/ Language: Русский / Genre:sci_history,

Летопись Аляски

Сергей Марков

В первый том избранной прозы Сергея Маркова вошли широкоизвестный у нас и за рубежом роман «Юконский ворон» – об исследователе Аляски Лаврентии Загоскине. Примыкающая к роману «Летопись Аляски» – оригинальное научное изыскание истории Русской Америки. Представлена также книга «Люди великой цели», которую составили повести о выдающемся мореходе Семене Дежневе и знаменитых наших путешественниках Пржевальском и Миклухо-Маклае.

ru Zavalery Fiction Book Designer, FB Writer v1.1 03.12.2007 http://lib.aldebaran.ru Scan by Ustas; OCR&Readcheck by Zavalery a08c0d29-58d1-102a-990a-1c76fd93e5c4 1.25 Марков С. Н. Избранные произведения. В 2-х т. Т. I. Вступ. статья Юрия Жукова. Худож. И. Спасский. Худож. лит. М. 1980

Сергей Марков

Летопись Аляски

ДЕЛО ВСЕЙ ЖИЗНИ

(О жизни и творчестве Сергея Маркова)

У Сергея Маркова есть стихотворение «Горячий ветер», датированное 1924 годом; заканчивается оно следующей строфой:

И разве может быть иначе?
Так много ветра и огня, –
Песнь будет шумной и горячей,
Как ноздри рыжего коня...

Думал ли, написав эти строки, восемнадцатилетний юноша, что в них – его творческий манифест, что впереди у него и в самом деле много ветра и огня, что песнь его – своеобычная и упрямая – действительно будет шумной и горячей? Не знаю, но, во всяком случае, эту романтическую направленность таланта Сергея Маркова, с ярко выраженным влечением к красочному и неповторимому отображению действительности, первым уловил зоркий глаз Алексея Максимовича Горького, когда он прочитал в журнале «Сибирские огни» № 3 за 1928 год новеллу «Голубая ящерица», – молодого, почти никому не известного писателя. Она начиналась так:

«Откуда под кустом саксаула появилась ящерица, Чигирисов не знал. Он заметил ее внезапно, взглянув на узловатые бронзовые подножия мертвых кустов.

Камни от жары посинели и стали похожи на разбросанные в беспорядке куски мыла, которым цыгане моют лошадей. Даже шумная тень саксаула, истрепанная горячим ветром, была синей и неуловимой. Но ящерица была голубой, и только вдоль спины ее шла темно-синяя полоса, какая бывает на спине рыбы, если на нее смотреть сверху...»

Богатый образами рассказ о двух беспощадных встречах краскома Чигирисова и вожака белобандитов полковника Роя в песках Средней Азии так понравился Горькому, что летом 1929 года он разыскал Маркова и пригласил к себе в Машков переулок. При встрече Алексей Максимович просто и вместе с тем заинтересованно спросил, нажимая по-волжски на «о»: «Откуда происходить изволите?»

Сергей Марков «изволил происходить» из старинного посада Парфентьева, глухой костромской стороны. Обитателей его издревле прозвали парфянами, жители тамошние тоже «окали». Алексей Максимович тут же припомнил и другого «парфянина» – писателя и путешественника С. В. Максимова, и пошел у них легкий, душевный разговор.

«Мне показалось, – вспоминал впоследствии Марков, – что Горький сознает свое право на безграничную добрую власть над людьми. И я подчинился ей, поведав Горькому о себе все. Когда речь шла о самом страшном и тяжелом для меня, он хмурился и делал вид, что отыскивает на столе футляр для очков...»

А трудного в жизни этою молодого человека было немало. В конце 1919 года его отец, землеустроитель, выбранный после революции мировым судьей, умер в Акмолинске от сыпного тифа, на руках у матери осталось шестеро детей. Старшему из них – Сергею исполнилось едва тринадцать лет. Два года спустя скончалась и мать – от холеры. Осиротев, ребятишки разбрелись по приютам. A Сергей Марков уже с четырнадцати лет начал работать в редакции газеты «Красный вестник» – органе Акмолинского ревкома и Укрепрайона, там были напечатаны его первые стихи «Революция». Служил он и в Упродкоме, и в уездной прокуратуре, и в канцелярии народного следователя.

В 1925 году Марков перебирается в Петропавловск-Акмолинский, куда его пригласили сотрудником в газету «Мир труда».

Позже, во второй половине 20-х годов, уже в Новосибирске, был увлекательный период работы в газете «Советская Сибирь» и журнале «Сибирские огни», вокруг которого в ту пору объединились такие интересные прозаики и поэты, как В. Зазубрин, Л. Сейфуллина, Всеволод Иванов, Леонид Мартынов, Вивиан Итин, Александр Оленич-Гнененко и другие.

Очерки, фельетоны, рассказы и стихи Сергея Маркова, пробовавшего свои силы в различных жанрах, появляются не только в периодической печати Сибири, но и в Москве.

Казалось бы – чего лучше? Двери литературы гостеприимно отворялись перед ним. Но его манил к себе в не меньшей степени и черный хлеб репортера, – да, по правде сказать, всех пас тогда привлекала работа, открывающая доступ к несметным россыпям информации. Ведь это было преддверие романтичнейшей эпохи первых пятилеток.

Беседуя с Марковым, Алексей Максимович увидел, что перед ним человек с богатым запасом жизненных впечатлений, которые и служат главной опорой в творчество каждого художника. Заканчивая долгий, сердечный разговор, Горький предложил начинающему писателю подготовить рукопись книги рассказов, пообещав похлопотать об ее издании.

И уже в конце 1929 года появилась первая книга Сергея Маркова – «Голубая ящерица», за ней последовали «Арабские часы» (1931) и «Соленый колодец» (1933).

Произведения, составившие эти три книги, были вызваны к жизни не кратковременными наездами командировочного писателя, а непосредственным кипучим участием в жизни и преобразовании бывшей глухой окраины Российской империи.

Рассказы «Голубая ящерица», «Немеркнущий полумесяц», «Подсолнухи в Париже», «Халат Десяти Светил» отображают события гражданской войны в Казахстане и Средней Азии. Годы становления советской власти, коренные изменения, которые происходили после Октябрьской революции в казахских степях, в жизни аулов, где в го время еще существовали полуфеодалы и баи, царили шаманизм и культ предков, запечатлены в таких рассказах, как «Враг», «Нищий в пустыне», «Соляной дом», «Камень Черного Калмыка». Внимание писателя было привлечено также к истории казахов и других народов Средней Азии, о чем свидетельствуют рассказы «Синие всадники», «Происхождение эпоса» и другие. Таким образом, Сергей Марков оказался среди русских советских писателей (Антон Сорокин, Всеволод Иванов, ранний Леонид Мартынов), которые первыми обратились к изображению жизни пародов Средней Азии и Казахстана.

Таково было вступление Сергея Маркова в писательскую жизнь. Но впереди была еще уйма трудностей и житейских сложностей – судьба готовила ему множество всяческих сюрпризов, приятных и неприятных. Пожалуй, он бы и сам не смог тогда сказать, что же станет главным в его творческой биографии – поэзия или проза. Да что говорить, он еще не решил для себя окончательно, какую профессию изберет: его интересовало и краеведение, влекли и геологические изыскания, манила и журналистика.

За всем этим были непрестанные скитания по родной стране: Акмолинск и Москва, Омск и Вологда, Караганда и Архангельск, Чимкент и Великий Устюг, Каргополь и Сольвычегодск – всего не счесть!

В газетах «Советская Сибирь» и позже в «Правде Севера» (Архангельск), в северном отделении телеграфного агентства РОСТА, а затем в редакции журнала «Наши достижения», куда Сергея Маркова порекомендовал Горький, ему поручали брать интервью у путешественников, геологов, гидрографов, этнографов, историков. Он встречался и с датским капитаном Ботведом, совершившим кругосветный перелет, и с членами немецкой воздушной экспедиции «Люфт-Ганза», и с советскими мореплавателями, прокладывавшими пути в неизведанных водах Ледовитого океана, и с бывшим воспитателем тринадцатого по счету далай ламы Тибета бурятом Агваном Доржиевым, и со знаменитым российским этнографом Львом Штернбергом.

Одним из первых Марков опубликовал собранные им уникальные сведения о деятельности выдающегося русского полярного исследователя Н. Бегичева. Довелось ему встречаться и с замечательным ученым, искателем Тунгусского метеорита Л. Куликом. При знакомстве разговор сначала у них не заладился, – Кулик недолюбливал газетчиков, – но потом лед был сломан, молодой журналист и солидный ученый, как выяснилось, в равной степени любили поэзию, и кончилось тем, что они до позднего вечера читали друг другу стихи. Когда же Кулик терпел бедствие в тайге, Сергей Марков со всем пылом, присущим ему, развернул в печати и по радио кампанию по организации помощи его экспедиции.

Молодой Марков брался за самые непредвиденные дела – энергия била в нем, что называется, через край. В 1930 году он по командировке редакции «Наших достижений» поехал в город своей юности – Акмолинск. В тот год строптивая река Нура, единственный источник водоснабжения всего Карагандинского угольного бассейна, образовала новое русло и ушла, оставив землю и людей без воды. Марков выступил в «Известиях» с проблемной статьей о водоснабжении Центрального Казахстана. Автора пригласили на заседание в Президиум Госплана СССР. Его предложения были одобрены. Правительство отпустило большие средства на борьбу с безводьем этого края.

Позже, уже в 1937 году, Сергей Марков в тех же «Известиях» выдвинул на обсуждение вопрос об использовании мощного пояса горючих сланцев, простирающегося от берегов костромской реки Унжи до Ухты на Севере. В итоге Топливная комиссия Совета Министров СССР включила эти сланцы в топливный баланс страны.

И все же главным содержанием и смыслом жизни этого человека всегда были поэзия и романтическая проза. Многое публиковалось. Еще большее число произведений оставалось неопубликованным в ожидании своего часа. Но если поискать в литературной жизни Сергея Маркова момент, который определил главную тему его творчества, то вот он: 1934 год, Вологда – там в сторожке огородника Иванова местным краеведом Л. А. Андриевским был обнаружен архив Российской Американской компании, занимавшейся в XVIII-XIX веках освоением земель Аляски и Калифорнии.

История «Русской Америки», которую мы знали в те годы еще очень мало, интересовала Сергея Маркова давно. Северянин по рождению и воспитанию, он кровными узами был связан с Вологдой, Сольвычегодском, Тотьмой, где жили его предки. Еще в раннем детстве, живя в Вологде, он слышал предания о северных землепроходцах и мореходах, утвердивших русский флаг на Аляске и в Калифорнии. И уже в зрелом возрасте, вновь оказавшись на Севере, он первым из советских журналистов получил доступ к документам, считавшимся безнадежно утерянными. Среди них были бумаги М. М. Булдакова, «первенствующего директора Российско-Американской компании», выходца из Устюга Великого и родственника основателя этой Компании – морехода Григория Шелихова. (Именно Шелихов был основателем этой удивительной Компании. Напомню, что на его надгробии в Иркутске высечена эпитафия Гавриила Державина, которая начинается такими словами: «Колумб здесь Росский погребен...»)

Легко представить, с какой жадностью набросился Сергей Марков на эти документы. Читая их, он явственно видел перед собой предприимчивых и смелых, легких на подъем русских людей, терпеливо и упорно осваивавших заморский материк.

Когда царское правительство в 1867 году продало Аляску правительству Соединенных Штатов Америки, следы этого архива затерялись. И вдруг оказалось, что М. М. Булдаков – один из последних представителей компании на Аляске – сумел спасти значительную его часть.

Помню, с каким интересом мы, журналисты «Комсомольской правды», в 30-е годы начавшие уже проявлять интерес к судьбам «Колумбов Росских», восприняли переданное ТАСС из Архангельска сообщение об этой находке. Только несколько лет спустя мы узнали, что автором этого сообщения был Сергей Марков, а вскоре познакомились и с ним самим.

Он появился у нас в редакции как скромный, даже немного застенчивый гость. Незадолго до этого была опубликована в Госполитиздате моя книжечка «Граница», посвященная Дальнему Востоку, где я побывал в составе выездной редакции; мы провели у берегов Тихого океана несколько месяцев – присутствовали на маневрах военного флота, гостили у пограничников, выпускали листовки на стройке Комсомольска-на-Амуре. Все это было чрезвычайно интересно, и хотелось поделиться своими впечатлениями с читателями.

И вот, когда я готовил рукопись книги, попалась мне на глаза изданная в Санкт-Петербурге с разрешения цензора Фрейганга 25 мая 1856 года книжка московского купца А. Маркова «Русские на Восточном океане», в которой он описывал свое путешествие в Русскую Америку – на Аляску и в Калифорнию. Я не мог отказать себе в искушении привести из этой, казавшейся мне тогда экзотической, книжицы некоторые выдержки и попал, как говорится, впросак: московский купец, видимо, не поладил с правителем дел Российско-Американской компании в американских заселениях каргопольским купцом Александром Барановым и изобразил его в самом неприглядном свете. А я, по молодости лет, принял его писания на веру и сообщил советским читателям, что был-де оный Баранов «пьяницей и головорезом»...

«А зря вы его так-то обозвали, – сказал мне деликатно Сергей Марков. – Выпивать Баранов, возможно, и выпивал, без того в тех дальних краях не обходилось, и на руку подчас тяжел был – не зря, видать, себя он не без гордости именовал «российским Писсарро». Но все ж таки роль его в Российской Америке по тем временам была совсем иная, чем обрисовал ее мой лихой московский однофамилец в своей книжице, что вы изволили процитировать...»

И он протянул мне пачку карточек, на которых черной тушью были выведены старинным, но разборчивым почерком аккуратно сделанные выписки из документов, найденных им в архиве М. М. Булдакова. Я услышал тогда многое об Александре Баранове и его удивительных делах, узнал:

что, отправляясь в Российскую Америку, он подписал обязательство перед правлением Компании: «Никаких обид не допущать, но изыскивать всевозможные и на человеколюбии основанные средства со всевозможным решением по взаимному доброму согласию, грубых же и в варварских жестокосердных обычаях заматеревших – остерегощать и приводить в познание»;

что под началом у Баранова «на матерой земле и на островах» Америки было около двухсот русских «промышленников» и тысячи креолов – людей, родившихся от смешанных браков с индианками, алеутками и эскимосками, и были среди этих подчиненных, конечно, и такие, что «в варварских жестокосердных обычаях заматерели», и приходилось их при случае «остерегощать и приводить в познание», но подавляющее большинство верой и правдой служило Родине;

что у истоков всего этого огромного замысла освоения девственных заокеанских земель стояли мужественные и благородные деятели – будущие декабристы: правителем канцелярии главного правления Российско-Американской компании был не то иной, как Кондратий Рылеев, в Российскую Америку в 1822 году ездил Михаил Кюхельбекер, живейшее участие в ее судьбах и делах принимали Николай Бестужев, Завалишин, Пестель, и не случайно царь Николай I, допрашивая участника восстания Ореста Сомова, который тоже участвовал в делах Российско-Американской компании, желчно сказал: «То-то хороша у вас создалась там компания»;

что Александр Баранов, будучи высокообразованным по тем временам человеком, построил на Кадьяке здание библиотеки и туда из Санкт-Петербурга было доставлено много книг, журналов, картин, были там труды Михаилы Ломоносова, басни Дмитриева, «Описание Камчатки» Крашенинникова, книги по истории Америки и Азии, «Жизнь Робинзона Крузо, природного англичанина», руководство по металлургии и горному делу, пособия по разным ремеслам, – посещавшие библиотеку эскимосы и алеуты разглядывали электрическую машину, портрет Суворова, картины Жана Батиста Грёза, подростков в школе там обучали не только русскому языку, но и французскому, и не только ремеслу, но и географии и математике;

что русские люди, перебравшиеся через океан, основательно обживали Новый Север, – в столицу Российской Америки Новоархангельск мореходы привезли плоды хлебного дерева из Океании, на Аляске звенело испанское серебро, женщины пекли хлеб из калифорнийской муки, мужчины пили ром и вино из Чили и Перу и курили табак из Вест-Индии; в Калифорнии красовался русский форт Росс, основанный Иваном Кусковым, и люди его ходили вверх по течению рек, впадавших в залив Святого Франциска, были установлены прочные связи даже с Гавайскими островами, и тамошний король Тамеамеа I подарил Баранову участок плодородной земли;

что Александром Барановым, который был душой всех этих затей и дел, живо интересовался Пушкин – его восхищал этот энергичный русский деятель, который завел в Российской Америке школы, возвел крепости, построил верфи и спускал на воду русские корабли, – якоря и оснастку для них везли на лошадях через всю Сибирь и потом на суденышках через Охотское море из немыслимо далекого по тем временам Кронштадта. И когда этот человек, у которого в жестокой николаевской России было много врагов, был устранен по клеветническому навету со своего поста, остался в нищете и на обратном пути в родной Каргополь скончался на корабле и был погребен в водной пучине Зондского пролива, Пушкин записал в своем дневнике: «Баранов умер. Жаль честного гражданина, умного человека».

