххха-а! – И небо готовно откликнулось еще одним ударом.

– Поймай меня! – крикнула Бранка, бросаясь вбок, в чащу.

Олег метнулся за ней – безо всяких там «таких» мыслей, увлеченный одним веселым желанием – догнать мелькающее между деревьями загорелое тело.

Что потом – он не знал и не думал. И не хотел думать, потому что «потом» означало прекращение этого бега по лесу под дождем.

Впереди слегка посветлело. Бранка выскочила на поляну – и почти сразу Олег, перейдя в мощный спурт, незнакомый, конечно, здешним жителям, догнал ее, схватил за плечи, а потом – раньше, чем она вывернулась гибким, скользким от дождя телом, – перехватил за локти. Бранка весело дышала, глядя своими сияющими глазами в лицо мальчишки, ничуть не смущаясь своей наготы. Да и скорей уж трусы Олега казались здесь неуместными… и где-то самым краем сознания вдруг проскользнула мысль – сбросить их и… дальше Олег не думал. Может быть, он и попробовал бы подумать… или даже сделать это. Но Бранка вдруг ахнула. И не отразившиеся на лице Олега его мысли были тому причиной. Она смотрела через плечо мальчишки, и глаза Бранки наполнял ужас.

Олег резко обернулся – на краю поляны, в десятке шагов от них, под дождем стоял всадник.

* * *

Раньше, чем ему удалось разглядеть всадника подробно, Олег почувствовал его ЗАПАХ. Это была отвратительная, густая, мокрая вонь – смесь человеческого и лошадиного пота, застарелой грязи и нестиранной одежды с мокрым железом. И только потом мальчик увидел всадника подробно.

Невысокий – ниже самого Олега – он сидел на маленьком мохнатом коньке цепко, словно сросся с ним, с высоким седлом, украшенным алой попоной с длинными золотыми кистями. Всадника защищали длиннополая пластинчатая броня с широкими рукавами, небольшой круглый щит с изображением спрута, закрепленный у самого левого плеча, и круглый же плоский шлем с чешуйчатыми нащечниками и жидким, но длинным султаном из алых перьев. У высоко поднятого левого колена был приторочен лук, у правого – колчан, на левом бедре виднелась рукоять сабли. В правой руке всадник держал острием вверх копье с зеленым древком и наконечником, украшенным алым конским хвостом. Круглое, со стертыми чертами дауна, лицо всадника было бесстрастно, тонкие усы, перевитые красными нитями, спускались на кольчужный шарф.

– Хангар, – услышал Олег выдох-стон Бранки, – выжлок…

Глаза-щелки под тонкими бровями окинули взглядом прижавшихся друг к другу мальчишку и девчонку. Бранка задрожала – Олег это почувствовал. Для нее опасность эта была не просто реальной – смертельной она была. А Олег смотрел на всадника и никак не мог отделаться от ощущения, что все это сон, фильм или спектакль, к нему не имеющий отношения. Он не мог поверить, что вот это копье может войти ему в грудь… или, что еще хуже – этот всадник может сейчас погнать их, куда ОН хочет, связать, ударить… просто потому, что он – хозяин положения. Он – сильнее.

Таких неприкрытых юридическим или моральным флером конфликтов в мире Олега давно не встречалось. И Олег не мог поверить в то, что вот это – ЕСТЬ, Даже совсем недавняя история с людоедской семейкой не производила столь противоестественного впечатления – может быть, потому что разыгрывалась в соответствующих декорациях, а не в лесу, под дождем, где только что было так здорово…

Всадник тронул коня – каким-то неуловимым движением. Олег успел отметить, что эта мохнатая животина ничуть не напоминает тех коней, с которыми он привык иметь дело – глупая мысль. Копье, опустившись, ткнуло его в плечо, отодвигая в сторону, и мальчишка сделал шаг – не потому, что толчок был сильным, нет. Просто от удивления. Конь, равномерно покачивая головой, украшенной чеканным налобником, вклинился между Олегом и Бранкой, которая замерла, словно парализованная. Больше не глядя на Олега, всадник нагнулся… и сырой воздух резанул отчаянный визг Бранки. Не крик, как от боли или гнева, а именно визг. Так визжат даже очень храбрые девчонки, случайно прикоснувшись к лягушке или столкнувшись со страшной серой мышью. Всадник что-то довольно проскрежетал, прохрюкал – ничего общего с человеческой речью это не имело. Бранка снова подала голос – и на этот раз уже не визжала, а отчаянно кричала:

– Пусти! Пусти! – и вдруг: – Во-оль!

Пригнувшись, Олег прямо с земли прыгнул на латную спину.

…Он не знал, что заставило его сделать этот прыжок. Только что он не ощущал ничего, кроме изумления, смешанного с заторможенностью. Даже когда Бранка завизжала, он вздрогнул лишь от неожиданности и – помнилось – тупо подумал: «Чего это она?» Но крик вдруг разом объяснил ему – и что происходит, и «чего» она.

И что с ней – и с ним – будет.

Наверное, это и называется – «генетическая память».

…Всадник не ожидал прыжка. Ударив всем телом, Олег выбил его из седла наземь, и при всей неожиданно кошачьей ловкости тот уже не успел перехватить повод или схватиться за луку – одной рукой он мял грудь Бранки, а второй держал ее за волосы. Но успел, невообразимо извернувшись, оказаться лицом к лицу с Олегом и ударить головой в шлеме в подбородок навалившегося сверху мальчишки.

Тренируясь, Олег получал и более сильные удары. Его охватила злость, смешанная с омерзением. Этот грязный коротышка тискал Бранку! Может быть, именно злость и помешала ему выбрать на самом деле верное решение. Помотав головой, как молодой бычок, Олег чуть отстранился от врага, чтобы нанести удар вернее – и полетел кувырком, получив пинок в живот.

Но вскочили они одновременно. Всадник, визжа – конечно, не как Бранка, а с явной угрозой, – молниеносно схватился за рукоять сабли. Но Олег уже сделал быстрый скользящий шаг – и свинг правой свалил мерзкую тварь с ног. Сабля серебристой змейкой выскользнула в траву, а Олег зашипел – костяшки пальцев были рассечены о проклятый нащечник! И поэтому же нокаута не получилось. Всадник быстро поднялся – потряхивая головой, чуть покачиваясь, но уже с длинным кривым кинжалом в руке. Рукоять кинжала была украшена алыми ленточками. Из-под нащечника всадника, склеивая левый ус в сосульку, медленно выползала кровь. Он тряхнул рукой, сбрасывая щит в мокрую траву.

Труднее всего было заставить себя не бояться ножа. Пританцовывая на траве, Олег принял решение. Подпустить ближе. Пускай ударит. Поставить блок. Если порежет руку – неважно, вытерпим. И – панч в переносицу этой жабе. Во всей своей амуниции он ляжет на месте.

…Лицо всадника вдруг стало безмерно изумленным. Он подался вперед, словно увидел друга после долгой разлуки и решил обнять его, даже руки чуть развел. Рот приоткрылся, выдохнул: «Ххххуу…» – а потом из него толчками полилась густая темная кровь, и вот теперь Олег заметил окровавленный наконечник копья, который, раздвинув чешуи панцыря, торчал на пол-ладони из правого бока врага.

Не сгибая ног, всадник тяжко повалился ничком. Только теперь Олег заметил, что волосы его заплетены сзади в две тонких косицы. Всадник лежал, разбросав руки, и над его телом мерно раскачивалось древко его собственного копья. А подальше стояла Бранка – ощеренная, как волчица, напружиненная и торжествующая. Олег смотрел на нее почти с ужасом – напряжение схватки спало. Он же вовсе не хотел убивать напавшего на них! Его мысли не шли дальше нокаута – и он не мог себе и представить, с какой легкостью его спутница способна убить человека!

– Вот вам кегли, – вырвалось у Олега.

Бранка смачно и хладнокровно плюнула на труп и, подняв саблю, двумя деловитыми ударами отделила голову убитого от тела Пинком босой ноги откатила ее в сторону. И, как ни в чем не бывало, обратилась к Олегу:

– Бежать надо, Вольг. Что дождь – добро, он следы замоет, и шума не слышно было за ним. Но все одно – найдут его скоро. Выжлоки по одиночке не ездят.

– Бежать так бежать. – Олег заставил себя отвести глаза от трупа. Впрочем, тот выглядел не так страшно, как в фильмах. – Ну, ты его… – Слов больше не нашлось, и Олег просто покачал головой.

– У тебя кровь, – сказала Бранка, отшвыривая саблю. – На лице и на руке.

– А, ерунда, – Олег несколько раз согнул и разогнул пальцы, мазнул по подбородку. – Заживет.

– Второй раз ты меня спасаешь. – Ладони Бранки легли на плечи Олегу, она серьезно посмотрела мальчишке прямо в глаза – Благо тебе и на этот раз. Смелый ты. Сильный. И бьешься умело.

– Ерунда, – с запинкой повторил Олег, не зная, куда деваться сейчас от своей спутницы. Да что это дитя природы – совсем не соображает, что делает, или просто его провоцирует?! Но Бранка не собиралась его провоцировать. Она лишь слегка подалась вперед и, коснувшись лбом плеча Олега, отстранилась со словами:

– Идти надо. Скорее.

* * *

Олег ощущал, что местность поднимается. И горы больше не были призрачными силуэтами на горизонте – какими их он увидел с дуба в первый день своего суматошного пребывания здесь. Они нависали и громоздились над деревьями, сами покрытые лесом, как невиданным мхом.

Вопреки опасениям Бранки, хангары-выжлоки их не нашли. Да и неизвестно – может, и не искали. Дождь шел почти до вечера, надежно смыв все мыслимые и немыслимые следы, пока они безостановочно уходили на север – шли, пока совсем не стемнело, и лагерь вопреки всем правилам разбивали уже в темноте. Просто забились под кусты, прижимаясь друг к другу и провели настороженную, холодную ночь. Хорошо еще, утро встретило вновь пением птиц, теплом и солнечным светом – одежда сохла буквально на глазах, а вместе с сыростью испарялось и дурное настроение с опасениями.

Нельзя, впрочем, сказать, что опасения испарились совсем. Бранка продолжала твердить о коварстве хангаров, оба были настороже – именно это спасло им жизнь на третий день пути, когда они вовремя метнулись под деревья с проплешины, поросшей вереском. А через считанные секунды над головами проплыл данванский корабль. Как Олег догадался, это и было то, что обозначалось, как «вельбот». Аппарат в самом деле походил на крылатую лодку размером с большой вертолет. Два уже знакомых гипертрофированных ППШ торчали снизу на носу и корме.

– Оружие данванов, – пояснила Бранка шепотом, хотя машина давно уже скрылась за деревьями. – Извергает поток маленьких стрел из металла. Они летят так, что пробивают каменные плиты… А еще у них есть взрывающиеся снаряды, которые сами видят врага и сами летят к нему на тепло, на огонь костра… И оружие, которое превращается в огненный шар, – такой шар оставляет после себя только пепел. Даже камень плавится, даже сталь…

– А люди? – пораженный догадкой, спросил Олег. – Те, кто остается жив, – они… ну, они ничем не болеют?

– Нет, – помотала головой Бранка. – Но данваны могут колдовством заражать воду, землю и воздух. Тогда начинают болеть все – и растения, и животные, и люди. Так они убили два наших племени только на моей памяти. Выжившие приходили к нам. Только все равно… – Она махнула рукой. – У них постоянно что-то болело. И самое страшное, – в голосе Бранки прозвучал настоящий ужас, – они не могли иметь детей! Так и умерли – бездетными!

«Как же, колдовство, – зло подумал Олег. – Знакомые штучки. „Оранжевая рецептура“, еще какие-нибудь дефолианты… А то и радиоактивную пыль рассеивают. Вот сволочи!»

Он впервые по-настоящему разозлился на неведомых данванов. И только позже понял, почему – и разозлился еще больше. Бранка ему нравилась. И отвратительна была мысль, что и ее могли убить каким-нибудь подлым оружием – сильную, смелую, красивую девушку превратить в больное, изуродованное существо… Олег не отдавал себе в этом отчета, но в нем сидело привитое отцом – бывшим офицером – глубокое отвращение к «неспортивным методам ведения войны». Можно вырезать ножами спящий вражеский лагерь – нельзя залить его ипритом. Можно пытать пленных, чтобы добыть сведения, – нельзя издеваться над мирными жителями. И так далее…

…Олег долго считал, что земля, по которой они идут, заброшена, но на третьи сутки Бранка пояснила ему, что это не так, просто она старается идти местами, где людей не встретишь. Местные жители-лесовики – Бранка говорила о них со смесью презрения и сочувствия – запуганы данванами, среди них легко найдется предатель, который выдаст идущих в горы. А вот та страна, в которой они с Олегом встретились, – та действительно заброшена. Ее опустошили данваны и хангары во времена подавления восстания, которое Бранка называла «взмятение». Раньше там много было весей и даже несколько городов, а между ними – проложенные людьми с Земли железные дороги…

О славянах-горожанах Бранка говорила с отвращением и омерзением, как о совершенно падших существах, которые сами себя продали за данванские милости и теперь вымирают. Хангаров иначе как «выжлоками» – тупыми и жестокими гончими – не называла, упоминая не раз, что до прихода данванов «хангарские выжлоки под сапогом у наших князей были, ходили мы и за горы, и за лес в их города и степи». Бранка всегда говорила «мы», даже если речь шла о событиях тысячелетней давности, бессознательно не отделяя себя от народа вообще во все времена его истории. Данванов она боялась – как боятся не людей, а злых духов, обладающих сокрушительным могуществом, хоть и смертных. О кочевниках-анласах с северо-запада знала немного, но в целом говорила хорошо, хотя и несколько свысока, уточняя, что они «дикие люди, ездят верхом и не строят домов, как положено». Олег не понял, «не строят, как положено» – это не строят вообще или не строят, как славяне? Очень неодобрительно отзывалась она о племенах Серого Медведя и Орла – но тут, как смог разобраться Олег, речь шла о самой настоящей (и обычной для этих мест, насколько он смог понять с неудовольствием и удивлением) кровной мести, корнями уходящие в дальние дали истории. Троюродного брата и дядю Бранки убили Серые Медведи, старшего родного брата – Орлы. Но Олег заключил, что и племя Бранки – Рыси – были отнюдь не без греха.

Из того, что говорила Бранка, можно было понять, что горцы живут чем-то вроде шотландских кланов – или, что менее известно, но более точно – черногорских задруг. Руководит племенем Сход Бойров – глав родов, а особо важные решения принимает Сход Мужчин. Есть и князь, но он лишь водит в походы дружину и ополчение. И снова Олега посетило ощущение оптической иллюзии.

…Это была пятая ночь в пути. Они наелись жареного мяса косули, которую подстрелила Бранка, и, укладываясь спать в кустах неподалеку от остывающего кострища, девчонка указала на двойную вершину, видневшуюся над деревьями: слева лесистый пик с двумя отрогами, справа – такой же, но с тремя, между ними – седловина.

– Сохатый перевал.

– Похоже, – согласился Олег – стоя около кустов, он аккуратно чистил зубы разжеванной на конце веточкой ольхи. Это, кстати, он начал делать по примеру Бранки, которая занималась этим по утрам, вечерам и после еды. Сейчас в ответ на Олегову реплику она повернула к мальчишке свое неожиданно возбужденное лицо:

– Ты не понял. За Сохатым – Вересковая Долина. Земли моего племени. Завтра до темноты мы там будем, Вольг!

После этого она легла и преспокойно уснула. А вот Олег, провозившись часа два, по ощущению, поднялся и, выбравшись из кустов, присел на траву, скрестив ноги.

Впервые за всю его короткую жизнь (ему самому казавшуюся очень и очень длинной), Олег оказался жертвой бессонницы. До тех пор никакие заботы не могли заставить его забыть про сон. Сейчас сон не шел – вместо него были мысли.

