/ Language: Русский / Genre:sci_history,

Странствие Судьбы Главы Из Романа

Роберт Май


Май Роберт

Странствие 'Судьбы' (Главы из романа)

Роберт Май, английский писатель

Странствие "Судьбы"

Главы из романа

Перевел с английского Ю. Здоровов

Уолтер Рэли (ок. 1552 - 1618) - мореплаватель, организатор пиратских экспедиций, поэт, драматург, историк, один из руководителей разгрома испанской "Непобедимой Армады" - все это соединялось в одном человеке мятежного духа и недюжинного таланта. Англичане, видимо, не без оснований приписывают сэру Уолтеру Рэли разгадку легенды об Эльдорадо.

Публикуемые отрывки из романа современного английского писателя Р. Ная повествуют о последнем плавании Уолтера Рэли. Роман построен на документальных материалах.

13 февраля 1618 года

Я пишу эти строки на борту флагманского корабля "Судьба", что стоит на якоре в заливе Пунто-Гальо - индейцы зовут его Куриапаном, - у юго-западной оконечности острова Тринидад.

Я веду дневник большую часть плавания; начал его в прошлом августе в шестидесяти милях от мыса Сент-Винсент, на двенадцатый день отплытия из гавани Кинсейла в Ирландии. Следовательно, я пишу его уже пять с половиной месяцев.

Не успели мы выйти из Кинсейла в Атлантический океан, как корабль дал течь, три матроса, посаженные за провинности в трюм, утонули.

Мне уже тогда следовало понять, что это плавание обречено. Проклято, если угодно. Пошло прахом с самого начала.

Ты знаешь, сын, что приговоренный к смерти по несправедливому обвинению в государственной измене, я тринадцать лет просидел в Тауэре. Ты также знаешь, что нынешняя моя свобода (какой бы она ни была) куплена ценой обещаний добыть золото. Он любит говорить и мечтать о золоте - наш король Яков, шестой в Шотландии и первый в Англии1. Но не думай, будто я обманывал его, когда написал государственному секретарю Уинвуду и изложил план, к исполнению которого готов был приступить после освобождения из тюрьмы. Я уже бывал в этих краях. В 1595-м. По поручению леди, которую не пощадило неумолимое время, королевы Елизаветы. На карте реки Ориноко я могу точно показать места, где есть золото. Не Эльдорадо. Не Маноа. Не какие-то мифические золотые города. Но богатые прииски. Настоящие.

1 Яков I (1566-1625) - король Англии (1603-1625) и король Шотландии (под именем Якова VI), сын Марии Стюарт.

У штурвала моих кораблей стояла смерть.

Только на моем флагманском корабле умерло сорок два человека; среди них генерал-лейтенант наших сухопутных сил Джон Пиготт, золотых дел мастер Николае Фаулер, мой ученый друг Джек Тэлбот, просидевший со мной в Тауэре одиннадцать лет.

Мы отправились в плавание на четырнадцати фрегатах и трех шхунах.

Сейчас у меня осталось десять кораблей.

Я пишу для тебя, Кэрью, сын мой. И то, что я пишу, в общем-то и не дневник. Что? Не знаю. Я сам хочу понять. Что-то близкое к истине. И больше дневника и меньше. Никакой чепухи о богах и гигантах. Но своего рода исповедь. Мой бедный Кэрью, ты, может быть, никогда не прочтешь ни одной строчки этих записей. Мой несчастный сын, что был зачат и рожден в Тауэре и крещен в тюремной церкви святого Петра-мученика ровно тринадцать лет тому назад. Ты думал, я забыл? Нет, Кэрью, не забыл: сегодня день твоего рождения.

Уот умер. Твой брат. Мой старший сын. Убит в стычке с испанцами рядом с фортом Сан-Томе в ночь на третье января. Десять недель тому назад он отправился с Кеймисом, моим племянником Джорджем и остальными в глубь материка по Ориноко, и до сего дня от них не было никаких известий.. Они уплыли на пяти кораблях малой осадки - только эти пять легких судов могли одолеть мелкие коварные протоки дельты Ориноко. У них было сто пятьдесят матросов и двести пятьдесят солдат. Капитаны этих кораблей - Уитни, Кинг, Смит, Уолластон и Холл. Мой племянник Джордж возглавлял сухопутный отряд. Я поручил своему старому другу Лоренсу Кеймису найти золотые прииски и провести все необходимые работы.

Мне ли не знать, какие мерзавцы - речь не идет о нескольких джентльменах - находятся под началом у Джорджа Рэли и Лоренса Кеймиса! Фраза о том, что это путешествие было обречено с самого начала, не только дань мелодраме. Вот она, горькая правда: мое юридическое положение неоправданного "изменника", выпущенного из Тауэра только затем, чтобы добыть золото для короля Якова, привело ко мне на службу всякий сброд, который мало чем отличался от пиратов или наемников. Для меня не секрет, что большая часть моего отряда - преступники, которые нанялись на корабли, скрываясь от правосудия, ожидающего их в Англии. Даже лучшие из моих капитанов не доверяют друг другу. Они наотрез отказались плыть вверх по Ориноко, если я не останусь с остальными кораблями охранять устье реки. Для них я единственный, кто - они верят - не бросит их при появлении испанского флота.

Уот умер геройски, что верно, то верно. Он умер, бросившись на испанских копейщиков с криком: "За мной, отважные сердца!" Он не должен был умирать. В этом не было никакой необходимости. По условиям полномочий, полученных от короля Якова, нам следовало избегать военных стычек с испанцами. Об этом позаботился Гондомар. Испанский посол. Как только до него дошла весть, что меня освободили из Тауэра. он тут же поспешил к Якову поскулить, что-де вся Гвиана принадлежит Испании. В любом случае, сказал Гондомар, он убежден, что Рэли мечтает только об одном - стать пиратом и грабить города Испанской Америки. Поэтому-то из королевского указа, который был дарован мне 26 августа 1616 года, вымарали обычную фразу "наш преданный и любимый слуга" и недвусмысленно объявили, что я все еще нахожусь "в руках правосудия". Яков заверил Гондомара: за малейший ущерб, нанесенный подданным Испании, я поплачусь жизнью.

Кеймис, конечно, думает, что, захватив испанский форт в Сан-Томе, он совершил благое дело. Не знаю, откуда у него такие мысли. Из моих указаний ему и племяннику Джорджу это никак не следует.

Письмо Кеймиса о смерти Уота пришло сегодня, в твой день рождения, Кэрью. Оно написано восьмого января. Значит, мерзавец писал его шесть дней, а двое посыльных - лоцман-индеец и матрос Питер Эндрюс - везли его еще пять недель. Сан-Томе лежит в двухстах милях от устья реки, поэтому посыльных я еще могу простить. Но никаких извинений от Кеймиса я принимать не намерен. Я с него спрошу, видит бог, строго спрошу.

Нашел он прииски? Добыл золото? Жалкий трус ни слова не написал об этом.

Над кораблем кружат стервятники. Краска на бортах облупилась. Тропическая сырость. В полдень в бурливых течениях пролива, разделяющего Тринидад и материк - на моих картах он называется Змеиная Пасть, - за солнцем тащится золотистый след.

Слитки золотой воды... Золотые слитки...

В Сан-Томе, в доме испанского губернатора, сообщает Кеймис, нашли связку бумаг. Планы нашего путешествия, посланные Яковом испанскому королю через шпиона Гондомара. Список кораблей и экипажей, написанный моею рукой. Чтобы предал собственный монарх... Я пешка в игре короля с испанцами.

Уот умер. А его отец?

В ближайшее время я не умру. Не слышу зова покончить счеты с жизнью. Сэр Уолтер Рэли уже умер. Обвиненный в измене, которую он не совершал, приговоренный к смертной казни, которую не спешит привести в исполнение тот, кто больше всех желает его смерти, он по закону умер еще четырнадцать лет тому назад.

3 марта

Кеймис вернулся.

В этих широтах солнце садится мгновенно, Вот оно висит над горизонтом, громадный огненный шар, гигантская гинея, прибитая золотыми гвоздями к небесному своду. А в следующий миг его уже нет. Провалилось. Утащили. Будто черная рука взмахнула. С заходом солнца наступает кромешная тьма. Без сумерек. Сумерек здесь не бывает.

Умер Кеймис. Мой друг. Моя правая рука. Мой старый товарищ. До самоубийства его довел я.

Сын, твой отец - убийца. Отнюдь не герой, как ты уже начинаешь понимать. Благородный сэр Уолтер Рэли вел себя как Ирод, как Каин, как паршивый актер в третьеразрядной пьесе театра "Глобус"1. Даже хуже. Всю вину за мою неудавшуюся жизнь я взвалил на Кеймиса.

1 Театр "Глобус" в Лондоне существовал с 1599 по 1644 год. В нём свои пьесы ставил У. Шекспир.

- Где золото? - спросил я. - Где мой сын? Он что-то пробормотал, но я не стал слушать.

- Где золото? - повторял я. - Где мой сын? Кеймис косил на левый глаз. От рождения. Я к этому привык. Но тогда мне казалось, что он избегает моего взгляда, что он обшаривает глазами углы каюты в поисках извинений, оправданий, чего угодно, что позволило бы ему спрятаться, ускользнуть от моего, как мне мерещилось, праведного гнева.

- Ты предал меня, - сказал я.

Он силился что-то возразить. Я ему не позволил.

- Я приказал привезти золото с одного из двух месторождений, известных нам обоим. В моем поручении не было ни слова о захвате испанского гарнизона.

Он сказал:

- Они открыли огонь первыми.

- Тогда вы должны были отступить. Но почему ты отправился к прииску Карони?

Он тупо уставился в пол.

- Ты что, боялся отойти от реки? Так, что ли? Но, черт возьми, даже в этом случае у тебя была возможность миновать Сан-Томе без боя.

Кеймис не смотрел на меня и после мучительной паузы ответил:

- Ваш сын погиб как храбрец. Он в одиночку бросился на испанцев. В него вонзилась дюжина пик, и он упал. После этого об отступлении не могло быть и речи.

Я схватил его за горло. Заставил посмотреть мне в глаза.

- Не хочешь ли ты сказать, что все пошло насмарку из-за Уота? Из-за двадцатилетнего мальчишки?

- Это был ваш сын, - - странно ответил Кеймис.

- Что это значит?

Кеймис не ответил. Он опять смотрел в сторону. Его левый глаз, словно краб, упорно искал угол.

- Так вот на что ты намекаешь, - сказал я. - Значит, в захвате испанской крепости ты обвиняешь моего запальчивого сына?

И тут я заметил, что он плачет. Это почему-то взбесило меня еще больше.

- Идиот! - заорал я. - Ты поплыл не к тому прииску! Ты нарушил приказ! Ты не уберег моего сына!

- Вперед, - забормотал Кеймис. - Он шел только вперед. Если бы не он, мы бы никогда не напали на испанский форт. Капитан Паркер пытался удержать его. Мы все пытались удержать его. "Опрометчивое бесстрашие" - так сказал об этом Паркер.

Я отпустил шею Кеймиса.

- Вы трус, сэр, - сказал я тихо. - Странно, знать вас столько лет и не разглядеть этого. Упрямый меднолобый трус, сэр. Вы не нашли приисков. Вы позволили убить моего сына. И сейчас я слышу от вас один детский лепет, пустую болтовню, жалкие потуги сделать козлом отпущения моего убитого мальчика. Идите вон, сэр. Убирайтесь с моих глаз.

Кеймис ушел.

Я слышал, как хлопнула дверь его каюты. Потом раздался треск выстрела.

- Кеймис! - закричал я.

Его каюта была рядом с моей. Слышимость сквозь деревянную переборку была хорошая.

- Все в порядке, - ответил Кеймис. - Я пальнул, чтобы пистолет прочистить.

Неправда. Он заперся в каюте и выстрелил в себя из карманного пистолета, но пуля лишь раздробила ребро, тогда Кеймис взял длинный нож и всадил его по рукоять в сердце.

Теперь я сам собираюсь возглавить экспедицию на Ориноко и добыть золото. Если план удастся, если я смогу вернуться домой пусть даже с пригоршней золотоносной руды, то, по крайней мере, будет спасено мое доброе имя. А если нет? Тогда удовлетворюсь и тем, что мои кости будут лежать перед алтарем церкви Сан-Томе с прахом Уота.

Два слитка.

Кеймис и вправду привез с собой два золотых слитка, которые нашел в форте. А также документы, которые можно понять так, что прииск Карони существует. И еще индейца, бывшего слугу Паломеке, губернатора форта. Интересный индеец. Хорошо говорит по-испански. Его зовут Кристобаль Гуаякунда.

4 марта

- Гуоттарол, - говорит индеец.

Я снова и снова объясняю ему, что так произносят мое имя испанцы. Что он не должен повторять это за ними. Что меня зовут сэр Уолтер Рэли.

- Дон Гуоттарол, - упорствовал он. - Ты великий пират.

- Я не пират, - - говорил я. - Твои испанские хозяева зовут меня пиратом, но я не пират.

- Так кто же ты? - спросил он.

Мне трудно было ответить на этот вопрос. Видишь ли, он спрашивал очень серьезно. Странную смесь ума и наивности являет собой этот Кристобаль Гуаякунда.

- Я похож на пирата? - спросил я. Он пожал плечами.

- А как выглядят пираты? Я еще ни одного не видел.

- Ты скажи, как я выгляжу.

- Старый усталый человек, который должен ходить с палкой.

Это верно. Для него мое лицо, должно быть, выглядит странно. Мне знакомы древние легенды индейцев, в которых рассказывается о бородатых бледнолицых богах, приходящих с востока. Но лицо, смотрящее на меня сейчас из треснувшего зеркала, которым я пользуюсь для бритья, ни напугать, ни поразить нс может. Лицо призрака, а не человека. И уж наверняка не лицо какого бы то ни было бога. Бледное, изможденное, перекошенное. кожа так туго обтягивает скулы, что отчетливо бугрятся кости, вместо глаз - горящие уголья. Посеребренная борода торчит клочьями - я стригу ее трясущимися руками.

Разговаривали мы, конечно, на испанском, поскольку этот язык знали оба.

- Ну а ты, - спросил я, - что ты за человек?

- Кристобаль Гуаякунда, - ответил он. - Мужчина. По-вашему, индеец. Житель страны, которую испанцы называют Новое Королевство, или Гренада. Родился в долине Согамосо. Из народа чибча.

На солнце кожа его отливала медью.

- Ты рассказал мне, кто ты такой. И я точно так же мог бы сказать, что я - Уолтер Рэли, мужчина, по-вашему, бледнолицый, житель Англии, родился в Девон-шире, из племени саксов. Но и это не ответ на мой вопрос.

Индеец неторопливо кивнул. У него большая круглая голова, глаза светятся умом и сообразительностью.

- Хорошо, - сказал он. - Я был слугой дона Паломеке де Акунья.

- А я был слугой великой королевы. Начальником ее личной охраны.

- Да, - сказал индеец. - Я знаю.

- Вот как? Кто тебе сказал?

Индеец ответил:

- Это все знают. Когда я только прибыл в Сан-Томе и стал служить у Паломеке, мне сказали, что ты плавал по реке Ориноко много лет тому назад. Мне сказали, что ты собрал все племена вместе и сказал им, что тебя послала твоя королева освободить их от испанцев. Они говорили о тебе как о боге. Они говорили, что ты - слуга великой правительницы севера, под началом у которой касиков больше, чем деревьев на острове Тринидад.

- Касик. Как давно я не слышал этого слова.

- Так испанцы называют вождей наших племен.

- Я знаю. Что еще говорят люди на Ориноко?

- Что однажды ты вернешься, - ответил индеец. - Что ты дал слово.

- И как видишь, сдержал.

- Конечно, - сказал индеец как о чем-то само собой разумеющемся. Мужчины не часто дают слово. Но когда дают, то держат его.

В его тоне не было иронии. Каждую фразу он обдумывал и произносил уверенно и убежденно. Меня поражала его по-своему благородная манера держаться. Мне не терпелось расспросить индейца о его жизни, но я подождал. Сейчас главное было расположить его к себе.