Разбирая найденную переписку этого честного гражданина и умного человека, копаясь в архиве Булдакова, отыскивая в Вологде, Устюге Великом, в фондах Северодвинского музея все новые и новые документы той поры, Сергей Марков был одержим невероятным творческим порывом. Отныне, думалось ему, все силы должны быть отданы этому делу; все остальное – даже милая его сердцу поэзия – отходило на второй план. Он задумал создать «Тихоокеанскую картотеку», которая была призвана стать фундаментом, основой его будущих книг.

С поразительным терпением и тщательностью он заполнял одну серию карточек за другой, записывал на плотных листках бумаги краткое содержание найденного документа, существо описанных в них событий, даты и имена. Так создавалась прочная цепь информации, воскрешавшей полузабытую эпоху великих открытий русских людей.

Мы, молодые сотрудники «Комсомольской правды», крепко подружились с Сергеем Марковым, – он, как говорится, пришелся ко двору в нашем веселом, шумном, дружном коллективе. Нас всех роднило одухотворенное, романтическое видение событий первых пятилеток – освоение Арктики, дальние, рекордные перелеты, соревнование бетонщиков и каменщиков на стройках, сенсационные открытия советских ученых. И в этой «буче, боевой, кипучей», как выразился активно сотрудничавший еще до нас в «Комсомолке» Владимир Маяковский, нашел свое место и Марков со своей увлекательной и своеобразной исторической и географической тематикой.

Хорошо помню, как приносил он нам в редакцию лаконичные, всегда поэтичные и яркие сообщения о своих находках. Его глаза сияли: где-то в ветхой деревенской баньке либо в заброшенном архиве Сольвычегодска или Каргополя он только что обнаружил считавшиеся погибшими бумаги о «хождениях» русских мореходов за тридевять морей и тридесять земель; в редком альманахе XVIII века сыскал публикацию, вызвавшую сенсацию у историков; где-то обнаружил целую библиотеку старопечатных книг, содержащих уникальные сведения.

Во второй половине 30-х годов Сергей Марков начал реализовать свои замыслы – он пробует силы в жанре научно-художественной литературы.

Героем своего первого повествования – «Тамо-рус Маклай» – писатель избрал великого русского исследователя Новой Гвинеи и других областей Океании Н. Н. Миклухо-Маклая, проследил жизнь самоотверженного ученого и друга угнетенных народов.

Бесстрашному следопыту Н. М. Пржевальскому, описанию его удивительных походов и открытий на лиловых высотах Тибета посвящена «Повесть о Великом Охотнике».

Обе эти повести – «Тамо-рус Маклай» и «Повесть о Великом Охотнике» – составили книгу «Люди великой цели», вышедшую в свет в издательстве «Советский писатель» лишь в 1944 году.

Затем он приступает к работе над романом «Юконский ворон», одновременно трудится над «Летописью Аляски» и обдумывает повесть «Подвиг Семена Дежнева».

Роман «Юконский ворон» по достоинству открывает лежащий перед читателем двухтомник избранных произведений Сергея Маркова. Судьба рукописи романа и всей «Тихоокеанской картотеки», созданию которой писатель посвятил долгие годы жизни, поначалу складывалась трагически.

На последней странице «Юконского ворона» вы найдете авторскую датировку «1940-1941 гг. Москва – «Лебедь» – Можайск». Да, Марков завершил этот роман в начале 1941 года, жил и работал он тогда в Можайске. Принес рукопись в редакцию журнала «Знамя». Она была одобрена и принята к опубликованию. А затем... Затем грянула война, и вскоре Можайск уже горел от вражеского артиллерийского обстрела.

Семья Марковых эвакуировалась на восток. Сам он стал солдатом. Помнится, мы встретились с ним в редакции «Комсомольской правды». Он достал из кармана помятой шинели, которая сидела на нем не очень-то ловко, листок, на котором были написаны стихи о Козьме Минине, и попросил их опубликовать.

«Вот, думалось, напечатаю в «Знамени» роман о Российской Америке, – сказал он грустно, – да сейчас, видать, не до этой темы. Пишу опять стихи. Хочется все же думать, что когда-нибудь и роман увидит свет. Вот только сохранится ли рукопись? И где теперь моя картотека – не ведаю. Жена увезла ее с собой, но удастся ли ей под бомбежками уберечь ее?»

Опасения Сергея Маркова подтвердились. Эшелон, в котором ехала его семья, был разбит бомбами. В числе исковерканных вагонов был и тот, в котором находился ящик с «Тихоокеанской картотекой». Разбирая завалы обломков на путях, люди спешили очистить дорогу. И только чудом, в последний момент, жене Маркова удалось найти среди руин писательский архив и водворить его в уже тронувшийся на восток поезд.

Через некоторое время картотеку удалось переправить из Сеймы, где обосновалась семья писателя, в воинскую часть, в которой служил Марков. Но обстоятельства сложились так, что вскоре заболевшего писателя поместили в госпиталь, эвакуировали во Владимир, а затем – в Москву. Картотека была брошена на произвол судьбы.

Помню, как в редакции «Комсомолки» снова появился Марков, – его 33-я запасная стрелковая бригада размещалась неподалеку от нас. На нем, как говорится, лица не было: «Помогите, – тихо сказал он мне усталым голосом. – Помогите спасти мою картотеку...»

Мы знали, что речь идет о деле всей жизни писателя. И как это ни было трудно, – каждый человек был тогда на учете, – в часть командировали сотрудника с заданием – найти и привезти архив писателя в Москву.

И 1943 году Сергей Марков был демобилизован ввиду крайнего физического и нервного истощения. Он поселился в Москве на какой-то временной жилплощади и продолжал писать и приводить в порядок свою картотеку.

А вот рукопись «Юконского ворона», отданная им в начале 1941 года в редакцию «Знамени», как он и опасался, пропало. Но позже выяснилось, что один экземпляр рукописи почему-то оказался в отделе печати существовавшего тогда Всесоюзною общества культурных связей с заграницей, и после войны она вернулась к автору. Наконец в апреле 1940 года «Юконский ворон» был напечатан в журнале «Сибирские огни», а затем выпущен в свет отдельной книгой в издательстве Главсевморпути. Нынешняя публикация его – девятая по счету в СССР. Кроме того, «Юконский ворон» был издан в Польше, Чехословакии, Югославии, Румынии.

Я не буду сейчас говорить о литературных достоинствах романа. Скажу о другом: это романтическое повествование о геройской, полной опасностей и необычайных приключении жизни бывшего лейтенанта флота Лаврентия Загоскина, чье имя в годы его странствий по Аляске не раз было выжжено на огромных сосновых крестах, которые он ставил в качестве приметных знаков, – само по себе явилось еще одной яркой вехой в творческой биографии писателя. Роман продолжил серию повествований Сергея Маркова о людях сильной и благородной души.

И пусть роман о его главном любимце – Александре Баранове так и остался ненаписанным, – о нем Марков успел лишь бегло рассказать в своей «Летописи Аляски», но все же именно «Тихоокеанская картотека» побудила его на большой творческий подвиг – всю свою жизнь он трудился над созданием образов великих «Колумбов Росских» – первооткрывателей дальних земель.

Не раз возвращался писатель на свою «вторую родину» в просторы Казахстана и в Сибирь. Его привлекали Омск и Семипалатинск, бывший город Верный (Алма-Ата), где можно было отыскать свидетельства пребывания Федора Достоевского и Чокана Валиханова.

Там рождалась книга «Идущие к вершинам» (1963). Она рассказывает о дружбе ссыльного Достоевского с молодым Чоканом Валихановым, потомком казахских ханов, офицером русской армии, ставшим одним из замечательных ученых России.

Чокан совершил опасный поход в Кашгар, преодолев высочайшие перевалы Тянь-Шаня. Он создал ряд научных трудов по истории киргизов (так тогда называли казахов) и других тюрко-язычных народов.

В романе проходит вереница современников Чокана – Петра Семенова (в будущем – Тян-Шанского), Егора Ковалевского, Григория Потанина, Александра Голубева, Михаила Венюкова и других подвижников русской науки.

Во всех своих работах Марков открывал огромные залежи зачастую неведомого даже специалистам фактического мате риала.

К тому же он обладал редкостным даром поистине стереоскопичного художественного видения. Кажущаяся легкость в изображении пейзажа, облика людей, передача их речи не должны обманывать вас, – за каждой строкой здесь горы кропотливого изучения реальностей былого. И вдобавок к этому врожденная любовь к слову – ведь Сергей Марков не только художник романтической прозы, но и поэт.

Вот характерные для него строки из «Юконского ворона»: «Палисады редута трещали от мороза. В ночной тишине раздавались звуки выстрелов: это лопались лиственничные бревна. И хотя большая русская печь топилась круглые сутки, тепло недолго держалось в жилье. Игольчатый иней светился в углах комнаты и на косяках дверей. Он казался розовым от отблеска жаркого огня в печи...»

«Загоскин любил уходить на берег морской бухты, где, как громадный серебряный молот, стучал и гремел водопад. Маленькие радуги сияли в облаках водяной пыли... Было еще одно место па острове Баранова, куда любил уединяться Загоскин. Нужно было пройти двадцать миль к северу от Новоархангельска, чтобы увидеть высокие столбы пара, встающего над белым холмом. На склоне холма белели бревенчатые хижины, окруженные зелеными кустами и деревьями. Из земли били горячие ключи. Их тепло давало жизнь травам и деревьям; ранней весной, когда кругом еще лежал снег, здесь все было в цвету».

Какое острое, точное видение деталей – эти красочные детали и остановили в свое время взор Алексея Максимовича Горького на рассказах этого своеобразного писателя.

В последующих книгах Сергея Маркова – «Земной круг» (1966) и «Вечные следы» (1973), которые не вошли в данный двухтомник, автор, так же как и в других своих произведениях, словно искусный рудознатец, отыскивает совершенно сенсационные факты нашей истории и описывает деяния соотечественников, действительно оставивших вечные следы на карте мира.

Например: знаете ли вы, что еще в XV веке псковитянин Михаил Мисюрь-Мунехин побывал в Каире и описал «Египет, град великий»?

Что уже в XVII веке русские люди познакомились с индонезийцами, а в 17С5 году купец Николай Челобитчиков добрался до Малакки «для примечания ост-индской коммерции»?

Что в конце XIX века П. А. Тверской из Весьегонского уезда Тверской губернии основал один из первых городов во Флориде, дав ему имя «Санкт-Петербург Флоридский», построил там первую железную дорогу и сам водил паровоз по ней, а русский инженер Рагозин вместе с техниками и рабочими с Кавказа организовал добычу нефти на острове Суматра?

Каплю за каплей собирал этот неутомимый человек обширнейший и ярчайший фактический материал, который позволил ему по-новому взглянуть на историю великих географических открытий, ранее излагавшуюся во многом односторонне и несправедливо: весь мир знал о заслугах иностранных путешественников, ученых и дельцов, а великие подвиги русских первопроходцев и мореходов оставались в тени либо в полной безвестности.

Почему так было? Сергей Марков дает на это убедительный и хорошо документированный ответ: российские исследователи мира по большей части были выходцами из «низших слоев» общества, причем чаще всего они исповедовали прогрессивные взгляды. Если говорить, например, об исследовании и освоении Северной Америки, об этом было уже сказано выше, то в этом предприятии принимали участие многие декабристы.

«Добрый русский доктор», первый президент сената Гавайских островов Николай Судзиловский, отдавший много сил борьбе за независимость народа Гавайских островов, был революционером, – ему пришлось бежать из России от преследования царских жандармов в 1874 году. В 1905 году он перебрался в Японию – там он вел работу среди русских пленных, издавал для них газету и снабжал их революционной литературой. В числе его сотрудников был баталер с броненосца «Орел» А. С. Новиков, будущий автор «Цусимы».

Среди героев книги «Вечные следы» есть и такая колоритная фигура, как Василий Мамалыга из Бессарабии, – на парусном судне «Гордость океана» он доставлял порох и свинец боровшимся против голландских колонизаторов повстанцам острова Ломбок в Индонезии и помогал им советами. Колонизаторы захватили Мамалыгу в плен и приговорили его к смертной казни. Протесты голландской общественности вынудили суд заменить русскому моряку смертную казнь двадцатилетним тюремным заключением, впоследствии он был досрочно освобожден. Какой была его дальнейшая судьба – неизвестно. Марков установил, что в 1899 году Мамалыга вернулся в Россию.

Сколько их, безвестных российских людей, прошло по дальним тропам всех шести континентов земного шара, свершая великие географические открытия (лишь один Коцебу на своем «Рюрике» открыл в Тихом океане 399 островов), неся свет цивилизации, высоко держа флаг Родины!

Из книг Сергея Маркова вы узнаете и историю «Васькиного мыса», открытого русскими в глубине Африки на озере Рудольфа, и героическую эпопею защитников Албазина – русской крепости в Забайкалье, атакованной несметным китайским воинством, и многие, наверняка до этого вам неизвестные, детали пребывания русских в Бразилии и Индокитае, Индии и Повой Гвинее, на острове Святой Елены и в Афганистане.

Нет на земле такой точки, которая не была бы овеяна российским флагом, «мерцание Южного Креста и величественный ледяной огонь северного сияния озаряли паруса русских людей», писал в присущей ему поэтической манере Сергей Марков.

Вечные следы, оставленные мужественными героями книг Маркова, были засыпаны пылью веков, и нужен был величайший труд, чтобы вновь обнаружить их и представить на суд истории. Поиск этот и стал делом всей жизни Сергея Маркова.

Юрий Жуков.

В течение многих лет я занимался поисками и изучением архивных материалов о русских открытиях в странах Тихого океана. Мне приходилось работать в архивах и музеях Великого Устюга, Вологды, Сольвычегодска, Каргополя, рассылать множество писем в Нежин и Кяхту, Кострому и Иркутск, Рыльск и Красноярск, Курск и Владивосток, Пензу и Кунгур и другие города, где родились, жили и умирали, возвращаясь из далеких и опасных походов, русские мореходы. Я читал их сочинения, разглядывал их карты. Краеведы, архивные и музейные работники, местные историки и старожилы, пытливые и любознательные люди, которыми так богата наша страна, помогали мне.

Старые, давно забытые книги и пожелтевшие от времени документы рассказали мне о людях большой судьбы, о жизни и странствованиях русских людей, что, не щадя живота своего, шли в неведомые земли Нового Света, обуреваемые страстной жаждой познать мир, окружающий их. Так родилась моя «Тихоокеанская картотека».

Люди преклонного возраста с сердцами юношей и молодые люди, любящие нашу старину, помогали мне разыскивать следы жизней, терявшихся в тиши архивохранилищ и библиотек. Поиски не всегда приводили к открытиям. Но я шел вперед, как рудознатец, которого манят блестки благородного металла в речных песках. Я переживал с моими новыми друзьями горечь забвения и радость обретения. Жизни славных русских землепроходцев и первооткрывателей воскресали рядом со мной, как жизни наших современников.

Я приглашаю читателей перелистать вместе со мной мою «Тихоокеанскую картотеку», совершить путешествия через Каменный пояс к легендарному Аниану, в далекую Ситку (Новоархангельск), форт Росс, на берега великого Юкона...