Нет, Олег не боялся встречи с незнакомыми людьми. Он отдавал себе отчет, что и хорошие и плохие люди есть везде, но в то же время был уверен, что большинство соплеменников Бранки похожи на нее, а это не так уж плохо. Уснуть мешала не какая-то конкретная мысль, а их путаница. Вернется ли он домой? Да, должен вернуться. Но одновременно Олег отдавал себе отчет – он будет скучать. Скучать… по Бранке? Да, по Бранке, она удивительная девчонка, но не только по Бранке. Нет, он будет скучать по всему этому миру, небольшой кусочек которого видел за последние… он тут неделю! Уже неделю… Олег попытался мысленно представить себе, что сейчас дома – и с бидой на самого себя отметил, что мысли в этом направлении текут неохотно, словно вода в гору. Нет-нет, он хочет домой, он скучает по дому… но МЫСЛИ о нем отступали под натиском того, что было вчера, позавчера, неделю назад. Казалось, за эти семь дней произошло событий больше, чем за все предыдущие годы. А Бранка перестанет с ним быть уже завтра. Уже в это время ей будет не до него, потому что ее ждет этот парень, Гоймир. Точно – ждет, хотя она никогда не говорила об этом прямо… Чего хотел дед? Фашистский плакат в бетонном доме посреди леса, машина, словно собранная по частям из разных эпох и разных стран… Найдет ли он дорогу обратно?..

Олег достал пульт, еще раз как следует осмотрел его при свете звезд и здешней луны. Вновь наугад нажал несколько кнопок – без ожидания, просто так. Вздохнул и убрал пульт, а сам неуверенно поднял лицо к небу.

И понял вдруг, как оно красиво.

До сих пор небо пугало его – непривычным рисунком созвездий, разбухшими, словно овсяные хлопья в молоке, звездами, жутковато опрокидывающейся на планету луной… А теперь он видел – все это красиво.

Звезды светили не как на Земле – колюче и одинаково холодно. Здесь у каждой был свой цвет, пушистый, как щенок. Они почти не мерцали – голубые, белые, зеленые, синие, красные, желтые, фиалковые… А луна – как отчеканенный из бронзы щит, побитый в боях. Здесь ее называют Око Ночи.

– Луна – Око Ночи, – негромко сказал вслух Олег, и в чаще забился, хохоча, как безумец, филин.

Скользнув взглядом дальше, к вершинам деревьев, Олег словно споткнулся. Вот она, планета Невзгляд. Он не смог добиться от Бранки, что это – другая планета той же солнечной системы, что и Мир, или спутник Мира? Бранка не знала… Вряд ли на спутнике планеты, похожей на Землю, может появиться жизнь… Олег немного знал астрономию.

А солнце тут так и называют – Солнце.

И, может быть, в его жизни, в жизни Олега, больше не будет такой хорошей и почему-то очень грустной ночи.

ИНТЕРЛЮДИЯ

«МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ»[11]

Как будто по ступенькам —
Все выше и вперед —
Из детства постепенно
Нас юность
Уведет…
И скоро
у порога
решать,
куда шагнуть…
А нас
позвал в дорогу
далекий
Млечный Путь!

Нас ночь тревожит снами,
Волшебными – почти…
Мы катимся на санках
По Млечному
Пути…
И боязно
немного,
и ветер
хлещет в грудь…
Зовет,
зовет в дорогу
далекий
Млечный Путь…

* * *

Бранка подняла его еще затемно. Ее вполне можно было понять, но Олег не выспался и хмуро реагировал на веселые выпады своей обычно сдержанной спутницы. Только когда солнце уже по-настоящему поднялось над верхушками деревьев, он пришел в норму и начал оглядываться по сторонам.

Дубы отступили. Он и Бранка шли среди стройных корабельных сосен, по пояс в папоротнике, из которого только и состоял тут подлесок. Навстречу порывами задувал прохладный ветер, легко пробивавшийся между красных стволов. Он приносил какой-то необычный, странный запах, и Бранка, видя, что Олег принюхивается, тихо и торжественно сказала:

– Это Снежное Море.

Вообще буквально за несколько часов резко похолодало, хотя солнце светило по-прежнему ярко. Среди сосен часто поднимались тут и там валуны и целые скалы из алого гранита с многочисленными вкраплениями слюды, сверкавшими, словно маленькие зеркала. Попадались тропинки, проложенные явно человеком – узкие, утоптанные до твердости того же гранита А около полудня, когда ветер улегся, Бранка и Олег подошли к столбу, на котором висели человеческие останки.

То, что было некогда человеком, давно не издавало запаха и напоминало египетскую мумию, которую Олег два года назад видел в музее санкт-петербургского Эрмитажа. Толстая веревка, проходившая под отвалившейся нижней челюстью удавленного, охватывала столб – и не сразу Олег заметил, что верхняя часть столба представляет собой грубо вырезанную из дерева человеческую голову – суровое лицо с нахмуренными бровями, вислыми усами и длинной бородой, ямы глаз под низко надвинутой на лоб круглой шапкой… Истукан глядел на юг с угрозой и одновременно мастерски переданным неведомым резчиком бесстрастием.

– Что это? – невольно охрипшим голосом спросил Олег. Вид повешенного после всего, что он успел тут повидать, не производил особого впечатления, но истукан пугал. Он словно бы живой был… и знал все грехи и даже грешки, водившиеся за Олегом.

– Прав, – негромко объяснила Бранка, вскинув правую руку в каком-то фашистском, как мельком определил Олег, приветствии. – Бог закона и справедливого суда.

– Справедливого? – усомнился Олег, когда они отошли на несколько сот метров и душевное равновесие относительно вернулось к мальчишке. – Мне что-то кажется, что у повешенного было на этот счет особое мнение…

– Кому интересно, что он мнил? – презрительно ответила Бранка, подкидывая в руке самострел. – Он был глуп, иначе не пришел бы в наши горы с данванской дурью.

– С какой дурью? – поинтересовался Олег. – Он что, принес подрывную литературу?

– Он принес дурь, – повторила Бранка и, видя, что Олег не понимает, на ходу принялась объяснять: – Это такая жидкость… Если впрыснуть ее себе в жилы шприцом (Олег уже не удивился тому, что Бранка знает это слово), то человек пьянеет, ему становится хорошо, чудится наяву вир-рай и все самые большие свои мечты он видит сбывшимися… Только потом, когда жидкость та растает в крови, становится дурно, белый свет не мил кажется, хочется еще и еще… Те, кто часто ее колет, забывают есть, пить, мочатся под себя, как малые дети, а потом просто умирают. Кто ее попробовал – того не спасти. Поэтому все племена казнят смертью тех, кто пробует принести дурь в горы, смертью у столбов Права.

Олег только что рот не разинул. Бранка описывала действие наркоты! И название – «дурь» – точно совпадало с одним из земных названий наркотиков. А девчонка продолжала рассказывать:

– Там, у лесовиков, много привыкших к дури. В каждой веси есть! А в городах на юге данваны продают по бросовой цене и дурь, и шприцы… Хоть из-за нее люди друг друга убивают и чужое берут, ты подумай! – по голосу Бранки было ясно, что это куда страшнее убийства. – Данваны говорят – мол, каждый человек волен делать, что пожелает, запрещать кому что – не по законам… Те, кто оттуда приходят, такое расскажут – послушаешь и не знаешь, то ли верить, то ли басня, чтоб людей пугать… Вот ты веришь, что можно родного ребенка страшно сказать – ПРОДАТЬ?!

– Да вообще-то… – Олег припомнил интернетовские сайты с объявлениями о продаже детей, лицемерно называемой усыновлением, ценами, образцами контрактов и контактными телефонами. И решительно сказал: – Не верю. А кто этим занимается – тому на вот таком столбе и место.

– Что ты?! – Бранка замахала руками. – Разве такое на взгляд человечий выставляют?! Камень на шею – и в болотину, от солнца да от земли подальше…

– Решительная ты девица, – шутливо сказал Олег. – Тебе бы прокурором в нашем мире быть… Бранк, а ты сама разве не веришь, что людям свобода воли дана?

– А ты веришь, что свобода воли – это все одно делать, что пожелаешь? – вопросом ответила Бранка. И не стала дожидаться ответа. – Вот послушай, как у нас говорят… Раньше был на свете только один Сварог и дети его, Сварожичи. Творили они мир, как им по нраву было. А когда сотворяли зверей – так и человека сотворили. Одного из всех зверей – по своему подобию. Единого! И подумал Сварог, как звери-люди, его облик имеющие, станут сырое мясо рвать, кровь пить, да под коряжинами жильем жить – не понравилось то ему. И вложил Сварог тогда в сердце каждого человека частичку своего огня. Того, что в Солнце, в звездах, в блеске тупика Перунова. Вот так и остались на вечные века в каждом человеке две частички – огонь Сварожий, пламя божье, а рядом с ним зверская половинка, тупая, злая да хитрая… Потому-то каждый человек с малолетства должен Сварожий огонь поддерживать да лелеять, ввысь тянуться – душой, в мыслях… А Звереву половинку топтать, давить без пощады! – Бранка с очень серьезным лицом решительно взмахнула кулаком. – Тому у нас с колыбели учат. Человек на то Челом Века и прозван, чтобы жизнь прожить, как Сварог заповедал – и умереть, как положено, когда час его придет. С поднятой головой умереть, а не в слезах трусливых и не в соплях пьяных… А коли дал слабину зверской половинке – на миг, на вздох! – тут она и сожрала тебя, затоптала пламя божье… И будет такой человек жить, как звери живут, об одном себе думать, брюхо свое холить, да одни свои думки баюкать, а о других и не помыслит. Живой человек с виду – а так зверь зверем. На то и дана человеку свободная воля, потому и обликом он с богами-то схож, чтоб не забывал, кто он есть, за свет боролся, за правду, за род свой!

– А ты знаешь, что такое правда? – спросил Олег. Горячность Бранки позабавила его и в то же время он чувствовал, как выросло его уважение к этой девчонке. – Знаешь?

– Конечно, знаю, – решительно кивнула – так же, как только что взмахивала кулаком – Бранка.

– Что? – коварно спросил Олег, готовый пуститься в рассуждения о том, что правд много, с какой стороны взглянуть…

Но Бранка только немного растерянно сказала:

– Понимаешь, Вольг… если кто этого не понимает, не видит – ему и не расскажешь, и не объяснишь. Как слепому с рожденья рассказать про солнце? А зрячему выколи глаза, брось в поруб – так он все одно знать будет, какое оно есть!

Теперь растерялся Олег. Сказанное Бранкой – не аргумент. Но… но крепче любого аргумента. Все-таки он сказал:

– Знаешь, у нас говорят, что, если хочешь видеть правду и справедливо поступать, надо смотреть сразу с обеих сторон.

– А глаза не разъедутся – с обеих сторон смотреть? – грустно спросила Бранка – Ты, Вольг, так не говори. Не думай даже… У вас, может, так и сходит. А у нас оглянуться не успеешь, как душу запродашь…

– Дьяволу? – пошутил Олег.

Бранка улыбнулась невесело:

– Это которого Христовы волхвы выдумали?.. Нет, к чему? Данванам. Это ж их наука – мол, нету на свете ни добра, ни зла, а верней – нужны они друг другу, чтоб равновесие в мире было… А раз равновесны – так и равны. А коли равны – так и равноценны. А коли равноценны – так одинаковы. А коли одинаковы, так зачем, стать, добро защищать? Лучше злу поклониться, под боком у него пригреться, да и не заботиться ни о чем.

– Ну ты говоришь… – удивленно смерил Бранку взглядом Олег. Та вдруг покраснела сквозь загар, сконфуженно спрятала нос в косу – у мальчишки словно лампочка зажглась где-то в груди. А Бранка смущенно ответила:

– Не со своего ума говорю… Про огонь божий у нас любой бесштанный знает, коли этому не учить, так чему ж? А про то, как данваны живут и учат, да куда их ученье ведет – это Йерикки слова.

– Кто такая эта Йерикка? – поинтересовался Олег.

– Не такая, а такой. Парень это, ровесник тебе и мне… Он…

Бранка хотела что-то еще объяснить, но не успела. Вся подобралась вдруг, раздула ноздри и присела в папоротник. Самострел, будто живой, скользнул спуском ей в руку. Олег, ничего не спрашивая, опустился рядом, глазами уточнил: «Что?» Ответом был тревожный взгляд и тихие слова:

– С полночи ветер нехороший. Кровью пахнет. Железом…

Олег добросовестно принюхался. Ветер пахнул все тем же морем… и…

И был еще какой-то запах. От которого, пусть и неузнаваемого, еле заметного, сами собой противно шевелились волоски на запястьях.

– Йой, в беду кто-то попал… – шептала Бранка, кусая губы так, что оставались белые вмятинки. – Как бы не из наших кто…

Олег глубоко, как мог, но тихо вздохнул. И, достав револьвер, взвел большим пальцем курок:

– Пошли.

* * *

Убитых хангаров было много. Так много, что их количество стирало ужас, который должен был возникнуть при виде такого множества изувеченных мертвых тел. Какая-то жуткая сила отсекала хангарам руки и ноги, разрубала до пояса вместе со стальной чешуей доспехов, разваливала груди и спины… Не меньше двадцати трупов лежало полукругом на небольшой полянке возле гранитной глыбы, алым клыком скалившейся над землей.

Около глыбы сидел человек. Славянин в алой рубахе, черных штанах и настоящих сапогах с подковками на носке и каблуке. Сидел, раскидав ноги, держа в обеих руках зажатые мертвой хваткой широкие недлинные мечи, по рукояти залитые кровью. Крупная лобастая голова свалилась на плечо. Лицо и после смерти сохраняло строгое, решительное выражение, светлые глаза задумчиво смотрели куда-то в просвет между сосен…

Неожиданно ледяной вихрь с разбойничьим посвистом согнул алые стволы, ударил Олега в грудь, помчался дальше, гудя и посвистывая… А Олег понял вдруг, что рубаха и штаны на убитом просто залиты кровью из множества ран, которые нанесли ему враги. На самом деле рубаха была белой, а штаны – синими…

– Ломок! – задохнулась рядом Бранка.

– Ваш? – не сводя глаз с убитого, спросил Олег.

– Наш… – запнулась Бранка. И с отчаянной решимостью быстро заговорила: – Недобро я поступила, Вольг! Дважды ты мне жизнь спас, а я ж тебя обманула – как нож в рукаве держала! Прости, если можешь, не моя то тайна была, боялась открыться, да что уж теперь… Не за зерном мы на полдень ездили, на юг, к городу Три Дуба… Я с тем обозом уходом ушла, увязалась… а они шли за пословным человеком из Трех Дубов, на встречу важную шли… Вот, Ломок, – она кивнула на труп, – тот человек… А по его следу на нас выжлоки и вышли… Я ведь, как ты про Немого рассказывал, мало себя не выдала. Первым делом Немого они выследили, хоть и был он у них на хорошем счету, а заподозрили! В твой мир людей за ним послали, за ним, да за дедом твоим – старые обиды кровью утолить. А в Трех Дубах всех, кто по совести жил, их власти признать не мог – кого сразу убили, кого похватали да на колья… Говорят, был там и землянин один, старый уже… Ломок один ушел, уж не на встречу с нами, письма важные спасал, да жизнь свою… Когда навалились на нас, мы бой-то приняли, чтоб он подале ушел! А они его и здесь нагнали… Опастись бы ему – да он, видать, на нашу землю понадеялся, а они и тут не убоялись засаду выставить, смердь гнилая, нелюдовище! – И Бранка вдруг заплакала.

– Не похоже, чтоб его обшарили, – сказал Олег, сам удивляясь своему хладнокровию. – Погоди реветь, валькирия… Будут бить – будем плакать, а пока подумай – может, он засаду побил, а сам от ран умер, и то, что он нес – цело? Посмотреть надо…

Бранка встрепенулась:

– А может и так!

Она ни о чем не стала просить Олега – чего он втайне боялся. Сама, подбежав к убитому, опустилась рядом с ним на колени, что-то сказала, начала шарить за пазухой (Олег скривился) и уже через полминуты стояла рядом, держа в руке залитый воском берестяной скруток.

– Вот оно, похоже, – сообщила девчонка, пряча бересту за пазуху. – Прибрать бы его. – Она повернулась в сторону трупа и попросила: – Прости нас, Ломок. До своих дойдем – пошлем за тобой… Пошли, Вольг. Тут верст десять, не больше…

…Вниз по склону зацокал камешек. По конскую грудь в папоротнике между сосен ехали около дюжины всадников-хангаров. Над ними возвышался могучий мужчина в кожаной одежде, сидевший на рослом белом коне. Под одеждой поблескивала кольчуга, на поясе висели меч и камас, но в правой руке мужчина держал дулом вверх автоматическую винтовку со стволом, заключенным в легкий дырчатый кожух и складным прикладом. Длинные русые волосы мужчины стягивала зеленая повязка с коричневыми пятнами неправильной формы.