- Я уже не служу великой королеве. Королева Елизавета умерла. Я приехал сюда как слуга другого касика севера, короля Якова.

Индеец посмотрел на меня равнодушно.

- Но этот король Яков много лет держал тебя в башне. Ты был его пленником. Мне рассказал дон Паломеке.

- Да, - ответил я торопливо, не желая тратить время на объяснение того, что обвинение в измене было выдвинуто против меня на основании ложных показаний моих врагов. - Скажи мне, а кто ты сейчас?

Индеец свел свои большие руки вместе, будто показывая, что запястья их скованы.

- Пленник Гуоттарола.

Ответ мне не понравился.

- Кеймис говорил, что ты присоединился к нам по доброй воле.

- Человек, который смотрел в сторону? Он умер?

- Да.

- Его убил Гуоттарол?

- Нет. Кеймис убил себя сам.

- Почему? - тихо спросил индеец.

- Кеймис убил себя, потому что не хотел больше жить. Потому что потерял честь. Ты понимаешь? Честь! Индеец посмотрел мне в глаза.

- Я понимаю честь. Я знаю честь. Мой народ - гордый народ. До прихода инков у нас были свои земли.

- Где они? Земли твоего племени?

Индеец на мгновение задумался. Правда, молчание, судя по всему, было вызвано размышлением, а не неуверенностью. Взор его затуманился. Он ответил:

- Вокруг озера Гуатавита.

Не знаю почему, но это слово бросило меня в дрожь. Видит бог, лихорадка здесь ни при чем.

- Гуатавита?

- Да.

- Я ничего не слышал об этом озере. Должно быть, далеко отсюда?

- Да.

- По ту сторону гор? На западе?

- Да.

Конечно, мне хотелось спросить его, есть ли там золото. Но момент не подходящий. Я видел это по тому, как потемнели его глаза, как подернулись они пеленой, будто теперь смотрели внутрь, на какой-то мысленный образ, а не на меня, собеседника. Я понимал, что смогу разузнать о золоте в землях его племени, только если завоюю его доверие. Не скрою, у меня мелькнула мысль, что пыткой вырвать у него такие сведения не удастся. Испанцы во время поисков Эльдорадо распяли не одного индейца. Однако таким образом они ничего не добились.

Я ограничился тем, что спросил:

- Как же ты попал в Сан-Томе?

Индеец не ответил.

- Дон Паломеке, что он был за человек?

Индеец плюнул.

Заговорил я:

- Я понимаю, Паломеке был плохим хозяином. Но теперь-то тебе лучше? Ты ведь рад, что мои солдаты убили его?

Индеец носит на голове странный островерхий колпак. Похоже, он связан из серых волокон какого-то дерева - видимо, кабуйи. Он снял колпак и пригладил волосы. Черные, как вороново крыло, волосы индейца свисают до плеч.

- Гуоттарол ошибается, - сказал он спокойно. - Его солдаты не убивали Паломеке.

От удивления я потерял дар речи.

- Паломеке убили его собственные люди, - продолжал индеец. - В испанском форте были люди, которые хотели, чтобы Гуоттарол взял форт, не проливая крови. Эти люди ненавидели дона Диего. Они бы открыли ворота людям Гуоттарола без боя. Но сын Гуоттарола побежал вперед и закричал...

Я пошел прочь. Больше не хотел этого слышать. Когда я был уже на верхних ступенях трапа, у моей каюты, что-то заставило меня обернуться. Индеец надел островерхий колпак. Он смотрел на солнце; глаза его были широко открыты. Мне еще не приходилось видеть людей, которые бы не теряли зрения от этого.

Больше терпеть я не мог. В тот же вечер я пригласил на ужин в мою каюту племянника Джорджа. Он командовал сухопутным отрядом, побывавшим на Ориноко. Я его поставил во главе отряда, поскольку он старше Уота, смел и предприимчив. А если не кривить душой, то надо признать, что Джордж горлопан и тупица с замашками великовозрастного недоросля. Его геройства хватает только на то, чтобы пускать пыль в глаза.

Когда я напрямик сказал Джорджу, что всю ответственность за захват Сан-Томе Кеймис возложил на Уота, он сначала все отрицал. Потом я спросил, правда ли, что губернатор убит самими испанцами.

Тут он завопил и начал стучать кулаками по столу. Я настаивал на ответе. Он вдруг угрожающе стих, затем неожиданно расплакался и выложил все начистоту.

Оказывается, что он и Кеймис попали под каблук Уота тотчас же, как потеряли нас из виду. Именно Уот настоял на том, чтобы плыть так далеко в глубь материка по Ориноко.

Преодолевая сильное встречное течение, они медленно продвигались вперед. Капитаны Уолластон и Уитни предпочли тащить корабли волоком по песчаной отмели (Джордж считает, что с умыслом). Они соединились с остальными только после захвата Сан-Томе. Кеймис не закрывал рта от снедавшего его беспокойства, но толку от его болтовни было мало. Джордж поделился с Уотом сомнениями в удачном исходе всего предприятия, и тот замучил его насмешками и обвинениями в трусости. А что касается солдат и матросов - пока впереди маячит добыча, эти головорезы скрепя сердце будут выполнять приказы любого.

Когда они подплывали к Сан-Томе, Кеймис взял себя в руки и за спиной Уота сговорился с Джорджем. Они выслали вперед лазутчиков. Вернувшись, лазутчики рассказали, что почти все в Сан-Томе люто ненавидят Паломеке, который правит фортом как тиран. Многие готовы изменить ему и сдать форт без боя - тем более что у них всего сорок боеспособных солдат, а у нас (даже без тех, что остались с Уолластоном и Уитни) больше двух сотен. Предводителем испанских заговорщиков был некий Херонимо де Градос. По его замыслу, мы должны были только изобразить атаку, а захватывать крепость нам не придется - испанцы сами убьют Паломеке.

Второго января на исходе дня отряд бросил якоря у ручья Аруко в трех милях от крепости. Солдаты сошли на берег. Затем корабли поплыли дальше и бросили якоря как раз напротив Сан-Томе. Джордж приказал сделать привал. Он и Кеймис были уверены, что заговорщики внутри крепости откроют ворота.

Настала ночь. Напряжение росло. Джорджу было все труднее держать солдат в повиновении. Еще труднее, по его словам, было удерживать от опрометчивых поступков Уота. Джордж говорит, что в этот момент он рассказывал Уоту о договоре с Херонимо де Градосом. Уот встретил эту новость недоверчиво. Однако согласился ждать, когда испанцы откроют ворота или подадут англичанам какой-нибудь сигнал для начала мнимой атаки.

Время шло, но ничего не происходило.

А около часу ночи в субботу третьего января Уот не выдержал. Потерял голову. Он бросился один с обнаженным мечом прямо на испанцев, спокойно смотревших при свете звезд на расположившихся поодаль англичан. На бегу он кричал (Джордж говорит, что запомнил все слово в слово):

- Вперед, храбрецы! Вот где наш прииск! Только дураки ищут золотые прииски!

По словам моего племянника, Уот умер не от того, что его проткнули дюжиной пик, как утверждал Кеймис. Его зарубил испанский капитан Ариас Ньето. Кеймис и мой племянник сделали все, чтобы соблюсти договор с Градосом и его людьми. И когда солдатня вышла из повиновения, они стали кричать Градосу, чтобы тот, пока не поздно, обнаружил себя. Он это сделал, указав, куда и в кого не надо стрелять. Но солдаты, круша все без разбора, взломали ворота, ворвались в крепость и дотла сожгли несколько домов. Градос и его сообщники бежали. Мы потеряли их доверие, считает мой племянник, во-первых, из-за сумасбродной выходки Уота, а во-вторых, потому что солдаты стали неуправляемы.

Кеймис нашел тело Паломеке на площади. Между лопаток у него торчал топор, на голове сбоку зияла огромная рана.

Индейца Кристобаля Кеймис обнаружил в одной из комнат дома губернатора; его оставили охранять ларец, в котором держали документы о попытках испанцев найти золото в этом районе, а также письма из Мадрида, предупреждающие о нашем прибытии; там же находились составленные мною списки кораблей и экипажей, которые я вручил королю Якову, а тот тут же передал Гондомару, испанскому послу в Лондоне. В ларце были и два маленьких золотых слитка, составивших всю добычу Кеймиса.

Мой племянник старался приуменьшить значение случившегося. "Обычная стычка", - говорил он, напоминая мне, что с нашей стороны, кроме Уота, было еще только двое убитых - капитан Козмор и мистер Харрингтон. (Капитан Торнхерст тяжело ранен, но постепенно поправляется.) У испанцев, твердит Джордж, тоже всего две потери, если не считать Паломеке: капитан Ариас Ньето, который убил моего сына, и капитан, которого индейцы опознали как Хуана Руиса Монхе. Эти двое, кажется, единственные испанцы, сохранившие верность губернатору и сложившие свои головы, защищая форт.

(Итак: шесть убитых. Но меня такая арифметика не успокаивает. Даже если ненавистный Паломеке убит своими, остаются еще два убитых нами испанца. Что на два испанца больше, чем требуется. Не говоря уже о том, что среди убитых англичан был Уот...)

Я спросил Джорджа, что, по его мнению, случилось с Градосом и другими убежавшими. Он ответил, что скорее всего они отступили к водопаду Карони.

За двадцать девять дней, что наши солдаты находились в Сан-Томе, произошло еще несколько "стычек". История тех дней, во всяком случае в пересказе Джорджа, совершенно позорна. Кеймис ходил по крепости, пытаясь выведать о приисках у тех индейцев и чернокожих, что говорили по-испански. Из этой затеи ничего хоть сколько-нибудь полезного он не извлек. Он терзался, понимая, что должен написать мне, но не мог собраться с духом и послать мне страшное известие. Не один раз он признавался Джорджу, что находится на грани самоубийства, что не может глаз сомкнуть от страха и все такое прочее. Мои племянник отнесся к его жалобам без всякого сочувствия. Все капитаны, говорит он, включая его самого, ожидали от Кеймиса действий. В частности, они ждали, что Кеймис поведет их к прииску. Но Кеймис отказывался, ссылаясь на то, что найти его в джунглях непросто. Он как-то сказал Джорджу, что, если он выйдет из крепости во главе колонны солдат и потеряет в джунглях дорогу, эти молодцы совсем озвереют. Чтобы избежать такого риска, Кеймис совершил однажды ночью вылазку с небольшим отрядом, видимо, в район водопада Карони. Он возвратился с куском породы и показал его Джорджу и раненому капитану Торнхерсту. Руда оказалась пустой, и больше о ней не вспоминали.

Уота похоронили со всеми воинскими почестями в церкви Сан-Томе.

По словам моего племянника, когда всем стало ясно, что дело кончилось ничем, именно Кеймис приказал сжечь форт.

6 марта

Портовые крысы! Они не хотят возвращаться на Ориноко. Я все перепробовал. Приказывал. Упрашивал. Я даже пытался подкупить некоторых капитанов. Результат один: решительный отказ. Ни один не желает плыть со мной на Ориноко - и это несмотря на то, что золото - я открыл им секрет можно найти, и не поднимаясь до Сан-Томе.

А причина очевидна - они боятся. Они отказались вернуться на Ориноко из страха, что испанский флот уже плывет через Атлантику в погоне за нами. У них одно на уме: как бы убраться из Пунто-Гальо до того, как испанская армада обрушится на нас. Я созвал военный совет. Капитан за капитаном вставали и говорили, что нам следует уносить ноги подобру-поздорову. Мои доводы о месторождениях золота не произвели на них никакого впечатления. И уж совсем я взбесился, когда некоторые из них заявили во всеуслышание, что вообще не верят в существование этих приисков. Даже Сэмюэл Кинг, самый крепкий и надежный из моих капитанов, высказался в том смысле, что-де, по его мнению, нам следует на время уйти от Тринидада и обдумать все спокойно у Подветренных островов.

Значит, золото останется нетронутым.

Я пишу эти строки в море, севернее Гренады, самого южного из Наветренных островов, в ста сорока милях к юго-западу от Барбадоса, проплыв от Пунто-Гальо через залив Парии и пролив Драконова Пасть восемьдесят пять миль на север от Тринидада.

Но о самом скверном я еще не сказал... Сегодня, шестого марта, когда мы бойко шли, подгоняемые свежим добрым ветром, мимо острова Гренада, капитан Уитни и капитан Уолластон сбежали со своими кораблями. Удрали. Предали. Ясно, что они давно замышляли стать пиратами.

Больно. Горько, как во рту от полыни. И особенно тяжек удар, что нанес Уитни. Когда мы готовились к отплытию из Плимута, он пришел ко мне и сказал, что из-за нехватки денег не может нанять достаточно людей и снарядить должным образом свой корабль, и я так его ценил, что продал свое серебро, лишь бы оплатить расходы и обеспечить его участие в нашем походе.

Я доверял Томасу Уитни. Я доверял Ричарду Уолластону.

А они, став пиратами, плюнули мне в мое доверчивое лицо.

У меня осталось только восемь кораблей.

Мальчишкой я очень любил списки. Первое, что я написал в жизни, когда мне было лет шесть, это список лодок и участков земли в Сидмуте, сданных отцом в аренду за десятину. Позднее я восхищался списками кораблей и городов у Гомера.

А вот список моих оставшихся кораблей и их капитанов:

1. "Судьба", 500 тонн, после смерти Уота капитаном стал я.

2. "Гром", 150 тонн, капитан сэр Уорхэм Сент-Леджер.

3. "Ясон", 240 тонн, капитан Чарльз Паркер.

4. "Летучая Иоанна", 120 тонн, капитан Джон Чадли.

5. "Храбрец", 160 тонн, капитан Сэмюэл Кинг.

6. "Саутгемптон", 80 тонн, капитан Роджер Норт.

7. "Звезда", 240 тонн, капитан сэр Джон Ферн.

8. "Паж", шхуна, 25 тонн, капитан Джеймс Баркер.

А что касается команд этих кораблей, моей душе противно считать их или даже просто упоминать. Негодяй на негодяе. Те, что уплыли с Уитни и Уолластоном, наверняка кончат свои дни на виселице. Те, что остались - и солдаты и матросы, - тоже мерзавцы, только и ждут удобного момента перерезать глотки своим капитанам, если те, конечно, не дадут им знать, что при первой возможности сами готовы превратиться в флибустьеров.

Я командую флотилией висельников.

12 марта

Я предложил индейцу каюту Кеймиса. Где-то ему спать надо, и лучше уж пусть спит здесь, чем внизу, вместе с командой, в гамаке, подвешенном между стволами орудий. По правде говоря, истинные дикари - это мои матросы, а не Кристобаль Гуаякунда.

Все же сомневаюсь, что он оценил мой добрый жест. Он погружен в себя, хотя ни угрюмым, ни застенчивым его не назовешь. Его невозмутимость одновременно и занимает и раздражает меня. Я ожидал, что чем дальше мы будем уплывать от его родных мест, тем больше он будет подчиняться моему авторитету. Но вышло не так. Меня это тем более огорчает, что я все еще надеюсь выведать у него сведения о золоте.

Но сегодня вечером, например, спустившись в поисках индейца вниз и имея намерение поговорить с ним о золоте, я нашел его у пушек - он внимательно рассматривал их цапфы и стволы, - и прежде чем я завел разговор об интересующем меня предмете, мне пришлось назвать ему все наши артиллерийские орудия и приспособления, когда он молча указывал на них, требуя ответа. Конечно, можно было поручить это "обучение" нашему главному оружейному мастеру Уильяму Гердену, но мне очень хотелось расположить индейца к себе.

Мои усилия пропали даром. Закончив перечисление пушек, которое я сопроводил скучными объяснениями об артиллерийской стрельбе и уходе за орудиями, я несколькими хитрыми маневрами подвел беседу к Гвиане как хранилищу редких металлов. Индеец хмыкнул и, сев на корточки, заметил:

- Гуоттарол просчитался.

- О чем ты говоришь? В чем я просчитался? Индеец щелкнул по кольцу, вдетому в нос.

- Я говорю о золоте.