I

Первым об открытии Америки русскому читателю рассказал Максим Грек. Одним из сотрудников его был русский писатель и посол Дмитрий Герасимов. Этот вдохновенный человек переводил «Песнь песней» и церковные книги, его видели в Риме, в русских монастырских библиотеках, в покоях европейских космографов. Дмитрий Герасимов первым сообщил в Европе о северной стране Югории. Он рассказал Паоло Чентурионе и Павлу Иовию о чудесах снежной Московии, о вероятном пути в Китай и Индию через Ледовитое море.

В Европе, точнее, в Италии, Дмитрий Герасимов был в 1525 году – через пять лет после того времени, когда слово «Америка» впервые появилось на всемирной карте. И именно в то время европейские географы начали бредить странами к северо-востоку от Москвы.

Сведения о северных странах были принесены в Европу русскими путешественниками – послами. Современник Дмитрия Герасимова – московский дьяк Григорий Истома – еще в 1496 году совершил морской поход в Скандинавию. Его путь лежал через Новгород, устье Северной Двины и северные моря. Сам Дмитрий Герасимов бывал в скандинавских странах трижды, совершая каждый раз путь морем. Из этого можно заключить, что западный участок Северного морского пути был хорошо знаком русским мореходам во времена Христофора Колумба и Себастьяна Каботы.

Северные страны хорошо знал и Власий, посольский толмач, исколесивший мир от Белого моря до Испании.

Вскоре после того, как Христофор Колумб, в то время еще безвестный ловец трески, побывал к северу от Исландии, в Рим пришло знаменательное известие о том, что русские открыли в северных странах остров, величиною больше Крита. Этот остров может быть Новой Землей или даже Шпицбергеном. Вскоре после этого распространяется весть об открытии русскими устья Оби...

Наши предки знали о великих открытиях европейских мореходов, и впервые вести о походах Колумба и Магеллана, без сомнения, были получены русскими людьми непосредственно в странах Европы.

Дмитрий Герасимов еще в 1493 году был в Италии, где он общался с римским «книгохранителем Иаковом». Именно в то время в Риме и Милане ходило по рукам переведенное на латинский язык письмо Христофора Колумба, содержавшее первые сведения об открытии Нового Света.

Поражает быстрота, с которой наши предки узнали и об открытии Магеллана. Уже при дворе Василия III появилась рукопись «О Молукицких островах и иных многих дивных, их же новейшее плавание кастелланов, рекше испанских...».

«Возвратился есть в днях сих един от пяти корабль оных», – повествует рукопись.

Она была составлена «Максимилианом Трансильваном», как указал безвестный русский переводчик, может быть, толмач Василий. Речь идет о Максимилиане Трансильванском, секретаре Карла V, повелителя Германской империи и короля Испании. Карл V снаряжал Магеллана в поход. Королевский секретарь первым поведал миру о возвращении спутников Магеллана в письме к одному кардиналу, и это письмо, изданное в Кельне, было немедленно переведено московскими толмачами.

Но это еще не все. Проследив за путешествиями московских послов при Василии III, мы узнаем, что вскоре после того, как корабль «Виктория» бросил якорь в порту Севильи, ко двору короля испанского прибыли гости из Московии. В составе посольства был пытливый толмач Власий. Он и посол Иван Засекин-Ярославский могли видеться со спутниками Магеллана. Следовательно, все сведения о первом путешествии вокруг света наши предки получили из первоисточника.

Дмитрий Герасимов в своем гениальном провидении первым высказал миру мечту о достижении «Пряных островов» и Китая Северным морским путем. В Риме в 1525 году он говорил Павлу Иовию, что в древности китайцы плавали не только в Индию, но и в «Золотой Херсонес» – Малакку, куда они привозили собольи меха. Где же китайцы брали соболей, как не на берегах холодного Скифского моря? Значит, Китай лежит где-то неподалеку от скифских берегов.

Мечта Герасимова, известие о плавании Истомы нашли отклик у Себастьяна Каботы. Через два года после выхода в свет книги Павла Иовия два корабля из Бристоля отправляются в поход к берегам Северной Тартарии. Мореходы стремятся к Китаю и «Золотому Херсонесу».

Вскоре рождается загадочный пролив Аниан, неизбежный спутник не менее сказочного мыса Табин средневековых землеописателей. Древний римский географ Помпоний Мела говорил, что путь через Северный океан приводит в Восточное море, мимо земли, обращенной к востоку. За этой землей, за неизвестными странами и областями возвышается гора Табин. Она стоит у моря. Табин сделался призрачным, но все же путеводным маяком на пути в «Пряные страны».

Дмитрий Герасимов мог еще быть жив, когда на картах мира появился пролив Аниан и у космографов мира родилась догадка о том, что этим проливом можно пройти к берегам Америки, Китая, что Аниан – страж морского пути в Индию и к «Пряным островам».

Северная Двина, Печора, Обь вскоре стали известны на берегах Тибра, Темзы, Сены. В XVI веке в Вене знали о «народах в лесах, на берегу Ледовитою моря». Появились удивительные географические карты со сказочными рисунками. На Дунае и Рейне говорит о Золотой бабе в устье Оби, о ледяном лукоморье. Были рассказы о неведомых зауральских крепостях Грустине и Серпоновой, о лесах, где гнездятся белые соколы и кречеты. За всем этим – за соколиными лесами, за странами снегов, за лукоморьем и неведомым мысом Табин – лежали Индия и Китай. Невольное соперничество руководило этими древними писателями. Мартин Вельский поведал миру баснословные рассказы о жителях Америки. Неизвестный русский землепроходец и грамотей сочинил слово «О человецех незнаемых в восточной стране». Но во всех этих легендах было какое-то зерно истины. Западные писатели, руководствуясь показаниями русских людей того времени, говорили о «Теплом море» за Обью. Рамузио, издатель Марко Поло, открывал обширный пролив Хейнан с островами, где залегали золото и серебряные руды.

Спустя четыре года после того, как над Северной Двиной выросли деревянные частоколы Архангельска, мореход Мальдонадо сообщил, что он якобы посетил воды пролива, разделяющего два великих материка – Азию и Америку. Мальдонадо помещал этот пролив Аниан под 60° северной шпроты. Испанец уверял, что Аниан он видел во время своего похода к Северному полюсу. На американском берегу Аниана, писал Мальдонадо, расположен огромный порт, в котором могут поместиться до пятисот кораблей. Мальдонадо якобы пробыл в Порт-Аниане почти три месяца и своими глазами видел корабль с грузом китайских товаров, который плыл в Архангельск.

«Анианский пролив» помещал на своей карте Якоб Гастальди в 1562 году. Через четыре года после Гастальди венецианские космографы снова грезили сказочными берегами Аниана. Великий нидерландец Герард Меркатор, патриарх космографов, в 1569 году обозначил пролив Аниан на своей карте.

В год смерти Аники Строганова европейские географы много говорили о новом атласе Абрагама Ортелия. Атлас назывался «Зрелище вселенной». В нем была помещена первая печатная карта России. На карту также был нанесен пролив «Anian fretum».

Лет через пять после выпуска карты Ортелия французский географ Андрэ Тевэ, трудившийся над переработкой «Космографии» Себастьяна Мюнстера, писал: «...Страны, расположенные ниже, ближе к Америке, гораздо холоднее; ими владеют вышеупомянутые московиты...» Тевэ прямо говорил о соседстве Московии с Америкой.

Через два года первые русские удальцы и перешли Каменный пояс – Урал. Прошел еще год, и пфальцграф Георг Ганс отправил письмо к гроссмейстеру немецкого ордена Генриху фон Бобенгаузену. «...Из Оби-реки можно проплыть в Америку», – писал пфальцграф. Письмо, начертанное его рукой, до последних лет хранилось в Государственном секретном архиве Берлина. Георг Ганс уверял, что путь из Оби к Америке равен пути, который можно проделать, отправившись в Америку из Испании.

Ермак принял первую битву при Бабасане. В тот год к знаменитому Герарду Меркатору, выдающемуся географу, строителю глобуса и автору многих карт, прибыл гость из Московии с берегов быстрой Вычегды. Это был Оливер Брюнель, строгановский мореход, замысливший в Соли Вычегодской поход северными морями в Китай.

Спустя двести лет в сугробах Илимского острога при свете мерцающего пламени одинокой свечи Александр Радищев писал свои заметки по истории Сибири. У Радищева я нашел поразившие меня строчки. В них сказано, что Иван Грозный дал Строгановым грамоты «на земли, России не принадлежащие, сперва по Каме и Чусовой, потом по Тоболу, Иртышу и даже Оби, так как давали грамоты на Америку и пр.».

В XVI веке некоторые из европейских мореходов побывали у северо-западного побережья Америки, но тайны Аниана или другого пролива между материками Азии и Америки решить не смогли. Вопрос этот продолжал мучить умы многих пытливых людей того времени. Исаак Масса в Амстердаме, в 1612 году, писал, что «Америка соединяется около Китая с какой-нибудь из трех частей старого мира». Но не блистательным европейским капитанам, не ученым-географам удалось открыть пролив между Старым и Новым Светом.

Пока скрипели гусиные перья, пока шелестели свитки чертежей с латинскими названиями и причудливыми рисунками, устюжские, сольвычегодские, вологодские мужики, сибирские дети боярские, гулящие люди, казаки плыли по сибирским рекам, проходили через лесные дебри, переваливали горы. Они строили города, остроги. Землепроходцы открывали одну за другой большие реки, с каждым шагом сокращая свой путь к Новому Свету, о котором они тогда еще и не слышали.

И эти походы превращались тоже в сказку. Перечитайте сказания географов Европы того времени. Вы найдете там описания японцев, присутствующих па пиру у Дмитрия Самозванца, – необычайных японцев, живущих «около Индии и Ледовитого моря», платящих дань своему царю московскому. Значит, так далеко досягнула русская рука, превратившая полярных «японцев» в данников Москвы. Великий Джон Мильтон живет необычайными видениями. Он описывает подвиги русских удальцов в Сибири, которые идут на северо-восток, открывают неведомую реку и слышат дивный гул медных колоколов, видят вдалеке корабли, приплывшие из Индии или Китая. А дальше – вечно теплое море, раскаленные венцы огнедышащих гор. Разве в этом видении Мильтона трудно узнать Тихий океан?

В то время Семен Дежнев скитался с отрядами русских удальцов из Якутского острога по новым землям, приводил в покорство князца Сахея. Василий Поярков, Ерофей Хабаров, Михаил Стадухин, Иван Москвитин, Семен Шелковников – все они в те годы жили в Якутске и оттуда выходили на свои подвиги. Именно тогда русские люди узнали о чукчах, о таинственном Новом Свете, куда проникают чукчи.

Семейка Дежнев бестрепетно вышел на своем коче под кожаным парусом на восток из устья Колымы и, сам не ведая того, достиг пролива между двумя материками. Он прошел пролив по всей его длине. Зоркими своими глазами он должен был разглядеть белые, похожие па зубы чудовища берега Америки, Аляски, Нового Света... Так именно видна Аляска с берега Наухана, самого края Чукотской землицы.

Всем известно, что трогательное описание дежневского подвига («...и носило меня, Семейку, по морю после Покрова Богородицы всюду неволею и выбросило на берег в передний конец за Анандыр-реку...» и т. д.) много лет пролежало «в столпе» архивной избы...

Мало ли сообщений (подобно дежневскому) погибло в наших архивах или сотню-другую лет пролежало в них без достаточного изучения?

За примерами ходить недалеко. Лишь в последние годы увидело свет «Описание о Чукоцкой земле, где оная имеетца». Описание это было закончено около 1742 года. Автор его – Яков Линденау. Участник многих походов по северо-востоку Сибири, «ветеринарный прапорщик» Линденау едва не дожил до ста лет. В радищевские времена он жил в убогой хижине на берегу ручья Оса близ Иркутска. Без сомнения, он имел богатый личный архив, в котором были собраны описания и карты областей Сибири и смежных с ней стран. В 1794 году Линденау погиб в пламени. Во время пожара погибли все записки, чертежи и планы престарелого исследователя. До нас дошло его «Описание о Чукоцкой земле». В нем содержится удивительное сообщение, которому надо придать исключительное значение. Линденау говорит о Большой Земле к востоку от Чукотки. 

«...и они, чукчи, от своих жилищ на ту землю ходят байдарами и с той земли привозят посуду деревянную, подобно русской посуде. И по разглагольствованию тех чукч имеется чрез русских людей известие доподлинно так, что якобы купецким людям двенадцатью кочами минувших лет за семьдесят или более (1672 год? – С. М.) Колымскому среднему зимовью, где прежде ярмонга бывала, для торгу пошедших и от сильных морских погод друг от друга разошедшихся, иные в Камчатку проплыли, а иные к тому острову, который Большой Землею называется, пристали и, тамо с жительствующими народами совокупившиеся, у них поженились и расплодились...»

Остров Большая Земля – Аляска... Около 1672 года Семен Дежнев был еще жив. Кто знает – кем были эти первые русские поселенцы Большой Земли, впервые связавшие свою судьбу с туземцами Аляски? Можно только сожалеть, что этим совершенно исключительным сообщением Якова Линденау никто из наших исследователей почти не занимался.

Изучая историю деятельности Семена Дежнева и его товарищей, я нашел свидетельство о том, что пролив между Азией и Америкой был при жизни Дежнева пройден с востока на запад. Известно, что, живя в основанном им Анадырском остроге, Семен Дежнев в 1653 году усиленно разведывал через поморян о состоянии льдов между устьем реки Анадырь и Большим Каменным Носом. Советчики сказали Дежневу, что лед от берегов в море относит далеко не каждый год. Дежнев должен был сокрушаться, ибо он приготовил уже лиственничные кочи, добыл кое-какую снасть. Он не решился плыть тогда на Колыму вокруг Чукотского полуострова только потому, что паруса и якоря кочей были признаны недостаточно падёжными.

Но почему Дежнев должен был оставить навсегда свое намерение плыть морем на Колыму?

Передо мной лежит донесение торгового человека Никиты Агапитова-Малахова (Агапитова) из Жиганского зимовья. Оно относится к 1657 году. Малахов пишет о том, что «служилые люди у него пропились». В числе этих людей он называет Федота Ветошку и Евсея Павлова. Оба они в то время служили у Дежнева в Анадырском остроге и участвовали в добыче моржовой кости на знаменитой отмели близ устья Анадыря. Великолепный Федот Beтошка в красной шапке с собольим околышем пропил у Малахова-Агапитова девять пудов моржовой кости анадырской добычи. Дело вовсе не в размерах разгула Ветошки, а в том – каким именно путем он попал в Жиганск?

Дорога с Анадыря на Колыму и Якутск сухим путем пролегла через «Камень», Анюй, Нижне-Колымск, Индигирку, Яну и Алдан. Жиганск стоял вдалеке от этой дороги, расположенный северо-западней Якутска, служил местом досмотра судов, идущих с моря вверх по Лене.

В Жиганске взимались таможенные пошлины. Сухого пути с Яны в Жиганск тогда и в помине не было. Это вполне достоверно известно из челобитной казачьего десятника Михаила Колесова, написанной в 1678 году. В ней он сообщал, что волок с Яны в Жиганск лишь недавно был открыт им, Колесовым.

Остается только одно: костяная казна с Анадыря была доставлена в 1657 году морем и рекой Леной. Для этого Ветошке и другим дежневцам пришлось пройти пролив между Азией и Америкой, обогнуть Чукотский полуостров и проплыть морем до устья Лены. Более подробно обо всем этом рассказано в моей повести «Подвиг Семена Дежнева».

Ясно одно: все старые сведения о Дежневе и его сподвижниках нуждаются сейчас в пересмотре. Можно предполагать, например, что не один Федот Ветошка при жизни Дежнева плавал через пролив между Америкой и Азией в устье Лены. Есть данные о том, что этот путь был сведан и знаменитым открывателем Василием Бугром, Юрием Селиверстовым, Анисимом Костроминым, Никитой Семеновым и другими первообитателями острога на Анадыре...

...Европа продолжала получать от бывалых русских людей легендарные сведения о землях к востоку от Сибири. В 1680 году ученый серб Юрий Крижанич, живший в Тобольске, писал, что ленские и нерчинские сборщики ясака прошли всю Сибирь до океана. У морского края Сибири они видели плавучие льды, но на вопрос, есть ли какой-либо материк между Ледовитым и Восточным морями, землепроходцы отвечали отрицательно.