Один из хангаров, быстро натянув крутой небольшой лук, не целясь, выпустил стрелу в замершее у валуна тело. Второй, опасно галопируя по камням, объехал глыбу сбоку и, чуть перегнувшись с седла, нес-колько раз вонзил жало копья в неподвижного человека и, распрямившись, весело крикнул:

– Мерытвый! Его мерытвый сапысем!

– Ищите! – резко пророкотал человек в коже. – Ищите же! Должно быть на нем!

Несколько хангаров спешились и, оскальзываясь на камнях, окружили труп. Один из них, воровато оглянувшись, сдернул с шеи убитого цепочку из тяжелых золотых звеньев, поспешно спрятал за кольчужный ворот. Второй тут же вцепился в его руку, сердито завизжал по-своему… Всадник не обращал на них никакого внимания. Он сидел прямо, чуть постукивая пальцем по луке седла, с неподвижно-напряженным лицом.

– Нету ничиго, пустой его! – наконец растерянно доложил один из хангаров.

– Ищите! – Всадник начал бледнеть. – Ищите лучше, ублюдки!

Но один из хангаров – с жидкой седой бородкой, легкий и сухощавый, не участвовавший в азартном обыске тела, а неспешно ездивший вокруг – поднял на него внимательные, недобрые глаза:

– Тут были двое, – сказал он без малейшего акцента. – Вон туда пошли, – взмах руки вверх по склону. – Недавно совсем. На Сохатый Перевал пошли.

– Скорей! – Всадник хлестнул коня по крупу ладонью и, стаптывая папоротник, галопом ринулся в указанном направлении. Следом, на скаку взлетая в седла, визжа и улюлюкая, устремились хангары.

* * *

– Далеко еще? – сорванный мальчишеский голос сипло прозвучал в холодном воздухе.

– Беги, беги же, – ответил тусклый от усталости голос девчонки.

Они карабкались вверх среди валунов и осыпей уже почти час. Сосны тут были мелкие, они росли из расщелин, раскалывая камни корнями, оплетая их живой сеткой. Папоротник сменился длинностебельным вереском с мелкими бледными цветками и кустиками черники, которые разбрызгивали из-под ног ягодный сок.

Олег с Бранкой бежали плечо в плечо. Крошно мальчишка давно бросил, рубашку сдернул и обмотал вокруг пояса – от его тела валил пар, было не больше +10 по Цельсию. «Бронежилет» Бранки был расстегнут.

– Скорее! – Олег отчаянным прыжком взвился на камень, протянул руку, вздернул за собой ловко оттолкнувшуюся Бранку. Пальцы и у нее, и у него были сбиты в кровь, ногти поломаны, по лицам тек пот, русые волосы почернели от пропитавшей их влаги. Оба двигались, как автоматы, по временам подталкивая друг друга вперед, когда кто-то начинал шататься и проявлял явное стремление упасть. Сперва Олег гордился тем, что бежит наравне с горянкой, но потом гордость ушла, оставив лишь равнодушное понимание того, что НАДО БЕЖАТЬ, заставляющее передвигать чужие, непослушные ноги.

Олег подтолкнул Бранку вперед, а сам оглянулся – туда, где сосновый бор уходил вниз по склону. Там, в глубине его, шумела река. Именно переходя через нее, они заметили погоню…

…Из последних сил они взобрались на самый гребень, где даже скрюченные сосенки не росли, так вылизал его ветер. Бранка рухнула лицом в камни и осталась лежать, втягивая со свистом холодный воздух и сотрясаясь всем телом. Олег согнулся, уперся ладонями в колени, вытер мокрое лицо о такое же мокрое плечо и только теперь ощутил, как холодно в мире.

Прозрачное небо простиралось над ними – небо с пятнами звезд в его бесконечной глубине. А дальше то же небо лежало над километрами и километрами вересковых пустошей, перемежаемых лишь верещатниками да многочисленными ручейками и речушками. К юго-востоку виднелась цепочка далеких озер, окруженных черными и угрюмыми торфяными болотами. Лучи бледного солнца пронизывали прозрачный, как небо, холодный воздух нагорий.

Левее того места, где вышли на гребень ребята, в двух километрах от них отдаленно гремел водопад – хрустальная дуга рушилась с гранитных красных скал, на которых гордо высились стройные сосны, вниз, превращаясь в реку, несущую свою воду на север, к Снежному морю. А над водопадом, на холмах, окруженных березовыми рощами, видна была высокая каменная башня и стены, казавшиеся продолжением и порождением этой суровой и прекрасной земли. На башне плескался неразличимой отсюда расцветки стяг. По вересковой пустоши ползла гигантская овечья отара, окруженная несколькими пастухами и множеством собак.

Это была Вересковая Долина – родина Бранки, девушки из племени Рыси.

Это было Рысье Логово – сердце племени.

…Короткий, злобно-торжествующий вопль заставил Олега обернуться и вздрогнуть – но уже не от холода, а от ужаса.

Метрах в пятистах от него, на том же гребне, замер, покачиваясь в седле, хангар. Ветер трепал конский хвост на копье и перья на шлеме. Он смотрел сюда, в эту сторону! Вопль повторился…

Непроизвольно заскулив от отчаянья, Олег затормошил Бранку:

– Вставай… да скорее же, вставай… рядом же совсем, добежим, успеем!

Девушка застонала, пошевелилась, но подняться не смогла. Олег отчаянными глазами смотрел на то, как еще двое хангаров вылетели на гребень и застыли, так же покачиваясь в седлах. А по лесу дробно поскакало эхо – не меньше десятка всадников мчались низом!

Бежать! Но вместо этого Олег выхватил револьвер в решительной попытке если не защититься, то хотя бы продать подороже свою жизнь. Однако, крики и топот копыт словно бы разбудили Бранку. Она заставила себя подняться и, спотыкаясь, бросилась по вереску вперед, к водопаду, к серой башне… Олег кинулся за ней.

Бегать по вереску – занятие, прямо скажем, неблагодарное и заниматься этим безнаказанно может лишь человек, выросший среди окружающей экзотики. Поэтому Олег на бегу с ужасом отмечал, насколько медленно приближаются спасительные холмы, насколько быстро сокращается их фора… Бранка то и дело оглядывалась – она пришла в себя и могла бежать быстрее, но не хотела бросать неловкого мальчишку с Земли! Олег наддал. Всадники сзади надвигались неумолимо, словно в кошмаре… Их лошадям тоже мешал вереск, поэтому ребята успели пробежать четверть расстояния прежде, чем хангары подобрались на полсотни метров.

Не в силах больше выносить ужас погони, Олег остановился, почти не думая о том, что делает и крикнул Бранке:

– Беги! Не смей останавливаться! – и, видя, что она поднимает самострел, нашел единственно верные слова: – Письмо! Спасай письмо!

И больше на нее не смотрел.

Первыми скакали пятеро – трое на одной линии, чуть подальше – явно славянин на рослом коне, а подальше – четвертый хангар. До остальных было еще метров триста. Трое передних наклонили копья – ярко блестели искры наконечников, мотались конские хвосты.

«Вот это да, – подумал Олег абсолютно хладнокровно. – Это что же, я сейчас умру? Похоже…» Вместо того чтобы заорать и упасть на вереск, он поднял наган, взводя курок. Все было очень просто. Бранке нужны лишние секунды – она их получит. Дальше этого мальчишка не заглядывал.

Хангары мчались с протяжным жутким воем, целя в Олега, как в мишень, какое-нибудь соломенное чучело… «А ведь мне и правда не страшно», – подумал Олег, целясь в того, который скакал в центре. Хангар не имел ничего общего с живым существом, которое можно жалеть, в которое нельзя стрелять, безликая металлическая башня надвигалась на Олега.

Наган выстрелил. Хангар подскочил в седле и опрокинулся на круп, завязнув в стременах. Пуля ударила его точно между глаз. Конь, вытянув шею, шарахнулся в сторону…

Двадцать метров. Рука не дрожала. И казалось – в запасе вечность. Две вечности. Тот, что скакал справа, отводил руку с прижатым к боку копьем для размашистого удара. Второй чуть придерживал коня, прячась за своего соратника – трус…

– Гадина, – процедил Олег, стреляя три раза подряд. Того, что скакал первым, словно вихрем вынесло из седла, второй странно осел в нем, выплевывая кровь простреленным горлом…  ты подходи! – это он крикнул славянину, почти не осознавая, что кричит: – Подходи, предатель!

На скаку тот целился из винтовки.

«Вот и все. МАМА!» – этим внутренним криком прорвался страх. И нажать курок Олег уже не успел…

…Предсмертно, страшно завизжал, заваливаясь, конь – в его лоснящемся боку одна за другой открывались жуткие дыры от разрывных пуль. Всадник, перекосив лицо, попытался выдернуть ноги из стремян, но одна пуля взорвалась у него в груди, другая срезала левую руку, третья – снесла голову. Скакавший следом хангар, выплюнув длинный кровавый сгусток, в который превратились его легкие после попадания очереди, вылетел из седла мешком.

Олег, не опуская револьвера, ничего не понимая, завертелся на месте. Перебивая друг друга, стреляли сразу два пулемета. Хангары гибли один за другим – кричали люди, страшно выли и визжали умирающие кони, рушась вместе с хозяевами кровавыми кучами рубленого мяса. Один из хангаров, успевший спрыгнуть наземь, бежал к лесу, как недавно бежал сам Олег, – безнадежно, путаясь в вереске. За ним по пятам летел – не бежал, а именно ЛЕТЕЛ, легко и страшно, невесть откуда взявшийся человек – развевались в беге густые волосы, серо-зеленый плащ, мелькали крепкие, длинные ноги, убийственно сверкал широкий недлинный меч в опущенной руке. Хангар обернулся, показал перекошенное молодое лицо, страшно вскрикнул, попытался бежать быстрее, путаясь в длинных стеблях… преследователь нагнал его скорым волчьим скоком, еще в прыжке взлетел и опустился меч, обрывая истошный крысий визг… С жутким гиканьем убийца подхватил отрубленную голову за перья на шлеме раньше, чем она скатилась наземь – и вскинул над собой, ликующе захохотав. Удар был такой силы и точности, что обезглавленное тело пробежало еще метров десять, прежде чем поняло собственную смерть и свалилось в вереск, дергая ногами.

Среди вереска не осталось никого живого, кроме застывшего на месте Олега и воина, победно держащего над собой жуткий трофей. А дальнейшее походило на кадры военного фильма. В нескольких местах вереск зашевелился… его куски поднялись, словно крышки люков – оказалось, что это маскировочные сети, утыканные стеблями, а не живой покров. Под ними прямо в каменной подушке были вырублены гнезда, из которых сейчас ловко выбирались люди. И подходили, бесшумно ступая по вереску, останавливались перед Олегом.

Это были подростки – примерно ровесники Олега, одетые почти так же, как была одета Бранка при первой с ним встрече. Только у каждого на левом локте был закреплен маленький круглый щит – кожаный, обитый по краю металлом, с бляхами. На некоторых – кольчуги с коротким рукавом (впечатление они производили жутковатое и красивое – словно ребят облили гибким жидким металлом), на остальных – кожаные жилеты с металлическими пластинками. На всех – свободные, заколотые у правого плеча плащи, кое на ком – шлемы, другие просто в головных повязках той же расцветки, что и у Бранки. Каждый был вооружен – меч и изогнутый нож на поясе, тут же, в петле – топор. У большинства в руках Олег увидел самострелы, но двое держали хорошо знакомые мальчишке пулеметы Дегтярева (только с очень толстыми и меньшими по диаметру дисками), еще двое – старые, потертые «калаши», у кого-то – охотничьи ружья… У многих на поясах Олег заметил гранаты – «лимонки» и похожие на консервные банки РГ42. Вся эта компания, сошедшая с дедовых фотографий, рассматривала Олега вполне дружелюбно. А он, чувствуя, как с каждой секундой все больше хочется сесть или лечь на что-нибудь мягкое, пялился на них.

Ростом и сложением ребята были самые обычные – кто пониже, кто повыше Олега. У него даже мелькнула дурацкая, из прошлой жизни, мысль, что он попал в компанию из Юркиного клуба, не очень старательно обрядившуюся «под старину». Вот разве что, если быть честным до конца – лица этих ребят были… ну, поблагородней и поумней, что ли, чем у большинства Олеговых земляков. Загорелые, обветренные, мужественные, но в то же время с мягкими правильными чертами – такие лица, не изуродованные признаками «цивилизации», Олег часто встречал на иллюстрациях Каштанова к книгам по истории Руси – и куда реже в жизни.

Эти могут перерезать глотку. Но не подставить ножку.

До Олега не сразу дошло, что все они говорят разом, обращаясь к нему:

– Молодец, городской…

– А метко бьешь…

– Храбрый парень…

– Откуда несет-то вас?..

– Мы уж и ждать перестали…

За их спинами Олег увидел Бранку. Она прижималась к груди одного из парней – единственный, он не обращал на Олега никакого внимания, одной рукой прикрыл Бранку своим плащом, второй поглаживал по волосам, склонив голову…

Олег проглотил какую-то горечь, закупорившую горло. От долгого отчаянного бега, наверное. И сказал, отвернувшись:

– Мне нужно говорить с вашими командирами. Мне и Бранке.

* * *

– Стал быть, погиб Немой. И все люди добрые в Трех Дубах погибли.

Олег кивнул, хотя ответа от него не требовали. Кивнул машинально. Он сидел за столом, держа на нем забинтованные мягкими льняными полосками руки – сбитые пальцы тупо ныли. Перед ним дымилась на вышитой скатерти – вышивка варьировала рысь в разных положениях – деревянная миска, доверху полная кашей с кусками жареного мяса и луком, и крепкая, уже немолодая женщина ворчала, что мальчику не дают поесть. Олег почти не слушал ее. Впервые за много дней он находился в полной безопасности, в абсолютном покое, и эти ощущения словно выдернули из него стержень, незримо поддерживавший мальчишку. Он хотел спать. И хотел плакать.

Князь Крук – угрюмый, седоволосый, но с неожиданными черными усами, спускавшимися на грудь, – выслушал его очень внимательно, с недрогнувшим лицом, как до того выслушивал Бранку, которую потом отослал движением бровей. Олег не мог понять, что думает о нем князь. Жалеет? Сочувствует? По глазам – синим, не старческим – не поймешь даже движение мысли…

– Что не ешь? – спросил Крук, и Олег вздрогнул. Покачал головой:

– Спасибо… то есть, благо (князь неожиданно улыбнулся – зубы крепкие, ровные, только левый верхний клык сломан пополам). Спать очень хочется…

– Потерпи уж… – Крук придвинул к себе лежащий на столе пульт, повертел, положил обратно. – Мне говорить с тобой надо.

– Вы можете мне помочь? – быстро спросил Олег, поднимая голову.

Князь смотрел ему прямо в глаза. Олег не отвел взгляда, повторил требовательно, голосом, ставшим очень высоким даже для его лет: – Вы можете мне помочь?

– Я знал деда твоего, Вольг, – вместо ответа негромко сказал Крук. – Он меня вынес с поля битвы нашей последней, смертной – от Черных Ручьев…

– Вы знали деда? – недоверчиво спросил Олег. – Сколько вам лет?

– Да уж за девятый десяток, – спокойно ответил князь. – У нас стариков-то немного, да уж те, кто есть, дряхлости долго не поддаются…

– Вы знали деда… – повторил Олег. – Вы знаете, как работает машина для переноса?!

– Не знаю, – покачал головой князь. – И боюсь я, Вольг, у нас того никто и не знает.