- Но ведь там есть золото?

- Возможно. Это неважно.

Меня бесило его спокойствие.

- Это важно, - сказал я. - Я поставил честь на карту, утверждая, что в Гвиане есть золото. В поисках этого золота я потерял сына.

Он не ответил. Лишь погладил ствол бастарды.

- Так где же прииск? - спросил я.

- Я не знаю.

Разве Паломеке не искал золото?

- - Возможно.

- К черту "возможно"! Что это значит: "возможно"?

- Это значит, что, может быть, и искал. Я не знаю. Он ничего не нашел.

Я не выдержал.

- Клянусь кровью Христовой! Я мог бы повесить тебя вниз головой над морем, пока ты не провопишь все, что знаешь, или пока твои мозги не вылетят из башки.

Индеец улыбнулся и пожал плечами. Взгляд его был непроницаем.

- Жизнь без смерти несовершенна, - сказал он ровным голосом.

Мне стало стыдно.

- У меня нет намерения ни убивать, ни пытать тебя. Но ради бога, для чего же ты тогда приплыл с Кеймисом, если не собираешься показать мне дорогу к проклятому золоту?

Индеец ответил не сразу. Наконец он сказал:

- Потому что мне нужно быть с Гуоттаролом. Идти за ним повсюду. Видеть, как он живет и умирает.

Я ударил тростью по стволу бастарды.

- Дурак! - закричал я. - Я не собираюсь умирать!

Индеец посмотрел на меня не то с изумлением, не то с недоверием.

- Значит, ты будешь первым, кто не умрет.

16 марта

Чадли сбежал. Вместе с "Летучей Иоанной". Джон Чадли из Девона, кто первым из капитанов отверг мое предложение вернуться на Ориноко после пополнения запасов и ремонта кораблей. Я никогда не узнаю, что вынудило его бежать: страх ли перед тем, что мне в конце концов удастся убедить их вернуться за золотом, или что-либо другое. Но, проснувшись утром, я увидел, что в бухте не хватает одного корабля. Чадли уплыл ночью вместе со всей командой. (Мы потеряли Уильяма Торна - хорошего и опытного штурмана, двадцать пять матросов и четырнадцать орудийных стволов.)

Кажется, побег он готовил втайне. Во всяком случае, никто из оставшихся не скажет, что знает, куда он отправился.

Я предполагаю, что Чадли и "Летучая Иоанна" плывут сейчас к одному из пиратских островов - скорее всего к Тортуге - для встречи с Уитни, Уолластоном и другими грязными пиратами.

Мы избавились от этих подонков. Но их дезертирство не облегчает мою задачу.

Что делать дальше?

Я только что узнал, что индеец не спит в каюте Кеймиса. Мой паж Робин говорит, что белье там не тронуто. Я нашел индейца на юте и спросил его, в чем дело. Он не ответил. Только показал на бушприт. Оказывается, ночами он лежит на нем, вытянувшись во весь рост. В плавании, конечно, там не поотдыхаешь. Разве что по ночам он совсем не спит или же задумал утонуть. Я начинаю сомневаться, в своем ли уме этот Кристобаль Гуаякунда.

17 марта

Полночь. Ко мне только что пришел племянник Джордж и рассказал невероятную историю об индейце.

Оказывается, что наутро после захвата Сан-Томе, когда Кеймис пытался выяснить у него местоположение испанских золотых приисков, этот Кристобаль Гуаякунда умышленно навлекал на себя смерть: он не только не хотел говорить о приисках, но преднамеренно и бессмысленно лгал. Он искал смерти, сказав, что он наполовину испанец. Солдаты поверили и уже собрались его казнить, но двое чернокожих рабов, служивших испанцам, а теперь перешедших на нашу сторону, заявили, что никакой он не метис, а чистокровный индеец. А Кеймис все грозил ему виселицей, если он не расскажет о приисках. Он приказал накинуть индейцу веревку на шею и посадить его верхом на коня, которого поставили под деревом на городской площади. Когда наконец стало ясно, что индеец не заговорит, Кеймис приказал (по-английски) отпустить его. И в этот момент Кристобаль предпринял попытку самоубийства. Вонзив коню пятки в бока, он на мгновение, пока Кеймис не обрезал веревку, повис на дереве. Все подумали, что индеец сломал себе шею, но не тут-то было. Открыв глаза и увидев их изумление, он рассмеялся им в лицо.

Эту историю сегодня вечером рассказал моему племяннику один из солдат, очевидцев этого случая.

Впоследствии, говорит Джордж, индеец держался замкнуто. Он не пытался убежать, но и не вызывался сообщить Кеймису что-либо полезное. И когда наш отряд покидал Сан-Томе, его появление на берегу реки и просьба взять его с собой явились для всех полнейшей неожиданностью. Джордж говорит, он не доверял (и не доверяет) индейцу и не хотел брать его с собой, но Кеймис раздраженно кивнул, и в ту же секунду - никто не успел рта раскрыть индеец был уже в лодке.

Я спросил у племянника, что он думает обо всем этом.

- Не знаю, - ответил он. - Но мне это не нравится. Зачем человеку пытаться покончить с собой, а затем идти за врагами, которые чуть не убили его?

- Может, он спятил? - предположил я.

- Скорее мы спятили, - заметил Джордж, - если держим его на корабле.

18 марта

Рассвет. Быстрый тропический рассвет после бессонной ночи. А случилось вот что...

Когда Джордж ушел, я сидел, обдумывая услышанное. Выкурил несколько трубок.

Но это не избавило сознание от страшной кровавой сцены, стоявшей у меня перед глазами. Я нарисовал ее в воображении, соединив рассказ племянника о плавании по Ориноко с его же историей об индейце.

Наконец я не выдержал, вышел из каюты и стал бродить по палубе.

Я нашел индейца там, где он проводил все ночи, - на бушприте между опорами фок-мачты. Индеец спал. В лунном свете он казался таинственным носовым украшением - островерхий серый колпак надвинут на уши, медная кожа блестит, ноги упрятаны в ванты.

Я долго смотрел на него. Подошел я бесшумно и сейчас не проронил ни звука. Не хотелось тревожить его сон.

И только я повернулся, чтобы молча вернуться в каюту, как индеец засмеялся. Долгим приглушенным смехом - с издевкой, сардонически, хрипло. Вдруг до меня дошло, что я впервые слышу его смех - в нем было что-то тревожное и угрожающее: по спине пробежал холодок. Я понял также, что он не спал.

Индеец, ухватившись за булини, сел и кивнул головой в мою сторону:

- Гуоттарол?

Он произнес это слово с вопросительной интонацией. Хотел узнать, что мне от него нужно. Ну что ж, на сей раз мы поговорим начистоту.

- Ты как-то говорил мне, что у дона Паломеке в форте было много врагов..

- Да.

- Ты говорил мне также, что его убили не мои люди, - продолжал я. - Ты утверждал, что он был убит кем-то из своих.

- Так оно и было.

Индеец достал лист из мешочка. Он медленно, словно наслаждаясь ощущением, провел по нему пальцами. Потом резким движением большого и указательного пальцев оторвал черенок.

- Ты убил Паломеке. Вот почему ты хотел умереть, разве не так? Вот почему ты лгал, назвав себя метисом. Ты хотел, чтобы Кеймис казнил тебя за убийство твоего господина!

Индеец начал жевать свой лист. Тот исчезал у него во рту как мышиный хвост, ползущий в пасть жующей кошки. Его черные как уголь глаза уставились на меня в лунном свете.

- Почему? Почему ты его убил?

Индеец не отвечал.

- Честь, - продолжал я. - Может, это как-то связано с честью? Но что же честного в том, чтобы нанести удар в спину, как бы ты ни ненавидел его, каким бы плохим господином он ни был?

Индеец молча жевал.

- Откуда ты взялся? - говорил я уже раздраженно. - Кто ты такой? Чем ты занимался? Зачем ты увязался за Кеймисом? Зачем ты здесь со мной? Чего ты хочешь? Куда ты собрался?

Индеец улыбнулся спокойно, без иронии.

- Гуоттарол задает много вопросов, - заметил он.

- Будь ты проклят! Дай честный ответ хотя бы на один из них.

Индеец кивнул, не переставая жевать.

- Хорошо, - сказал он. - Куда я собрался? Я собрался туда, куда пойдет Гуоттарол.

- Ну уж нет! - заорал я, - Мне трусливых убийц на корабле не надо!

- Кристобаль Гуаякунда не трус, - ответил он тихо.

- Ударить человека в спину - это трусость.

- А если человек убегает?

- Значит, Паломеке убегал?

- Да.

- Почему?

- Потому что я вызвал его на бой. Слушай внимательно. Паломеке любил делать больно другим. Он получал от этого удовольствие. Он любил сечь меня кожаным ремнем. В ту ночь я вызвал его на бой. Я думал, что приплыл Гуоттарол. Я ошибся. Это были только сын Гуоттарола и человек, который смотрел в сторону. Но я думал, если Гуоттарол приплыл, то он обязательно освободит меня. Поэтому в ту ночь я взял топор. Паломеке был трус. Он побежал.

- От тебя?

Индеец пожал плечами.

- От меня или от тех, кого он увидел за моей спиной.

- Ты хочешь сказать, что у тебя были сообщники? Кто они?

- Мои золотые отцы.

Должно быть, я нахмурился. Потом понял, что индеец выражается фигурально, подразумевая, что духи его предков восстали вместе с ним против поработителя. Индеец спокойно продолжал:

- Я его догнал. В темноте прыгнул ему на спину. И убил его ударом в голову. Он упал в пыль. И только тогда я воткнул ему в спину топор.

- Зачем ты это сделал?

- Чтобы убить его наверняка. И чтобы показать презрение. Я ударил его топором по голове за себя. А в спину я ударил его за моих золотых отцов. Мы гордый и древний народ. У нас были свои земли до прихода инков.

- Ты мне уже говорил об этом, - напомнил я ему. - Вы, народ чичба, очень древнее племя Нового Света. И испанцы пришли, конечно, позднее инков. И дон Паломеке, вполне допускаю, был чудовищно жесток. Но может ли все это оправдать убийство человека, который в то время был твоим господином?

Индеец долгое время жевал молча. Потом заговорил шепотом:

- Верно, Паломеке был мой господин. Он взял меня в плен в горах и надел мне на шею железный воротник. Три дня и три ночи я бежал за его конем по дороге в Сан-Томе. Если бы я споткнулся или упал от усталости, я бы тут же умер. Я не чувствовал... я не чувствую... никакой вины, убив его. Я виноват в том, что не убил его раньше.

- Так скажи мне, ради бога, почему ты хотел умереть?

Индеец не ответил мне прямо. Он посмотрел на лунную дорожку в море. Челюсти его работали не переставая, он жевал свой лист с выражением, как мне казалось, нечеловеческой муки на лице.

После длительного раздумья он ответил:

- Когда я убил дона Паломеке, я закричал. Я стоял над ним и кричал. Я кричал великим криком Золотого Человека. Этот крик не остается без ответа. Тот, кто слышит его, тот ищет крови.

- Что-то я тебя не понимаю. Ты говоришь загадками.

- Я объясню, - сказал индеец. - Я объясню, и ты поймешь. Я стоял над телом Паломеке и кричал. Крик не остался без ответа. Этот крик заставил другого человека побежать в ночь. Сына Гуоттарола убил мой крик.

19 марта

Мы, конечно, все еще у Невиса. Кстати, сегодня - ровно неделя, как мы бросили здесь свои якоря.

Должен прямо сказать, что такая задержка не входила в мои планы. В самом деле, в первый же вечер по прибытии сюда я ясно представил, как мы можем действовать дальше. Альтернативы казались хорошо продуманными, а то, что капитаны моих кораблей отнеслись к ним без особого восторга, меня нисколько не смущало. Любая из этих возможностей, без сомнения, открыта для нас и сейчас. И все же что-то удерживает меня от окончательного решения.

Сэр Уолтер Рэли, великий искатель приключений, не спешит на поиски новых. Сэр Уолтер Рэли, знаменитый вдохновитель походов, не способен сдвинуться с места.

Мне наконец стало ясно, что выбрать я могу одно: жизнь или смерть. Только и всего.

Возвратиться за золотом в Гвиану или даже попытаться захватить Серебряный флот - это жизнь. Плыть домой к королю Якову и к плахе - это неминуемая смерть.

Так почему же я медлю?

Только что в мою дверь постучал индеец, но зайти в каюту отказался. На сей раз он принес мне подарок: один свой драгоценный зеленый лист.

- Съешь это, - сказал он. - Жуй очень медленно. Сок глотай. Ничего не выплевывай.

Я внимательно осмотрел лист, который он положил на мою ладонь с каким-то благоговением. Единственная его особенность - рисунок в центре, в точности повторяющий внешний контур. Я понюхал его. Ничего примечательного. Потом спросил:

- Как он называется?

- Кока.

Я перевернул лист на ладони, вспомнив об одолевающих меня сомнениях.

- Он что, дает мудрость?

Индеец пожал плечами. Мой вопрос показался ему наивным.

- Мудрость здесь, - сказал. он, положив руку на сердце.

- А не здесь? - постучал я пальцем по лбу.

Индеец не ответил. Он продолжал прижимать руку к груди.

- Съешь этот лист, - сказал он.

- Съем, - пообещал я. - Но что он дает?

- Это ты сам увидишь. Но съешь его. Хороший лист.

- Лучше, чем табак?

- Его ни с чем нельзя сравнить. Его едят боги.

Он пожелал мне доброй ночи, резко взмахнув рукой - это было похоже на благословение и проклятие одновременно. Я смотрел, как он идет по палубе. У каюты Уота он остановился,

- Гуоттарол пришел за золотом, - сказал он почти с нежностью. - То, что я дал ему, лучше золота. Это пища самого Золотого Человека.

Он ушел прежде, чем я сообразил, что ответить. Сейчас, когда я пишу эти слова, я жую лист коки. На вкус он резкий, горький, во рту остается ощущение чего-то несвежего. Рот мой одеревенел. Десны - когда проводишь по ним языком - сухие и оставляют привкус солонины. Больше ничего особенного я не заметил. Если это пища богов, то можно считать доказанным, что я всего лишь смертный человек. Впрочем, мне это доказывать не надо.

21 марта

Моя "Судьба" стоит теперь на якоре у Сент-Киттса.

Неужели подействовал лист? Не думаю, хотя, как учил МЕНЯ индеец, я съел его весь и проглотил горький сок до последней капли.

Какой-то эффект был, но описать его трудно. Я не спал целые сутки. И испытал ощущение, которое могу описать как постепенное обострение зрения, прояснение разума - если угодно, очищение мозга. И в конце концов обнаружил в себе жажду действия. Но лист здесь ни при чем. Эта жажда уже жила во мне.

Сегодня утром я написал длинное письмо моему другу государственному секретарю Ральфу Уинвуду. Завтра мне предстоит испытание потруднее написать письмо жене. Эти письма я собираюсь отправить в Англию вместе со шхуной "Паж" под командованием капитана Джеймса Баркера; мой племянник Джордж поплывет с ними и присмотрит за порядком. Следом за "Пажем" я отправлю домой фрегат "Гром". Заботам сэра Уорэма Сент-Леджера, больного капитана корабля, будут поручены такие же больные и изможденные люди, как и он сам. Я собираюсь избавить экспедицию от тех, кто больше других страдает от лихорадки.

Ральфу Уинвуду я подробно описал наше плавание и предпринятые мною действия. Извинился за то, что возвращаюсь домой без обещанного золота.

Возвращаюсь домой...

Домой - это значит на верную смерть.

22 марта

Сегодня вечером я снова собрал оставшихся капитанов отужинать на борту "Судьбы". Напротив меня, за столом, накрытым добротной белой скатертью, сидело только четверо: Сэмюэл Кинг, Роджер Норт, Чарльз Паркер и сэр Джон Ферн.