Кстати сказать, Тобольск в те годы, по свидетельству иноземцев, был никак не меньше Орлеана. В Тобольск стекались вести от землепроходцев, изучавших Сибирь от Ледовитого моря до пустынь Монголии. Именно при Крижаниче в Тобольске одним путешественником были получены расспросные сведения о Тибете, далай-ламе, Бухаре...

Вероятно, из Тобольска в Москву дошло сказание об «острове» против устья Колымы, где туземцы занимаются охотой на... бегемотов. Иезуит Филипп Авриль внимательно слушал и прилежно записал эту легенду. Ее в 1086 году рассказывал Аврилю словоохотливый и любознательный Иван Мусин-Пушкин, сановник Сибирского приказа.

Разговор начался с того, что собеседники стали решать вопрос: откуда произошло население Америки. Ученый иезуит, видимо, читал первые ученые труды об Америке, начиная от творений Петра Мартира и Франциско Лопеса Гомара; русскому воеводе вполне доступна была знаменитая хроника Мартина Вельского. Мусин-Пушкин прямо заявил иезуиту, что обитатели Америки произошли именно от жителей острова близ Колымы. Охотясь на бегемотов и выезжая на море для этой цели не в одиночку, а целыми семьями, колымские островитяне вполне могли достигать берегов Америки на плавающих льдинах. Мусин-Пушкин был совершенно убежден в том, что северная оконечность Америки лежит неподалеку от той части Азии, которая прилегает к «Татарскому морю». Воевода уверял, что на побережье Америки водятся те же животные, что и в Московии, особенно бобры. А бобры эти могли перейти на американский берег по ледяному покрову. Больше того, жители этой части Америки, говорил Мусин-Пушкин, очень похожи на обитателей острова близ Колымы. Так Мусин-Пушкин предвосхитил современную нам теорию родства некоторых сибирских народов с туземцами Аляски.

Иезуит Филипп Авриль так запомнил этот рассказ, что записал: «...Надо бы для удостоверения в деле столь важном разведать об языках, коими говорят два упомянутые, похожие один на другой народы, живущие один в Азии, другой в Америке, ибо если бы открылось сходство в языке, то и сомнения в сходстве их более никакого не оставалось бы...»

Надо, конечно, объяснить, что «бегемоты» Авриля были моржами, а может быть, и морскими коровами, которых было еще легче принять за толстокожих животных тропических стран, знакомых Европе по сказаниям космографов.

Прошло еще года два, и Жан-Франсуа Жербильон, тоже ученый иезуит, вновь получил от московитов ценные сведения о северо-востоке Московии и смежных странах. Среди собеседников Жербильона, кстати сказать, был русский, который долго жил в Пекине, и даже получил там чин мандарина... Этот русский мандарин родом был из Тобольска. Бывалые русские люди в беседе с Жербильоном говорили, «что они объехали берега Ледовитого и Восточного морей и всюду находили море, кроме одного места к северо-востоку, где находится горная цепь, вдающаяся очень далеко в море. Если наш материк соприкасается с берегом Америки, то это возможно только в этом месте», – заключал Жербильон.

Известно, что в 1697 году Лейбниц советовал Петру I «исследовать берега северо-восточной Азии, чтобы узнать, соединяется ли Азия с Америкой или же они разделены проливом...». Как раз в это время устюжский пахарь и сибирский сборщик ясака Владимир Атласов еще служил на Анадырь-реке.

Собирая ясак, Владимир Атласов накрепко помнил приказ тех лет, данный всем сибирским землепроходцам, – расспрашивать и разведывать про Китайское, Никанское и Индейское царства, про золото и дорогую кость и самоцветы, не говоря уже о мехах, которые Атласов должен был добывать все время.

Получилось так, что Атласов держал в своих руках аляскинских соболей. Как это совершилось? В одной из «скасок» своих он говорил о «Необходимом Носе» между Колымой и Анадырем. «Необходимый Нос» с тех пор не раз упоминался в донесениях других древних наших исследователей. В атласовских записях было прямо сказано, что против «Необходимого Носа» в море лежит большой остров, откуда зимой по льду «приходят иноземцы, говорят своим языком и приносят соболи...». Собольи меха эти Атласову не понравились; всем известно, что якутский соболь считался лучшим. В представлении русских людей того времени Большая Земля Америки была островом. Такое мнение было очень упорным. Надо еще заметить, что часто Большой Землей назывались и Медвежьи и острова Диомида...

Так или иначе сибирские удальцы грезили тогда не Лукоморьем, открытым учеными иноземцами с берегов Рейна, а более очевидной Большой американской землей. Для них впервые стали выступать из безграничных просторов неведомого и те острова, которые впоследствии получили название Командорских. О них сообщил в якутской приказной избе Михаил Наседкин в 1710 году. А узнал он о Командорах лот за восемь до своего доклада якутскому воеводе. В то время мичман Беринг принимал команду над двенадцатипушечной шнявой в Таганроге (Троицке), еще не помышляя ни о каких странствиях в ледяных морях...

«Скаски» открывателей не пропадали даром. Якутский воевода Дорофей Траурнихт приказал проверить сообщения Атласова. Наседкина и других. Из письма шведского резидента в России Родеса к королеве Христине мы знаем, что якутские воеводы еще в середине XVII столетия предполагали послать экспедицию для поисков берегов Америки. Петр Великий снаряжал особых людей, которые ходили к «Ледовитому мысу». Из нетерпеливого напоминания Лейбница (1711 год) можно полагать, что данные этого похода могли «помочь в решении спора о существовании моря менаду Азией и Америкой». Лейбниц запрашивал Брюса об итогах хождения к Ледяному мысу...

Кто были эти люди, посещавшие далекий мыс? Я ищу их следы в своей картотеке и под тем же 1711 годом нахожу свидетельства сибирских летописей, примечания Миллера и нашего современника академика Л. С. Берга. Свидетельства эти сходятся, и круг их сужается. Внутри круга остается служилый человек Петр Попов. Проследим за его деятельностью в 1710-1711 годах.

Петр Ильин Попов к «Носу» ходил не один. Его сопровождали промышленный человек Егор Толдин и «новокрещен-юкагир» Иван Терешкин. Они выясняли, «не значатся ли из того Носу какие в море острова», делали чертежи, вели опрос населения. «Носовые чукчи» дружно подтвердили, что «и прежде сего русские люди у них, чукоч, морем бывали». Медленно разворачивается перед нашим взором грамота пятидесятника Матвея Скребыкина – начальника Анадырского острога, в которой описан подвиг Петра Попова. Вот что он, в частности, сведал в земле чукчей:

«...против того Анандырского Носу с обеих сторон с Ковымского моря и с Анандырского есть-де значитца остров, и про тот остров подлинно ему, Петру, сказывали Носовые Чюхчи Макачкины с родниками; есть-де на том острову люди зубатые, а веры-де иной, всякой обыкности и языку не их Чукоцкова, особой, и из давних-де лет и поныне у них, Носовых Чюкочь, с теми островными людьми меж собою немирно, ходят друг па друга с боем, а бой-де у тех островных людей лучной, и у Чюкочь такой же. И он, Петр, с товарищи тех островных людей у них, Чюкочь, взятых в полону, видал человек с 10. А зубы у тех людей, кроме природных, есть вставливанные моржового зубья маленькие кости, подле природные в щеках. А с того-де Носу на тот остров летним временем в байдарах веслами перебегают одним днем, а зимою на оленях налегке переезжают одним же днем. И есть-де па том острове всякий зверь, соболи и куницы, и волки и росомахи, и медведи белые, и морские бобры, и держат-де у себя великие табуны оленей. А кормятця-де они морскими зверями и ягодами и кореньем и травою. И всякой на том острову есть-де лес: кедр, сосна, ельник, пихтовник, листвяк. И тот островной лес он, Петр, с товарищи у них, Чюкочь, в байдарах и в ветках и в юргах видели. А живут-де они, островные люди, собою тако ж, что-де и они, Чюкчи, и начальных-де людей никаких у них нет... островных-де людей, применяясь, он же, Макачкин, и островные люди, которые у них, Чукочь, в полону, сказывали ему, Петру, с товарищи: есть-де при них, Чюкчах, остров, и он-де, Макачкин, на том острове бывал по многие годы в походах, и называют они, Чюкчи, тот остров болшой Землею...»

Так записывая Матвей Скребыкин слова Петра Попова.

Нет сомнения в том, что остров против «Анандырского Носа» – материк Северной Америки, Новый Свет, Аль-ак-шак на эскимосском языке.

А зубатые люди?

Это – эскимосы Северной Америки.

Если Попов видел в плену у чукчей аляскинских эскимосов, безусловно, жителей приморской области, то около 1715 года на Камчатке был отыскан пленник – выходец с материка Аляски.

«...жил на Камчатке человек иностранной, которой по причине камчатских мелких кедровых орехов и низких кустов, на коих растут те орехи, объявлял о себе, что он родился в такой земле, где растут кедровые дерева высокие, а на них орехи гораздо крупнее камчатских; а сия-де земля лежит от Камчатки на восток. В ней-де есть большие реки, которые впали в Камчатское море. Жителям-де имя тонтолы; они обыкновениями схожи с камчадалами и употребляют к водяному ходу такие же кожаные суда или байдары, как и камчадалы. Назад-де тому много лет приехал он с земляками своими на Карагинский остров, где товарищи его от тамошних жителей убиты, а он, оставшись один, ушел на Камчатку».

Говорят, что до Витуса Беринга дошло впоследствии это сказание о пришельце из кедровых лесов Нового Света. Л. С. Берг, большой знаток истории Камчатки и Аляски, изучив это свидетельство, пришел к выводу, что выходец с Аляски рассказывал об Юконе и именно на берегах юконских надо искать народ «тонтолов».

Так в самом начале XVIII века русские на Камчатке, в Чукотке встретили выходцев с Аляски, Америка была где-то рядом с чукотской землей, Анадырью, Охотском.

До Нового Света было рукой подать, он лежал близко, «за переливами» – как думали и об «Апонском царстве» бородатые камчатские мореходы... В 1716 году полковнику Елчину было приказано искать Большую Землю, но поход не состоялся. В том же году Лейбниц вновь взывал к мудрости Петра Великого:

«Я надеюсь, что через него мы узнаем, соединена ли Азия с Америкой» – так уповал на Петра ученый.

Через три года поручик И. Евреинов и Ф. Лужин получили известный указ с предложением выяснить: «сошлась ли Америка с Азией», но они во время своего плавания были ближе к Японии, чем к берегу Большой Земли.

Когда Петр I ходил на Дербент, произошел знаменательный разговор царя с его любимцем Федором Соймоновым. Последний еще в 1722 году был убежден в том, что Камчатка лежит неподалеку от западного берега Америки, что «остров Калифорния уповательно не в дальнем расстоянии найтится может». Соймонов уже тогда ставил вопрос о связях Камчатки с Америкой, Японией, Филиппинами, о поисках «острова» Калифорния. Камчатка была окном в Азию, Индию, Америку. И почти на смертном одре великий шкипер вспомнил все, что знал он о возможном пути в Китай, Индию и Америку через русские ледяные моря. Петр сказал генерал-адмиралу Апраксину:

«...На сей морской карте проложенный путь, называемый Аниан, проложен не напрасно. В последнем путешествии моем в разговорах слышал я от ученых людей, что такое обретение возможно. Оградя отечество безопасностью от неприятеля, надлежит стараться находить славу через искусства и науки. Не будем ли мы в исследовании такого пути счастливее голландцев и англичан, которые многократно покушались обыскивать берегов американских?»

Вот когда в России снова вспомнили о сказочном Аниане. Петру могла быть уже известна книга патера Жозефа Франса Лафито об индейцах Канады. Лафито, между прочим, подобно смоленскому воеводе Мусину-Пушкину, предполагал, что индейцы пришли в Америку из Азии. Джованни Баттиста Вико, творец «Оснований новой науки», историограф королевства Неаполитанского не прошел мимо этого утверждения патера Лафито и отвел ему несколько строк в своем знаменитом трактате.

В год смерти Петра I наследники известного картографа И.-Б. Гоманна из Нюрнберга, выполнявшего постоянные заказы царя-морехода, выпустили «Большой атлас». В атласе была карта № 88, на которой впервые была изображена Камчатка. Против оконечности Азии на карте были показаны два острова и один остров огромной величины. Исследователи видят в малых островах этих – острова Диомида, а в большом острове ту же Большую Землю – Аляску. В заголовке карты Гоманна говорится, что земля «Камчадалия» и окружающие ее морские просторы были открыты и пройдены сибирскими ловцами соболей. Несомненно, что Гоманн пользовался русскими сведениями не только о «Камчадалии», но и о «Большой Земле» Повою Света.

Через год в Петербурге объявился казачий голова Афанасий Шестаков из Якутска. Неграмотный, он, однако, берег как святыню несколько привезенных им карт. Неизвестный составитель на одной из этих карт изобразил берег Большой Земли. Шестаков горел благородным рвением – ступить на неведомый берег. Как казачьему голове, ему еще очень хотелось покорить чукчей и привести их в российское подданство. Шестакову дали средства, дали людей, а карты, видимо, тогда же отобрали. Шестаковские карты давно бесследно исчезли; говорят, что их в свое время имели на руках Миллер и Делиль. Ученые нашей эпохи знают, что в Национальной библиотеке в Париже хранилась лишь французская копия карты казачьего головы. Шестакову дали в помощники ученых людей – геодезиста Михаила Гвоздева, капитана Дмитрия Павлуцкого, подштурмана Ивана Федорова и четыреста тобольских казаков...

Тем временем Витус Беринг с мостика бота «Святой Гавриил» видел раскинувшиеся вокруг воды пролива, который был открыт задолго до него Семеном Дежневым. Беринг в это плавание, как известно, заметил острова Шумагина недалеко от южного края Аляски, открыл Командоры и остров Св. Лаврентия. Но Беринг не виден берегов Нового Света... Он повернул обратно.

Зато Афанасий Шестаков ринулся к Большой Земле. На кораблях «Лев» и «Восточный Гавриил» он отправился к Пенжинской губе. Он думал пройти к устью Анадыря и оттуда двигаться, огибая Камчатку, к заветной Большой Земле. Но Шестаков был убит чукчами, а корабль «Лев» сожжен коряками. Сказание о Большой Земле жило в сердцах русских людей. В год гибели Шестакова на «Чукотском Носу» побывал служилый Афанасии Мельников («Чукотский Нос» – мыс Дежнева). Он сам был свидетелем того, как к «носовым чукчам» пришли те самые «зубатые люди» с морского острова, до которого с мыса Дежнева было лишь один день ходу. Люди с «зубами» из моржовой кости, вставленными в прорези щек, сказали Мельникову, что от их острова до Большой Земли только один день пути. В обетованной Большой Земле водятся бобры, лисицы и соболи.

Вскоре и Дмитрий Павлуцкий увидел эскимосов.14 июля 1731 года он бился – уже не в первый раз – с воинственными чукчами близ мыса Дежнева. Павлуцкий начальствовал над большим отрядом: с ним было около пятисот русских, юкагиров и коряков. Бой был жестоким и долгим. Тела чукчей покрывали приморскую тундру, и русские, осматривая поверженных врагов, нашли среди них тело «зубатого» человека. У него «на губе были дыры, в которые вставляются зубы, из моржовых зубов вырезанные». Историки полагают, что в бою с отрядом Павлуцкого принимали участие союзники чукчей – эскимосы с острова Диомида. Это было первое сражение русских с обитателями севера Нового Света.

...Между тем русская и европейская наука осмысляла сказания о Новом Свете. Швед Страленберг (Ф.-И. Табберт), возвратившись на родину из Сибири, издал при своей книге карту северо-востока России. На карте была видна Чукотская земля, южнее – Анадырский Нос. К востоку от Чукотки за морским проливом виднелся большой и длинный остров. Страленберг отмечал, что эта земля была населена «пухоходцами». Может быть, Страленберг хотел сказать «одетыми в пух»? Ведь алеуты ходили в «парках» из птичьих шкурок «Остров пухоходцев» был, конечно, Аляской.

В то же время Витус Беринг писал:

«...Признаваю, что Америка или иные между оной лежащие земли не очень далеко от Камчатки. И буде подлинно так, что можно будет установить торги с тамошними обретающимися землями...»