– Никто. – Олег обмяк. Слезы подступили к самым глазам, ресницы набухли, мир расплылся и задрожал. – Значит…

– То ничего не значит, – возразил Крук. – Вот слушай, что говорить стану. Не умею я красиво-то, ну да захочешь – послушаешь песни наши, там складней… А пока меня слушай. В Мире-то ходы на Землю есть где-нигде. Кто говорит – на севере (Олег обратил внимание, что Крук оперирует привычными ему, Олегу, названиями сторон света), – кто на юге, кто – в горах, а кто и вовсе – на дне морском! Одно стать верно – есть они. В давние времена жил тут народ ариев, в Мире жил. Потом часть его теми ходами на Землю ушла, а часть в Мире осталась. От тех, кто остался, анласы пошли, кочевники с северо-запада. Тому две тысячи лет прошло, как народ наш, славяне, теми же ходами на старую родину – в Мир – вернулись. Снова жить здесь стали, а где те хода – забыли. То ли зло какое по их следу шло, то ли просто время знание унесло с собою… Неполную сотню лет назад на юге вновь наши родичи объявились. Было то за считанные до моего рождения годы. Они-то не ходами пришли. Построил кто-то на Земле ту машину, которую ты видел. Такую же. И пошли они, как в темный лес, наудачу – и выпало им родину предков найти… Только не задержались они тут – ушли, а машины оставили. Потом – уже при моей жизни – снова люди с Земли сюда приходили. Другие люди, но тоже родину предков искали, на их языке – «ФАТЕРЛЯНД». Данваны уж были на нас в то время. Дрались мы и с данванами, и с теми людьми, и промеж собой они дрались тоже. Люди те не лучше данванов были, как звери, жестокие, беспощадные, хоть и храбры в бою… Ушли они обратно, а данваны стали те машины искать и рушить. И пришел твой дед, а с ним иные прочие, разноязыкие, не только славянского корня. Мы взметнулись тогда – всем миром на врага пошли. Они нам помощь давали и сами бились, как за свою землю. Нас пятеро было побратимов – кэйвинг анласский Аратас, дед твой, Ян ван Лоомб, Ялмар Берг и я… Долго мы сражались. Целые земли великие от врагов на годы освободили. Да только переломили данваны нашу силу. Великую рать на нас подняли, и почернело небо от их кораблей… – Крук замолчал, и Олег с изумлением увидел в глазах князя искорки слез. – Ян погиб, детишек лесовиков спасая, – сожгли его вместе с малыми… Аратаса данваны живым взяли, под ранами – и страшной мукой домучили, сняли с него кожу… Ялмар в Трех Дубах укрылся, а дед твой вернулся домой, да через него еще долгие годы нам пособлял. А теперь, выходит, один я остался. Один… – Он смотрел куда-то мимо Олега и продолжал говорить: – Машинку эту, что ты принес, Ялмар в те дни надумал. Был он великого ума и великой жестокости человек, на Земле его петля ждала, а для нас сколько добра сделал… Понимаешь, те, первые машины, тяжелые. С места на место их не повозишь. Потому те, кто сюда первым пришел и машины ставил, ставили их и тут, и на Земле. Как их наводить – не знаю я, помню только, что Ялмар их называл… – Крук сморщился: – Фиксированный телепортатор. А это, – князь указал на пульт, – нефиксированный.

– ЭнТэ! – вырвалось у Олега.

Крук не заметил его слов.

– Значки на нем – значки машины, у каждой свой. Да их почти все данваны взорвали, не свезло тебе. На какой нажмешь – к той и попадешь, если цела она…

– А такие же… такие же, – умоляюще повторил Олег, – для того, чтобы на Землю попасть – есть?!

– О том и речь… Да не перебивай меня! Старших молча слушать надо! – Крук сердито дернул вислые усы, забрав их в горсть. – Есть такие, делал их Ялмар. Говорил – смехом – для нас, дураков, кнопку нажал – и пожалте, а значки выучить и медведь сможет… Только не знаю я, где такие машинки. Последний раз у деда твоего видел. А у Немого – видишь сам – только для возвращения была, к вам-то его Ялмар большой машиной отправил…

– Да что же мне, – в отчаянии воскликнул Олег, – всю жизнь такую машинку искать, что ли?! По всему вашему долбаному Миру?!

– Зачем? – спокойно возразил Крук. – Коли уж так – живи у нас. Внуку твоего деда ни одна семья в крове не откажет, любой род примет в свои…

– Да вы что?! – Олег вскочил. – Как?! Там же… мама! Я на вас надеялся… и Бранка… а вы!..

Расплакаться ему не дала злость. Словно его и в самом деле подло обманули. Крук, не шевелясь, спокойно наблюдал за взбешенным Олегом, а потом вдруг повелительно и" негромко сказал:

– Сядь.

Олег шлепнулся на лавку. Он рвано, ожесточенно дышал. Крук прокашлялся и заговорил:

– Так домой хочешь? И опасностей не побоишься?

– А что? – горько спросил Олег. – Кащея нужно найти и победить?

– Что уж так-то? – серьезно спросил Крук. – Нет. А вот что нужно. Ты пока сердце в кулак сожми, а то разорвется оно, храни Сварог… И не вскидывайся сразу, послушай. Ляжет снег на землю. Зима будет, Моранино время… Мы зимой санным путем тайком добираемся втихую через леса на полдень, юг, по-вашему, к Крентане, еще куда-то. Торгуем втихую. Опасны те поездки, но в южных городах точно люди имеются, которые с Землей скрытно связь держат. И кого-никого из тех людей я знаю. Помогут. Не побоишься ехать? Лжу не скажут – можешь не то что на Землю не вернуться, а и сюда тоже – останешься с нашими под снегом в лесах, лисам на потраву. Так как будем?

– Поеду, – сразу и решительно сказал Олег, а про себя скрутился от тоски: зимой! Через полгода! Да за это время он… а дома? Но он повторил лишь – а что оставалось? – Поеду, князь.

– Вот и славно, – кивнул Крук, словно и не ожидал другого решения. Или и вправду не ожидал? – На жилье я тебя определю. А пока не можешь ли услугу оказать? Знаю я – устал ты, вон, даже есть не смог… А все-таки – проводи людей к месту, где Ломок пал. Прибрать его надо.

– Конечно, – кивнул Олег.

А Крук продолжал, словно в чем-то оправдываясь непонятно перед мальчишкой:

– Видишь как… Ломок был сыном моим. У меня их еще много, от разных жен, а все нехорошо оставлять его там, хоть и меня не спросил он, как из дому ушел, – давно ушел…

Он говорил это равнодушным тоном, как о чем-то пустячном, но Олег, с сочувствием и жалостью глядевший старику в лицо, увидел в глубине невыразительных глаз недоуменное, тяжелое, как свинец, горе…

* * *

Внутри каменного кольца стен холодный ветер не ощущался. Олег устало опустился на пригреве у стены, откинулся затылком к теплым камням мощной кладки. Смотрел вокруг бездумно и спокойно.

Рысье Логово оказалось внутри куда меньше, чем виделось снаружи. Мальчик, попав сюда, понял, что здесь не живут. Каменные стены в четыре человеческих роста образовывали не кольцо, а подкову, своими краями примыкавшую к отвесной скале – части горного кряжа. В скале был пробит большой туннель – танку проехать – с распахнутыми створками еще одних ворот. Где-то в глубине туннеля брезжил солнечный свет, виднелась зелень. Очевидно, само поселение находилось в маленькой долине, защищенное естественной крепостью крутых скал, а эта, искусственная, служила лишь форпостом, призванным сдерживать врага на подступах. Умно, ничего не скажешь. И, пожалуй, крепость можно было бы назвать неприступной, если бы не фрегаты и вельботы данванов. Или и против них тут тоже что-то есть?

Шум водопада был мощным и эхом отдавался в скалах. А за водопадом, внизу, Олег увидел серый, спокойный залив, большую пристань и словно вклеенные в водную гладь узкие корабли – пять или шесть, – а рядом – пузатые, неуклюжие на вид. И те и другие были без мачт. Там же мелкой шелухой подсолнухов были раскиданы в воде и по берегу десятки лодок. А в другой стороне, за березовыми рощами, тянулись загоны для овец – летние и зимние.

А вокруг – вереск, вереск, вереск, камни, высокое небо, холодный воздух. Было немного похоже на Карелию, где Олег был. Или на Шотландию, которую он знал по фильмам.

Мимо часто проходили люди. Почти все кивали, окидывая сидящего мальчишку нелюбопытными взглядами – вежливыми и пристальными одновременно. Олег отметил, что совсем не видит мужчин – молодых или среднего возраста. Дети, подростки, женщины, старики, девушки. Не мужчины, даже не юноши. В походе?

Где-то на верхних этажах башни очень красивый и грустный женский голос пел:

Ото всех его укрыли могилушку
Травы дикие во чужой земле.
Он один лежит во жилье своем,
Во своем последнем пристанище.
Только меч его, светел, как и встарь,
Замер обок у друга милого.
Мне бы стать мечом, да и в землю лечь,
Мне бы стать травой, прорасти к нему.
Мне бы стать дождем – мелкой капелькой
Я б упала на грудь друга моего,
Поменяла б всю жизнь без жалости
На один лишь взгляд в очи мертвые…

Прошли двое пожилых рыбаков – в чешуе, распространяя вокруг неповторимый запах свежей рыбы. Компания мальчишек лет шести-восьми, босых, одетых в одни рубашки, неподалеку считалась для какой-то игры, и безразличие немного отпустило Олега – он вдруг услышал:

– Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Я иду искать!

Ему вспомнился солнечный майский двор – и смешной пацан, выкрикивающий эту считалку так, словно за поворотом вместо спрятавшихся друзей его ждала Тайна. Что же, может, только эти воспоминания и останутся ему… Олег даже тряхнул головой, прогоняя вновь нахлынувшие тяжелые мысли.

Двое стариков у ворот в скале, сидя на лавочке, затачивали длинные мечи – любовно, синхронными, умелыми движениями. Около их ног мальчишки играли с огромной серошерстной собакой – куцехвостой и безухой. А переведя взгляд повыше, Олег ощутил озноб.

В скалу над воротами были вбиты ряды металлических штырей. А с них в крепостной двор слепо глядели… человеческие головы и черепа. Добела вылизанные ветром. И высохшие, с еще развевающимися пучками волос. И почти свежие.

Олег поспешно отвел взгляд. Черепов было немало. И немало пустых штырей. Как говорится – в каждой избушке свои игрушки… но кто поручится, что и ему не придется в них играть?

Впрочем, он ведь уже играл… Олег вспомнил тугую струю крови, ударившую из горла одного из убитых им хангаров. И… ничего не почувствовал. Нет, он помнил то, что сделал – наган, выстрелы, падающих всадников, свои злость и странное спокойствие. Не было одного – сожаления. И отвращения не было тоже, как не было ни сожаления, ни отвращения, когда он убивал мух.

Честное слово, убитого зайца он жалел куда больше. Олег достал наган, неспешно дозарядил его, с сожалением отметив, что патроны убывают. Интересно, тут есть патроны к наганам?

Мимо широко прошагала группа парней – ровесников Олега. Они несли на плечах лопаты со странными П-образными полотнами и оживленно разговаривали о торфяниках, которые «не иначе как сам Кащей на землю выпихнул, чтоб посмотреть, как мы ломаться будем, да посмеяться». За парнями проскочили две девчонки – посмотрели на Олега, фыркнули и унеслись дальше, заливаясь смехом. В точности одноклассницы…

– Эй, горожанин! Горожанин! Вольг!

Олег обернулся, понимая, что именно сейчас и начинается его настоящий контакт с местными жителями – внутренне подобравшись, готовый даже к неприятностям.

К нему шли четверо парней его возраста, одетых в точности как их с Бранкой спасители. Один – неожиданно рыжий, с резкими чертами лица, каких Олег тут еще не видел – пер на плече «дегтярь». Двое – с арбалетами – несли почти современные складные носилки, на одном из них была кольчуга. В четвертом Олег узнал того, кто обнимал Бранку, – на этом парне сидел такой же, как у Бранки, жилет, а на груди висел ППШ с рожковым магазином.

– Крук сказал, что ты можешь место показать, где дядя погиб, – сказал именно он, меряя Олега оценивающим взглядом. – Это далеко?

– Километров пятнадцать, – прикинул Олег и поправился: – Верст десять. Почти точно на закат.

Пулеметчик длинно свистнул. Олег обратил внимание, что у него необычайно благородное лицо. Как бы аристократическое. И смотрел он на Олега с открытой симпатией.

– И ты всю дорогу бежал? – спросил тот, что в кольчуге – не без уважения.

– Очень жить хотелось, – признался Олег.

Пулеметчик подбросил на плече свое оружие:

– Однако потом-то ведь остановился?

– Так ведь девчонку надо было спасать, – искренне ответил Олег.

– Мог бы и не торопиться, – хмыкнул Гоймир – Олег был почти уверен, что это он и есть. – У нас от самой речки все под наблюдением… А по правде – благо тебе. – Он вдруг искренне и хорошо улыбнулся. – Мне Бранка пересказала про тебя. В седле держишься?

– Немного, – скромно ответил Олег.

– О боги, за что караете меня, – хныкнул тот, что без кольчуги, – вот и опять это шкодливое животное…

– Ничто, – не без злорадства успокоил его Гоймир, – лошади-то тебя не любят по то, что растолстел ты последнее время. Заодно и брюхо порастрясешь.

Олег засмеялся вместе со всеми, хотя ему парень вовсе не казался толстым. Но и он хохотал тоже без какой-либо обиды.

– Меня зови Гоймир Лискович, – чуть поклонился, положив ладонь на сердце, парень с ППШ (ага, угадал, подумал Олег). – Да ты уж, верно, догадался… Тот, что с пулеметом – Йерикка Мечиславич – не смотри, что он рыжий, его мать из анласов, потому он дикий, что волк лесной…

Йерикка оскалил зубы и вместо поклона подал руку Олегу, сказав:

– Привет, – словно встретил приятеля на школьном дворе. Рукопожатие у него было сильным без желания свою силу показать.

– Этот, жирный – Ленко Справнич, – продолжал представлять друзей Гоймир, – а вон тот, ничем не на отличку – Гостимир Званич. Нет, неправда моя – певец он наотличку.

– И еще у него есть сестра, – сказал Йерикка, – которая уже третий год вытирает ноги о сердце Гоймира.

– Э-эй, йой, – лениво сказал Гоймир, потянулся надвинуть повязку на глаза Йерикки, но тот присел, и рука повисла в воздухе.

– Так ты – брат Бранки? – с интересом спросил Олег, только теперь заметив, как мальчишка по имени Гостимир похож на его лесную спутницу. Тот кивнул, открыто глядя на Олега. – Она про тебя говорила. В смысле, что поешь хорошо.

– Теперь часом все знакомы, не поехать ли нам наконец? – жалобно спросил Ленко. – Чем скорей мука почнется, тем скорей и покончится…

* * *

Здешние лошади оказались невероятно мохнатыми и низенькими, еще меньше хангарских, почти пони. Галопом они скакать ни за что не желали, зато с Удивительной легкостью рысили среди вереска, ничуть в нем не путаясь, а Гостимир похвастался, что при случае они могут скакать с камня на камень, словно горные козлы. Олег вполне готов был в это поверить, но все равно разочаровался. На таком животном не покажешь своего умения… Кстати, Йерикка это разочарование заметил и, подмигнув, сказал:

– Да, эти крысы – не настоящие кони. Настоящие кони живут в степях запада и в Анласе. Может, ты еще увидишь их.

– А еще там птицы гадят драгоценными камнями и можно питаться одним воздухом, – сердито добавил Ленко, трясясь в седле.

– У вас тут всегда так холодно? – полюбопытствовал Олег, глядя, как приближаются сосны. Спать ему уже не очень хотелось, а хотелось есть, и он жалел, что не очистил поставленную перед ним миску с кашей и мясом. Судя по всему, пришло второе дыхание…

– Разве это холодно?! – засмеялся Гостимир. – У нас тут выше плюс двадцати пяти никогда не бывает!

– Плюс двадцати пяти чего? – растерялся Олег.

А Гостимир важно ответил:

– Градусов по Цельсию. А у вас на Земле температуру не так меряют?

– М-м-м… – уклончиво промычал Олег.

А Йерикка без насмешки пояснил:

– Тут есть много такого, что привезли с вашей Земли. И во время восстания, – он так и сказал «восстания», а не «взмятения», как другие, – и раньше, и позже.

Гоймир, ехавший чуть впереди, обернулся:

– Мы все рады будем тебе помочь, Вольг. И не только потому, что ты спас и хранил Бранку. Мы знаем твоего деда. Это горе, что он умер.

А Гостимир так же серьезно добавил:

– Но «умер» – это не «пропал», Вольг. «Умер» – это только «умер», а существовать в сущем он будет, пока его помнят. И ты не забывай.