Я объявил им свое решение: плывем к Ньюфаундленду, а оттуда домой. Я объяснил, что этот путь предпочтителен по нескольким причинам. Во-первых, как известно из писем, найденных в Сан-Томе, где-то неподалеку находится испанский флот, посланный, чтобы захватить меня в плен. Если мы поплывем в Виргинию или сразу в Англию, то рискуем повстречаться с ним - а сил и решимости для такой встречи у.нас маловато. Во-вторых, стоянка у Ньюфаундленда позволит нам хорошо подремонтировать корабли и пополнить наши запасы. За провиант мы сможем расплатиться гвианским табаком.

Когда я кончил говорить, наступила тишина.

Затем Сэм Кинг сказал:

- Я согласен с этим планом.

И снова тишина. Долгая тишина. Мне почудилось, что я слышу шелест лунного света на крыше моей каюты. То был, конечно, тихий нестройный шум дождя. Я прислушивался к нему, ибо трое других капитанов ничего не говорили.

Они избегали смотреть мне в глаза, каждый пробормотал пару отрывистых неискренних слов одобрения.

23 марта

Я изучаю карты и таблицы.

От Сент-Киттса до Ньюфаундленда около двух с половиной тысяч миль. При благоприятном ветре, если в среднем проходить восемьдесят миль в сутки, до Ньюфаундленда можно добраться за тридцать один день.

Ньюфаундленд. Это слово преследует меня как наваждение. Оно придает старым мозгам новые силы. Я с нетерпением жду прибытия туда. Ледяные соборы и искристые моря. Их холод наконец-то избавит меня от лихорадки.

24 марта

Теперь у нас осталось только два корабля.

Признаюсь, это меня не очень удивило. Прошлой ночью сбежали "Ясон", "Саутгемптон" и "Звезда". Паркер, Норт и сэр Джон Ферн дезертировали вместе со своими солдатами и моряками.

Рядом с "Судьбой" у Сент-Киттса остался только "Храбрец".

"Храбрец" - лондонский фрегат водоизмещением 160 тонн с семнадцатью орудийными стволами. Штурманом на нем Томас Пай, а капитаном - мой верный друг Сэмюэл Кинг.

Среди моих людей прошел слух, что Паркер, Норт и Ферн не собираются присоединяться к тем, кто бежал раньше. Говорят, что участи пиратов они предпочли возвращение домой. Может, домой, а может, и нет. Они решили ослушаться своего адмирала и пуститься в плавание по морям на свой страх и риск. Значит, они ничем не лучше мятежников.

25 марта

Мы отплыли от Сент-Киттса в шесть часов утра; вокруг носились белые птицы, небо было ясным, море - гладким как свежевыкошенная лужайка, в меру сильный юго-восточный ветер надувал паруса.

Я отдал индейцу каюту Уота. Она пустовала, и раз уж он отказался жить в каюте Кеймиса, другого выхода не было. Он воспринял такую честь не без удовольствия и сейчас отдыхает в своем новом обиталище. Теперь я по крайней мере спокоен, что среди ночи он не свалится за борт со своего самодельного ложа на бушприте.

Я так и не знаю, почему индеец не спал в каюте Кеймиса. Подозреваю, что не в последнюю очередь это связано с самоубийством прежнего хозяина каюты, о котором он знает. Так или иначе за весь день он не сказал ни слова: все время был чем-то озабочен, то молча замрет на палубе, наблюдая, как мы ставим паруса, то пойдет на корму поглядеть на "Храбреца", идущего за нами в кильватере, но чаще всего стоит на баке, пристально вглядываясь в расстилающееся перед нами море.

Подули южные и юго-западные ветры. Сегодня мы прошли еще девяносто миль, обойдя стороной испанский остров Порто-Рико, который Колумб окрестил Сан-Хуаном, а индейцы называют Боринвеном. Вчера я видел радугу в водяном смерче. Пугающее зрелище, но очень красивое. Радуга растаяла. Смерч остался. Когда я впервые его заметил, он был в полутора милях от корабля прямо по курсу. Затем он понесся по дуге и приблизился до полумили к нашему левому борту. Я не мог оторвать от него глаз. Если бы мы столкнулись с этим огромным смерчем, то, боюсь, шансов остаться в живых у нас было бы немного. "Храбрецу" удавалось держаться прямо за нашей кормой. Почти пятнадцать минут, пока в сгущающихся сумерках я не потерял его из виду, вертящийся столб воды все вкручивался в низкую черную тучу.

Как я уже говорил, си времени нашего отплытия из гавани Сент-Киттса индеец держится замкнуто и настороженно.

Сначала я объяснял его настроение неуверенностью, которую, вполне понятно, чувствует человек, впервые оказавшийся среди безбрежных водных просторов. Но все мои попытки подбодрить и успокоить его он встречал совершенно равнодушно.

Большую часть дня он стоит, облокотившись на фальшборт, и смотрит на море в каком-то сосредоточенном забытьи; кожа его лица, рук и ног мало чем отличается от темной корабельной древесины. Ночь он проводит в каюте Уота.

Обрати внимание, я не написал "спит". Все время он находится в каком-то странном состоянии - между бодрствованием и сном.

Вчера весь день я мучился морской болезнью. Видимо, виной всему сильнейший ветер. Корабль то задирает нос, то взбрыкивает кормой и зарывается в волну.

Должен, однако, заметить, что индеец оказал мне немалую услугу. Сегодня на рассвете он пришел ко мне в каюту с новой порцией листьев коки.

- Ешь, - сказал он.

Есть коку мне не хотелось, но он настоял.

А теперь вижу, что средство подействовало.

Кока. Я снова расспрашивал о ней индейца. Это, пожалуй, единственный предмет, о котором он охотно говорит, хотя сказанное им подчас непостижимо.

- Как ты догадался, что лист излечит меня от морской болезни? спросил я, ведь он никогда прежде не видел моря.

Индеец пожал плечами. (До чего же мне осточертело это пожимание плечами! Он будто отметает все, что бы я ни сказал...)

- Лист лечит многие болезни и заставляет голову понять то, что знает сердце.

- Кока, - не унимался я. - Слово "кока". Что оно значит?

- Дерево.

В тоне, каким он произнес это слово, послышалось что-то благоговейное.

- Какое дерево? - спросил я. - Древо Познания? Древо Жизни?

Индеец покачал головой.

Он сказал мне, что кока - священное дерево чибчей. Священным его считали и инки.

Я переспросил его несколько раз, что он имеет в виду, но он не мог или не хотел объяснить. Создается впечатление, что я приблизился к какой-то тайне, чему-то необъяснимому вне собственного замкнутого смысла, к точке, в которой его мир и мой взаимоисключают друг друга. Однако кое-что из его рассказа я все-таки понял: хотя его племя почитает дерево кока, оно ему не поклоняется. Коку приносят в жертву солнцу, сжигают в честь идолов, ею окуривают жертвенники. Места, где растет кока, почитаются ими как святилища. Листья ее очищают кровь и омывают душу. И все же, говорит индеец, кока прежде всего еда, и если листья есть регулярно, то человек нс испытывает потребности ни в какой другой пище. Он утверждает, что питаясь только листьями, человек может идти без сна много дней подряд. Кока обостряет ум и придает телу силы. Он снова вспомнил, как бежал за лошадью Паломеке. Листья кожи, говорит индеец, спасли ему жизнь.

От себя скажу, что это лекарство вылечило меня от проклятой морской болезни. А если вдуматься, то, видимо, и помогло мне преодолеть мучительное состояние нерешительности, владевшее мной все время, пока мы стояли на якоре в бухте Невиса. Из чего я заключаю, что кока - просто добротный эликсир, ничего волшебного в ней нет, но человеческую выносливость она повышает. И помогает утвердиться в том, что уже решено.

13 апреля

В полночь 8 апреля, пять дней назад, все паруса сникли так неожиданно, словно гигант, надувавший их, скоропостижно испустил дух. Мой флаг свисал с грот-мачты длинной мокрой тряпкой. Как я сам убедился, свеча, вынесенная на полуют, горела совершенно ровным пламенем.

Приказав убрать все паруса, я спустился в каюту. Спать не мог. Меня охватило грозное предчувствие надвигающейся беды.

Опасения подтвердились. Шторм налетел незадолго до рассвета.

Мне не с чем сравнить неистовую силу первого удара. Выйдя из каюты, я почувствовал, что корабль дрожит всем своим существом. В следующий миг под оглушительный раскат грома рассвирепевший океан вздыбился у правого борта и обрушил на нас зеленую башню воды: ревущим вспененным валом матросов сбивало с ног, смывало в трюм или за борт.

Моя "Судьба" крутилась как пробка в кипящем котле. Вопли, крики и стоны друг друга мы не слышали, слова уносило ураганом, как только они срывались с губ.

И тут нас ударила вторая волна - она накрыла корабль до грот-реев. От удара я потерял сознание, а очнувшись, обнаружил, что меня отнесло на корму, где и зажало между рулем и ахтерштевнем. Я с трудом поднялся на ноги. Небо распарывали зигзаги молний.

В этот момент я увидел индейца.

Первой моей мыслью было, что бедняга рехнулся. Высоко вверху он привязывал себя веревкой к грот-мачте.

Нас бросило с гребня волны в кипящий водоворот. Грохот грома, визг талей, треск лопающихся канатов. Предрассветную мглу снова прорезала вспышка молнии. Я увидел, что фигура на мачте - не видение. Это был Кристобаль Гуаякунда. Его лицо исказилось от крика, услышать который было, конечно, невозможно. Вот он взмахнул правой рукой, тыча куда-то пальцем. Он показывал мне за спину, в море, за корму корабля.

Налетела третья волна, не столь страшная, как предыдущие. "Судьба" нырнула, накренилась, но через минуту, оправившись от удара, выровнялась. Я почувствовал, что по лицу льются струйки дождя. Этот добрый знак я приветствовал криком. Какое-то чутье подсказало мне, что свирепая ярость первых двух ударов не повторится и что дождь полил не зря.

Как бы подтверждая мои ожидания, гром пророкотал уже справа, молнии исчезли, а волны били в борт уже не с такой исполинской силой, как раньше. Нет, шторм не стих, шквал выл в канатах и вантах, как черт в аду, но корабль держался на волнах, потрепанный, но не сдавшийся, не сломленный, может быть, и вовсе неистребимый.

Дождь хлестал по лицу, а я благодарил бога. Эти падавшие с неба большие капли были для меня слаще любого вина. Над горизонтом показалось солнце. Желтое и мутное, едва видное за черными тучами, но солнце!

Вспомнив об индейце, я взглянул наверх. Он все еще висел на мачте. Когда я разглядел его фигуру в тусклой пелене дождя, он снова показал рукой куда-то мне за спину. Он что-то кричал. Ветер уносил звук его голоса прочь. Как только шквал на мгновение ослабел, он закричал снова. На сей раз я услышал его.

- Другой корабль! - кричал он. - Другой корабль!

Я повернулся, цепляясь за расщепленные брусья ахтерштевня. Моя нога болела, руку сильно поранило при первом ударе налетевшего урагана. Кровь сочилась сквозь рукав и текла из разодранной ладони. Но мне было не до этого. Я во все глаза смотрел туда, куда указывал индеец.

Там, в двухстах ярдах за нашей кормой, за пеленой брызг и дождя, в море медленно погружался "Храбрец", мачты его были снесены, корпус разбит. Он был похож на умирающего лебедя. По кораблю в панике метались люди, одни карабкались на ют, еще возвышавшийся над водой, другие прыгали за борт, надеясь найти спасение в море.

"Храбреца" погубила тяжелая корабельная артиллерия. Его пушки, сорванные с места потопом, который вызвали три первых громадных вала, покатились, круша все на своем пути, по кораблю и пробили корпус в нескольких местах. "Храбрец" затонул в считанные секунды. Вот он скрылся под водой, потом снова появился на поверхности - так птица со сломанными крыльями пытается взлететь в последнем предсмертном усилии. Потом корабль перевернулся килем вверх и уже навсегда исчез в пучине.

Я окинул взглядом предательские воды. И увидел людей. Гонимые ветром и волнами живые обломки кораблекрушения.

- Мистер Барвик! - закричал я. - Канаты! Канаты!

Матросы расхватали бык-гордени и гитовы и побросали их за борт. Они, конечно, упали далеко от тонущих. Между порывами шквалистого ветра до меня долетали безумные или молящие вопли гибнущих и ругань свесившихся за борт матросов.

На мгновение среди волн я различил двоих. Люди кричали и размахивали руками. Налетел гигантский водяной вал, и я потерял их из виду. Когда волна откатилась, на плаву остался только один. Он совершенно выбился из сил. Но течение и волны по большой дуге постепенно подтаскивали его к нашему кораблю, и вот он уже почти рядом с самым дальним из брошенных нами концов. Он ухватился за него. Сорвался. Снова ухватился. Снова сорвался. Я увидел его остекленевший взгляд. Красные от соленой воды, невидящие глаза. Безумные. Дикие. Увидевшие смерть.

- Сэм! - заорал я. - Сэм! Ради всего святого! Сэм!

Мой Старый друг Сэмюэл Кинг сделал последнее нечеловеческое усилие. Ухватился. Удержался. Осилил.

К полудню шторм утих. От него осталось только расплывчатое пятно на кромке мира - там, где встречаются море и небо. Солнце светило, дул издевательски-легкий ветерок. Мистер Барвик доложил, что поломка ахтерштевня несерьезная. Штормом также разбило затворные механизмы у шести пушек, сорвало два артиллерийских квадранта, сломало несколько рей и повредило два цепных насоса. За борт смыло четверых: Яна Саффа, Томаса Бара, Дейви Хауэлла, Неда Энгера. (Да будет всевышний милостив к их душам. Такой смерти не заслуживают даже тараканы.) Из команды злосчастного "Храбреца" мы спасли только Сэма Кинга...

Я спросил индейца, зачем он забрался в шторм на мачту и привязал себя к ней. Он ответил, что так он себя чувствовал в большей безопасности.

- Мы, чибчи, забираемся на деревья, спасаясь от диких зверей и испанцев, - сказал он мне.

Не знаю, верить ему или нет. Во всяком случае, наше счастливое спасение его особенно не впечатлило.

Что до меня, то раны оказались пустяковыми. Оно и лучше, ибо наш корабельный врач утонул.

С той штормовой ночи ветер не стихал ни на день, и только однажды небеса расщедрились на дождь. Но, слава богу, это был такой ливень, что, приказав моим людям расставить пустые посудины по палубам и прежде всего под намокшими парусами, я сумел собрать двадцать пять бочек драгоценной жидкой манны небесной.

Последние сутки ветер пронизывает до костей. Холодный туман окутал меня, словно плащом.

До Ньюфаундленда не больше двух дней пути. Но я не знаю, доберусь ли живым до гавани Сент-Джона. Команда моего корабля замыслила последовать примеру Уолластона, Уитни и других. Со всей определенностью я это выяснил только вчера, хотя кое-какие слухи доходили до меня и раньше, сразу после шторма.

Голова моя как чан с кипящим вином.

Забраться в такую даль, столько поставить на карту, потерять сына, спасти друга - и столкнуться с предательством на собственном корабле!

Во главе заговорщиков стоит, насколько мне известно, вечно всем недовольный солдат Ричард Хед. Его сообщники хотят захватить корабль, поставить Хеда капитаном и податься в пираты. Их оценка происходящего покоится на убеждении, что я плыву к своей смерти, и большинство считает, что их казнят вместе со мной.

В первый раз о заговоре я узнал от моего пажа Робина. Он вбежал в каюту, словно за ним гнался сам дьявол, - щеки горят, глаза выпучены.

- Капитан, - закричал он, - они хотят убить вас!

Признаюсь, я не придал его словам особого значения. Он способный, но ленивый юноша, наяву грезит приключениями.

- Кто хочет убить меня?

- Все. Они говорят, что всадят вам в спину кинжал!

- Один кинжал всей командой? Должно быть, цинга доконала их.

Робин не улыбнулся.

- Берегитесь, капитан. Я слышал, как они договаривались внизу. Один из них сказал, что вы сошли с ума. Тот солдат, у которого черная заплатка на лбу. Он говорил другим, что их единственное спасение - избавиться от вас.

- Хорошо, я приму это во внимание, - пообещал я. - А теперь почисти занавеси.