Морской капитан при Оренбургской экспедиции – Джон Эльтон – в проекте, поданном русскому правительству, просил «об изыскании корабельного ходу из Архангельского города около Новой Земли в Японию, Китай, Индию, Америку».

В годы, когда Россия озарялась холодными огнями Ледяного дома, незадачливый, но достославный пиит Тредьяковский пел «на голос» перед императрицей Анной:

...Купля благословенна
Придет обогащение.
Нам содружат народы,
Американски роды.
Счастьем богом данным
Самодержицы Анны...

В царствование Анны Иоанновны подштурман Федоров и геодезист Михаил Гвоздев достигли Нового Света. Этим незаметным героям сопутствовал мореход Кондратий Мошков, участник походов Лужина, Беринга и Афанасия Шестакова. Кораблем «Гавриил» командовал Иван Федоров, Мошков был за лоцмана.

У «Чукотского Носа» мореплаватели увидели чукч, которые никак не хотели платить ясака, заявляя, что именно они и дрались с Павлуцким. А затем...

«...августа 21 дня подняли якорь, паруса распустили и пошли к Большой Земле и пришли к оной земле и стали на якорь, и против того на земле жилищ никаких не значилось. И подштурман Иван Федоров приказал поднять якорь, и пошли подле земли к южному концу и от южного конца к западной стороне видели юрты жилые».

Так просто писал Гвоздев о своем великом открытии. Но к этому «жилью» открыватели не могли подойти из-за встречного ветра. «Гавриил» шел «подле земли», возвращался назад, и берега Аляски проплывали вровень с кораблем. Но на море упал «ветер презельный». Федоров взял курс SW, и корабль отнесло от заповедных берегов, к которым столько веков стремились русские люди.

Участник плавания, ссыльный Скурихин, впоследствии показал, что «Гавриил» шел с попутным ветром дней с пять от устья Анадыря на восток. Вскоре мореплаватели увидели землю и, не доходя половины версты до нее, поняли, что это – не остров. Берега слагались из желтого песка. Мореходы увидели «жилья юртами по берегу и народа, ходящею по той земле, множество; лес на той земле великой лиственничной, ельник и топольник...».

Географы утверждают, что Гвоздев, Федоров и Мошков побывали близ того мыса Аляски, который известен нам под названием мыса Принца Уэльского – самого западного на американском берегу. Коренные жители этот мыс называют Нихте. Там испокон веков встречались жители Аляски с чукчами для меновой торговли.

Скурихин добавил, что корабль шел вдоль берега Большой Земли действительно дней пять, но люди «конца земли не усмотрели» и решили возвращаться. Тогда в проливе были открыты острова Диомида (Гвоздевы).

От острова Кинга к кораблю Гвоздева приплыл в малой кожаной лодке человек, который рассказал русским о своей земле.

«...и лес на оной земле, сказывал, так же и реки. А про зверей, сказывал, что имеются олени, куницы, и лисицы, и бобры речные...» –

сообщали открыватели Нового Света. 

В это плавание Иван Федоров положил впервые на карту оба берега Берингова пролива, а Гвоздев назвал вновь открытый берег «Землицей Кыгмальской», потому что чукчи ему растолковали, что Аляску они зовут «Землей Кыымылат» – страной эскимосов.

В августе 1732 года Гвоздев и Федоров совершили свое открытие. Они не могли знать, что в Петербурге к тому времени был решен вопрос о второй экспедиции Беринга, причем сначала ему было приказано попытаться пройти берегом Америки до «Мексиканской провинции». И в Петербурге еще ничего не знали об открытии Гвоздева и Федорова.

Поэтому Алексей Чириков, доблестный помощник Беринга, до сих пор недостаточно еще оцененный, в самом начале 1733 года писал в Адмиралтейскую коллегию:

«...чаем, что Америка не весьма далече от Чукотского восточного угла, лежащего в 64 градусах, и может быть, что от Павлуцкого слышится о самой Америке. А можно достоверится и освидетельствовать о Америке и не доходя к Зуйду до ишпанского владения... А чтоб для одного уведомления иттить до Мексиканской провинции признаваю не для чева...»

Это писал прозорливый Алексей Чириков.

Между тем открытие Гвоздева и Федорова могло быть предано забвению, как и подвиг Дежнева. Слабый здоровьем Иван Федоров умер в феврале 1733 года. Михайло Гвоздев после смерти своего начальника отослал «Морской диурнал, или лагбук» в Охотское правление, но карт к лагбуку почему-то не приложил... Затем Михайло Спиридонович Гвоздев был настолько запуган в бироновских застенках, что до 1741 года и рта не мог раскрыть, чтобы рассказать о том, как он и Федоров открыли Америку. Лишь беринговцы в Охотске узнали от геодезиста обо всем. Тогда был найден список журнала Федорова, веденный «для собственной своей памяти», по которому удалось составить карту. Но ни карта, ни ее копии до нас не дошли. В 1736 году Г. Ф. Миллер нашел в Якутске донесения Семена Дежнева и одновременно выпустил в Петербурге составленную им карту, на которой значились пролив между Азией и Америкой, острова Диомида и часть побережья Аляски – с надписью, в которой упоминалось имя Михаилы Гвоздева.

Во время сборов второй экспедиции Витуса Беринга русские ученые и мореходы высказали мысль о необходимости первого кругосветного похода к берегам Камчатки. Об этом говорил адмирал Николай Головин. Но Берингу дали для поисков Америки карту, на которой была нанесена фантастическая морская земля Хуана де Гамы.

В то же время Иван Львов в Якутске принес участникам Великой северной экспедиции карту собственного сочинения. На ней красовались: Анадырский Нос, два острова против него, а за ними – Большая Земля. Жители островов, объяснял Иван Львов, носят одежду из утиных кож, «пронимают щеки» и вставляют в них зубы из моржовой кости. Обитатели Нового Света ходят в собольих нарядах, охотятся на пушных зверей.

...Настал 1741 год, памятный славными и печальными событиями.

Росли новые города – Петропавловск и Охотск. Камчатка и Охотский край обживались упорными русскими людьми.

И на бурном Восточном море белели паруса кораблей «Колумбов Российских».

Кто не знаючи компаса или в лень исправляет,
Тот же безопасный путь всегда погубляет.
Кто румб презирает, каким течет море,
Тот нечаянно терпит зело на мелях горе, -

пели стих из «Светильника Морского» люди, искавшие Большую Землю.

20 июня 1741 года корабли Беринга и Чирикова разошлись. «Св. Павел», на котором был Чириков, в ночь на 15 июля подошел к земле, над которой возвышались горы. Земля была покрыта лесом. Это был остров к западу от острова Принца Уэльского, на самом юге Большой Земли. Берега Аляски здесь были изрезаны огромными проливами. Сплошного берега найти было нельзя; острова, островки, отдельные камни возвышались над водой. Здесь Чириков потерял пятнадцать человек из своего экипажа. Где-то между современными островами Чичагова и Баранова со «Св. Павла» была спущена лодка. В ней находились боцман Абрам Дементьев и девять матросов. На лодке была пушка с зарядами. Но Дементьев не возвратился... Тогда Алексей Чириков послал на поиски Сидора Савельева, одного матроса, плотника и других людей.

Но и вторая лодка исчезла...

25 июля с борта «Св. Павла» увидели лодку с индейцами. Она вышла из залива, куда посланы были Дементьев и Савельев. Вслед за первым челном показался второй. В первой лодке явственно были видны четверо индейцев; один был в красной одежде. Индейцы несколько раз прокричали: «Агай, агай», – и обе лодки повернули обратно.

Два дня искал Алексей Чириков своих людей, но поиски пришлось прекратить. Лишь в 1922 году несколько приподнялась завеса тайны над гибелью отважных людей со «Св. Павла».

Историк Аляски К. Эндрьюс в своей книге сообщил:

«У племен ситка имеется глухое предание о людях, выброшенных на берег много лет тому назад. Говорят, что их вождь Аннахуц, предок вождя того же имени, ставшего преданным сторонником белых в городе Ситке в 1878 году, играл ведущую роль в этой трагедии. Аннахуц оделся в медвежью шкуру и вышел на берег. Он с такой точностью изображал переваливающуюся походку зверя, что русские, увлекшись охотой, углубились в лес, где туземные воины перебили их всех до единого...»

О первых русских жертвах на берегу Большой Земли помнили долго. В моей «Тихоокеанской картотеке» есть письмо Шелиховой к гр. Зубову от 1795 года. Там говорится о гибели Дементьева, но с той разницей, что письмо указывает на гибель не 15, а 17 русских людей в дремучем лесу у американского лукоморья. На пути от места гибели матросов Чириков видел высокую снеговую гору. Это была знаменитая гора Св. Ильи – на побережье вблизи Чугачского залива. Вправо от пути Чирикова лежали устье реки Медной, Чугачский залив, Кенайский полуостров с его снежными вершинами, огромный остров Кадьяк, замыкающий с севера гряду острова у материка Аляски.

В 7 часов утра 4 сентября 1741 года с корабля увидели высокий остров, опоясанный пенным поясом буруна. Это был остров Умнак в Алеутской гряде. Алеуты в деревянных шлемах приплыли на своих кожаных байдарах к русским.

«Морской солдат» Семен Плотников увез с Камчатки в Якутск рапорт Алексея Чирикова о походе к берегам Америки.

...20 июня 1741 года корабли «Св. Петр» и «Св. Павел» разлучились. Беринговский штурман Софрон Хитрово отмечал в судовом журнале разные примечательные события. 16 июля он записал: открылся вид на исполинскую гору. Это была одна из высочайших вершин Северной Америки. В честь ее и остров Каяк был назван островом Св. Ильи. Когда корабль подошел к Каяку, камчатские аргонавты увидели «огнище и след человеческий и лисиц бегающих...». Софрон Хитрово, Стеллер, казак Фома Лекихин побывали на острове, нашли там земляную юрту, дощатое жилище, но людей не видели. Из утвари, которой пользовались островитяне, русские нашли лубяной короб, черные стрелы, сосуды, весло... Прошли вдалеке устье реки Медной, оставили по правую руку Кенайский полуостров, и в полночь 26 июля перед мореплавателями «в мрачном воздухе» предстал скалистый остров Кадьяк. После этого были открыты остров Укамок, купа Шумагинских островов. Между островами Шумагина и Андреяновскими люди Беринга впервые встретились с алеутами. Произошло это 5 сентября 1741 года. Первым подарком алеутов были два жезла мира, увенчанные соколиными перьями. Через день Беринг подарил алеутам железный котел и несколько иголок. Сквозь штормы и бури шел корабль вдоль гряды Алеутских островов между Новым Светом и Камчаткой. Все ближе был неведомый остров, на котором нашел себе могилу Витус Беринг.

О том, что было дальше, все знают. Песцы глодали ботфорты Беринга в то время, когда он еще был жив. В предсмертных мучениях Беринг зарывался в песок, чтобы хоть немного согреться. Он погиб, возвращаясь от берегов Нового Света, в море на безвестном острове, теперь носящем его имя, между двумя великими материками...

Уже в год гибели Беринга первые русские морские путешественники на судах, обшитых звериными шкурами, проникли к берегу острова Атту. Об этом свидетельствует славный историк Аляски – Кирилл Хлебников. От этого острова, вершины гор которого покрыты вечным снегом, началось Движение охотников за морскими бобрами. Но не так скоро дойти до заветной Большой Земли вдоль Алеутской гряды, освещенной заревом вулканов. Для этого нужно было еще лет двадцать...

II

Как весенний гром прозвучали слова Михаилы Ломоносова, обращенные к Елизавете:

К тебе от веточных стран спешат
Уже американски волны
В Камчатский порт, веселья полны...

Боцман Алексей Иванов и солдат Тобольского полка Иван Окулов доставили рапорт беринговца Свена Вакселя об открытии северо-западного берега Америки русскими мореплавателями. Свен Ваксель предлагал назвать берег Аляски Новой Россией. Не это ли вдохновило Ломоносова? Но вечные его враги – ученые немцы – не дремали. Карты похода Чирикова и Беринга было положено хранить в тайне. Несмотря на это, пресловутый Иоганн Шумахер, только что растративший деньги в Академии наук, и его помощник унтер-библиотекарь Иоганн Тауберт сумели переправить за границу карту пути русских героев в пределы Нового Света. Русские ученые, обсуждая этот случай, называли и третье имя – Герарда Фридриха Миллера, изучавшего до этого сказание Семена Дежнева и карту Гвоздева.

Геодезист Гвоздев в то время все еще пребывал в неизвестности, хотя он к 1742 году успешно исследовал область Шантарских островов и устье Амура. Он залечивал следы бироновских пыток.

А Алексей Чириков?

«И от природы я был некрепок, а от вышеупомянутой болезни еще и ныне совершенно не освободился и с ног знаки цинготные не сошли, также и зубы не все укрепились, ибо как был в самой тяжести той болезни, то все зубы тряслись и чуть держались, отчего ныне наибольшую чувствую в себе слабость», – так писал он о себе в 1742 году.

Он даже не жаловался на то, что его жена и трое детей в последние годы бироновщины «в крайнем непризрении» жили в Якутске.

Алексей Чириков был одним из самых искусных офицеров русского флота. Он с честью носил свой белый, шитый золотом мундир. Еле держась на ногах от болезни, герой Восточного моря в 1742 году отправился в новое плавание к берегам Америки. Не его вина, что в этот свой поход он не бросил якоря у скал Нового Света. Зато Чириков видел остров Атту и остров Св. Иулиана (Беринга), видел неисчислимые стада котиков, игравших при свете восходящего солнца в командорских водах. Он составил карты Атту и Командор. Нельзя поручиться, что и эти карты не были тогда выкрадены. Но они были составлены.

В 1743 году сержант Нижнекамчатской команды Емельян Басов на кораблике, сшитом китовым усом, добрался до острова Беринга, где и остался на зимовку. Кораблик «Капитон» он соорудил, сложившись с купцом Андреем Серебренниковым. Какой-то грамотей-моревод в то же время прислал в Иркутскую канцелярию описание «О жилищах чукч и Большой Земли, смежной с ними». Софрон Хитрово вместе со Свеном Вакселем «сочиняют» карту «видимой земли американской». Гении дальних странствий водит их прилежным и вдохновенным пером.

В эти годы была заметной и деятельность Михайлы Неводчикова. Он был сначала мастером чернения по серебру и в Сибирь пришел из Великого Устюга. Потом он служил у Беринга, плавал с ним и за заслуги был сделан подштурманом в Охотском порту. Михаиле Неводчиков, служа мореходом на промысловых корабликах Чупрова, Чебаевского и Трапезникова, побывал на ближних островах Алеутской гряды. С острова Атту Неводчиков вывез алеутского мальчика Томпака, который быстро выучился русскому языку. От этого мальчика Неводчиков получит сведения об Алеутских островах.

Устюжское точное художество – резьба по серебру – весьма пригодилось Неводчикову при черчении карт. Он составил чертеж островов Агатту, Атту и Семичи. Эта карта была отослана в сенат.

Устюжский купец Афанасий Бахов, Семен Новиков из Якутска и анадырский казак Тимофеи Перевалов видел скалистые берега Аляски в 1748 году. Тимофей Перевалов, как и многие мореходы Бобрового моря, сочинил «карту уезду города Якутска, Чукотской землицы, земли Камчатки с около лежащими местами и часть Америки с около ее лежащими островами».

На карте пометка Перевалова: «Сочинял по малому смыслу, последней от человек казачей подпрапорной...»

Перевалов не преминул на своем чертеже показать острова, населенные «зубатыми чукчами» (острова Диомида). К слову сказать, анадырский казак знал, что Сахалин – остров, и таковым и положил его на карту.

Росли и множились народные знания.

В Иркутске и Нерчинске были открыты «навигацкие» школы. Они готовили подштурманов для плавания в Восточном море.

...Я вижу умными очами:
Колумб Российский между льдами
Спешит и презирает рок...

Эти «Колумбы Российские» водили с Камчатки и из Охотска корабли «Борис и Глеб», «Иеремия», «Симеон и Анна», «Петр», «Иоанн» и другие. Перечислить их все невозможно...