Олег промолчал. Что он мог сказать? Что вообще не знал своего деда, а в эту историю влез случайно, из любопытства? Не поймут… Не иначе как они считают его наследником славы героя… Вот подарок-то… Теперь Олег предпочитал молчать, поглядывая вокруг. И сейчас он смог до конца оценить красоту этих мест – неброскую, тихую и гордую, похожую на красоту девушек Севера и такую отличную от крикливой наряженной развязности шлюхи – тропической природы. Это сравнение Олег как-то слышал от отца… Но сейчас даже мысли о доме не могли разрушить очарования, которому поддался мальчишка.

Очевидно, Йерикка понял овладевшее им настроение. Чуть нагнувшись с седла, он сказал гордо:

– У этих мест не было никакой истории, пока полторы тысячи лет назад князь Стомудр из племени Лося не привел сюда свой народ. История начинается, когда приходят люди. Я люблю эти места, хотя родился не здесь…

– А где? – полюбопытствовал Олег.

Йерикка указал на юг:

– В аду, – усмехнулся он. – В городе Джеррай – или Холмске – жил и сражался мой отец. Там он купил мою мать.

– Купил? – неверяще спросил Олег. – На… рынке?

– Нет, что ты, – снова скривил губы Йерикка, – это далеко на юге, там нет рынков рабов и данваны не торгуют людьми, это же не хангары… Это называется «работница по объявлению». Культурно и гладко, как они любят… Мой отец, как и дядя Ломок, был сыном Крука, хоть и от другой женщины…

– А где сейчас твой отец? – поинтересовался Олег.

– Там же, где и мать. И старшие братья, – тихо сказал Йерикка. – В вир-рае. В Вальхайме. Нигде. Выбирай то, во что веришь, Вольг.

– Погибли? – сочувственно спросил Олег.

Йерикка кивнул:

– Они еле успели спасти меня. Мне было одиннадцать, и они отослали меня сюда с верным человеком. А сами погибли. И мои старшие братья погибли. С тех пор я живу здесь. И не знаю лучше мест, чем эти.

Мальчишки немного отстали от остальных. Олег, посмотрев вслед трем другим всадникам, нерешительно начал:

– Я еще спросить хочу…

– Спрашивай, – тут же ответил Йерикка. – Хорошо, когда человек спрашивает.

– Мужчины племени – где они?

На секунду Олег пожалел о своем вопросе. Лицо рыжего горца сделалось страшным… нет, не страшным, оно помертвело, как посмертная маска. Но Йерикка не сказал никакой резкости, не выругался, не закричал, чего, если честно, ожидал Олег. Он повернулся в седле и уставился вперед, а Олег начал тоскливо размышлять, что же он ляпнул не так.

– Они пришли в ночь на Корочун,[12] – заговорил Йерикка так внезапно, что Олег вздрогнул. – Они появились с полдня в темноте, как злые мары, как настоящие посланцы Зла. Их было трое. Они пришли в крепость, не скрываясь, и веселившиеся люди замолкли, окружили их кольцом, а князь, отец Гоймира и сын Крука, вышел на крыльцо своего дома и стоял там, под резным Перуновым знаком, опираясь на обнаженный меч-двуручник. Ему уже сказали, что за гости пожаловали… Это были не хангары, а предатели, сумы переметные. Двое. Третьим с ними пришел данван. Он не открывал своего лица и молчал, а лаяли его псы… – Йерикка вдруг ожесточенно сплюнул. – Они говорили, что довольно нам, дикарям, жить на нашей дикой земле по нашим диким законам. Что есть могучие и добрые данваны, которые за всех обо всем подумали и позаботились… Что земля наших предков, наша кормилица, наш дом – это просто никому не нужные голые скалы и мы должны сказать «благо» великодушным данванам, которые решили взять нашу землю и нас на ней под опеку. Для того, чтобы мы зажили так же счастливо и дружно, как живут наши братья в лесах и городах славянской земли… Мы молчали. Все молчали. Тогда они стали пугать и грозить, напоминая о мощи данванов и их решимости спасти нас от дикости… – Йерикка посмотрел на Олега потемневшими глазами и тихо сказал: – Когда тебя убивают – это страшно." Но в сто раз страшнее, когда убивающий тебя кричит: «Ты будешь счастлив! Я тебя люблю! Я тебе помогу!»

Олег представил себе такую картину и вздрогнул. А Йерикка продолжал:

Они говорили. А мы молчали. Они снова начали расписывать то счастье, которое ждет всех нас, когда наша крепость превратится в данванскую, когда у нее отберут имя Рысьего Логова, когда в ней поселится Капитан данванов, а нам дадут все, чего нам не хватает. В замен же требуют лишь одного – нашу свободу. Такой пустяк, говорили они. И снова грозили войной, ее ужасом и разорением… И наконец… – Голос Йерикки вдруг звонко, стеклянно дрогнул, он вскинул голову: – Наконец они замолчали тоже. Им нечего было больше сказать! А мы не возражали, не соглашались, не кричали, не бросались на них. Просто стояли. И они стояли в нашем кольце и с каждым вздохом теряли свою песью смелость… Они озирались, ежились, и страх овладевал ими. Только данван был неподвижен и молчалив, – с ненавистью и неожиданным уважением добавил Йерикка. – Тогда князь сказал: «Мы выслушали вас. Уходите и скажите, что вы были последними данванскими прихвостнями, что пришли сюда по доброй воле и ушли живыми». И они убрались! Те двое бежали, как побитые малыши. А данван оглянулся и сказал неспеша: «Вы все умрете, глупцы». И мы знали, Вольг – это не просто слова. Мы снова праздновали, но с первым светом уже собрался Сход Мужчин. И многие говорили, что надо все бросить и уходить в горы, пока не поздно. Но князь сказал: «Если есть силы бежать – кто поверит, что нет сил драться?!» И большинство заняли его сторону. Собралось ополчение, мы выслали пословных людей в соседние племена. Даже в те, с которыми у нас кровная вражда. И снова не все были согласны. И опять князь сказал: «Не будет добра, коль меж своими котора». Мы радовались. – Йерикка усмехнулся. – Мы, мальчишки… Мы думали, что едва придет враг, мы вгоним сталь ему в глотки – пусть погрызет ее! Даже я так думал… Мы успели вовремя. Едва собралось ополчение, как прибыли люди с ответом от соседей. К тем тоже приходили мары – и тоже убрались ни с чем. Ополчения еще четырех племен присоединились к нашему, и отец Гоймира стал князь-старшиной. Нас не взяли. Мы страшно обиделись, мы чувствовали себя оплеванными, опозоренными на всю жизнь! Ополчение ушло навстречу врагу, который уже двигался через зимние леса – большим числом, хотя самих данванов там было мало. Ушло ополчение – и больше не вернулось.

Этими простыми словами Йерикка закончил рассказ. И Олег только теперь заметил, что остальные всадники, придержав коней, вновь едут рядом с ним и рыжим славянином. Олег обвел взглядом суровые лица мальчишек:

– Значит, ваши отцы… – начал он и осекся. Вместо него закончил Ленко:

– И старшие братья, и дядья – все они погибли, горожанин. Врага не пропустили. И сам и легли в лесах. Ни один не вернулся.

– Заявочки… – пробормотал Олег. – И что же вы теперь собираетесь делать?

– Мы ждем и готовимся, – ответил Гоймир. – Это наша земля. Тут пепел наших навий,[13] тут наши дома и наши корни. Мы люди племени Рыси, а не осенние листья, которые гонит ветер, Стрибожий внук.

«Веют ветры, Стрибожьи внуки…» – вдруг откликнулось в памяти. Невесть как запавшая в голову строчка из мельком даже не прочитанного – просмотренного! – «Слова о полку Игореве» была словно странный укор. И Олег поспешно сказал:

– Но ведь они вернутся. Думаете, они оставят вас в покое?!

– Не оставят, – кивнул Гостимир. – Потому нам важен каждый меч.

– Вы собираетесь сражаться?! – Олег ощутил, как против воли вытаращились глаза.

– Разве можно по-иному? – с таким же удивлением спросил Гоймир. – Со своей земли умри – не сходи! Так сказано.

Олег подумал, что очень даже можно – по-иному. Он был развитым парнем, имел свои суждения по множеству вопросов, о которых большинство его сверстников даже не задумываются. И, глядя телевизор – репортажи о притеснениях русских в разных местах бывшего СССР – всегда очень переживал, не понимая, почему те не сопротивляются. Да хотя бы и с оружием в руках – что терять, когда тебя выгоняют из дома, издеваются над твоими близкими?! Отец с горькой иронией говорил: «Зато живем по божьим заповедям – ударили по щеке, другую подставляем». Но вот рядом с Олегом ехали совсем другие славяне. Такие же, как он. Говорившие на неотличимом почти языке. И все-таки – другие. Считавшие, что боги за тех, кто противится врагу. Готовившиеся вступить в войну, в которой им заведомо не было победы.

Это не около телевизора возмущаться – почему, мол, не сопротивляются, почему такая покорность. А если автомат в беспощадных руках уже нацелен в лоб и тебе говорят: «Беги!»? Или: «Бросай оружие!»? Кто не побежит? Кто не бросит?

Да вот они не побегут и не бросят. Но ему-то что делать?! Зимы ждать, до которой, может быть, никто тут и не доживет?! Противное чувство страха поднялось откуда-то из района желудка. Снова вспомнились виселицы и тупой, исполненный высокомерной силы, полет данванских машин… Против них – с мечами?! Да пусть даже с этой рухлядью – «Дегтяревым»?! И что?! Вон, даже когда дед со своими друзьями – или кем там! – помогал, и то ничего не вышло, а теперь?! Ведь объективно – им кранты, это же видно. И им, и сопротивлению в городах, и неведомым ан-ласам-кочевникам, землю которых травят данваны… Мир этот – в их власти. Они тут самые сильные…

Было что-то… неправильное в этих мыслях. Неправильное и скользкое, как лягушка под босой ногой. Противное. Только Олег не мог понять – что.

Его спутники тоже ехали молча. То ли переживали совсем недавнюю безвестную кончину близких, то ли думали о своем вполне ясном будущем… А потом вдруг Гостимир вскинул голову, тряхнул волосами, улыбнулся и… запел. Здорово запел, словно солист хора мальчиков имени кого-нибудь там знаменитого. Чисто, звонко и сурово:

Жаль, мало на сеете свободных зверей.
Становятся волки покорней людей.
Ошейник на шею, убогую кость
В те зубы, где воет природная злость…

И почти тут же подхватили Гоймир, Ленко и Йерикка:

А ловчие сети калечат волчат,
Их суки ручные вскормят средь щенят.
И будет хозяин под стук тумаков
Смеяться, что нету Перуна Волков!
Пусть лают собаки, таков их удел.
Восстаньте волками, кто весел и смел!
Кто верит в удачу и лютую смерть.
Кому бы хотелось в бою умереть!
Учите щенят, есть немало волков
Средь них, не запятнанных скверной оков.
Вдохнут они волю и примут наш вой,
Как клич, как девиз на охоту и в бой!..

Это была первая песня с рифмой, которую Олег тут слышал. И звучала она, как дерзкий вызов тому, что происходит в Мире. Не было в ней безнадежной, суровой готовности ТОЛЬКО умереть, чего можно было ожидать. Олег почувствовал, как напрягаются мускулы, а руки сжимаются в кулаки…

Покорная вера – в собачьих богах!
Ошейник Исуса – их слабость и страх!
Но вольные звери не знают преград,
Поймут волкодавов тупой маскарад!
Поймут и оскалят кинжалы-клыки!
Пощады не будет всем вам, выжлоки!
И вольные ветры завоют в лесах,
И знамя для волка – свобода, не страх![14]

– Почему песня о волках? – спросил Олег. – Ведь вы – племя Рыси?

– Волк – зверь Перуна, – сурово ответил Гоймир. – Зверь войны. И не надо больше спрашивать…

* * *

Бесшумно ступая по моховой подушке, коньки выбрались на поляну, посреди которой высился тот самый камень – словно памятник Ломку. Тут ничего не изменилось. Все так же лежали трупы хангаров, да задувал холодный ветер между сосен.

– Вяжите носилки к лошадям, – приказал Гоймир, спешиваясь первым.

– Помоги, – обратился Гостимир к Йерикке, и они вдвоем начали особым образом пристегивать носилки к конской сбруе. Гоймир, чуть пригнувшись, водил стволом ППШ, шаря взглядом между деревьев, по камням и зарослям папоротника ниже на склоне.

– Нету там никого, – слегка насмешливо бросил Ленко, перекидывая ногу через седло и съезжая наземь, – довольно в бабки играться.

– Для многих последними стали такие слова, – через плечо заметил Йерикка. – И многие из тех многих были воинами не чета нам.

Олег тоже спешился, машинально закинул повод за сучок, потрепал коня по жесткой долгой гриве. Расстегнул кобуру. С одним револьвером в окружении славян, особенно Йерикки с пулеметом и Гоймира с ППШ, он чувствовал себя каким-то голым. Тем более что…

– Уж больно тихо тут, – сказал вдруг Гоймир раньше, чем Олег додумал свою мысль. – Вольг, Ленко, пошли тело подберем, да и поедем отсюда.

Они втроем двинулись к камню. Ленко шел чуть впереди. Гоймир – сбоку Олега.

С камня взлетела сорока. Уже видно стало, что убитый лежит на животе и что его обыскали. Иного трудно было ожидать… Мох, покрывавший камни почти повсеместно, ощутимо пружинил под ногой. Олег всматривался вниз – туда, откуда доносился еле слышный шум речки. Взгляд мальчишки скользил по камням, тут и там поднимавшимся надо мхом и папоротником. Их бурые и серые бока пятнали лишайники…

И на одном из камней лишайник был содран.

Содран так, словно на него в спешке наступили… и обнажившийся камень был все еще влажным, непросохшим. В сухом, холодном воздухе, в солнечный день, в сосновом лесу камень высох бы минут за пять.

Кто-то пробежал тут не больше пяти минут назад.

Олегу стало жарко. Но он ничего не успел сказать – Йерикка сверху вдруг закричал:

– За-са-да-а-а!!! – и ударил вниз очередью из «Дегтярева» прямо через голову Олега. Услышав свист пуль, тот бухнулся на живот раньше, чем до него дошел смысл крика. Прямо перед Олегом подпрыгивал на месте и крутился, словно танцевал рэп, Ленко, а потом – упал и скатился чуть вниз, уперся в камни спиной, застыл. Гоймир прыгнул вперед и в сторону, за похожий на мяч для регби валун. Йерикка продолжал стрелять, и Олег увидел, как бежит, прыгая с камня на камень, Гостимир – а потом ныряет в папоротник, словно в воду…

Потом взгляд Олега упал вниз.

Там, среди сосен и камней, передвигались от укрытия к укрытию люди в мешковатой серо-зеленой форме. Не хангары. Они перебегали и стреляли из длинных винтовок короткими очередями.

Сюда стреляли. Вот один из них как-то странно завалился в папоротник и уже не встал… другого, спрятавшегося было за дерево, словно удар передком автомобиля швырнул вниз по склону…

Что-то с коротким хлопком разорвалось среди камней позади. Рядом на живот рухнул Йерикка, с хрипом завозился, подтягивая за ремень пулемет; спина у пего заплывала кровью сквозь плащ. Только теперь до Олега дошло, что он находится в центре самого настоящего боя.

Почти инстинктивно, движимый страхом за свою незащищенность, Олег оттолкнулся и перекатился по склону вниз, к Ленко. Тот был прострелен пулями в десятке мест, не меньше, но Олег не заметил этого, как не заметил и того, что перепачкал кровью ладони, схватившись за самострел, – к счастью, свободный, ни за что не зацепившийся…

– Горцы, суки! – закричали снизу, и Олег вздрогнул – столько было в этих словах злобы и до такой степени неожиданно оказалось услышать их на русском… на славянском языке. – Сдохнете сейчас, выродки вонючие! Сдохнете!

– Сам ты выродок, подстилка хангарская, выползок данванский! – зло крикнул Гоймир. Он стрелял, лежа за камнем, выставив ствол ППШ, наугад, и ветер сносил облачка быстро рассеивающегося призрачного дыма. Пули щелкали по его укрытию, высунуться Гоймир не мог.

Забинтованными руками действовать было нелегко, но все-таки вполне возможно. Олег сдернул крышку с тула на поясе Ленко, выгреб наружу короткие, без оперений стрелы. Он не хотел пускать в ход наган, боясь совсем растратить патроны.