Во время шторма залило морской водой зеленые шелковые занавеси, закрывающие мою резную дубовую кровать. Недовольно бормоча, Робин отправился отчищать их.

Я знаю этого Хеда - законченный негодяй. Заплатка на лбу якобы прикрывает рану, полученную в Турции. Не верю, что он хоть раз скрестил с турком мечи. Скорее всего повязка скрывает язву, которую он подцепил в притонах.

О том, что узнал от Робина, я не сказал никому. Честно говоря, не очень этому поверил. Я знал, что большая часть моих людей не заслуживает доверия: чего ждать от наемников, бегущих от правосудия? Сейчас они устали и обозлены, им совсем не хочется возвращаться домой без добычи, на которую они рассчитывали, и отвечать перед законом, который нарушили. Но одно дело брюзжать и бранить власти, и совсем другое - убить своего законного командира. Я понаблюдал за Хедом, но не заметил в нем ничего, кроме угрюмости и брюзгливого недовольства. А в сложившихся условиях это нормально. Я решил, что Робин преувеличивает, что он ослышался или неправильно понял ворчливые жалобы и пустые угрозы.

Но вчера вечером ко мне пришел Сэм Кинг и рассказал то же самое.

- Хед подбивает их стать пиратами, - сказал он. - Его поддерживает по крайней мере три четверти команды.

- Ты это сам слышал?

- Да.

- Тогда плохо, - признался я. - Уж если дошло до твоих ушей, значит, об этом знают все и, следовательно, намерения у них серьезные. Ты самый близкий мне человек на корабле. Хед не может не знать этого.

Сэм посасывал свисающий ус.

- Я думаю, у него тонкий расчет, - задумчиво произнес он.

- Ты хочешь сказать, что он намеренно распускает слухи о заговоре? Зачем?

- Чтобы напугать вас.

Я рассмеялся. Покачал головой.

- В таком случае, нам не о чем беспокоиться. Меня не напугает целый корабль таких ричардов хедов. Он, может быть, воображает, что я добровольно передам ему командование кораблем? Этот идиот, должно быть, спятил.

Сэм смутился. Потом продолжал:

- Мне кажется, у него есть два плана. Первый - захватить корабль, когда мы придем на Ньюфаундленд. У него достаточно сообщников, чтобы ускользнуть незаметно после ремонта корабля и пополнения запасов.

- Оставив меня В Сент-Джоне?

- Да.

- Мертвым или живым?

Сэм горько усмехнулся.

- С точки зрения Хеда, это не имеет значения. Его единственная трудность - привлечь на свою сторону мистера Барвика.

- Он, надеюсь, не с заговорщиками?

- Не думаю. Но поручиться не могу.

Я кивнул. Меня не удивило, что даже штурман моего собственного корабля может быть подкуплен или запуган негодяями. Если бы мы возвращались к королю, который верит в нас, то, несмотря на уготованную мне участь, команда могла бы надеяться сохранить свои головы. Но теперь даже самый тупой матрос "Судьбы" уже понял, что король Яков желал нашей неудачи с самого начала.

- Ты говорил о двух планах. Какой же второй?

Сэм вздохнул. Опустил глаза и начал вычерчивать мозолистым указательным пальцем круги на морской карте, разложенной у меня на столе.

- Лоренс Кеймис, - промямлил он.

- Кеймис? При чем здесь Кеймис?

- Хед надеется, что вы разделите его судьбу, - сказал Сэм.

Я чуть не задохнулся.

- Этот жалкий мистер Хед сильно недооценивает меня. Уж не считает ли он, что я убью себя только из-за того, что он распустил слух о своем намерении украсть мой корабль и стать пиратом?

- Я слышал, - сказал Сэм, - как он убеждал других, что вы в любом случае покончите с собой. Он не понимает ваших действий.

Что-то в голосе Сэма заставило меня задуматься.

Наконец я тихо сказал:

- И ты тоже.

- Адмирал?

- Ты тоже не понимаешь моих действий, Сэм. А знаешь ли ты меня? И понимал ли ты меня когда-нибудь вообще?

Мой старый друг закрыл глаза. Я увидел, что он плачет.

- Я знаю вас со времени нашего похода во Францию. Лучшего человека я не встречал. Но я не понимаю вас. Да, сэр. Признаю. Не понимаю вас и думаю, что вы сами не понимаете. Вы плывете навстречу смерти. Вы возвращаетесь на плаху. - Он открыл глаза. В них блеснула решительность. - Я пойду за вами. До конца. И не потому, что вы спасли мне жизнь, когда потонул мой "Храбрец". Вы это хорошо знаете. У меня нет выбора. Вы мой друг. Вы приняли решение, и я ему подчиняюсь. Но если бы у меня был выбор... если бы я мог влиять на ваши решения...

- Ты бы присоединился к мистеру Хеду?

Я пожалел об этих глупых словах еще до того, как они сорвались у меня с языка.

Ни один мускул не дрогнул на лице Сэма. Он спокойно смотрел на меня.

- Я бы спас вас от вашего собственного безрассудства, - хрипло прошептал он.

Я не мог смотреть в его честные глаза. Молча сидел, уставившись в свои морские карты. Потом вытащил кинжал и провел черту по океану до берегов Англии.

- Это наш курс. Мистер Хед не остановит меня. И ты меня не остановишь. И сам я, судя по всему, себя не остановлю. Я дал слово. И сдержу его. Кроме того, ты слишком быстро отчаиваешься. Это тревожит меня. Ты никогда не был паникером. Должно быть, мозги у тебя немного отсырели во время купания в шторм. Секретарь Уинвуд...

- Целый лес уинвудов не спасет вас от короля Якова! Он твердо решил погубить вас!

- Вы так думаете, капитан?

- Я это знаю, адмирал. И вы тоже.

Я воткнул острие кинжала в сердце Англии.

15 апреля

Сегодня на рассвете слева по курсу появилось побережье Ньюфаундленда, по моей команде горнист протрубил сбор, и все выстроились на шканцах. Справа от меня, положив руку на рукоять меча, стоял Сэм Кинг, слева мистер Барвик. Было прохладно. Чтобы не дрожать от холода, я попросил Робина приготовить мне две рубашки. Не хватало, чтобы они подумали, будто я боюсь.

Не теряя времени даром, я сразу перешел к делу:

- Джентльмены, наши планы изменились. Я решил плыть домой, в Англию, не пополняя запасы и не ремонтируя корабль в гавани Сент-Джона.

Все на мгновение затаили дыхание, раздалось несколько неодобрительных возгласов, потом наступила тишина. Взглянув на негодяев, сгрудившихся вокруг Ричарда Хеда, я заметил: они поняли, что я предупрежден об их намерении стать пиратами.

Сам Хед лениво опирался на бочку для дождевой воды. Маленьким кривым ножом он ковырял в зубах. Солнце, отражаясь от воды, бросало блики на черную повязку на лбу, отчего она казалась третьим мигающим злобным глазом.

- Есть ли вопросы, джентльмены? - поинтересовался я.

Большинство подлецов косилось на своего вожака.

Хед молчал. Он продолжал ковырять в зубах блестящим лезвием.

Тишину нарушил наш оружейный мастер Уильям Герден. Он вышел вперед, сложив руки на могучей груди.

- Адмирал, - сказал он, - я не обсуждаю ваше решение. Но я хотел бы знать причину. Почему надо сразу плыть в Англию, когда вы обещали, что мы отдохнем в Сент-Джоне?

Я кивнул.

- Я скажу почему, мистер Герден, хотя это и не доставляет мне удовольствия. У нас на борту есть джентльмены, столь мало заботящиеся о моем благополучии и собственной выгоде, что они готовы помешать моему возвращению в Англию. Они составили заговор с целью захватить мой корабль, как только я приведу его в гавань Сент-Джона. Меня они собираются оставить на мели, то есть на Ньюфаундленде, а "Судьбу" превратить в пиратское судно. Но, по моему мнению, те, кто замыслил такое предприятие, не додумали его до конца. Меня освободили из Тауэра по велению короля. Я возвращусь в Англию и отдам себя на его милость. Любой из вас, кто препятствует мне, не только делается пиратом - он становится между мной и королем. Если этого человека не убью я, его, надо думать, убьет король Яков. - Я замолчал. Внимательно посмотрел на каждого из тех, кто окружал Ричарда Хеда. Увидел, что мои слова произвели на них впечатление. - У меня же осталась только моя честь, и я постою за нее, - продолжал я спокойно. - Если кто-то из вас действительно хочет лишить меня права умереть благородной смертью, пусть выйдет вперед и постарается свершить свое подлое дело.

Я вынул меч из ножен и ждал целых две минуты. Никто не вышел. Они стояли не шелохнувшись. Некоторые смотрели на Хеда. Но Хед закрыл глаза.

Высоко на вантах я заметил индейца. Он бесстрастно взирал на нас сверху. Не знаю, что из происходящего он понимал. Сейчас мне кажется, все и так было понятно.

- Хорошо, - сказал я. - Очень хорошо. Кажется, среди нас нет настоящих бунтовщиков. Меня это радует, джентльмены; радуюсь и за вас и за себя. Нас и так слишком мало для перехода через Атлантику, не хватало еще лишиться нескольких дюжих мужчин, которых пришлось бы вздернуть на рее. Вы согласны?

Они закивали головами.

Но я спрашивал только одного из них:

- Вы согласны, мистер Хед?

Хед, нахмурившись, рассматривал острие ножа. На мгновение показалось, что сейчас он метнет его в меня. Губы его сжались. Лицо почернело.

- Мистер Хед!

Негодяи поднял глаза.

- Вы согласны, мистер Хед? Вы согласны, что никакого бунта нет?

Хед смотрел на меня не мигая. Он задыхался.

- Правильный ответ, - сказал я тихо, - "да, сэр".

Хед ничего не ответил.

- Да, сэр, - повторил я. - Скажите "да, сэр", если вас не затруднит, мистер Хед.

Хед плюнул на лезвие ножа. А затем:

- Да, сэр, - пробурчал он.

- Громче!

- Да, да сэр! - заорал Хед.

Я кивнул. Вложил меч в ножны.

- А теперь, мистер Хед, выбросьте ваш нож за борт.

Внешне незначительный, но очень важный момент истины, Кэрью. Если Сэм Кинг прав - а у меня нет оснований ему не верить - и три четверти моей команды были готовы поддержать этого негодяя и предателя, то для него настал момент заявить о себе. Теперь все зависело от правильности моего суждения об этом человеке. Если черная повязка на лбу действительно скрывала - как то утверждал Хед - рану, полученную в бою с турками, то мне конец.

Сын, сейчас я совершенно уверен, что Ричард Хед никогда в своей жизни не скрещивал мечей ни с одним турком. Он даже не осмелился принять вызов престарелого английского джентльмена, которому холодным апрельским утром требуются две теплые рубашки, чтобы удержать съежившееся тело от лихорадочной дрожи.

Потому что...

Потому что Ричард Хед помедлил, переминаясь с ноги на ногу, а потом забормотал:

- Но это подарок отца.

Первым засмеялся Сэм Кинг. За ним мистер Барвик. Затем его преподобие мистер Джоунз, мужчина нервный, который смеется ослиным смехом, да и то нечасто. Смех распространялся, как пожар в сухом лесу. Напряжение тяжелой сцены таяло, как струйки тумана с заиндевелых палуб под лучами восходящего солнца.

Я не засмеялся. Я даже не улыбнулся.

- За борт, мистер Хед. Либо вы, либо нож вашего отца. Мне все равно.

Ричард Хед закрыл глаза. Я заметил, как на его грязной шее дергается нерв. Его дружки замерли.

И тут с гримасой трусливого повиновения негодяй размахнулся и швырнул нож за борт. Он дугой сверкнул в солнечных лучах и упал в воду. Тишина стояла такая, что я услышал едва различимый всплеск.

- Благодарю вас, - сказал я.

Несколько матросов захлопали в ладоши и затопали ногами. Совершенно опозоренный Хед низко опустил голову и отвернулся. Но самое главное было еще впереди.

Наш корабельный кок Симон Тавернер, толстый коротышка с хитрыми глазками, первый заговорил об этом. Он неуклюже вышел вперед.

- Адмирал, - сказал он, - вы забыли одну вещь.

- Попридержи язык, - рявкнул капитан Кинг, к которому вернулась уверенность.

Сдерживая Сэма, я положил ему на плечо руку:

- Давайте послушаем новости камбуза. Нам еще потребуются соленая говядина и свинина мистера Тавернера. А также сушеный горох и бобы, не говоря уже о заплесневелых галетах. У нас впереди еще тысяча восемьсот миль океана. Преодолеем мы их или нет, во многом зависит от сытости наших желудков.

Кок откашлялся.

- Сэр Уолтер, я за вас. Не бунтовщик. Никогда им не был. Но если я вернусь в Англию, меня ждет виселица.

- Это почему же? - спросил я.

- Убийство, сэр.

- Тогда все справедливо, мистер Тавернер.

Тавернер сплюнул.

- Я убил хозяина харчевни, только и всего.

- Тухлым супом?

- Нет, сэр. Он отказался выдать мое жалованье. Началась драка. Я не хотел убивать этого старого мозгляка. Просто ударил его черпаком. Откуда мне было знать, что у него слабое сердце?

Я покачал головой:

- Печальный случай, мистер Тавернер. И хотя я теперь вижу, почему вы согласились плыть с нами, могу только указать вам на вашу недальновидность. Следовало знать, что в конце концов мы вернемся. Будем считать, что вы просто отложили свое свидание с виселицей на более поздний срок.

Тавернер продолжал гнуть свое. Взгляд его выражал искреннее отчаяние.

- Я надеялся на помилование, сэр. Инея один. Клянусь богом. Нас много таких, которые подписали договор, потому что вы обещали королю, что привезете золото, а если будет золото, то король, думали мы, будет доволен и простит нам прошлые прегрешения. А теперь вы везете нас в Англию, а у нас нет и позолоченной пуговицы, чтобы купить королевское помилование. Честно скажу, адмирал, если бы мы сделали стоянку на Ньюфаундленде, я бы не пошел в пираты. Но я бы убежал, сэр, клянусь богом, убежал.

- Дезертирство, - прорычал Сэм Кинг. - Он хвастается тем, что стал бы дезертиром.

Я поднял руку. Искренность Тавернера тронула меня. Как бы я ни презирал его аргументы, они все же вызывали во мне достаточно сочувствия, чтобы послушать и других.

- Кого еще ждет виселица по возвращении в Англию? - спросил я.

Более дюжины матросов вышли вперед, потупив взор и неловко шаркая ногами. Я выслушал каждого. По большей части их преступления были незначительными. Я не склонен прощать никакие преступления, Кэрью. Но беру на себя смелость усомниться в разумности той суровости, которой отмечены некоторые английские законы. Следует ли лишать жизни того, кто стянул пять шиллингов? Украл трех коров? Сжег стог соседского сена? По мнению многих сильных мира сего - следует, поскольку, дескать, закон есть закон и его нарушение оставляет дыру в ткани общества. А я скажу, что общество, требующее смертной казни для столь мелких мух, есть просто-напросто паучья сеть. Наказывать их стоит, но не смертью же. И недаром вельможные пауки ходят по ней совершенно спокойно, хотя виновны в гораздо более серьезных прегрешениях. Я собственными глазами видел, как власть имущие ради личной выгоды делали с законом все, что хотели.

- Послушайте, - сказал я. - Я предлагаю вернуться в Англию тем же путем, каким мы плыли сюда. Нашей первой стоянкой будет Кинсейл в Ирландии. Те из вас, у кого есть причины ожидать виселицы, будут по прибытии туда свободны. Понятно? Я требую от вас верности только до Ирландии. Вы согласны?

Они согласились. Думаю, с благодарностью.

И плавание продолжается. Под тусклым небом, в крутом бейдевинде, корабль зарос грязью, вода в бочках быстро протухает. Хлеб заплесневел и зачерствел. Кости мои скрипят от холода. Меня покинули последние надежды. Оставив за собой Ньюфаундленд, мы изготовились переплыть Атлантику. Команда выполняет работу словно в забытьи. Я обещал сохранить их головы, но кто поможет мне сохранить свою? Мы плывем на восток, луна из-за облаков посмеивается над нами. С бунтом, кажется, покончено. Хед ковыряет в грязных зубах грязными ногтями. Сегодня ночью я могу спокойно размышлять только о своей смерти.