Были в те годы и дивные странники, пленники полярных народов, русские землепроходцы, неволею связавшие свою судьбу с кочевниками Чукотки. Казак Борис Кузнецкий, полоненный чукчами, два года прожил «у ихнего лучшего мужика» Мего. Чукчи сами привезли Кузнецкого в Анадырский острог, и казак рассказал начальнику острога о своем плене. Оказалось, что Мего брал Кузнецкого в свои путешествия. Во время одного из таких походов русский пленник видел у «сидячих носовых чукчей» людей с Большой Земли. Они тоже были пленниками. У женщины с Аляски Кузнецкий увидел пришитыми к одежде две золотые пластины с «незнаемыми» узорами или надписями. Чукотская полонянка объяснила Борису Кузнецкому, что золотые пластинки она привезла с Большой Земли, а туда эти украшения были доставлены из одной теплой страны, где живут «дальние люди». У этих людей – белые избы из камня и светлая посуда и утварь. Жители Нового Света ездят в эту теплую страну для мены.

Главный анадырский начальник полковник Федор Плениснер, участник похода Беринга, записав рассказ чукотского пленника, стал усиленно изучать все свидетельства связей чукчей с Аляской. Он пошел сам в низовья Анадыря и близ устья реки Красной разыскал «лучшего человека из сидячих чукчей» – Хехгигиша. Тот поведал Федору Плениснеру, что люди Большой Земли действительно часто воюют с чукчами береговыми и с зубатыми людьми на островах против Чукотского Носа. Людей с Большой Земли зовут «кыхманцами», они носят боевые топоры из яшмы и добывают медь.

Тогда Плениснер приказал «казаку из чукчей», Николаю Дауркину, числившемуся в гарнизоне Анадырского острога, пойти к Чукотскому Носу. В октябре мороз уже сковал море против мыса Дежнева. По крепкому льду мчался Дауркин на оленях прямо к первому Диомидову острову. Островитяне, одетые в шкуры оленей, встретили казака-чукчу. Они называли себя «ахюхалютамн», просили у Дауркина табаку и за курево не пожалели мехов – куньих и соболиных. Посланец Плениснера узнал, что островитяне живут в шатрах из оленьих шкур, пищу варят на больших каменных светильнях, наполненных ворванью. Дауркин побывал и на втором острове, где жили те же люди с моржовыми «зубами». Он привез в Анадырский острог сведения об Аляске.

И вскоре за заиндевелым частоколом Анадырска, у окна, затянутого тусклым пузырем, можно было увидеть казака-чукчу Николая Дауркина, разглядывавшего на свежем чертеже очертания морского пролива и суши. На суше той «люди живут, носят платье соболье, лисье и рысье». В том месте, где мы сейчас привыкли видеть мыс Принца Уэльского, Дауркин поместил полуостров и написал «Земля, называемая Кыгмык». Близ нее значилось устье реки Хевуврен.

Исследователи, которые изучали карту казака чукчи, говорят, что он имел представление и об остальной части материка Аляски, об острове Св. Лаврентия, который он называл Эйвухтен. Замечали, что Дауркин на своем чертеже слишком приблизил материк Америки к Колыме. Но дело не в этом. Посланец анадырского начальника в 1763 году принес в глухой сибирский острог первое известие о Юконе. Петр Симон Паллас счел необходимым напечатать на немецком языке отчет чукчи Николая Дауркина.

В тот год, когда Дауркин ходил на острова Берингова пролива, полковник Федор Плениснер у себя в Анадырске, в крепости, едва не разоренной немирными чукчами, с увлечением вел допрос «чукотской девки» Иттень. Иттень он, видимо, разыскал случайно, благодаря запоздавшей молве о выгодной покупке казака Шипунова. В 1761 году Шипунов был в низовьях Анадыря. Там он и отыскал Иттень, которой в то время шел четырнадцати год. Когда девочке было десять лет, она попала в плен к островным зубатым людям. Эскимосы держали Иттень у себя два года, а потом решили ее продать на Азиатском материке оленным чукчам. Выручили эскимосы за Иттень два пыжика и два железных котла. Через год появился Шипунов. Он дал чукчам сказочное богатство – медный котел, и Иттень перешла к казаку. Анадырский священник окрестил ее и нарек Татьяной.

В Анадырском остроге выяснилось, что Татьяна вовсе не чукчанка, а жительница Нового Света. И Шипунову, и полковнику Плениснеру она рассказала, что на Аляске у нее остались отец Какуляк и маленький брат Анаин, мать у Иттени умерла давно. Иттень показала, что она родилась в верховьях «реки Куки». По мнению исследователей нашего времени, это – река Каюкук, впадающая в залив Нортон. Верховья реки лежат в бассейне Юкона – более чем за двести километров от Берингова пролива.

Очень важным в показаниях Иттени было то, что люди Нового Света на ее памяти уже знали о русских людях. Аляскинцы слышали о Сибири и ее обитателях от чукчей, постоянно поддерживавших связи с Новым Светом.

Татьяна рассказала в Анадырском остроге все что могла о своей родине: о нартах на полозьях из мамонтовой кости, об эскимосских каменных топорах, об украшениях женщин Аляски...

Покуда обретение Аляски шло в Анадырском остроге, иркутский купец Бичевин послал к Новому Свету свой промысловый корабль. Морские промышленники зиму 1761/62 года провели на «матерой земле американской». Русские впервые после спутников Чирикова ступили на землю Аляски. Подробных свидетельств о подвиге людей Бичевина не сохранилось. Есть упоминание, что Бичевин, набожный строитель Тихвинской церкви в Иркутске, отправил в 1759 году бот «Гавриил» на Алеутские острова. Затем в летописях Восточного моря содержится упоминание о зимовке бичевинцев на Аляске и, наконец, о возвращении бота «Гавриил» с добычей: около тысячи бобров, свыше четырехсот лисиц было доставлено на судне. Я не знаю, на каком из кораблей Бичевина его посланцы приплыли к Аляске, был ли это тот же «Гавриил» или же особое судно, снаряженное только для похода к Новому Свету. Достоверно известно еще и то, что в 1762 году мореходы Бичевина впервые после Беринга посетили Шумагинские острова.

Бичевин, открыватель Аляски, нашел свой скорбный конец в Иркутске, кажется, так и не узнав ничего об открытиях, сделанных по его почину. Дело в том, что Бичевин – глава Мореходной компании и жертва произвола знаменитого коллежского асессора Крылова – одно и то же лицо. История его гибели подробно описана сибирскими историками. Здесь лишь уместно напомнить, что Бичевин, умерший после пыток, которым подвергал его «ревизор» Крылов, считался в Сибири мучеником и праведником. Его убеждений никак не могли сломить никакие пытки и истязания...

Яренский посадский Степан Глотов, один из знаменитейших камчатских мореходов, в 1758-1762 годах сделал немало для того, чтобы приблизить Новый Свет к русским владениям. Он правил ботом «Иулиан», построенным купцом Никифоровым, и на этом корабле вышел «в открытое Тихое море» для «изыскания новых островов и народов». Товарищами его странствий были казак С. Т. Пономарев и тотемские выходцы Петр Шишкин и М. Холодилов.

Глотов первым побывал в области Лисьих островов Алеутской гряды. Он бродил по острову Умнаку, находил приют в жилищах алеутов. Глотов окрестил сына тойона, назвав его Иваном Глотовым. Узнав о том, что неподалеку от Умнака лежит большой остров Уналашка (Аналяска), Глотов не преминул отправиться туда.

Алеуты Уналашки сначала встретили Глотова очень недружелюбно. Глотову пришлось испытать на себе действие метательных досок, при помощи которых жители очень искусно кидали стрелы с остриями из кости и камня. Пономарев и Глотов были ранены. Но потом алеуты сами пришли к глотовскому кораблю, принесли русским мяса и сушеной трески. Установились вполне мирные отношения с островными старшинами; некоторых из них Глотов привел в российское подданство. Здесь русские узнали о восьми островах, лежащих к востоку от Уналашки.

«На тех же всех островах обитает незнаемой же народ», – писал казак Пономарев. Писал он также и о том, что жители Умнака и Уналашки ходят войной на этот незнаемый народ, берут пленных, обращая их в рабов. Пономарев упоминал и об острове Алахшак, где есть много лесу стоячего, где водятся олени, лисицы, медведи. На этом острове жители добывают железо. Конечно, это была Аляска, та же Большая Земля старых сказаний – Аль-ак-шак. Глотов также – пером Пономарева – поведал об «острове» Шугачтана, где и леса, и медведи, и олени, «а мужики платье носят, рубашки портяные, а при них палаши и копья, зеркала и чернильницы». Это еще что! Тотемский посадский М. Холодилов вместе с Глотовым видели на Уналашке некоего «мужика Кашмака», «...который на остров в Налашке с дальних островов Налашкина острова мужиками в прежних годах взят». Этот Кашмак «между разговорами объявлял, что по граду, лежащему под полуношником, имеются острова, на которых жительствуют люди об однех руках и ногах, а рты у тех людей имеются на грудях; а тот мужик Кашмак самолично видал ли тех людей и на тех островах бывал ли... знать не можно...» – так потом по простоте своей рассказывал в нижнекамчатской приказной избе М. Холодилов.

А остров Шугачтана? Вероятнее всею, это – искаженное название Чугачского залива на Аляске («Чугач») и название индейцев «типнэ» («тана»). Глотов узнал и об острове Кадьяк, что лежит «в боку с полдни», населенном эскимосами-«конягами».

На Умнаке или на Уналашке выросла первая русская могила; Глотов похоронил там своего спутника Петра Строганова из Сольвычегодска. Обратно в Нижнекамчатск возвращался Глотов с великой нуждой, люди ели собственную обувь. Промышленники привезли более полутора тысяч бобровых шкур.

В августе 1762 года Компания Постникова, Красильникова и Кулакова послала морехода Петра Дружинина зимовать на Уналашку. Мореход выстроит казарму на берегу речки, которую потом назвали Убиенной. Здесь произошла какая-то ссора. Алеуты напали на зимовье, разломали казарму, разбили дружининский корабль, а припасы и товары выбросили в море. Все русские были здесь перебиты. Дружинин с небольшим отрядом ушел на один из соседних островов, где построил небольшую крепость. Вероятно, это была первая русская крепость в островной Америке. Однажды Петр Дружинин вышел зачем-то к алеутам. Его сбили с ног ударом костяной дубины и прирезали. Русским удалось выбраться из осажденной крепости, они глухими горами добрались до речки Убиенной на Уналашке. Ночью они ходили к остаткам разбитого судна, подбирали случайно уцелевшие припасы. Девять месяцев прожили поселенцы в лесном шалаше, ели коренья. У зимовщиков нашелся друг – алеут Иван Шадуров. Он тайком от своих соплеменников приносил русским рыбу.

Шадуров рассказал им о битве в Иссанахском проливе. Пролив этот лежит между материком Аляски и Унимаком – последним восточным островом Алеутской гряды. Там произошли печальные события. Толмач и какая-то «девка с Атхи» оклеветали островитян Унимака в том, что они хотят перебить русских. Произошла стычка, а вслед за ней – кровопролитная война русских с унимакцами. Много русских пало в битвах у берега Большой Земли, остальные умерли от цинги... Брошенное судно чернело на льду пролива. Алеуты подожгли его. На корабле был порох. Раздался взрыв, и неистовое пламя ярко осветило скалы Аляски. Друг русских – алеут Иван Шадуров сообщил им также о гибели всех людей с корабля Якова Медведева. Сам Медведев – видимо, очень сильный человек, – пронзенный копьями, еще нашел сил добежать с копьями в теле до своего корабля, но упал бездыханным. Все эти печальные события произошли в 1762 году. Чтобы быть правдивым, я не хочу замалчивать жестокостей Ивана Соловья, отомстившего алеутам за все эти убийства. Но эти крайности не были присущи русским людям в их отношениях с коренными жителями. Ведь того же Ивана Соловья осуждали остальные мореходы.

После Пономарева и Глотова ценные сведения об островах Алеутской гряды дали селенгинский купец Адриан Толстых и казаки М. Лазарев и П. Васютинский. Подлинные дневники похода их погибли 1 сентября 1764 года, когда отважные мореходы попали в шторм близ берега Камчатки при возвращении из плаванья. Описание шести Андреяновских островов они составляли в Большерецке по памяти. Из их отчета видно, что мореходы открыли вулкан на острове Капага, нашли горючую серу. Им доводилось варить пищу в воде горячих ключей, открытых ими на другом острове. Толстых, Лазарев и Васютинский описали нравы и обычаи алеутов, хотя и не имели никакого представления об этнографии. Их описание алеутов сделалось значительным вкладом в русскую пауку...

Новый Свет уже перестал быть сказкой. Надо помнить, что в печать того времени, и без того мало доступную для народа, сведения о подвигах русских Колумбов проникали очень скупо.

Поэтому и знаменитый составитель сибирской летописи необыкновенный ямщик Илья Черепанов, трудясь у себя в Тобольске, сетовал, что писатели ого времени скупы па сведения «в рассуждении границ, которыми Азия взаимно отделяется от Америки; одни пишут, что между ними есть канал, который соединяет Льдяное море с Тихим; другие говорят, что никакого пролива морского нет, но из Азии перейти можно в Америку твердой землею». Из перечня названий можно видеть, что ямщик-летописец следил за всеми последними трудами о Камчатке, Алеутских островах, включая и журнальные статьи Миллера... Но не кто другой, как русский народ-открыватель, давал пищу для умов иноземных ученых.

Колумбы Росские, презрев угрюмый рок.
Меж льдами новый путь отворят на восток,
И наша досягнет в Америку держава... –

торжественно вещал Ломоносов. Тобольский ямщик читал и эти строки великого холмогорца:

За протоком окияна
Росска зрю американа
С азиатских берегов –

так в 1763 году писал Сумароков, в то время когда Степан Глотов и другие искатели снова направляли бег своих кораблей к скалам Северной Америки.

Ломоносов хотел, чтобы открытия в Восточном океане были достоянием, прежде всего русской науки. Он разыскивает приехавших в Петербург мореходов и промышленников Компании Ильи Снегирева и Ивана Буренина и записывает их рассказы. В его руки попадает донесение Пономарева и Степана Глотова. Вот почему на новой полярной карте Ломоносова в 1764 году появляется Аляска в виде острова. Надпись, сделанная Ломоносовым, поясняет: «Алахшах, или Лесной остров (или, может быть, мыс), по берегу Северной Америки». Он изучат также карту «работника Петра Шишкина».

В Европе появилась карта Самуила Энгеля; на ней были видны Камчатка и неизвестная земля на месте Алеутских островов. Автор сетовал на Миллера – что якобы даже он скрывает итоги русских походов к Америке. Энгель считал, что настало время отыскать путь в Индию через северные моря. Об этом давно мечтал Ломоносов.

Изучив донесения открывателей Алеутских островов и Аляски, Михайло Ломоносов составил «Секретное прибавление» к инструкции на имя Петра Креницына.

Поход П. К Креницына и М Д. Левашова, сугубо секретный в 1766-1770 годах, в известной степени остался таковым и до нашего времени. Бумаги этого похода хранятся в Морском архиве. Креницын и Левашов посетили Лисьи острова, Умнак, Уналашку, окончательно открыли Алеутскую гряду и побывали в западной части полуострова Аляска, причем четырнадцать раз пересекли северо-западную часть материка Америки. Петр Креницын утонул на Камчатке. Левашов вернулся в Петербург лишь в 1771 году. Он передал Адмиралтейской коллегии все материалы похода. Только в 1781 году, когда умер адмирал А. И. Ногаев, из его бумаг выяснилось, что он хотел напечатать полностью журналы плавания Креницына и Левашова и составить их жизнеописания. Задача эта вполне достойна и нашего времени!

Стоит упомянуть, что в походе Креницына и Левашова участвовал уже известный нам Степан Глотов. Он умер в страшную зиму 1768/69 года, когда цинга и холода погубили 36 участников экспедиции. Могила Глотова – на острове Умнак.

Миллер издал в Амстердаме «Путешествия и открытия, сделанные русскими вдоль берегов Полярного моря, на Восточном океане, в Японии и Америке». Весть об успехах русских героев вызвала посылку испанских кораблей к северо-западному побережью Америки и постройку католических миссий в Калифорнии. Гордые испанские капитаны Вил, Перес, Бодего, Артела, Квадра шли на север вдоль берегов Калифорнии. Но к сказочному Аниану они долго не могли проникнуть. Испанцы начали свои плавания в 1769 году, но лишь в 1775 году мореход Квадра бросил якорь в Ситкинском заливе, достигнув только южного края Аляски.