Ленко смотрел на него – совершенно спокойными, живыми глазами. Но изо рта и ноздрей мальчика вытекали струйки темной, уже начавшей сворачиваться крови…

Олег положил самострел на поясницу убитого – для упора. Абсолютное хладнокровие, подобное тому, посетившему его утром в поле, поселилось и сейчас в каждой клеточке тела…

…Человек, учивший его фехтованию, этим не ограничивался. Он много раз водил мальчишек в походы и устраивал с ними военные игры. Во время таких игр своих подчиненных тренер терроризировал беспощадно – физически и морально. Ему ничего не стоило проехаться специально срезанной палкой по спине, если она в строю казалась недостаточно прямой, пнуть ботинком на сантиметр выше, чем надо, в поднятый при переползании зад, довести четырнадцатилетнего парня до слез едкими и громогласными публичными насмешками… Жалобы на «тяжело» или «не могу» он игнорировал. «Не хочу» же не признавал вообще – на «не хочу» ответом было «у нас все добровольно – вон из клуба и из секции!»

Но одно было совершенно точно. Олег научился у этого грубого и временами беспощадного человека едва ли не большему, чем у отца.

Противник обладал подавляющим огневым превосходством. На два «огненных боя» и два самострела у него имелось не меньше полудюжины стволов. И ручные гранаты. «Спокойно, Олег, спокойно», – прошептал мальчишка сам себе, всматриваясь до боли в заросли папоротника. В желобе самострела лежал не болт, а срезень – с широким, заточенным до остроты бритвы лезвием-полумесяцем. Светлокожее лицо под низко надвинутым капюшоном поднялось от корней сосны.

– Спасибо, Игорь Степанович, – процедил Олег, нажимая удобный, почти винтовочный спуск. Он привычно изготовился к отдаче, но ее не было, как не было и выстрела. Просто лицо врага вдруг залилось волной крови – срезень ударил в глаз. Олег перекатился, дернул рычаг затвора, поспешно вложил вторую стрелу – бронебойную, с настоящим граненым ножом вместо наконечника… Снова мелькнуло в перебежке серо-зеленое пятно. Выстрел! Рослый враг выронил винтовку, обеими руками схватился за бок, скрючился и неверным шагом отступил за ствол сосны. Олег сделал кувырок в сторону, увидел, как от дерева, за которым он только что прятался, полетела светлая, нарядная щепа. Вот такого в пейнтбольных баталиях не было.

Еще одна граната разорвалась выше по склону. Пластаясь у самого основания камня, Олег осторожно высунулся – и увидел, как на фотографии в журнале, ствол ручного пулемета метрах в пятнадцати от себя, не больше – и злой, короткий выхлест пульсирующего пламени на стволе.

– Гранату! Кто-нибудь! – завопил Олег, кляня себя за то, что не посмотрел, есть ли на поясе Ленко гранаты. Хотя бы одна! Как бы она сейчас пригодилась!

– Держи! – резко крикнул Гоймир, поняв, зачем «горожанину» граната. Рубчатая Ф-1, старая добрая «лимонка», упала в ловко подставленную ладонь. Около бока, слева, корень расщепился, показав розоватую мякоть сосны, тут же потекшую смолой… Боевая граната – впервые в жизни. Кажется, она очень мощная. Олег рванул кольцо – оно не выдернулось. Внезапно заспешив, он разогнул торчащие с другой стороны запала усики, дернул снова и, задержав на секунду в ладони компактную, уже успевшую нагреться его теплом смерть, метнул ее, как мяч в игре, безжалостно-пластичным движением хорошего спортсмена.

Треск, грохот, щелчки по камням. Ствол пулемета резко дернулся вверх и пропал, съехал куда-то.

Еще кто-то в мешковатой одежде покатился вниз, сминая папоротник и пытаясь выдрать из горла стрелу Гостимира. Что-то туго щелкнуло о камень возле головы Олега, ударило в плечо. Он посмотрел – рядом лежала граната, чужая, идеально круглая. Быстрым спокойным движением, без мыслей, Олег оттолкнул ее в расщелину меж камней. Там она взорвалась – почти тут же.

Двое в чужой форме словно из-под земли выросли – глаза бешеные под капюшонами, винтовки за плечами, в руках – длинные широкие тесаки с зазубренным обухом. С губ Олега сорвалось матерное ругательство, он рванул рычаг самострела… Сбоку живым клубком выкатился Гоймир, вскочил, с размаху врубил изогнутый нож в бок одному, с криком «Рысь!» рубанул наискось мечом по ключице второго, и тот повалился на осевшего первого, обливаясь кровью. Олег выпустил стрелу в третьего – поднявшись на колени из папоротника, тот целился в спину Гоймиру из винтовки.

И СТАЛО ОЧЕНЬ ТИХО.

Очень-очень. Олег осматривался, вжавшись плечом в камень и держа наготове вновь заряженный самострел. Гоймир, осторожно ступая, шел к нему, держа в обеих руках окровавленные клинки. Гостимир, зажав плащом левое плечо, подходил к Йерикке, лежащему за пулеметом – голова на прикладе, в кулаках торчит папоротник.

– Всех кончили, – сказал Гоймир, подходя к одному из убитых. – Предатели, переветчики! – процедил он сквозь зубы и повернулся к Олегу. С легким удивлением посмотрел на него, словно впервые увидел. – А ты боец, Вольг. Без тебя прибрала бы нас Белая Девка[15]… Это и называют – пошли по шерсть, а вернулись стрижены… кр-ровь Чернобогова! – Он коротко, зло рассмеялся и неясно было, кого имел в виду.

Олег, не снимая самострела с руки, поднялся в рост и тоже подошел посмотреть на убитых. Не сказать, чтобы ему этого очень хотелось, но что-то упрямо тянуло его к трупам, каменно-неподвижно лежавшим в кустарнике и уже очень мало похожим на людей. Смерть забрала у них это сходство – теперь они, скорей, напоминали валуны, каких вокруг много.

«Вот я и поучаствовал в настоящем бою, – подумал Олег, скользя по трупам взглядом. – Скольких же я убил? Троих – на лугу утром. И четверых здесь. Или больше? Я фигею. Почему я ничего не чувствую?» В самом деле, он не испытывал желания жадно вглядываться (как в книжках) в лица убитых им, но не ощущал и какого-либо чувства вообще. В бою было хладнокровие – даже без азарта. А сейчас – равнодушие.

Его хотели убить.

Убил он. Все.

– Ленко убит, – сказал Гоймир. – Как решето. А что Йерикка?

Тот ответил сам:

– Два осколка в спину. Так, пустяк, эти штучки даже плащ добротный не пробивают.

Но, кажется, все было не так красиво, как он говорил. Лицо Йерикки и в самом деле было спокойно, как вода в тихой заводи, он сидел, словно просто решил отдохнуть, привалясь затылком к стволу сосны, – вот только дышал очень осторожно. Белые полоски мягких льняных бинтов охватывали ему грудь. Гостимир, сидя рядом, бинтовал себе плечо.

Тем временем Гоймир с абсолютным хладнокровием подошел к одному из убитых. Сказал:

– Чтоб тебе не вернуться! – и, примерившись, точным, сильным движением отсек трупу голову. Ударом ноги откатил ее в сторону. Перешел ко второму…

– Мамочки… – Олег отвернулся и, согнувшись, уперся ладонями в колени, пережидая резкий и болезненный позыв на рвоту. За его спиной Гостимир возмутился:

– Смотри, куда катишь!

Олег открыл рот, но пустой желудок ничего кроме струйки зеленоватой желчи из себя не выдавил. Спазм отозвался резью во внутренностях. Вот тебе и равнодушие…

– Вольг, помоги, – окликнул его Гоймир.

Не поворачиваясь, Олег сердито ответил:

– Знаешь, не тянет меня на это смотреть.

– На это? – Гоймир, кажется, усмехнулся. – Война такова.

– Рубить головы Покойникам? – Олег распрямился, сплюнул, жалея, что нечем сполоснуть рот. – Ничего себе война…

– Знаешь пословицу: «Подсел к чужому очагу – ешь, как все!»? – спросил Гоймир.

Гостимир поддержал:

– Попади к ним кто наш…

– Ладно, – откликнулся Олег. – Это ваши дела, не мои.

По-прежнему не глядя на то, чем занимается Гоймир, Олег подошел к Ленко. То ли при падении, то ли при повороте уже мертвого тела меч убитого парня – с рукоятью, увенчанной искусно выкованной из меди головой рыси – на треть выскользнул из ножен. На сером, без полировки, лезвии играл ставший сумрачным солнечный свет, словно бы сплетались стебли трав, образовывавшие что-то, очень похожее на фигуру человека, стоящего с прижатыми к бокам руками… Олег сморгнул – человеческая фигура растворилась среди стеблей невиданных трав…

Мальчик нагнулся, чтобы задвинуть клинок обратно в ножны. Но его остановил тревожный оклик Гоймира:

– Нет! Не трогай!

Олег удивленно оглянулся. Странно, но все трое горцев смотрели на него – внимательно и непонятно, с какой-то тревогой… или ожиданием?

– Почему? – непонимающе спросил Олег. – Я только хотел поправить меч.

Горцы переглянулись. Гоймир чуточку пожал плечами:

– Добро. Пускай…

А Йерикка пояснил серьезно и значительно:

– Видишь ли, Вольг… Тот, кто берет оружие убитого в руки, может оставить его себе… а может и не оставлять. Но независимо от того, что он решит, он становится местьником. Он ОБЯЗАН отнести оружие в род убитого и поклясться отомстить. Именем Перуна Сварожича, Карны и своей Доли.[16] А ведь ты скоро уедешь. А у Ленко мать, дед с бабкой, младший брат и две сестры…

– Я принесу его оружие в род, – вызвался Гостимир и уже встал, шагнул вперед… но Олег остановил его:

– Подожди, – и повернулся к убитому.

Что он знал об этом парне? Ничего. Какое ему было до него дело? Никакого. Он тут гость – Йерикка прав на все сто. И он сам сказал – это их дела. Не его. Если он сейчас возьмет оружие – он свяжет себя дикарским обычаем с людьми, которых не знает. До которых ему нет дела. Не может быть дела.

Олег вспомнил дом. Отца, маму, свою новую комнату. Вадима, многочисленных приятелей. И еще. Виселицы вдоль заброшенного железнодорожного полотна. Немого, который полз по садовой дорожке. ЗАПАХ хангара, лапавшего Бранку…

– Мой дед, – отрывисто сказал он. – Он был местьником?

– Да, – откликнулся Гостимир. – Не надо, Вольг, тебе будет жаль потом.

Падающий Ленко. Разорванный плащ на спине Йерикки. Крик: «Горцы, суки! Сдохнете!»

Сладкий ужас, от которого на глаза навернулись слезы, заполнил все существо Олега. Он еще раз посмотрел в спокойное лицо Ленко. И, наклонившись, отстегнул пояс с мечом и ножом – широкий, из толстой кожи, с серебряной пряжкой в виде восьмиконечной звезды-перуники. Выпрямился. Поглядел вокруг с легким вызовом:

– До зимы далеко. Я что-то сделал не так? Скажите.

Йерикка смотрел явно одобрительно. Гостимир покачал головой. Гоймир вздохнул:

– Ты не ведаешь, что сделал, Волы. Но теперь уж прошло время поправлять что…

– Я и не собираюсь ничего поправлять, – упрямо сказал Олег, застегивая на себе пояс. Ленко в самом деле был плотнее – пришлось перетянуть пряжку, чтобы пояс не болтался на бедрах. Меч и нож оттянули его непривычной сумрачной тяжестью – словно присматривались к новому хозяину и еще не решили, принять ли его, признать ли…

* * *

Дома – Олегу пришло в голову определение «пятистенки», хотя он и не знал, что оно означает и пятистенки ли эти дома – стояли без заборов, открыто, среди яблонь, шиповника и еще каких-то кустов, мальчику неизвестных. Все они образовывали одну длинную улицу, тянувшуюся прямиком через укрытую в скалах долину. За домами покровительственно раскидывали свои кроны могучие дубы. Очевидно, когда-то всю эту укромную, закрытую от ветров скалами землю занимала небольшая дубрава. Потом пришли люди. Построили у входа в долину крепость. Стали ставить дома, сажать яблони, ухаживать за ними в морозы… Но и дубов не свели больше, чем нужно – Рысье Логово лежало в их окружении, как под надежной стражей. Красивое, тихое место… Дома – от конька до завалинки – покрывала искусно сделанная резьба, в которой узнавал Олег все те же мотивы, что и на головных повязках, на одежде людей племени… И в каждом дворе – даже символически не обозначенном – стоял резной столб. Женщина в рогатом головном уборе обеими руками прижимала к животу разделенный на четыре части ромб.

Лада. Богиня порядка, чистоты, гармонии. Так объяснил Олегу шепотом Йерикка. Он же сказал, что эта часть Рысьего Логова называется Город – как огороженная скалами и крепостью у прорубленной в тех скалах дороги.

Олег плохо слушал эти объяснения. Чувство, владевшее им, нельзя было назвать страхом. Он словно бы все глубже погружался в странный тревожный сон – с каждым часом все больше и больше увязал в делах этого мира, подчиняясь его холодному очарованию и совершая поступки, на которые раньше просто не был способен. Как знать, не испытал ли что-то подобное его дед, оказавшись здесь впервые? Может быть. Его сейчас этот вопрос не очень волновал.

Город был тих, но не пустынен. Люди стояли возле каждой низкой двери – молча, глядя на приближающихся по пыльной дороге мальчиков. Олег шел первым, неся на руках перед грудью пояс Ленко. За его плечами мерно, в ногу, шагали Гоймир и Гостимир; Йерикка пойти не мог, остался с краю Города.

И едва они проходили мимо какого-то дома, как люди, стоявшие там, начинали петь за их спинами. Родившись около крайнего, песня усиливалась и росла с каждым десятком шагов. Она была без слов – люди пели, не разжимая губ, печально и сурово повторяя один и тот же пронзительный мотив, при котором можно было думать о единственной вещи.

О Смерти.

Громче. Громче. Громче. Лица обоих горских мальчишек – Олег видел их боковым зрением – были отрешенны и суровы, глаза устремлены вдаль, где они видели… что? Как их друзья вот так же идут к их домам и несут на вытянутых руках черное горе, а безликая женская фигура шагает в ногу с ними – видимая для тех, кто МОЖЕТ видеть?

Олег не знал, сколько они прошли. Он не считал ни шагов, ни домов. И почти не способен был думать. Пояс оттягивал ему руки, словно он нес человеческое тело. По дороге домой кривящийся от боли Йерикка объяснил землянину весь смысл совершенного им, Олегом – и теперь этот разговор занимал все воображение мальчишки.

Меч и камас – так правильно назывался нож, похожий на кукри, – это часть воина. Когда Карна обрезает нить, питающую человека идущей из Божьего мира, из вир-рая, Огниной, жизненной силой, в страхе и тоске кричит Желя, водительница человеческой души. Некоторые слышат этот крик и могут сказать – я скоро умру. Другие не слышат… но это и не важно. А важно то, что принимающий оружие убитого – принимает его часть. Сливает ее с собой – и САМ становится ЧАСТЬЮ ТОГО, КОГО БОЛЬШЕ НЕТ НА ЗЕМЛЕ, В МИРЕ. Морана-Смерть чует эту оставшуюся в мире живых частичку. Морана-Смерть посылает Map, своих прислужниц – забрать то, что должно быть воссоединено с умершим. Тот, кто взял оружие товарища, облегчает ему возвращение из виррая в Мир – в облике внука, правнука, племянника; любого из родичей. Но на себя навлекает великую опасность. Мары слепы в мире живых. Они не могут отличить слившуюся с живым часть погибшего – и самого живого, нового носителя оружия. И, если находят то, что ищут, – стараются забрать все сразу. И не всякий может им противостоять, потому что сила Map велика…

Сам того не зная, в глазах горцев Олег уже совершил ПОСТУПОК – он СТАЛ ЧАСТЬЮ МЕРТВОГО, облегчив и приблизив для Ленко ВОЗВРАЩЕНИЕ, сохранив на земле, в Мире, живую его частичку. Когда Йерикка объяснил все это, Олег, внутренне поежившись от неприятного ощущеньица, спросил, верит ли в это сам Йерикка?

И тот сказал только: «ДА».