21 апреля

Туман. Вот уже два дня корабль окутан серой вязкой пеленой. Судя по всему, мы прошли около шестисот миль на восток по Атлантике.

Между моей "Судьбой" и той судьбой, что ожидает меня в конце долгого пути домой, еще по крайней мере тысяча двести миль океана. А вообще-то я рад этому мерзкому туману. Готов плыть в нем хоть вечность.

Ветер стих на шестой день после Ньюфаундленда. Гольфстрим несет нас тихо и печально вместе с водорослями, "Судьба" сейчас ничем не отличается от обычной щепки во власти течений. Туман во всем и повсюду. Вверху, внизу, впереди, за кормой, слева и справа. Обвисшие паруса, кажется, сделаны из тумана, впрочем, и серое море тоже. Такое однообразное унылое смешение стихий сродни моему настроению. Если я сейчас выйду на полуют и встану над каютой мистера Барвика, то носовую часть моего корабля я не увижу. Туман поглотил ее, избавил меня от необходимости даже думать о ней. В то же время я заметил, что туман на море увеличивает все предметы. Канаты стали толстыми как змеи, водяные капли, срывающиеся с них, кажутся мне крупными глобулами яда. Сучки и щербины под ногами на палубе вырастают до размеров головешек из потухшего костра.

Если самые отъявленные негодяи из моей команды серьезно намеревались довести до конца свои предательские планы, то в последние двое суток они должны были проявить себя. Слепой, послушно бредущий в полусне сквозь сумрачные непроницаемые атлантические туманы корабль мог стать легкой добычей злодеев. В любую из этих ночей они могли перерезать мне горло, хотя это и стоило бы им нескольких собственных глоток, ибо Сэм Кинг теперь дежурит у моей каюты. Если бы почему-то они хотели избежать убийства, то могли бы отправить меня дрейфовать в лодке с немногими оставшимися джентльменами за компанию. Ни того, ни другого они не сделали, и опасения отпали, испарились. Выступив против них в Открытую, я показал им, что их Ричард Хед - жалкий трус, один из тех, кто смел за спинами других, но встретив достойного противника, бежит прочь, как перепуганная крыса. Я стреляный воробей, достаточно повоевал с ричардами хедами этого печального мира.

Мое обещание отпустить всех нарушителей закона в Кинсейле успокоило большинство из них. Они, я думаю, поняли, что я обещал им спасти их головы, если они помогут мне рискнуть моей собственной. Это честная сделка. Заключенная в ней ирония доставляет мне мрачную радость.

22 апреля

Начну с того, что вчера я уснул, уронив голову на эти страницы.

Индеец кричал.

Я проснулся. Меня разбудил его крик. Индеец кричал не переставая. Ужасным криком. Никогда не слышал ничего подобного.

Я вскочил, опрокинув кресло. Подбежал к двери каюты. Дверь была заперта снаружи!

В каюте я всегда держу топор. В рундучке под койкой. Вытащив рундучок, я схватил топор. И в одну минуту взломал дверь.

Снаружи в неестественной позе лежал Сэм Кинг. Моей первой мыслью было, что он мертв. Нет, он был жив. Но без сознания. Лежал в луже собственной крови.

День уже занялся, но туман скрадывал видимость. Я на ощупь пошел в направлении, откуда несся крик. По мокрой палубе. Поскользнувшись, я упал с трапа.

Неожиданно все стихло. Призрачная тишина. На мгновение, ошеломленный падением, я решил, что все еще сплю. В тумане раздался сухой треск пистолетного выстрела. А за ним, пронзая мой череп, разнесся этот невероятный, леденящий душу крик. Легкие человека не способны исторгнуть такой вопль. Но это был и не рев раненого зверя. Я знал, кто кричит. Думаю, что знал и почему.

Они повесили индейца на правом ноке рея. "Они" - это Ричард Хед и полудюжина его дружков. Хед с пистолетом в руке командовал мерзавцами. Командовал? Жуткий содом, открывшийся моему взору, едва ли заслуживает этого слова. Это была анархия убийства. Ад кромешный.

Сообщники Хеда, зажав уши, метались по палубе. Им удалось связать индейца, накинуть ему петлю на шею и приладить веревку к рее. Там, наверху, он и висел, едва различимый в тумане. Но негодяи недооценили его силу. Он сумел вырвать одну руку и уцепился ею за веревку над головой. Теперь он крутился в воздухе и кричал. Промашка их заключалась в том, что они не заткнули ему рот кляпом.

Индеец рассказывал мне об этом крике. Крик Золотого Человека - так он называл его. Он приписывал ему какую-то демоническую силу. Говорил, что он сводит людей с ума. Я ему не поверил.

Верю ли я ему сейчас? Это неважно. Я знаю только то, что видел своими глазами. Что видел, что слышал, чему был свидетелем.

Негодяи носились по палубе: лица искажены, глаза выпучены. Так выглядят люди на дыбе. И пыткой для них был крик индейца. Пока он кричал, они не могли оторвать рук от ушей. Но как только он замолкал, чтобы набрать в легкие воздуха, они бросались к нему, карабкались по вантам и старались дотянуться до его ног, чтобы дернуть вниз и удавить. Каждый новый крик отгонял их прочь, срывал со снастей (так порыв свежего ветра сбивает с дерева гнилые яблоки), заставлял вертеться по палубе: ни дать ни взять дервиши или больные в припадке падучей.

Сам Хед приложил что-то к уху, пытаясь защититься от крика индейца. Я узнал эту вещь. Он прижимал к уху колпак индейца, смешную коническую шапку, связанную из серых волокон дерева кабуйя. Свободной рукой Хед стрелял из кремневого пистолета или подбадривал своих прихвостней. Но теперь он уже целился прямо в него.

Я не сразу разобрался в происходящем. И все же на распутывание сложностей я потратил немного времени. Зажав топор в руке, раздавая удары налево и направо, я бросился к мачте и проворно взобрался до бойфута. Упираясь в железный обруч, я со всей силой ударил топором по рее, на которой висел индеец. Рея треснула, сломалась, и индеец рухнул на палубу. Ослепленный гневом, я действовал инстинктивно и быстро. Оглядываясь назад, вижу, что все делал правильно. Если бы я попытался перерубить веревку, то мог бы ранить индейца. А для осторожности времени не было. Кроме того, поскольку бойфут служил хорошей опорой для тела, я мог вложить в удар весь мой вес и всю мою силу. Конечно, был риск, что индеец при падении разобьется насмерть. Но он не разбился. Он кубарем катился по палубе. Потом по-кошачьи присел на корточки, отряхнулся и прыжком встал на ноги. Индеец одна рука его все еще привязана к телу, на шее болтается веревка с обломком реи - поднял вверх правую руку и что-то пронзительно крикнул, Что он выкрикнул, я не знаю - должно быть, что-то на своем родном языке. Но что он хочет, я знал и без слов. Я бросил ему топор. Он на лету поймал его.

Все дальнейшее было кровавым кошмаром. Молю бога, чтобы забыть его, но, думаю, не смогу никогда. Опишу кратко. Подробности слишком ужасны.

Индеец перестал кричать и молча бросился на врагов. Рубил и резал. Некоторые пытались отбиваться. Напрасные усилия. Он разил топором, как ангел господень. Неуязвимый, он надвигался неумолимо. Его противники повергались во прах.

Я спрыгнул на палубу, вытащил меч из ножен и встал с ним рядом. Хед выстрелил в нас из пистолета. В тумане промахнулся. Заряды у него кончились, он отшвырнул пистолет и схватил багор. Стал ждать меня. Я не замедлил появиться.

Помню пронзительный вой боцманского свистка. Затем горн мистера Барвика пропел сигнал "К бою!". Ко времени появления на палубе наших солдат бой закончился.

Я убил только двоих. Одним из них был Хед. Заплатка слетела у него со лба. Под ней оказался прыщик.

Индеец позаботился о пяти других негодяях. Пяти ли? Возможно. Кто знает?

Красным пятном висит в небе солнце. В адском тумане появились разрывы и проблески. Корабль почти не движется. Облегчение нам может принести только ветер. А ветра нет. Корабль застыл, словно прикованный грузом злого рока. Морская вода - словно черное молоко. Если бы в этой безбрежности волы и тумана увидеть хоть одну птицу! Птиц нет. Нет даже птиц-боцманов, которые спят на воде. Так далеко на север они, видимо, не залетают. Водяные змеи с желтыми и черными кольцами - единственные живые свидетели нашего вынужденного дрейфа; они большими кругами плавают вокруг моей "Судьбы". Чего они ждут? Будь я суеверным человеком, я бы наверняка подумал, что их круги и извивы подчиняются волшебной палочке колдуна, который опутал нас волшебной паутиной, и мы обречены оставаться недвижимыми.

Но я не верю в судьбу, в дурные звезды или предзнаменования. Все это выдумки.

Я жду, когда поднимется солнце и задует ветер.

Быть откровенным - большая роскошь.

Сначала несколько голых фактов. Тех, что застряли у меня в глотке.

Я ошибся в своем суждении о Ричарде Хеде. Очень жестоко ошибся. Я унизил его в глазах сообщников. Должен был предвидеть, что такой человек будет искать случая отомстить.

Его банда сумела одолеть Сэма Кинга у дверей моей каюты. Они решили, что убили его, но мой верный друг, теряя сознание, исхитрился запереть мою каюту снаружи и выбросить ключи в море. Это я узнал от самого Сэма несмотря на раны и пробитый череп, есть надежда (да хранит его Всевышний!), что он поправится.

Чтобы сломать дверь каюты, Хед, должно быть, послал за бревном. Если так, то он непростительно промедлил. Поскольку в этот момент - разумеется, еще до того, как кто-либо из бунтовщиков успел спуститься с юта - из своей (бывшей Уота) каюты появился индеец, и все переменилось.

Почему? Каким образом?

Я могу полагаться только на рассказ Гуаякунды. Его версия выглядит по меньшей мере странной. И все же я ему верю.

Хед по какой-то причине испугался. Этот подонок говорил немного по-испански и когда, наставив пистолет на индейца, начал что-то с беспокойством объяснять своим сообщникам, индеец слышал, как он без конца повторял одно слово: "колдун".

- Он считал тебя колдуном? - спросил я. - Почему?

Индеец пожал плечами.

- Не знаю. Может, он сошел с ума. Может, слышал разговоры в Сан-Томе.

- Какие разговоры?

- Разговоры рабынь.

- Они называли тебя колдуном? Индеец кивнул.

- Это ничего не значит, - сказал он. - Они называли меня так, потому что они не понимали.

Я не стал спрашивать у него, чего не понимали эти суеверные женщины. Меня больше интересовало, почему Хед неожиданно изменил свои планы и вместо меня решил убить Гуаякунду. Я спросил индейца и получил ошарашивающий ответ:

- Человек с заплаткой уже пытался повесить меня.

- В испанском форте?

- Да. Их было двое. Они держали лошадь. Он был одним из них.

- Так... значит, Хед уже пытался тебя однажды повесить, - сказал я. Впрочем, из этого не следует, что он должен был повторить попытку...

- Он был уверен, что я колдун, - пояснил индеец. - Он думал, что у меня есть особая сила. Наверное, он хотел проверить, можно ли меня вообще убить. Или думал, что моя смерть лишит силы тебя.

- Но это нелепо!

Индеец улыбнулся.

- Когда белые люди впервые пришли в мою страну, индейцы решили, что это боги. Может быть, теперь страх действует в обратном направлении.

Дикая мысль. Я отверг ее.

- Я думаю, Хед сошел с ума, - сказал я.

- Да, - ответил индеец.

Я продолжал расспрашивать его. Меня снедало желание узнать все подробности случившегося до моего появления, до того, как я увидел ту жуткую сцену. Как удалось Хеду с сообщниками заставить его спуститься с юта? "Приставив пистолет к виску", - сказал индеец. Как им удалось связать его и вздернуть на рее - ведь я сам видел, какой громадной силой он обладает? "Опять-таки с помощью пистолета", - сказал индеец. Его ответы звучали вполне убедительно. Все было разумно и объяснимо, кроме пантомимы повешения. И вот мы дошли до крика.

- Никогда не слышал ничего подобного, - сказал я. - Ты уже говорил мне о своем крике. Ты сказал, что он сводит людей с ума, гонит их убивать. Что это крик Золотого Человека.

Взгляд индейца оставался непроницаемым.

- Я сказал Гуоттаролу правду.

- Что означает этот крик? - спросил я. - Золотой Человек - это ты?

Лицо индейца передернула страдальческая гримаса. Он закрыл глаза рукой, словно боялся, что я его ударю.

- Нет! - крикнул он. - Нет!! Нет!!

Мне стало стыдно. Я понимал, что не имею права задавать ему такие вопросы. Что вторгаюсь на чужую территорию. Но остановиться не мог. Не праздное любопытство руководило мной. Потребность узнать и понять.

- Значит, Золотой Человек - твой бог? - спросил я. - И в тебе говорит голос твоего бога? В этом значение крика? Он голос бога чибчей?

Индеец медленно отнял руку от лица.

- Я не знаю, - сказал он.

В его глазах стояли слезы. Человек, который еще вчера разил своих врагов и рвал их на части, плакал передо мной безутешно, как малый ребенок.

Я не мог продолжать беседу. Жалость и смущение овладели мной. Никогда еще я не видел индейца таким подавленным. Мне пришло в голову, что он пусть по-своему, примитивно - не меньше меня ранен вчерашним событием. Речь, конечно, идет о внутренних ранах, ранах сердца и души, что могут быть столь же страшными, как разбитый череп Сэма Кинга.

И все же индеец заговорил:

- Я сказал Гуоттаролу правду, - произнес он, всхлипывая. - Я сказал ему, что знаю и чего не знаю. - Он взял себя в руки. Посмотрел мне в лицо невидящими от слез глазами. - Но это еще не вся правда, которую я знаю. Есть еще та, которую не знаю. Мы поговорим об этом. Может быть, завтра?

Тон его был одновременно уверенным и просительным. Словно он предлагал отсрочку ради нашего общего блага. Я не понял его, но согласился. Кивнул. Он повернулся и ушел.

27 апреля

В полночь - неужели это было всего час назад? -я почувствовал первые слабые дуновения легкого ветерка. Теперь ветер уже надул наши паруса. Туман рассеялся. Под темным, усыпанным звездами небом моя "Судьба" плывет на восток.

Я многое узнал в последние шестьдесят минут. Это время я провел с индейцем, мы доверительно беседовали на юте. Никто не мешал нашему разговору.

Индеец начал так:

- В нашу первую встречу ты спросил меня, кто я такой. Я сказал тебе, что был слугой испанского губернатора. Это правда. Позднее я сказал тебе, что убил его. Это тоже правда. Но я сказал тебе не все. Тогда было не время. Я сказал тебе лишь то, что знал, но есть и другое. Я не сказал тебе то, чего не знаю.

Он замолчал. Я не прерывал его молчания. Мне было ясно, что говорит он искренне, тщательно подбирая слова. Я хотел дать ему выговориться. По его виду я понял, что он долго вынашивал свою правду, нашел ее и решил поделиться с другим человеком. Молчание - важная часть такого рассказа. Только мелкие реки журчат не умолкая.

- Я не знаю, кто я такой, - продолжал индеец. - Я знаю мое имя и место, где я родился. Кристобаль Гуаякунда. Из долины Согамосо. Из народа чибча. Это я знаю, и это я сказал тебе. Но что это значит, я не знаю.

После этого, заранее обдуманного вступления он одним духом рассказал всю свою историю.