Известный историк Калифорнии и Аляски, трудолюбивейший Г. Бэнкрофт в свое время писал:

«...Одним из главных соображений, которые испанцы имели в виду, занимая Сан-Диэго и Монтерей во время экспедиции 1769 года, было опасение русского вторжения с Севера...»

В 1770 году испанский монах Жюниперо воздвиг на берегу Калифорнийской бухты крест с надписью об основании Монтерея. Как раз в это время люди Креницына и Левашова бродили по Американскому материку, а из Охотска и Камчатки один за другим шли промысловые корабли для поисков котиковых и бобровых стад между берегами Азии и Нового Света. Рассматривая все походы русских открывателей лишь как мирные стремления, Сумароков призывал:

Увидев Росски корабли,
Америка, не ужасайся.
Из праотеческой земли
В пустыни бегством не спасайся...

Около этого времени в Иркутске умер неизвестный «американец», о чем мы знаем из письма Миллера к Эйлеру. Видимо, это был один из первых алеутов или аляскинцев, приведенных мореходами на сибирскую Большую землю. Известно, что еще в 60-х годах суздальский крестьянин Иван Кокин взял с собой алеутского мальчика Фому, вслед за ним русскими был увезен мальчик Стефан – «пленник незнаемых народов», убежавший из плена к русским мореходам. Доблестный Тимофей Шмалев, помощник Плениснера в Анадырске, немало потрудившийся над историей плаваний к Алеутским островам, в 1770 году привез первого алеута в Петербург. Алеута звали Осипом Кузнецовым, и капитан-исправник Тимофей Шмалев составил особое «Примечание» о пребывании алеута в столице.

Кстати о Шмалеве. Братья Тимофей и Василий Шмалевы были ревностными собирателями всех свидетельств подвигов русских людей на Восточном океане. Если исследователи потревожат архив Миллера, они найдут там множество бумаг, карт и планов, написанных Шмалевыми. Как на образец, можно указать хотя бы на списки промышленников, плававших к американским островам, или на историю Охотского порта.

Недаром Миллер писал одному ученому немцу в 1778 году:

«Плавания к Американским островам дали столько новых открытий, что о них, на основании имеющихся у меня известий, можно было бы написать целые фолианты...»

Тимофей Шмалев встретил Джемса Кука в 1778 году. Кук подарил исследователю термометр для метеорологических наблюдений. Около Уналашки англичане встречались со штурманским учеником Герасимом Измайловым. Это тот самый Герасим Измайлов, который был когда-то насильственно увезен с Камчатки известным авантюристом Беньовским, но остался верным присяге. Измайлов дал англичанам снять копию с его карты Алеутских островов. Русские мореходы, в свою очередь, получили копию одной из карт Кука. Эту карту изучал и делал к ней примечания казачий сотник Иван Кобелев. Этот замечательный человек прожил па свете более ста лет. Еще в 1849 году Ивана Кобелева видели в Охотске. Он был одним из упорных искателей Нового Света.

В год гибели Кука сотник Кобелев проник на один из островов Диомида, откуда «ему и американский берег открылся, куда он отправиться и намерен был». Чукчи-проводники отказались идти с казаком к Новому Свету, и Кобелев скрепя сердце занялся сбором расспросных сведении об Аляске. В руках у Кобелева оказался конец золотой нити легенды о старинных русских людях, поселившихся на Аляске. Местный житель – старшина острова Имовлин (Б. Диомид) рассказал Кобелеву, что русские первопоселенцы Аляски живут в селении Кынговей у ручья Хеуверен, «от американцев большими бородами отличаются, из книг молятся и иконам поклоняются, также язык свой и писание сохраняют».

Читатель помнит, что казак-чукча Дауркин сообщил о том же «Хеуверене».

Иван Кобелев в июле 1779 года записал много названий эскимосских и индейских поселении на побережье Аляски. Впоследствии выяснилось, что многие из этих поселений действительно существовали.

Сотник Иван Кобелев водил дружбу с «лучшим пешим мужиком» по имени Опрея из «Увеленского острожка» (Уэлен). Опрея знал дорогу в Америку.

Десять чукотских байдар в июне 1791 года направились через пролив к Большой Земле. В пути чукчи делали остановки на островах пролива, и наконец взору Ивана Кобелева открылся берег Аляски. Сотник видели село из пятидесяти «юрт», покинутых обитателями из-за голода.

Отсюда Иван Кобелев отправился на юг – «к устью реки Хеверен» и на «Укипень-остров, который от Американской земли отстоит в море например верстах в 50». Уэленские чукчи начали на Укипень-острове торговлю с местными жителями, и Иван Кобелев записал, что «укипеньцы» добывают на Американском материке шкуры куниц, лисиц, рысей, росомах.

Иван Кобелев – первый русский человек, побывавший в устье Хеверена. Что же касается «Укипень-острова», то это, скорее всего остров Книг, который Иван Кобелев и открыл задолго до похода М. Васильева.

Но что это за вековая тайна, которую не в силах были раскрыть не только Кобелев, но и более поздние русские исследователи аляскинской земли? Некоторые из этих путешественников не верили в возможность существования такого старого русского поселения в Новом Свете. Но вслед за легендой о спутниках Дежнева теперь мы узнали свидетельство Якова Линденау, о котором я уже говорил. Я знаю одно: пока не раскрыты еще все тайны наших архивов, многого мы не знаем. И чем скорее мы изучим бумаги «Колумбов Российских», тем больше мы приблизимся к тайнам, связанным с историей открытия Нового Света русским народом.

Иван Кобелев после походов в Берингов пролив сопровождал Иосифа Биллингса во время его путешествия по Чукотской стране. Кобелев более пятидесяти лег подряд был переводчиком языка чукчей. Судьба даровала ему долгую жизнь. Такой искатель не мог не оставить наследия после себя. Мы знаем, что карта Кобелева была издана в 1790 году. Но где же остальные свидетельства ею трудов и подвигов? Надо искать в архивах бумаги об этом человеке, поправлявшем морские чертежи Джемса Кука...

III

...Мы подходим к описанию того времени, когда русский исполин Тихого океана Григорий Шелихов только что начинал свою упорную и удивления достойную деятельность. Он пришел в Сибирь из курских соловьиных краев, из городка Рыльска. В Охотске Шелихов служил у вологодского купца Оконишникова, а начиная с 1773 года стал самостоятельно отправлять корабли на морской промысел. Я держал в руках много бумаг Шелихова – из вновь открытых архивов, – нашел ряд новых свидетельств о его жизни, написал несколько статей о нем.

В 1783 году Шелихов построил три корабля и отправился из устья реки Урак в открытое море, перезимовав на Командорах, в августе 1784 года он достиг острова Кадьяк. Кадьякские эскимосы («коняги») сначала встретили Шелихова боем, но он быстро одолел их и стал строить зимовье. В долгие зимние ночи у русских жилищ горело полнощное солнце – так эскимосы называли фонарь Кулибина, который Шелихов привез с собой. Русские разделились на промысловые отряды – «артели» и начали добывать дорогие меха. Занятие Кадьяка было подготовлено сведениями Степана Глотова и Афанасия Очередина.

Теперь только один Кенайский пролив отделял Шелихова от Нового Света. До Америки было всего шестьдесят верст. Гавань Трех Святителей, где обосновался Шелихов, находилась на южном конце Кадьяка. Остров был покрыт высокими горами, на нем росли рябиновые и березовые леса, протекали быстрые речки. Между тем Потап Зайков уже успел побывать на Аляске. Он водил туда три промысловых судна с Лисьих островов, находясь сам на корабле «Александр Невский». Триста русских людей пришли с Зайковым на песчаные берега Чугачского залива, глубоко вдавшегося в материк Аляски. 17 августа 1783 года русские впервые встретились с чугачами – воинственным племенем американского побережья. И хотя первая встреча была дружественной, через месяц чугачи ночью убили девять русских часовых, стороживших лагерь промышленников Компании Пановых. Потап Зайков со своими зимовщиками не смог долго продержаться «в чугачах». Весной он покинул побережье Аляски.

Весной 1785 года Шелихов послал большой отряд для исследования местностей между берегами Кадьяка и Аляски. К августу изыскания были закончены, и отряд на байдарах возвратился для зимовки в новом Карлукском селении. Но и зимой не прекращались тяжелые походы шелиховцев в северную и западную часть Кадьяка и на побережье Аляски. Два русских промышленных и местный переводчик отправились к индейцам в Кенайский залив. Они разведывали руды, слюду, горный хрусталь, строительные материалы.

В декабре Шелихов писал:

«...И по усердному нашему желанию американских предел помощью божиею уже дошли и через годичное время здесь и в Кенаях немало народов нашли... И торг сей стороны с обитателями завели, места с их угодьями, частью осмотря, описали на карту и план положили...»

В январе 1786 года шелиховцы открыли строевой лес на Кадьяке и стали сколачивать там морские шлюпки. Ранней весной пять русских смельчаков отправились к мысу Св. Ильи. В мае были заложены крепости в Кенайском заливе и на острове Афогнак, к северу от Кадьяка. Шелихов считал, что на Афогнаке и на побережье Америки напротив этого острова находятся лучшие гавани, а неподалеку от них – корабельные леса. На постройке крепостей было занято более тысячи алеутов и эскимосов Кадьяка. Одновременно в Кенайском заливе поселились люди Компании Лебедева – Ласточкина. Их было человек сорок. Русские начинали обживать Новый Свет.

В мае Григорий Шелихов покидал Кадьяк. В гавани Трех Святителей его провожали не только русские поселенцы, но и индейские старшины Аляски. Своим преемникам Шелихов приказал:

«Поступать расселением российских артелей для примирения американцев и прославления российского государства по изъясненной земле Америке и Калифорнии до 40 градуса».

Русский флаг развевался у подножья ледяной пирамиды Св. Ильи. Но в то же время испанцы основали под 34°22' северной широты миссию Сап-Барбара и усиливали добычу бобров в Калифорнии. В 1786 году из Калифорнии было вывезено до двадцати тысяч шкур.

Все эти меховые богатства были ничтожными по сравнению со сказочными сокровищами Прибыловых островов.

В июне 1786 года штурман Гаврила Прибылов, служивший у Лебедева – Ласточкина, а потом у Шелихова, открыл к северу от Алеутской гряды огромные лежбища котиков. Потаи Зайков, Луканин и другие мореходы и зверобои первыми начали здесь промысел. Через два года на Прибыловых островах было добыто сорок тысяч котиков, шесть тысяч голубых песцов, тысяча пудов моржовой кости, две тысячи бобров.

Известно, что на всем земном шаре не было места более богатого котиками, чем эти небольшие острова.

В том году русские встретились в аляскинских водах с английским мореходом Мирсом. Ею корабль «Нутка» зашел в Кенайский пролив между Кадьяком и берегом Аляски. Мирс не мог выйти из пролива, сбился с пути, и русские поселенцы помогли ему найти верною дорогу. Когда Шелихов прибыл на Камчатку, он узнал, что туда пришел корабль Ост-Индской компании. Капитан «Ларка», Вильям Питерс, заключил с Шелиховым первую торговую сделку. Посредником при переговорах был камчатский капитан-исправник Иван Штейнгель – отец будущего декабриста.

К югу от горы Св. Ильи в тот же год прошел Лаперуз...

В следующем году в Кенаях разыгралась глухая трагедия с гибелью европейского судна. Об этом доносил Герасим Измайлов. Коренные жители истребили команду, а корабль был предан огню.

Григорий Шелихов брел по сибирским снегам. Возвращаясь из Нового Света, он не раз подвергал свою жизнь опасностям. От Алдана до Иркутска он весь путь прошел пешком, спал на сугробах. В апреле 1787 года столица Сибири встречала «Колумба Российского». Шелихов спокойно оценил свои открытия и труды. Он заявил иркутскому генерал-губернатору Якобию, что он, Шелихов, побуждается к прошлым и будущим подвигам сознанием того, что его предки служили великому Петру. И в те годы он как святыню берег золоченый ковш с гербом, которым был награжден его предок при Петре Великом.

Шелихов долго говорил с губернатором, убеждая его довести до сведения русского правительства важные предложения.

В долгие кадьякские ночи, при свете кулибинского фонаря, Шелихов обдумывал планы деятельности русских людей на Тихом океане. Что он предложил русскому правительству в 1787 году?

Оп был убежден, что компания Шелихова и Голикова сумеет «завести торговлю с Японией, Китаем, Кореею, Индией, Филиппинскими и прочими островами, по Америке же с гишпанцами и американцами». Шелихов первый подал мысль – ходить к берегам Америки не из Охотска или Камчатки, а из портов Балтики – вокруг света. Снаряжалась уже первая кругосветная экспедиция Тревенина и Муловского, которая, однако, не осуществилась. Петр Симон Паллас изучал открытия Шелихова и его предложения.

Героя Нового Света вызвали в Петербург, наградили похвальной грамотой, шпагой и медалью на Андреевской ленте. Видимо, тогда Шелихов познакомился с Гавриилом Державиным, который хорошо знал спутника Шелихова в его походе на Кадьяк – капитана М. С. Голикова.

Шелихов вывез в Россию «американцев» – алеутов, эскимосов, индейцев. Во время обратного плавания «Трех Святителей» с Кадьяка «американцы» работали у Шелихова за русских матросов. В Иркутске двенадцать алеутских мальчиков уже обучались «российской словесности и наукам». Об отношении Шелихова к молодым аборигенам можно судить по «Наставлению», которое он написал для своего приказчика Ф. А. Выходцева.

В «Наставлении» говорится:

«...Двух ребят американцев учить мореплаванию, арифметике и морской науке... Держи их при себе, содержи пищею...»

1789 год застает Шелихова снова в Охотске, где оп продается неустанным заботам об устройстве русских дел в Новом Свете. Он назначил искусного морехода, «македонского грека» Евстрата Деларова, правителем Кадьяка и «матерой Американской земли». В одном из писем к Деларову Шелихов предлагает построить на Кадьяке корабль и отправить его в Макао «для промена пушных товаров» на китайские товары. В Китай предполагай послать Герасима Измайлова.

Измайлов уже успел составить описание юго-западной с троны Кенайского залива и Камышакской бухты на Аляске. Вероятно, он был свидетелем страшного извержения Четырехглавой (Камышакской) сопки, сопровождавшегося сильным землетрясением.

Бывалый мореход Измайлов впервые посетил к тому времени большой Якутатский залив, побережье которого было заселено индейцами. Берега залива были покрыты сумрачными лесами, в недрах Якутата покоился графит. Из Якутата была хорошо видна гора Св. Ильи, с которой в залив низверглись три огромных ледника.

Измайлов и бывший с ним штурман Дмитрий Бочаров виделись с индейским тойоном Якутата и подарили ему российский герб и портрет Павла I.

Бочаров и Измайлов побывали и в Чугачском заливе, где так неудачно зимовал Потап Зайков. Мореходы на этот раз самым мирным образом торговали с чугачами, хороший бобр шел за восемь ниток голубого бисера. При входе в Чугачский залив лежал большой гористый остров Сукли, поросший лесом. Галиот Шелихова подходил к этому острову, и старшине островитян был вручен русский герб. Рядом с островом Сукли лежал, также у входа в залив, остров Тхалха.

Обходя его, Измайлов и Бочаров открыли на юго-западном побережье острова залив Нучек с бухтой Константина и Елены. Все эти места были удобны для постройки крепостей. Нучек (порт Очес) владычествовал над устьем Атны (реки Медной). Это были малоприветливые места. Над тундрой поднимались угрюмые горы, увенчанные снегом; в горах светились сквозь вечный туман ледяные пропасти.

Ненастье длилось здесь восемь месяцев в году.

Но новые области были богаты зверем и рыбой, лесом и рудами.

«Три Святителя» посетили также залив Льтуа, простиравшийся к югу от горы Св. Ильи, за Якутатом. Это была самая восточная точка на побережье Аляски, куда сумели добраться в этот свой поход Бочаров с Измайловым. Всего два года назад мимо этих берегов, мимо исполинских снежных вершин и ледников плыл Лаперуз. Он осмотрел Льтуа и назвал ею Портом Французов.