А песня без слов, казалось, пульсирует, заняв собой все пространство долины.

– Здесь, – еле слышно сказал за плечом Олега Гоймир.

Как автомат, Олег повернул.

Дорожка к ЭТОМУ дому была обложена по краям гранитными плитками и усыпана песком. На этой дорожке, рядом с фигурой Лады, стояли красивая статная женщина, седая пара – старый воин и сухонькая старушка, его спутница жизни, и дети: мальчик лет десяти, поразительно похожий на Ленко, а с ним – две девушки на три-четыре года старше, похожие на мать.

– Мы принесли горе в твой дом, Миловида Справна. – Гоймир поклонился женщине в пояс.

Женщина, очевидно, поняла это давно – еще когда они вошли в Город. Но надеялась на чудо – надеялась с неистовой верой матери, которая, бывает, отталкивает смерть… А вот не оттолкнула. Олег заметил, как подались друг к другу и без того тесно стоящие люди – будто сплотились перед бедой.

Женщина вскинула голову решительно и гордо:

– Где сын мой Ленко? – послышался ее голос.

– Он ушел, чтобы погостить у отца и родни и вернуться, когда отпустят, – тихо ответил Гоймир. – Перун Сварожич нальет ему полную чашу меда и подаст руками своей дочери…

Женщина покачнулась. Мальчик, брат Ленко, подался к ней с решительным бледным лицом, но мать отстранила его:

– Скажи по правде, Гоймир Лискович, ответь по чести – не опозорил ли мой сын имени Рыси и достойного рода своего?

– Ленко погиб в бою, – откликнулся Гоймир. – Радуга не обломится под ним. Лед Кащеев его не дождется, Миловида Справна, мать воина…

– Кто принес нам его пояс? – подал голос старик, и глаза его блеснули под седыми бровями. Он смотрел мимо Олега. – Ты, Гоймир Лискович?

– Я, – со звенящей в голове пустотой Олег шагнул вперед. – Я принес тебе пояс твоего внука. И я оставлю его себе.

И Олег нарочито медленно застегнул пояс у себя на бедрах.

Глаза старика пронзили мальчика насквозь почти злобным взглядом.

– Тебя я не знаю, не ведаю, кто ты, не видел до сей поры. Назовись.

– Олег Марычев, – ответил Олег. – Я издалека, но я буду сражаться за ваш род, ваше племя, как за свои.

«Кто это сказал?! Я это сказал?! I'm crazy[17] совсем, кажется. Тут, наверное, воздух такой».

Старик еще несколько мгновений изучал Олега – словно вещь ощупывал глазами. Потом седая голова наклонилась:

– Добро. Так будет.

– Мать, – неожиданно сурово произнес младший, беря женщину за руку, и это не прозвучало смешно. – Я тоже буду мстить за брата. Подрасту лишь немного – и будет им горе, как оружие возьму. Я столько их убью, сколь смогу, сколь поможет убить Дажьбог Сварожич…

– Ты, рысенок? – спросил старик. И, неожиданно легко шагнув вперед, повернул к себе младшего внука, взяв его жестким хватом за волосы. Заглянул ему в глаза: – Ты будешь местьник тоже?

Мальчишка не вздрогнул:

– Я, дед, – решительно сказал он.

И старик разжал пальцы.

– Добро. И так пускай тож будет.

Тем временем Миловида, повернувшись к Олегу, неспешно и глубоко ему поклонилась, а затем заговорила:

– Войди и ты в наш дом, Вольг Марыч.

Она сказала так, а Олег, услышав свою фамилию в здешнем произношении, сообразил только теперь, что она созвучна с «марами» и вновь ощутил неприятный холодок по коже.

– Будь в наш род, сядь к нашему Огню, местьник за моего сына. И не услышишь ни от кого слова «чужой». Так я говорю про то, в чем слово женщины – закон богов. Будь добр и благо тебе…

* * *

Нет, Олег не остался жить в доме, к которому пришел тем вечером.

Он очень боялся обидеть людей, искренне предложивших ему… вот в том-то и дело, что не гостеприимство, а возможность стать членом их семьи! И эта возможность была для Олега до такой степени странна и в новинку, что его охватило внезапное смущение. Путаясь и мямля довольно беспомощно, он попытался объяснить, что не хочет никого стеснять, что… ну и так далее. На лицах родичей Ленко отразилось искреннее недоумение, но что хуже всего – такое же недоумение охватило и Гоймира с Гостимиром. Неизвестно, как бы Олег выпутывался из всего этого, но появился Йерикка. Он увидел, что церемония окончена, третий сопровождающий больше не лишний – и поспешил на помощь. От лица Олега, застывшего с глуповато-благодарным видом, Йерикка воздал хвалу за гостеприимство, поклонился за доброту и мягко пояснил, что у Олега на родине осталась семья. Он непременно вернется к ней и не хочет, чтобы расставание – когда к нему привыкнут – больно ударило по родичам, так хорошо с ним, Олегом, обошедшимся.

Если честно, Олег сам о семье думал в этой ситуации очень мало, но объяснение Йерикки всех удовлетворило. Пользуясь всеми правами приемного в род, мальчик оказался ничем не связан и поселился на постоялом дворе.

Как ни странно, но в Рысьем Логове был и такой – единственное строение в два этажа, если не считать крепостной башни. Содержала его – и это тоже было странно – женщина, беженка с юга, энергичная старушка, жившая среди Рысей уже лет пятьдесят и намеревавшаяся прожить еще столько же. С Олега или его рода брать плату она отказалась. Кстати, Олег удивлялся, зачем тут нужен постоялый двор, пока не понял, что в племени постоянно живут чужие, приезжающие по делам, – заведение Славны никогда не пустовало. А Олег оказался обладателем апартаментов из одной – но большой! – комнаты, выходившей застекленным (!) окном на дубы, окружавшие Город. А за ними можно было видеть скалы – природную крепость Рысьего Логова.

Ничего более странного, чем окружающая его жизнь, Олег никогда не видел – что, впрочем, понятно. Будучи от природы мальчиком наблюдательным, он с интересом вглядывался в то, как живет племя, пытаясь найти знакомые по книгам черты – так разглядывают лицо полузнакомого человека, узнавая и не узнавая. Он плохо помнил, как жили древние славяне – исторические, в смысле. Сперва Олегу показалось, что вокруг него – мир из великолепного сериала о Волкодаве, который он залпом проглотил совсем недавно. Но узнавание оказалось… не то чтобы ложным. Неполным. Если этот мир и был на что-то похож, так это только на самого себя.

Племя Рыси насчитывало около двух тысяч человек – Олег не расспрашивал, определив на глазок (и почти не ошибся) – и переживало не лучшие времена (это, кстати, было понятно сразу). Оно делилось на роды – но это были не многочисленные классические роды по 20–30 человек, а просто большие – 8-10 членов, редко – больше – семьи, жившие в отдельных домах. Определить их, как «древних славян» мешало то обстоятельство, что Олег то и дело испытывал уже знакомое раздвоение. Его новые родственники временами вели себя так, что возникало полное ощущение современности происходящего – современности для Олега. И вдруг те же люди молниеносно преображались – оставалось лишь головой потрясти и гадать, какой это век, восьмой или шестой. Они отрубали головы убитым врагам и мерили температуру в градусах по Цельсию, глядя на термометр, одиноко висящий в крепостном дворе. Мальчишки учились в настоящей школе, где был компьютерный класс, гоняли по улице мяч – и могли с серьезно-торжественным видом перечислять своих предков, пока хватит терпения у собеседника Они знали, что такое ПЗРК «Игла» – и нерушимо верили в святость воинского дела и справедливость богов.

И при всем при том – это было САМЫМ странным! – они не выглядели смешными, какими часто выглядят дикари, получившие в пользование дюжину благ цивилизации.

Окружавшие Олега люди не имели ничего общего с «туземцами», слепо поклоняющимися любым из этих благ и легко перенимающими самые простые – и самые опасные – их приметы: внешние. Но не было в них ничего и от тупого дикарского фанатизма (часто трактуемого как «свободолюбие» или «своеобразие») с его нежеланием перенимать что-то вообще, чего не было у предков. Каким-то странным образом эти красивые, спокойные русоволосые люди сумели «отделить зерна от плевел». И чего они не принимали на самом деле – так это САМУ цивилизацию, созданную где-то на юге пришельцами со звезды Невзгляд – данванами. Именно поэтому горцы были ОБРЕЧЕНЫ. Данванам они не подходили в соседи – и не желали становиться их рабами. Жить в обществе, спокойно готовящемся к смерти, – странное ощущение.

К счастью, возраст делал Олега максималистом. Он не терзался поисками истины, приняв жизнь такой, какой она была вокруг него. И не пытался понять, в чем причины конфликта. С него хватило, что люди, ему лично симпатичные, оказались по ЭТУ сторону баррикады – начиная с деда и кончая Йериккой и Бранкой.

Которую он, кстати, ни разу не видел за те четыре дня, что провел под гостеприимным кровом Славны.

Да и вообще – он мало кого видел. Жизнь, если можно так сказать, текла мимо, и первоначальная приподнятость духа, толкавшая его на необдуманные поступки, сменилась самым противным, что только может настичь человека – тоской. Это была тоска по дому, смешанная с неожиданно пришедшим пониманием печального факта – он тут чужой. При всем к нему хорошем отношении, гостеприимстве, готовности помочь – чужой.

И, похоже, предстоит ему сидеть до зимы в этой комнате на втором этаже постоялого двора – с револьвером и мечом, который он неизвестно зачем взял с убитого…

…Олег проснулся с мокрыми щеками. В окно ломилась красноватая луна – кстати, пошедшая на убыль с тех пор, как он ее первый раз видел. Убывало Око Ночи сверху, а не сбоку, как привычная земная его сестричка.

В комнате пахло вереском – им был набит тюфяк, на котором Олег лежал. Запах был приятным, успокаивающим. Мальчишка судорожно вздохнул и сел на широкой лавке, которыми тут пользовались, как кроватями. На лестнице еле слышно шаркали шаги, и Олег знал, что это домовой – самый настоящий, не слишком разумная, но полезная тварь, которых тут содержали так же естественно, как собак. Первый раз столкнувшись с ним на лестнице, Олег испугался до оцепенения. Потом привык. Домовой был ночным существом и за ночь успевал провернуть массу черной работы.

Сон, вот что его разбудило. И вот почему он плакал. Во сне человек не отвечает за себя… Олег потер виски. Сон вспомнился отчетливо и тяжело – отец и мать стояли в дверях дома совершенно седые, с помертвелыми лицами, он кричал, пытаясь подбежать к ним, но каждый раз почему-то оказывался в стороне, словно скользя по ограждавшей их прозрачной стенке…

Болела голова. Она иногда болела и дома – тогда Олег пил темпалгин. Тут темпалгина нет. Тут ничего нет. А если завтра начнется аппендицит? Загибаться от перитонита? Мальчишка внезапно почувствовал, что ненавидит этот мир, как зверь, наверное, ненавидит клетку, из которой не может выбраться – не тех, кто его посадил внутрь, а именно клетку: прутья, запах, дно…

Доски пола были теплыми – нагревались снизу, где в кухне всегда горел открытый огонь. Олег подошел к окну, навалился животом на подоконник, ткнулся носом в стекло.

Звезды над Миром были обычными – яркими и многочисленными. Олег отыскал перекошенную расстоянием Большую Медведицу, потом – Полярную. Не найти таких примет, чтобы добраться по ним домой… Вроде и среди людей – а один, и от этого одиночества можно сойти с ума.

Внизу, под окнами, негромко засмеялись, мелькнули две тени. Олег отвернулся от окна. Им до него нет дела. Племя жило одной семьей – можно было ночью явиться в чужой дом (двери-то не запираются!) и начать хозяйничать на кухне у печи. Можно незваным приходить на праздники и самому никого не звать – придут и так. Можно здороваться на улице со всеми подряд, не опасаясь нарваться на недружелюбный взгляд…

А живется им тяжело – это Олег понимал. Здешняя земля плохо родила хлеб, разве что ячмень, да и то не везде. За зерном ездили на полдень – на юг, в леса, и не раз платили за хлеб кровью. И вообще, тут мало что росло хорошо. Спасали богатая охота и море – суровое, холодное… У племени было восемь боевых шнек и одиннадцать кочей – рыбацких и торговых пузатых, остойчивых кораблей. Только добытчиков не хватало после гибели мужчин.

Ко всему еще – ожидание висело над Вересковой Долиной, ожидание неминуемой беды, которую готовились встретить женщины, старики, дети и ровесники Олега. Тоже дети, взвалившие на себя мужскую работу.

А он сказал несколько красивых слов – и выпал из жизни, как манекен из разбитой витрины.

Ну хорошо. Если завтра придут данваны, хангары, кто еще там – он возьмет наган, самострел, меч, камас, что там еще дадут – и пойдет сражаться. Не надеясь победить – просто потому, что бежать не имеет смысла. А если не придут – ни завтра, ни через месяц? Они-то словом не попрекнут – как же, внук народного героя, друга самого князя!

Говна-пирога, с отвращением подумал Олег, пялясь в полумрак комнаты. Вот на это ты годишься – о приключениях мечтать. И кроме того, не надейся спокойно просидеть в этом закутке до зимы. Еще неделя – и ты со стенами разговаривать начнешь. И спать будешь бояться ложиться. Нет, надо что-то делать. Заставить себя действовать, загрузить чем-нибудь, чтобы поменьше места в голове оставалось для памяти…

Шипя ругательства, он прошелся туда-сюда по комнате, мазнул взглядом по висящему на стене оружию, разозлился еще больше – на себя. Хорошо, так и надо… Снова подошел к окну, нашарил щеколду, настежь распахнул застекленные рамы.

Ночь сразу зазвучала на десятки голосов, среди которых почти не было человеческих. Вздыхал где-то ветер. Стрекотала насекомая мелочь. Таинственно бормотали за кольцом скал пустоши. Огни нигде не горели – Город спал, спало все Рысье Логово…

Нет, не все. Сквозь тоннель в скале было видно, как в нижнем ярусе башни, в крепости, светятся два окошка-бойницы. Там находилась школа – это Олег знал. Несколько секунд он смотрел на эти огоньки.

Потом – потянулся за своей ковбойкой.

* * *

На ночной улице была угнетающая пустота, а в скальном тоннеле – вообще жутко. Капала вода, собственные шаги звучали странно, по-чужому. Олег почти бежал на огоньки, придерживая ладонью кобуру нагана.

Дверь в башню была открыта. Сейчас Олег видел, что и на самом верху горит огонек – третий. Там жил в полном одиночестве князь Крук. Жил над опустевшей дружинной горницей, где еще недавно его сын пировал в окружении лучших мужчин племени…

Над дверью в камне были высечены оскаленная морда рыси и охранительный знак – восьмиконечный звезда-цветок, перуника. Здесь верили, что ни одно Зло не войдет в дом, помеченный таким знаком. Верили и в то, что от беды защищает рябина – это дерево росло у каждых дверей, недалеко от статуи Лады…

Олег вошел в темный, озаряемый лишь светом из двери, коридорчик, имевший странный, потусторонний вид. Быстренько форсировав его, он оказался перед второй дверью – над низкой притолкой в камне был вырезан круг со вписанным в него странным крестом – словно четыре буквы Т срослись ножками. Это Олег уже знал – символ распространения благ на все стороны Мира. Для школы – вполне подходяще… А вот внутри этого помещения он еще не был.

Примерно так он чувствовал себя – это ощущение всплыло из глубин памяти необычайно явственно – когда переминался перед дверью фехтовального зала, впервые придя в секцию и не решаясь шагнуть в новый, привлекательный, но чужой пока что мир. И тогда этот мир для него быстро стал своим… так чего же он боится сейчас?!

Олег толкнул дверь, бесшумно распахнувшуюся на хорошо смазанных бронзовых петлях.

Ничего особо примечательного внутри не было. Около большого – широкого и длинного – стола стояли скамьи, вдоль стен – большие сундуки. На одном из сундуков уверенно замер «Дегтярев» без диска, на другом лежали, тускло поблескивая в свете нескольких подвешенных к потолку светцов, предметы, которые Олег тут увидеть не ожидал – три новеньких, почти что в смазке, «сайги» 12-го калибра. Земля, привет… Кроме этих предметов тут же находились несколько человек.