- Гуоттарол, правда в том, что я ничто. Инки покорили мой народ за сто лет до прихода белых людей. Они сожгли наши дома и забрали наши земли. Я сказал, что мы гордый народ. Наша гордость - это гордость мертвецов. Мы призраки, тени, мы то, что из нас сделали наши враги. Да что говорить, даже название нашего племени - чибча - не настоящее. Кажется, нас зовут муиска, но никто не знает наверняка. Чибча нас называли другие - потому что нашего главного бога мы называли Чибчачум. Подумай! Нас стерли с лица земли как людей, нас знают только по издевательскому прозвищу нашего бога? Мы перестали существовать. Мы стали тенями. Потом пришел Кортес с белыми людьми на белых лошадях. Он поработил наших поработителей. Мы стали прахом праха, который топтали его конкистадоры. Тени теней, призраки призраков, забытый народ, привидения из снов других народов! Может быть, скажешь, что человек может восстать из такого пепла? У каждого человека есть свое пламя в костре его семьи. Я однажды хвастался перед тобой моими Золотыми Отцами... То была похвальба человека, который называет своих предков "золотыми", потому что не знает их во плоти. О, из этого много еще чего следует! Из этих бесконечных пустых разговоров о золоте и золотых... Но я еще скажу об этом позже. Этому научил меня ты. И прежде всего - пониманию, что такое золото.

Повернувшись ко мне, он широко развел руки, словно прося о помощи.

- Ты понимаешь, что я - ничто? Даже мое имя - ничто! Кристобаль Гуаякунда. Это имя мне дали испанцы. Их священники облили меня водой. Вода не оставляет следов. Что я вижу, когда смотрю в зеркало? Только то, что они называют "Кристобаль", а ты называешь "индеец". Я часто слышал, как ты произносишь это слово, когда кричишь на своего мальчика с петушиным пером на шляпе. Этот "Кристобаль", этот "индеец" - я не знаю его! Кто он такой? Он ненастоящий человек, он тень, отбрасываемая его хозяевами!

Меня глубоко потрясли его слова. Признаюсь, что они меня и удивили. И не умом, очевидным в его самооценке, - я всегда считал его неглупым человеком, несмотря на дикарскую внешность, - а силой и выразительностью речи.

Я обратился к нему как можно более дружески.

- Послушай, - сказал я. - Человеку нужны корни. Знание истоков придает ему силы. Но человек не дерево. Мы можем делать себя сами. Ты думаешь, я родился таким, какой я сейчас? Командиром других? Великим предводителем? Я не принц. Мои отец и мать...

- Я думал, ты бог, - сказал индеец.

Меня затрясло от кашля. Казалось, мое истерзанное лихорадкой бренное тело восстает против такой чудовищной нелепости.

- Бог? - каркнул я. - Посмотри, видишь кровь у меня на ладони? Это кровь из моих легких, сгнивших за годы, проведенные в тюрьме, в которую меня посадили за преступление, коего я никогда не совершал. Ты назвал себя призраком? Так вот, я даже не призрак! Король приговорил меня к смерти. Все эти годы в Тауэре - в любой день, когда бы король ни пожелал избавиться от меня, я мог быть казнен. Бог? Друг мой, я мертвец!

Я ударил ребром ладони себе по шее. Индеец проворно схватил меня за запястье.

- Он отрубит тебе голову?

- Возможно.

- Потому что ты не привез золота?

- Это одна из причин.

- А другая - убийство Паломеке?

Я пожал плечами.

- Я дал слово, что не пролью ни капли испанской крови. Невыполнимое условие. Я принял его. Приму и последствия.

Индеец не отпускал моей руки. Он сжал ее еще сильнее. В свете луны глаза его блестели безумным блеском.

- Но Паломеке убил я! Я скажу об этом твоему королю!

- Спасибо, - сказал я. - Не сомневаюсь, Его Величество с превеликим удовольствием казнит тебя. Мертвец и привидение рука об руку вступают в свои владения. Но, боюсь, едва ли это необходимо. Я уверен, ты помнишь, что, даже если не считать твоего хозяина, мои солдаты убили в Сан-Томе нескольких испанцев. Ну, конечно, я знаю, сейчас ты снова начнешь убеждать меня, что это твой крик заставил моего сына ринуться в атаку, и все такое. Услышав твой крик собственными ушами, я готов поверить в это. Но для человека, который говорит, что он ничто, ты берешь на себя слишком много! Прах праха? С каких это пор прах возымел такую неограниченную власть над жизнью и смертью?

Отпустив мою руку, он отвернулся и уставился на море, Я понимал, что он избегает смотреть мне в глаза. Я также понимал, что за этим нет никакой неискренности. Когда человек говорит с таким внутренним напряжением, ему надо сосредоточиться.

- Слушай внимательно, Гуоттарол. Я - прах. Я - ничто. Но мой прах из золотой пыли. И мое ничто - для тебя все. Когда инки уничтожили мой народ, они завладели его снами. Наши земли, бедные и скудные, лежали высоко в холодных горах. Мы строили простые дома - деревянные стены да крыша из плетеной травы ичу. Я говорил тебе, что чибча - гордый народ. Это правда. Но их гордость - это гордость людей, которые свой жалкий хлеб добывают неимоверными трудами. Чтобы как-то прокормить себя, мы возделывали наши скудные земли обугленными в огне палками и каменными топорами. Немного кукурузы, несколько картофелин, горсть киноа. Разве этим прокормишься? К тому же сильные ветры и редкие дожди. Так почему мы жили в горах? Ответить на этот вопрос - значит объяснить, почему пришли инки. Ведь если наши земли так бедны, то кому они вообще могли понадобиться? Я отвечу. Было две причины. Первая - вещь вполне реальная и даже съедобная! Да, лист, пища богов... Только богам ведомо почему, но кока единственное, что мы имели в изобилии. Она растет сама по себе вокруг наших пяти священных озер. Ее особенно много около озера Гуатавита. Одни говорят, что нас благословил ею бог-солнце. Другие - что первые семена посадил Бочика. Ты слышал о Бочике? Ацтеки и тольтеки зовут его Кетцалькоатль. Очень могущественный бог, С таким же белым лицом, как у тебя!

Индеец бросил на меня быстрый умоляющий взгляд, будто сказанное им проясняло что-то важное. Не встретив понимания, он мрачно ухмыльнулся. Снова вперил взор в морскую даль. Речь его потекла еще стремительнее.

- Ты знаешь силу листа. Но ты знаешь не все. Ты уже знаешь, что он придает силу и выносливость. Это правда. Он сделал чибча сильными, эта пища богов превратила бедное горное племя в могучий народ. Но ты, Гуоттарол, еще не распробовал листа! В нем таятся бессмертные миры.

Он вдруг замотал головой, как бы стряхивая нотки экстаза, искажавшие его голос.

- Я уже говорю, как инка! - закричал он. - Ты заметил, что я заговорил чужим голосом? В это верили они, поэтому и пришли со своими армиями уничтожить нас. Чибча не "верили". Чибча знали. Наши враги хотели завладеть этим знанием. Но у них ничего не получилось. Они убивали мужчин, насиловали женщин, сжигали наши жилища. Они набивали животы листом, пока их мозги не превращались в дерьмо, которое лилось из них рекой. Тогда их вожди начали пытать наших жрецов, думая, что мы скрываем от них какую-то тайну. Жрецы не знали никакой тайны. Ее не было.

- Я не понимаю, - признался я. - Ты хочешь сказать, что чудодейственные свойства, которые ты приписываешь листу коки, доступны только чибча?

- Может быть. Я не знаю.

- Но почему? Только потому, что твой народ ел его много лет подряд? Из поколения в поколение? Потому что в нем был источник вашей жизненной силы?

- Возможно. Но некоторые жрецы объясняли это тем, что бог-солнце даровал его нам прежде других.

- И этот кустарник больше нигде не растет? Индеец колебался. Потом пробормотал:

- Нет. Растет. Он был и у инков, хотя не в таком изобилии. И уж, конечно, наш лист считался самым сильным.

Я покачал головой, поскольку так пока и не понял важности того, что мне сообщалось.

- Ты хочешь сказать, что ваши враги не ценили того, чем уже обладали? Что они поработили твое племя только потому, что у вас имелся более сильный вид этого растения? Какая-то нелепость!

- Это случилось очень давно, - начал индеец. - То, что я рассказываю тебе, знаю не по собственному опыту. Мне пришлось выслушать много сказок, легенд и историй, придуманных стариками, чтобы я мог объяснить, что их собственные деды думали обо всем этом, когда были молодыми. Кто знает, что такое правда? Когда-то я думал, что знаю. Теперь я говорю только одно: люди живут грезами. Инки вообразили, что мы боги. Они грезили нами. Но потом убедились, что мы только люди.

Я спросил:

- А о чем грезили чибча?

Индеец вздохнул.

- Хуже нашей грезы не придумаешь. Мы возомнили себя богами. Гордый народ, вознесшийся над другими. Буду честным до конца. Может быть, боги позволили нашим врагам уничтожить нас именно за эту немыслимую гордыню.

Я любовался совершенной яркостью звезд. Их было так много, что кое-где скопления слепящих точек разгоняли мрак небосвода.

Я тихо сказал:

- Вторая причина?

Он не ответил.

- Ты говорил о двух причинах, которые привели к уничтожению твоего народа инками. Первая, сказал ты, вещь вполне реальная...

- Лист существует.

- Не спорю. Сам ел чертово зелье!

- Гуоттарол не должен так говорить. Лист не чертово зелье. Он священный.

- Это твое мнение. И я его не собираюсь оспаривать, хотя мне показалось, что ты сам на распутье.

Индеец нахмурился.

- Как это - на распутье?

- Это такое выражение. Неужели ты никогда не слышал его от своих испанских хозяев? Оно означает, что ты еще не выбрал пути, сомневаешься, колеблешься. Это ведь и в самом деле так. То ты говоришь о пище богов, то утверждаешь, что инки...

- Инки хотели не только коку. Они хотели то, что, по их представлению, кока давала нам.

- Божественную силу? Мудрость? Но ведь ты сказал, что это греза. Безумный сон!

- Это их греза! - сказал индеец. - Я знаю, что это их сон. Наших снов я не знаю. И это я стараюсь объяснить. Я могу говорить с каким-то знанием о чужих грезах. Именно грезы других людей превратили меня в ничто. А что до грез чибча - я их не знаю! Они исчезли, улетучились, как ветер в Андах. Я не на распутье. У меня вообще нет пути! Сон и явь для меня одно и то же. И то и другое означают забвение. Теперь ты понимаешь меня? Я не грежу, я существую в чужих грезах. Испанцы во сне видели отцов моих отцов. Инкам пригрезились мои более далекие предки. А кому приснился я? Разве Гуоттарол не знает?

Я схватился за поручень, но его прохлада не принесла мне облегчения. Яркие звезды, казалось, закружились в небе. Мне подумалось, что вот сейчас они падут на землю и уничтожат меня. Никогда раньше не видел я звезд в такой опасной близости от себя. Мир... Вселенная смысла... Мне показалось, что он может лопнуть, порваться по швам, разлететься на бессмысленные куски. И мое впечатление было верным. Мир разлетался в куски. Мой мир.

Клянусь господом богом, что какой-то своей частью я знал, предчувствовал худшее, смутно понимал, что индеец собирается сказать мне правду, которая превратит мою жизнь в безумие. Я мог бы уйти, закрыть уши, приказать ему замолчать. Нет. Я не сделал ничего подобного. Но почему же, боже праведный? Сила духа? Нет, сын, нет. Совсем наоборот. Дух мой был сломлен. Я знал, что он собирался сказать мне. Не слова, конечно. Но суть. Он сказал мне лишь то, что, уверен, я должен был в конце концов узнать.

- Я приснился тебе, Гуоттарол. Инки, как и ты, тоже грезили о золоте. Вот и вторая причина. Золото, золото, золото! Они думали, что мы сделаны из золота, что золото течет в наших реках. Как и ты, они видели в своих снах Золотого Человека!

Признаюсь, на мгновение он показался мне дьяволом. Как иначе он мог узнать о моем сне? О том ужасном видении? Я так сжал холодный поручень, что пальцы хрустнули. Да будут благословенны малые знаки нашей бренности! Этот хруст привел меня в чувство. Когда индеец продолжил рассказ, я с облегчением отметил, про себя, что о сне он говорил метафорически.

- Золотой Человек. Таков был титул нашего короля. Зипы. Не правда ли, сон обретает великолепие? Для инков он был, без сомнения, наваждением. Подобно ацтекам и испанцам, они были неизлечимо больны золотой лихорадкой. Я уже говорил тебе об озере Гуатавита - нашем святилище. Во время коронации Зипу несли туда на деревянных носилках. Люди пятились перед ним, подметая дорогу, по которой его должны были пронести... Рассвет. Вокруг поднимаются горы. Первый луч солнца окрасил гладь озера. Жрецы снимают с короля одежды. Они обмазывают его обычной смолой. Потом настает черед других жрецов. В одной руке они держат деревянные трубки. В другой - сосуды с золотой пылью. Жрецы дуют на золотую пыль из трубок. Пыль прилипает к смоле. Они дуют до тех пор, пока король не покрывается золотом с головы до ног. Преображение! Теперь король стал живым воплощением бога-солнца. Жрецы снова поднимают на плечи носилки с позолоченным королем и входят в воду. Золотой Человек! Чибча, облепившие берега, приветствуют своего Зипу. У каждого в руках жертвоприношение из золота. Жрецы преклоняют колени. Носилки плывут по воде. Как только солнце зажигает озеро Гуатавита золотым огнем. Золотой Человек встает, раскидывает в стороны свои позолоченные руки и ныряет... Глубоко, глубже, еще глубже. Много минут должен он оставаться под водой. Пока не смоет все золото. Вода в озере ледяная, но король выдержит холод. Он знает, если на его теле останется хоть одна золотая пылинка, жрецы скажут, что бог-солнце отверг его. И тогда - смерть. Говорят, ни один Золотой Человек не заслужил такой кары. У нас, горцев, широкая грудная клетка и большие легкие, мы можем довольствоваться разреженным воздухом. Наконец король выходит из озера. На нем ни следа золота. Жрецы кланяются ему до земли. Народ бежит навстречу. В озеро летят золотые безделушки. Золотой дождь. Слава Гуатавиты. Воды его сверкают и блещут. Настоящее зеркало бога-солнца. Озеро из чистого золота. Да здравствует Зипа! Да живет вечно! Могучий крик разносится с горных вершин и берегов озера. Бога-Солнца, короля чибча несут, ликуя, в его дворец. Он золотой! Золотой Человек!

Голос индейца дрожал от возбуждения, казалось, он видит то, что рассказывает, и все происходит сейчас перед его и моим взором. Неожиданно он умолк. Показал рукой на лунную дорожку в море.

- Вот она, правда.

- Я не понимаю.

- Что ты видишь на воде? Отражение лунного света. Что такое лунный свет? У луны нет собственного света. Ее лицо освещается солнцем. Так меня учили испанские священники.

- Ты хорошо усвоил урок, - сказал я. - Все это верно, по при чем тут твой Золотой Человек?

- Они похожи, - сказал индеец, переходя на шепот. - Инки, а позднее испанцы двигались в темноте. Они подобны луне. У них не было собственного света. Они пришли, как воры, украсть свет бога-солнца, золото чибча, славу нашего Золотого Человека.

Он повернулся. Посмотрел мне в глаза.

- В землях, когда-то принадлежавших моему народу, золотых приисков нет.

- Но ты сам говорил о золотой пыли...

- Если она и была, то ее покупали. Если у нас были золотые фигурки, то нам их кто-то продавал. Возможно, что чибча иногда обменивали коку на золото. Возможно, но маловероятно. Кока для нас священна. Золото же - прах. Золото не живет.

- Если у вас были фигурки, значит, твой рассказ о Золотом Человеке...

- Ты прав. Рассказ. Сказка. Сказка, рассказанная инками. Рассказанная ими ацтекатлям - народу, который ты называешь ацтеками. А теми рассказанная испанцам. И так далее, и так далее.

- Но что-то ведь было...

- Тебе необходимо верить в это?

- Разве луна придумала солнечный свет? - спросил я, цепляясь за образ, которым он воспользовался, чтобы описать путь своей странной истории во времени. - Не хочешь ли ты сказать, что солнца нет?