Гоймир, скрестив ноги, сидел на одном из сундуков, держа на коленях вполне обычного вида блокнот и карандаш – что-то черкал, по временам посматривая на узколицего рослого парня с диковатыми глазами, ходившего у почти обычной школьной доски, рядом с которой на полочке лежали бесформенные комья мела. (При ближайшем рассмотрении доска оказалась каменной плитой!) Ее поверхность была изрисована омерзительно кривыми строчками глаголицы и непонятными рисунками, похожими на творчество Марка Шагала. Лица у Гоймира и этого парня были одинаково сосредоточенными, только Гоймир молчал, а парень что-то негромко, но горячо доказывал, отчаянно жестикулируя. Судя по жестикуляции, он из кого-то тянул кишки, кому-то рубил голову, кого-то добивал копьем… Йерикка, положив ногу на ногу, развалился на одной из скамей, упершись спиной в стол; лицо его выражало стойкий скептицизм пополам с иронией. Еще один парнишка – моложе остальных – весьма уныло переставлял по столу пузатые патроны к «сайгам». Последний присутствующий – почему-то в одних штанах и босиком – затачивал камасом двадцатый карандаш. Девятнадцать штук уже лежали перед ним, сомкнув в копейный ряд остренькие носики.

– Мне можно? – осторожно спросил Олег, наклонив голову в знак приветствия.

– Можно, можно, заходи, Вольг! – обрадовался Йерикка.

Гоймир не обратил внимания – смотрел в блокнот. Остальные кивнули в ответ, а точивший карандаши, усмехнувшись, сказал:

– Вот, Горд, – он кивнул на Олега узколицему, – один человек, что без понужденья сюда зашел. И то лишь оттого, что не знает дел наших…

– Так думаешь… – сердито и быстро обернулся к нему узколицый Горд.

– Думаю я, – медлительно ответил «точильщик», – что ненужным делом мы тут балуемся. Чистым, как родник в горах, баснописанием, планов кропанием, что есть занятие скверное и недостойное… а без обид сказать – словами блудим, как девка городская – телом. А за словами – пустота, и свою немочь мы ими прикрываем.

Горд резко покраснел:

– Ты дошутишься, Резан… – начал он напружиненно.

Но Йерикка с места оборвал:

– Ладно, ладно, хватит… Что там дальше у тебя, Горд?

Олег тишком уселся в углу на сундук и начал слушать.

– Вот будем ее потрошить после улова. – Горд пощелкал пальцем одну из строчек. – Да головы рубить сразу, а потом убивать плотнее, так сразу места больше станет. И пойдет у нас…

– …Нелепица, – заключил Йерикка. Он, кажется, один внимательно прислушивался к словам Горда. А сейчас потянулся и добавил: – Нелепица, дружище. Места станет больше. Верно. А как в море на наших кочах рыбу разделывать? Все равно что против ветра мочиться и не забрызгаться. День, другой, третий – и в море от усталости падать начнем, той рыбе на радость.

– Не о себе надо думать, – оскалился Горд, – а о том, чтобы на торг было что везти, не то быть нам голодом, без хлеба…

– Ага, – невозмутимо прервал Йерикка, – ты готов всех наших овец ободрать и полушубки сшить. А я лучше их каждый год буду стричь и безрукавки вязать… Не спорю – полушубок теплее. Зато безрукавок больше будет.

– То анласы так шутят? – осведомился Горд.

– Да какие шутки, – ласково сказал Йерикка, – это жизнь!

Гоймир тем временем вырвал из блокнота листок и подал его, наклонившись вперед, «точильщику» Резану. Тот посмотрел и фыркнул. Олег вгляделся: хорошо узнаваемый Горд с утрированно-перекошенным лицом правой рукой рубил головы перепуганным рыбинам, левой камасом потрошил их, одновременно озверело прыгая на рыбе обеими ногами – трамбуя ее. На заднем плане рыдала невероятно красивая девушка. Рисунок был очень умелый, профессиональный – примерно так мог рисовать карикатуры на товарищей Вадим. Но что интереснее – внизу листка что-то было подписано, и Резан это прочитал вслух, хотя и негромко:

– Первым делом, первым делом – ловля рыбы, ну а девушки – а девушки потом!

Строчка из старинной песни повергла Олега в легкий шок. Гоймир между тем потянулся всем телом и, следя за тем, как листок пошел по рукам, сказал:

– Так послушаешь – думается, мы в поход знатный собрались, столько разговора. А по делу – что такое рыба? Мелочь…

В его глазах плясал смех, он явно подкалывал Горда, который как раз рассматривал дошедшую до него карикатуру и сказал:

– Нелепица.

– А то как же, – согласился Гоймир.

– Между прочим, – Йерикка повернулся к Гоймиру, – несмотря на всю нелепость затеи, – Горд то ли рыкнул, то ли каркнул от возмущения, – Горд где-то прав. Дело, конечно, скучное, но нужное, а водитель наш рисует карикатуры, как Кукрыниксы… – теперь уже невнятный возглас издал Олег, но на него никто не обратил внимания. – Ты, Резан, ничего по уму не сообразил. Тебя, Крут, я вообще сегодня не слышал.

– Могу сказку сказать. Посмеемся, – не переставая двигать патроны, объявил младший.

– Как наглотался кто-то «дури» данванской, да вообразил, что лежит в постели с честной супругой, Да и занялся рукоблудием посередь улицы, – с отвращением добавил Горд, опершись спиной на стену. – Знаем. Слышали ту сказку.

– У тебя спина белая, – равнодушно заметил Гоймир.

Горда перекосило:

– А…

– Не веришь – не надо. – Лицо Гоймира вдруг стало злым. – Рассказывай, Крут, что хотел.

Мальчишка довольно уныло и без особого вообще воодушевления начал рассказывать:

– У нас в хозяйстве порешили вчера холостить бычка. А он, понимаете, здоровый вырос невмерно. Если б еще по уму делали, а то оно как обычно покатилось… Нашелся кто-то – не дать самый умный, да самый быстрый – и понеслось под раскат… Трехродный мой с торфяников стал. Чистил задок, а как дело за бычка пошло – сказал, что соседи-то его холостить обучили. Нам бы у тех спросить, да уж где там… Начал он расставлять людей, значит. Дал одному здоровенный кий – мол, бей бычка в лобешник. Еще одного ставит позаду с резаком – давай, как падать начнет, режь ему добро. Двое еще – в тех двоих и я, ума-то временем нету, – приткнул обок, чтобы, как бычка кием пометят, валить его начинали. А сам трехродный в дверях становится – одно слово, князь, и только. И пошло. Тот, что с кием, замахнулся сплеча, а колотушка-то с оскепа и сорвись. Легкой птахой – да прямо трехродному в лоб. Он вместо бычка в дверях – бряк! Но то начало было. Тот, что позаду стоял, видит – кием махнули. Он и взялся за дело. Ну а бычок восчувствовал – сей час его самого главного в жизни лишат, начинает ломить вперед. Его вмах палкой между глаз, а что ему палка? Стоптал… Мы меж делом тем навалились на бок, а бычок у нас из-под рук и выскочи, ну мы мордами в навоз и полегли. Трехродный мой тем часом подниматься начал, да бычок по нему и пробежал.

Олег засмеялся, отчетливо представив себе эту картину. Но больше никто даже не улыбнулся. Гоймир вновь что-то рисовал в блокноте. Йерикка разглядывал носок своего мягкого шкуросапога. Горд по-прежнему стоял у доски, вообще ни на кого не глядя. Резан точил карандаш – точнее, стачивал его.

– Да, – пошевелился Йерикка – Куда ни кинь – всюду клин. Не получается ничего – добычу увеличить.

Это была единственная реплика, последовавшая в ответ на рассказ Крута. Впрочем, он совершенно не отреагировал на невнимание, а продолжал двигать по столу патроны.

– Давайте этим днем больше о рыбе не говорить, – продолжал Резан.

– Ночью, – не отрываясь от блокнота, поправил Гоймир.

– Что? – переспросил Резан.

– Ночью не говорить, – уточнил Гоймир, демонстрируя новую карикатуру: бык в штанах, которые распирали гипертрофированные гениталии, сражался двумя мечами с целой толпой хангаров, а еще столько же лежали вокруг порубленные. На лбу у быка набухала шишка.

На этот раз все посмеялись, но опять-таки – не очень весело. Йерикка подвел итог:

– Хорошо, рыбу оставим в стороне. Пока. Горд, не кривись, затея твоя нужная. На ярмарке закажем Чайкам коч побольше. А этот год уж обойдемся тем, что у нас есть.

– Было время – сами те кочи делали, – тихо сказал Крут.

– Было, – согласился Йерикка. – И вновь будет. А пока так… Ты ружья-то проверил?

– Огненный бой? – встрепенулся мальчишка, отбрасывая с глаз светлые волосы.

– Крут Гордыч – ты? – ехидно спросил Йерикка.

– Ну… я заряды смотрел…

– По одному на зуб пробовал, – беспощадно подвел итог Йерикка. – Второй час сидим, а ты к делу и не приступал.

– Ладно, возьмусь сейчас, – проворчал мальчишка, вставая. Остальные с интересом за ним наблюдали.

Олег опередил Крута, не слишком уверенно смотревшего на «сайги». Он поднялся с сундука, подошел и взял в руки ближайший полуавтомат. Такое оружие он держал не впервые… и стрелял из него несколько раз. Мощная самозарядка для охоты на крупного зверя – впрочем, если дробью, то можно и уток бить. Двенадцатый калибр валит волка – обычно говорят «слона», но отец, учивший Олега стрелять, всегда смеялся: слона свалить ничего не стоит, он легкая добыча, а вот волк иной раз убегает, простреленный в голову! Неметаллические детали не из дерева, а из зернистого углепластика. На Земле такая штучка обойдется тысяч в пять-семь, а тут, интересно, откуда, уж не последний ли дедов подарок?.. Пятизарядный магазин, флажковый предохранитель, удобный затвор с правой стороны ствольной коробки, прицел перекидной… Крепление для оптики. Плавный спуск. Удобная для удержания шейка приклада – шершавый пластик так и прикипает к ладони… Автоматического огня, конечно, нет, у предохранителя всего два положения…

Олег вертел эту штуку в руках, сам толком не зная, зачем за нее взялся – и услышал вопрос Горда:

– Умеешь ли с ней?

– Вполне, – кивнул Олег, поднимая глаза.

Гоймир покривился:

– Я же тебе говорил, как он бьет, так что спрашиваешь?

– Наган и гладкий ствол – разное дело, – довольно резонно сказал Горд. И спросил снова: – Хорошо ли бьешь? Метко?

– Метров за… – начал Олег, поморщился и, задумавшись на секунду, поправился: – Сажен за тридцать в гильзу от этой же штуки попаду. Как не фиг делать.

На миг воцарилась многозначительная тишина. Резан сказал:

– Да мы клад откопали…

– Ты стреляешь лучше? – спросил Олег – ему почудилась в голосе насмешка.

– Да ты не ершись, – добродушно ответил Резан. – Я без того, чтоб просмеять… Тридцать сажен – это добро. Очень добро!

– Тем более – патрон, зарядов мало, – добавил Крут. – Две дюжины на два ствола, полдюжины на третий. Покидаем впустую без навычки. Йерикка?

– Гоймир? – встрепенулся рыжий горец, и, когда Гоймир молча кивнул, обратился к Олегу: – Ты у нас вроде гость. Местьником для войны назвался, войны нет, потому откажешься – не обидится никто. Мы вот что хотим предложить – пойдешь завтра с нами на коче?

Снова повисла тишина – на этот раз выжидающая. Больше всего Олег, ошеломленно выслушавший это короткое предложение, хотел завопить: «Да!!!» – и как можно быстрее, пока не передумали, чтобы снова не начались пустые дни и ночи, скука и тоска… Но достоинство требовало соответственной реакции, поэтому мальчишка задумался (тишина стала уважительной – не пустомеля какой ответ дать хочет, вон как думает!), и в эту тишину Олег небрежно обронил:

– Куда? – словно его ждал десяток дел и он еще собирался выбрать, какое интереснее. А про себя он Удивился, как просто все получилось – как в сказке. Зашел со скуки на огонек, а тебе подарили клад.

– Смотри. – Йерикка толчком развернул на столе льняную тряпицу – это оказалась карта. Вычерченная от руки, но очень умело и подробно. – Вот – наша долина. А эта каша – Северные Моря, Снежные Моря. Наш залив, – он махнул рукой на стену, – открывается в них. На островах живут снежища – такие твари с белой, как снег, шкурой. Нам к ярмарке нужна их желчь – да и для себя тоже. Из нее делают лекарство, которое останавливает кровотечение даже из рваных ран. Даже внутреннее, которое часто бывает от данванского оружия. Охотиться на снежищ трудно – они бегают, как лошади, да еще и ныряют, а если лягут – не увидишь, пока не наступишь. Мы ходим на них с рогатинами, охотничьего оружия мало, да и привычки к нему нет. А раз ты говоришь, что хороший стрелок – то согласишься?

Олег посмотрел прямо в глаза Йерикке. И неожиданно понял, что никто из этих ребят В САМОМ ДЕЛЕ не обидится, не затаит злобу или неприязнь, если он, Олег, скажет: «Нет!»

Поэтому «нет» сказать нельзя.

И, сохраняя предельно равнодушный вид знающего себе цену человека, Олег ответил:

– Ладно, пойдем.

– Вот и добро, – с этими словами Гоймир дернул из блокнота и протянул Олегу еще один листок. – Бери для памяти.

Это снова была карикатура: охотник, очень похожий на Олега, со свирепым лицом целился из «сайги», зажмурив один глаз. Огромный и очень ехидный зверь, похожий одновременно на акулу и белого медведя, стоял сзади и закрывал охотнику лапой второй. Внизу что-то было написано. Йерикка, нагнувшись к Олегу, перевел со смехом:

– Ни единого зверя не вижу!

* * *

Коч не имел названия. Олегу объяснили, что чести иметь свое имя удостаиваются лишь боевые шнекки. Пузатая посудина, набранная из сосны, была не больше тридцати метров длиной и по здешним масштабам могла считаться лайнером. Весла отсутствовали; на невысокой мачте уныло висел подобранный парус. Зато на носу стоял под чехлом из промасленной кожи самый обычный ДШК. Под носовой же палубой хранились в специальных сундуках охотничье снаряжение и одежда на все случаи жизни. Экипаж этого покорителя северных широт составляли десять крепких ветеранов, а охотничью партию – три десятка подростков, в число которых на правах «огнебойца» вошел Олег.

Никаких жилых кают тут не было. Кают вообще – тоже. Для поселения предлагался провонявший рыбой открытый трюм – Олег знать не знал, как эта штука на самом деле называется, для него это было просто место между пятачками крытых носовой и кормовой палуб. Здесь все и обосновывались совершенно непринужденно, расстилая спальники на гагачьем пуху. Такой же получил и Олег – вместе с комплектом теплой одежды: штаны, безрукавка из шерсти, меховая куртка с капюшоном, трехпалые рукавицы и сапоги-унты, которые тут называли «куты».

Отплывали вместе с солнцем. Было около трех утра, но оно уже уверенно взбиралось на небо из-за горизонта. Олег уже давно заметил, что здесь рано светает, поздно темнеет, а ночи становятся короче раз от раза. Ему объяснили, что дальше на полночь солнце вообще перестает садиться – но объяснили потом, а тут при виде солнечного диска все вдруг неспешно, но дружно поднялись на ноги (Олег тоже, непонимающе оглядываясь по сторонам) и, вскинув руки все в том же «фашистском» приветствии, хором сказали:

– Слава, Дажьбог!

Кормчему – седому, как лунь, морщинистому на лицо, но широкоплечему старику – подали связанного за ноги петуха с крыльями цвета бронзы. Солнечный свет искрами взблескивал на них. Петух хлопал крыльями и хрипло орал. Кормчий, повернувшись на солнце лицом, медленно извлек камас и со словами: «Тебе даем, помоги детям твоим!» – одним точным ударом обезглавил птицу, а потом швырнул брызжущее кровью, встопорщенное тело в воду, хмурую и спокойную у берега… С хрустом и треском упал и развернулся широкий крашеный парус, на котором скалилась рысь.

Путь на полночь начался.

…У Олега было противное ощущение, что он сидит в автобусе, который быстро движется по бесконечной ухабистой дороге. Коч не успевал опуститься на воду