Индеец покачал головой.

- Бог-солнце выше издевательств. Он смеется над нами. Я говорю тебе все, что знаю, и все, чего не знаю. Я не знаю, почему нашим врагам пригрезился Золотой Человек. Может быть, Зипу покрывали золотой пылью, купленной у других племен. Может быть, то, что наши священники выдували из своих трубок на его тело, было просто семенами какого-то дерева. Может быть, торговцы других племен наблюдали сцену коронации издалека и решили, что у нас много золота, а потом эта весть разнеслась по свету. Может быть, все это придумали торговцы, объевшиеся нашей кокой. Может быть, вообще ничего не было...

- Ничего? Что-то должно было быть, дружище!

Индеец мрачно усмехнулся.

- Потому что так считает Гуоттарол?

- Потому что Кортес нашел золото!

- Конечно. Но в империи ацтекатлеп, в империи инков.

- Значит, золото должно быть и о других местах.

- Согласен. Но это неважно. Я говорю тебе то, что знаю. В горах моего народа золота нет. Ни крупинки, ни песчинки, ни пылинки. Нет и не было. И никогда не будет. Так решил бог-солнце. Никакого Эльдорадо.

- Я приехал искать не Эльдорадо. Я знал эту историю. И считал ее выдумкой. Но у меня были факты. Я привез из Гвианы образцы пород. В них было золото. Будь ты проклят вместе со своим Золотым Человеком! Где испанские прииски на Ориноко? Один был рядом с Сан-Томе, так? А другой - на горе Иконури?

Индеец медленно покачал головой.

- Я ничего о них не знаю.

- Ты лжешь. Кеймис привез с собой два слитка.

- Эти слитки испанцы купили.

- Кенмис привез и документы. Из дома твоего поганого хозяина Паломеке. В тех бумагах говорилось о добыче золота на берегах реки Карони.

- Уверяю тебя, - сказал индеец. - Паломеке не нашел ничего. Его люди искали в тех местах, которые ты назвал. И во многих других. Время от времени появлялся очередной пьяница, который вылезал из джунглей, чтобы сказать дону Паломеке, что он знает, где есть золото. И на следующее утро они отправлялись в путь. "Вон за тем холмом! В самом конце вон того ущелья - какая жалость, что уже темнеет!" Всегда в одном дне пути. Всегда завтра. А ночью накануне "завтра", хитрец, конечно, убегал, растворялся в темноте, исчезал. Если только не напивался вдребезги испанским вином. Участь перепивших была печальна. Паломеке распинал их на том месте, где они обещали найти золото.

Я молчал. Наблюдал, как наполняются ветром паруса. Потом спросил:

- Ты сказал Паломеке правду?

- Нет, - ответил индеец. - Не сказал.

Я вспомнил его рассказ о плетке Паломеке.

Снова наступила тишина, которую нарушали только хлопки парусов.

- Я сказал тебе, - произнес индеец, когда мы вновь начали ходить взад-вперед по палубе. - Гуоттарол - единственный, кому я сказал всю правду.

- Почему?

- Я не знаю. Раньше думал, что знаю.

- Из-за гибели моего сына?

- Да.

- Из-за твоего крика?

Индеец понуро опустил голову. Едва заметно кивнул.

Я пробормотал:

- А сейчас ты не знаешь... Я что-то тебя не пойму!

- Ты должен понять себя, - сказал индеец. - А меня... может быть, во мне и понимать нечего.

Он вздрогнул. Думаю, что причиной была не только ночная прохлада.

- Ты изменился, - заметил я.

- Да.

- Раньше ты казался уверенным в себе человеком.

- Я ошибался, - сказал индеец. - Да простит бог-солнце мою гордыню. Крик... Это единственное, что у меня осталось. Единственное, чем я мог ответить миру, в котором был чужой грезой. Я знал крик. Думал, что знаю его. Его смысл. Его источник. Его великую силу.

- Я слышал твой крик, - напомнил я ему. - Невероятный. Леденящий душу. Твои враги обезумели от него.

- Но он не свел с ума тебя, Гуоттарол.

Я смотрел на него, не отрывая взгляда.

- И это означает, что я бог?

- Нет, - сказал он совершенно серьезно. - Это означает, что я человек.

Он отвернулся. Пошел прочь, не пожелав мне доброй ночи. На верху крутого деревянного трапа, ведущего к его каюте, он на мгновение остановился.

- Обычный человек, - повторил он. - Не Золотой.

- Но в том крике звучал голос твоего бога?

- Не знаю. Думаю, что нет. Уверен, что нет.

И воскликнул:

- Но то был нечеловеческий крик!

Так и не поворачиваясь ко мне лицом, он пожал плечами. В первый раз этот жест не вызвал у меня раздражения.

- Я кричал от страха, - сказал индеец.

Восемь склянок. Конец средней вахты. Свеча гаснет и чадит в оплывах воска. В каюте темно от табачного дыма. Рука до боли устала писать.

О сердце, сможешь ли ты жить, зная, что солнца нет? Что никогда не было и не будет ни солнца, ни золота, ни прииска, ни смысла? Что индеец сказал правду? Что правда оказалась всего лишь лунной дорожкой на воде? Что я отдал мою жизнь и пожертвовал моим старшим сыном ради погони за лунным светом, ради сказки, сотканной из сказок других людей, ради грезы, которая была к тому же не моей?

Возрадуйся уготованным тебе вечным мукам.

29 апреля

Ветер не дает нам пощады. Теперь я не жду ее ни от кого.

Итак, мы мчимся. Все время на восток. С Новым Светом покончено, он остался позади, за нашими спинами - отринут. А впереди этой "Судьбы" - моя другая судьба. Старый Свет, с которым предстоит заново свыкнуться. Там мои истоки. Там мой конец.

Живу я самыми обыденными заботами. Меня занимают тысячи мелких дел корабельной жизни в плавании. Сегодняшнее утро я провел с нашим плотником, мистером Маркэмом, присматривая, чтобы он прибивал новую кожу к износившимся помпам гвоздями с широкими шляпками. Днем я осматривал хозяйство нашего бондаря: бочки, обручи, заготовки. Потом стоял с боцманом на мостике и наблюдал, как юнги учат румбы компаса. Вместе с капралом разводил вахты. Строго говоря, все это не нуждается в моем участии. Я нуждаюсь в этом. Иначе сойду с ума.

Перед кораблем летят буревестники. Крылья их похожи на гнутые железные прутья.

Плывем со скоростью восемь узлов.

Вечером заморосило. Эти брызги с небес трудно отличить от водяной пыли, которую ветер сдувает с волн и гонит по морю, словно дым.

Я зашел в каюту Сэма Кинга, за которым ухаживает Робин. Худшее, несомненно, позади. Мой старый друг быстро поправляется. Сегодня вечером он съел тарелку риса, приправленного корицей и маслом, и выпил кружку подслащенного имбирного отвара. К сожалению, вместе с силами к Сэму возвращается желание говорить со мной о гнусном Хеде и его мерзавцах. Меня эта тема уже не интересует. Боюсь, я был излишне резок с ним: сказал, что удар по голове отшиб у него все, кроме памяти о подонках, и оставил его беседовать с моим пажом.

Славный, добрый, услужливый Робин! Если потребуется, он будет, щипля себя за ногу, чтобы не заснуть, слушать речи Сэма всю ночь. Пусть он и груб иногда, но насколько же он лучше, чем я в его возрасте! Милый Робин. Мне повезло, что он со мной в этом плавании. Прекрасный юноша.

1 мая

Море неспокойно и изменчиво. Только ветер постоянен. Над нами с подветренной стороны, широко раскинув черные как смоль крылья, плывет альбатрос - кажется, он спит в воздухе. Отдав себя на волю ветра, он летит безо всяких усилий.

Еще одна беседа с индейцем. Я нашел его в трюме, где он помогал нашему интенданту. Поскольку запас провизии уменьшается, для балласта, а следовательно, и для поддерживания осадки и остойчивости корабля пустые бочки необходимо заполнять морской водой. Мне снова представился случай подивиться силе Кристобаля Гуаякунды. Бочки он кидал так, словно это были бутылки. Полные бочки он ставил одна на другую с той же легкостью, с какой выкатывал пустые. Наблюдая за ним, я вспомнил, как он расправлялся с головорезами Хеда.

Закончив работу, индеец подошел и сел рядом со мной. Я сидел на кнехте, чтобы дать отдых больной ноге.

Правая щека Кристобаля бугрилась. Он постучал по ней пальцем.

- Помогает в работе, - заметил он. - Хочешь лист? Я покачал головой. Поблагодарив его, сказал что-то в том смысле, что, дескать, стараюсь жить, не давая грезам завладеть мною. Это его рассердило.

- Лист проясняет мысли и очищает сердце. И грезы здесь ни при чем! Он нахмурился, щелкнул пальцами. - Я знаю, о чем ты думаешь. Не можешь забыть, что я говорил, будто грезы о Золотом Человеке родились от злоупотребления листом. Так? Чибча никогда не злоупотреблял кокой. Запомни: не мы грезили о Золотом Человеке. Мы знаем лист. Уважаем его.

Я сказал:

- То же самое мне говорили о вине.

- Вино уменьшает человека. Лист его увеличивает.

- Откуда у тебя такая уверенность?

- Ты видел, как я работаю.

Я признал: чтобы с такой легкостью бросать бочки, нужна громадная сила. Потом не без издевки спросил, всю ли свою силу он приписывает коке.

Ответ индейца удивил меня. Я снова столкнулся с его поразительным простодушием. Не говоря ни слова, он показал на узкие полоски материи, которыми были перевязаны его бицепсы и икры. Эти плотно сплетенные матерчатые кольца, пояснил он, служат ему, чтобы соразмерять свои физические усилия.

- А твой крик? - спросил я. - А твой исступленный бой с негодяями? Не хочешь ли ты сказать, что черпал для них силы в веревке на шее?

Я говорил раздраженно. Думаю, что меня равно задевали и его гнев, и его детская непосредственность. И вообще, индеец и все, что с ним связано, чем-то отвращает меня. Не будь его, не было бы и самых горьких моих разочарований. Кроме того, должен сказать, что моя покалеченная нога болела невыносимо. Жалкое оправдание! И поделом мне, что получил я самый прямой ответ.

- Я сказал, что во мне кричал страх. И страх еще слабое слово. Ужас. Гуоттарол правильно напомнил мне о веревке. Да, веревка вдохновила меня. Она вселила ужас в мою душу, и душа закричала.

Стыда, судя по всему, индеец не испытывал. Он говорил спокойно, нисколько не волнуясь. Но что-то в его лице заставило меня пожалеть о своих словах и попытаться загладить вину.

- У тебя огромная душа - крик был громоподобный. Индеец встал. Спокойно посмотрел на меня. В его глазах было смирение. И боль.

- Только что, когда я работал в трюме, я еще раз выучил один урок. Больше всего шума от пустых бочек. Гуоттарол, ты должен понять меня. Громче всех кричит трус. Я трус! И в моем крике нет ни бога, ни высшей силы, ни Золотого Человека. Я, Кристобаль Гуаякунда, изливал в крике свою трусость. Кричал как трус и сражался тоже как трус. Ты никогда не видел, как дерется черная крыса, ужаленная змеей? Ее ярости нет предела. Разве это мужество?

- Но Паломеке... - запротестовал я. - Когда ты убил его...

- Я напал на него сзади. Как трус, который не решался остановить руку своего хозяина, когда тот порол его от скуки. Как трус, дождавшийся темноты и прихода войска, которое, как он думал, вел бог.

- Почему ты считал меня богом?

- Из-за твоего имени. Гуоттарол. Гуатавита. Теперь понимаешь? Я строил на песке. Между нами нет той разницы, какую ты видишь. Я тоже жил вымыслами. Твой выдуманный бог - это еще пустяки. Мое убеждение, что я знал свой крик, намного глупее. Сейчас я понимаю, что над телом Паломеке я кричал в паническом страхе. Криком пустого человека. Криком труса. - Он постучал костяшками пальцев по груди. - Огромная душа? Я не знаю размера моей души, Гуоттарол. Я родился в горах. Мы, чибча, рождаемся с большими легкими и широкой грудью - так мы устроены. У меня нет ничего, кроме трусливого крика!

- А смерть моего сына? - спросил я тихо.

Индеец не ответил.

Он смотрел на мой флаг, развевавшийся на ветру.

- Как-то утром я взобрался на мачту, чтобы прочитать слова, - сказал он. - Я не смог. Это не испанский язык. Английский?

- Amore et virtute - латинский. Он промолчал. Продолжая стоять, уставившись на флаг.

- Они означают, - сказал я, - "Любовью и отвагой".

Индеец медленно кивнул Перевел взгляд на мое лицо.

- И ты жил по этим словам?

- Да. Старался.

- Твой сын умер от них.

15 мая

От Ньюфаундлена пройдено полторы тысячи миль. До Кинсейла осталось триста.

Из этого следует, что дули слабые либо встречные ветры. Правда, временами мы неслись вперед на всех парусах, и казалось, что долгое странствие скоро закончится. Но не успевали мы возрадоваться, как снова впадали в уныние. Наступал штиль, многие дни и ночи подряд воздух был недвижим, и мы дрейфовали в оцепенении. В такие периоды даже водоросли Гольфстрима казались медлительными, они словно цеплялись за киль, пытаясь утянуть нас в пучину. Больше похоже на Саргассово море, чем на Атлантику. А неделю назад с севера и востока налетели штормы, которые швыряли нас в сторону и вспять, сбивая с курса. Короче говоря, моя "Судьба" плывет рывками. Погода не знает жалости.

Сейчас мы снова держим правильный курс, но ветер очень слаб. Едва тащимся. На корабле началась цинга.

У индейца лихорадка. От лекарств он отказывается.

Сэм Кинг поправился. Слава богу, к нему вернулась его обычная молчаливость.

Куда ни глянь, вокруг один горизонт. Темное и спокойное, зловещее и гибельное море. Весь мой табак я отдал бы за одну травинку. За возможность увидеть одно зеленое растеньице,

Даже альбатрос покинул нас. Слишком уж причудливо, по его мнению, мы продвигаемся вперед.

Вчера умер горнист Крэбб. Целую неделю я поддерживал его жизненные силы эликсиром из купороса, уксуса и соленой воды, а также кашкой из чеснока и горчицы. Смерть наконец избавила беднягу от страданий. Теперь обо мне заботится один только Робин.

В надежде пополнить иссякающие запасы пищи я приказал забросить с кормы в море лесы с наживкой.

18 мая

Какая отвага?

Во сне Кеймис назвал меня отъявленным трусом.

Я им не был. В Кадисе я сражался славно. Но если я не трус, то кто? Боюсь, что еще хуже. Человек, который притворялся героем. Если отчаяние рождает бесстрашие, то в свое время я был храбр. Но есть нечто более высокое. Яркое бесстрашие может вырасти в человеке только от уверенности в собственных силах. Таким бесстрашием я не обладал никогда. Но делал вид, что обладаю. Этому притворству приходит конец.

Должно быть, Ирландия уже близко. Кое для кого путешествие на этом кончается.

Корабль по-прежнему еле движется, лениво отвечая слабому ветру, что временами дует, будто из дырявых кузнечных мехов, а то вдруг стихает совсем.

Ничто не может сравниться по сочности красок с солнцем Северной Атлантики, когда оно замирает утром.

Вся эта чепуха о золоте и индейце. Рехнулся я, что ли? Какое это имеет значение?

И все-таки чему же научил меня индеец?

Как надо умирать.

Его крик, его народ, его Золотой Человек, его призрачность. Какая-то связь между ним и смертью Уота. Все это сейчас кажется неважным. Наши судьбы пересеклись. Но они разные.

Он стал мне еще одним сыном. С ним можно было поговорить. Скоротать время в долгом плавании. Но теперь плавание почти закончилось.

Мое странствие подходит к концу. Нечего больше сказать тебе, индеец...

Сэр Уолтер Рэли был казнен через пять месяцев, 29 октября 1618 года, во дворе Старого Вестминстерского дворца.