Лаперуза поразил вид этого единственного в мире порта, лежащего среди белых гор, в синем лоне длинного залива, покрытого плавающими льдинами.

В то время когда Измайлов и Бочаров проникли так далеко к востоку вдоль побережья Северной Америки, уже известный нам Потап Зайков неожиданно встретился с испанскими мореплавателями. Летом 1788 года в бухтах Уналашки появились два иноземных корабля. Потап Зайков не растерялся и вступил в переговоры с нежданными гостями. На борту испанского фрегата случайно отыскался какой-то «Рагужской республики офицер». Дубровникский славянин этот был переводчиком при разговорах Зайкова с командиром фрегата.

Дон «Зончало Лопес Дегаро» сказал русским, что он плыл из Калифорнии «по повелению вице-короля, в Мексике находящегося, дабы обозреть Чукотской Нос и побывать в Петропавловской гавани», но его постигла неудача. Он повернул корабли обратно.

Вряд ли такой ответ успокоил Потапа Зайкова. При всем своем прямодушии Зайков верить испанцам не стал, хотя принял от них письмо на имя «министра морских индейских дел» дона Антония Вальдеса.

В Кенайском заливе, в бухтах морских островов испанцы раздавали местным жителям серебряные медали, грамоты и какие-то открытые письма.

После этого кенайцы отважились на истребление российских промышленных. На Аляске тогда было убито десять шелиховцев и четверо «работных» Компании Лебедева – Ласточкина. Евстрат Деларов приказал русским мореходам изъять у кенайцев путем мены все испанские подарки, грамоты и письма. Но испанские фрегаты, как призраки, время от времени появлялись у берегов русских владений в Америке.

Не было дыма без огня. Вскоре выяснилось, по какой причине испанцы столь упорно стали посещать воды Аляски. Они боялись, что Шелихов придет на своих кораблях в залив Нутка под 40° северной широты и поднимет русский флаг у ворот в Калифорнию.

Поэтому капитан Лопес де Аро и пустился в свой тайный поход, а возвратясь из него, донес вице-королю мексиканскому о той быстроте, с какой русские продвигаются в сторону Нутки вдоль побережья Америки.

Тем временем в заливе Нутка поселились англичане.

В 1789 году туда нагрянул испанский мореход Мартинес. Он жестоко расправился с британцами и заявил, что под скипетром короля испанского находится все побережье Америки от Берингова пролива до мыса Горн... Испания хотела граничить с Камчаткой!

А некий Кокс, поступив на службу к шведам, снарядил арматорский корабль «Меркурий» с четырнадцатью пушками и статуей Меркурия, укрепленной на носу фрегата. 20 марта 1789 года Кокс поплыл на Сандвичевы острова, откуда он хотел совершить набег на острова Берингова моря и даже на Петропавловский порт. Кокса долго ждали на Кадьяке и Уналашке, но пират умер в пути.

Шелихов решил оставить вечные свидетельства первенства русских на севере Тихого океана.

И вот в его руках мы видим карту и «Записку о главнейших вновь показываемых компанией Голикова и Шелихова у берега Америки островах, заливах и бухтах и о народах, тут обитающих...». На карте обозначены условные литеры.

«Положена тут одна доска, обозначенная на плане литерой «В», – написано в гавани Константина и Елены.

В землю Аляски – от берега Кенайского залива до бухты Льтуа – по приказу Шелихова зарыто пятнадцать тяжелых досок из железа с медными русскими гербами и надписью «Земля Российского владения». Тойонам – розданы русские гербы.

У себя в Охотске проводит ночи Григорий Шелихов в сочинении разных бумаг, которые отправляет в Иркутск со своими нарочными. Вдумайтесь лучше, что предлагает, о чем мечтает этот рыльский мещанин, учившийся грамоте на медные деньги. «Для узнания берегов американской земли, лежащих к Северному полюсу», Шелихов хочет «крейсировать одним судном из Кадьяка на Северный полюс...». Другой корабль он намерен послать

«из устья Лены, Индигирки или Колымы – прямо на противолежащие американские берега, для измерения тут широты и познания путей в сей части Ледовитого моря...».

Еще один корабль Шелихов предлагает направить из Охотска до северных пределов Берингова пролива – вдоль Алеутской гряды.

Все морские земли севера Тихого океана Шелихов мечтает покрыть сетью, голубыми линиями дорог мореходов. Этими линиями он прилежно украшает карты Тихого океана и Ледовитого моря.

«...Устроить Удинский порт и отправить особую экспедицию из Балтийского моря на Восточный океан... направя курс на острова Курильские, не токмо что утвердить знаки империи Вашей по оным, но и коснуться самой цели Японского государства...»

Так писал Шелихов в 1790 году в своих предложениях. На досуге он читал напечатанный в Петербурге «Перечень путешествия штурмана Зайкова к островам, между Азиею и Америкою находящимся...» или отчет о походе Ивана Кобелева и статью Палласа. Книгопродавец Василий Соников заканчивал печатание книги «Российского купца Григорья Шелихова странствование в 1783 году из Охотска по Восточному океану к американским берегам...». На карте, приложенной к книге, быт нанесен «хутор Верен, где живут русские люди», – на материке Аляски к востоку от реки, что впадает в залив Норто. Сказание о древних поселенцах Аляски не умирало в те годы... Им жил и Шелихов.

Радищев знал книгу Шелихова, которую за восемьдесят копеек можно было купить тогда в Суконной линии или в «Аничковом доме». 14 ноября 1791 года Радищев встретился с Шелиховым в Иркутске, куда Колумб Российский приехал из Охотска. В то время Шелихов мог рассказать Радищеву о первых подвигах Александра Баранова на берегах Нового Света.

За год до встречи с А. Радищевым русский Колумб встретился в Охотске с невысоким, но крепким, как железо, человеком, которому тогда шел уже пятый десяток. Это и был Александр Баранов, выходец из Каргополя, купец, грамотей-самоучка, изобретатель. Любимой книгой его сделались «Путешествия Кука». Немирные чукчи незадолго до этого разграбили товары Баранова в Анадырске, вконец разорили его предприятие.

До торговли в анадырской тундре Баранов занимался делами по питейному откупу, но они тоже не принесли ему ничего, кроме убытка. Шелихову удалось уговорить этого предельно честного и твердого человека ехать управлять делами Компании на Кадьяке и Аляске.

15 августа 1790 года в магистрате города Охотска, стены которого были украшены гербом с изображением двух якорей и морского штандарта, был заверен договор Шелихова с Барановым.

«...Мы, нижеподписавшиеся, рыльский именитый гражданин Григорий Иванов сын Шелихов, каргопольский купец, иркутский гость Александр Андреев сын Баранов постановили сей договор о бытии мне, Баранову, в заселениях американских при распоряжении и управлении Северо-восточной компании, тамо расположенной...» -

читаем мы в этом договоре.

«Зиму я проводил в чувствительной скуке», – писал вскоре Баранов в Охотск. Мне довелось изучать отчет Баранова о его плавании на Кадьяк, найденный в вологодском архиве Шелихова. Корабль «Три Святителя», на котором следовал Баранов, потерпел крушение в бухте Кошигинской на Уналашке. Здесь Баранов пережил жестокие бедствия. Он голодал: разговеться ему удалось куском гнилой китовины. Ранней весной на Уналашке, в Кошигинской бухте, умер Потап Зайков. Вероятно, Баранов одним из первых бросил комок мерзлой земли в могилу знаменитого мореплавателя.

Весной 1791 года Баранов строил байдары на Уналашке. Дмитрия Бочарова – подневольного участника похода Беньовского в прошлом – Баранов послал отсюда для описи берегов Аляски. Удивительный байдарочный поход Бочарова продолжался всю весну и лето. Баранов и Бочаров разделились в Иссанахском проливе, в виду берегов Аляски. Бочаров прошел по северному берегу полуострова Аляска до реки Квийчак. В пути у него изопрели байдары, и Бочаров не смог пойти водой к Аглемютскому берегу. Тогда спутники отважного штурмана взвалили байдары на свои плечи и пошли через горы на другую сторону полуострова.

По свидетельству одною историка этого похода, Бочаров возвратился на Кадьяк

«не прежним путем, а через не исследованный еще до того времени перешеек и таким образом открыл кратчайший путь с северного берега Америки на южный, в одну из бухт этого берега, отстоящую от острова Кадьяка, через Кенайский пролив, не более, как на семь миль...».

Короче говоря, Дмитрий Бочаров со своими удальцами пересек полуостров Аляска, таща на себе байдары и припасы. В Кенаях бочаровцы починили байдары и на них приплыли к Кадьяку. Баранов к тому времени тоже прибыл на Кадьяк.

В первый год жизни на Кадьяке Баранов был занят сбором сведений о появлении испанских кораблей в водах Аляски. Баранов виделся с тем самым офицером «Рагужской республики», который служил переводчиком на судах испанской эскадры. Переводчик – серб – был расположен к русским. Он рассказал, что испанцы собираются занять никем не заселенные места к северу от залива Сан-Франциско, опасаясь того, что кто-либо из европейцев захватит эти области.

Боевое крещение Александр Баранов получил летом 1792 года, когда на материке Аляски на его отряд напали индейцы-колоши, пришедшие с мыса Св. Ильи. Рубаха Баранова была в этой битве проколота индейским копьем.

А Радищев был еще в Иркутске, когда там были получены письма Баранова, извещавшие о событиях первого года его жизни в Новом Свете. В Иркутске великий изгнанник узнавал у мореходов и бывалых людей подробности жизни и быта чукчей, курильцев, алеутов, изучал деятельность русских на севере Тихого океана, собирал сведения о торговле тихоокеанскими мехами в Кяхте. Радищев писал из Сибири, что лучшим пушной товар добывается на Алеутских островах.

Если заглянуть в старые бумаги, то можно узнать, что на Алеутских островах с 1747 по 1791 год было добыто дорогой пушнины на 6310756 рублей. За это время в водах архипелага побывало более семидесяти купеческих кораблей из Камчатки и Охотска. Бобровый промысел, добыча иной морской пушнины расширялась по мере продвижения русских вдоль побережья Нового Света к калифорнийской стороне. Барановские промышленники в поисках морских бобров плавали далеко за Якутатский залив.

...Александр Баранов еще в 1792 году обошел на кожаной байдаре вокруг всего острова Кадьяк, осмотрел русские поселения и стал составлять «топографическое описание» острова. Он решил перебраться из гавани Трех Святителей в другой залив Кадьяка и там заложить столицу Русской Америки.

Баранов возвел Павловскую крепость на высоком и каменистом берегу Чиниакского залива, где росли корабельные леса. Из новой крепости было удобнее управлять Русской Америкой и ее заливами; Аляска была ближе к Павловской крепости, чем к гавани Трех Святителей.

В мае 1793 года Баранов пошел покорять чугачей. С ним был отряд – тридцать русских и сто пятьдесят кадьякских «коняг» на их легких байдарах. После этого русские увидели европейский корабль. Это было судно «Феникс», принадлежавшее Ост-Индской компании. Командовал им капитан Мур. Он торопился в Кантон и Манилу; в Чугачский залив Мур зашел, чтобы сменить мачты. Вот когда встретились флаги Американской компании Шелихова и Ост-Индской компании, и встретились в водах Нового Света. Мур дружески обошелся с Барановым и даже подарил ему индейца Рычага, а когда расставался – проводил русских пушечным салютом. Баранов увез индейца Рычага на Кадьяк, где тот вскоре обучился русскому языку и стал переводчиком при встречах Баранова с английскими мореходами.

Тем же летом по побережью Америки за мысом Св. Ильи было расставлено и зарыто тридцать столбов и досок с русскими гербами и надписями. В корабельных лесах Чугачского залива, как по щучьему веленью, застучали русские топоры. Росли груды золотистой смоляной щепы. Баранов сам помогал ссыльным мастеровым валить лес для построек. В новой Воскресенской гавани вырастала первая русская верфь. Здесь Баранов поселил десять семей сибирских хлебопашцев. И хотя всеми делами на новой верфи ведал корабельный мастер Шильдс, бывший поручик Екатерининского полка и англичанин родом, Баранов следил за рождением корабля. Он сам варил изобретенный им какой-то особый состав из китового жира, охры и еловой серы. Так был выстроен трехмачтовый корабль «Феникс» длиною в 73 фута, грузоподъемностью в 180 тонн...

1794 год был богат событиями. Сто пятьдесят русских обитателей Кадьяка во главе с Барановым с нетерпением ожидали прихода кораблей из Охотска.

Всю зиму Баранов провел в разных преобразованиях, которые он проводил на Кадьяке. Вспомнив свои прежние опыты по химии, он добывал скипидар, гнал водку из местных ягод, варил какой-то настой от цинги. Затем он проводил перепись жителей, собирал разные редкости – окаменелости и образцы руд – и прилежно читал книги. Жизнь Баранова была несколько омрачена раздорами промышленных. Передовщики и мореходы компании Лебедева – Ласточкина не уживались с шелиховцами. Даже Степан Зайков, брат доблестного Потапа, труды которого отмечались Российской Академией наук, был уличен в «богопротивных, бесчеловечных, дерзких и беспорядочных поступках» и сделался в глазах Баранова «сообщником в деяниях распутных людей». Были даже случаи, когда лебедевцы брали в плен людей Шелихова, и Баранов ходил их выручать. Весной 1794 года «Писсарро Российский» – так себя часто называл Баранов – произносил увещательную речь перед промышленными. Он вдохновенно рассказывал им легенду о скифском царе и его сыновьях (это он сказал своим сыновьям, что переломить одну стрелу легко, попробуй переломить пук стрел) и призывал к единению.

«Всякое царство, всякий град, всякая семья, дом или общество, разделившись на части, падает...» –

заключил он свою речь.

Баранов был строг и требователен, но справедлив. Он долго не мог простить Герасима Измайлова, который в том году переметнулся в компанию Киселева и вместе с киселевцами стал добывать котиков на островах Прибылова. Зато он поощрял и приближал к себе всех тех, которые бескорыстно совершали свое дело в Новом Свете.

Он сочинил песню «Ум российский промыслы затеял», ставшую гимном русских открывателей Аляски. Песня эта гремела на праздниках, которые устраивал Баранов в честь какого-либо большого события. В первые годы он носил на груди панцирь, подобно Ермаку или Писсарро.

Весной два смелых барановца – Егор Пуртов и Демид Куликалов – пустились в поход. С ними шел большой отряд: тысяча чугачей и аляскинцев на пятистах байдарах и десять русских людей. Они доходили до залива Льтуа, в область горы Доброй Погоды, где светятся вечные ледники, края которых погружены в морскую воду. В пути Пуртов промышлял бобров, бился с индейцами и захватил пятнадцать аманатов.

Две тысячи бобровых шкур добыл Егор Пуртов в дальних водах. Кроме того, он уговорил индейского тойона следовать за русскими, чтобы показывать им новые берега та мысом Св. Ильи Пуртов и Куликалов в этот свой поход проникли к устьям Медной реки (Атны), которая прорывалась через дикие Чугачские горы. Они побывали в двух устьях Медной и даже поднимались вверх по ее течению. Так они утверждались на подступах к неизвестной еще стране, о которой ходили упорные слухи, что она богата медной рудой. Болота и ледники в дельте Медной делали плавание Пуртова опасным, но он благополучно закончил свой поход в низовьях реки.

Настойчивый Пуртов, – судя по фамилии устюжанин, ибо род Пуртовых существует и поныне в Великом Устюге, – добыл мною новых сведений об Якутатском заливе. Обо всем ртом он спешил доложить Баранову, который в то время приплыл в Чугачи. Но тут Пуртов совершенно неожиданно встретился с Джорджем Ванкувером. Британский морской офицер Пэджет с корабля «Discovery» свидетельствует, что Егор Пуртов «вообще во всех поступках своих выказывал благородство, дающее право ему занимать в гражданском обществе более возвышенное место нежели то, какое судьба ему предназначила». Пуртов рассказал англичанам все, что считал нужным об Аляске и Алеутских островах, скромно показал свою карту, вежливо уклонился от ответов на некоторые вопросы. Он передал англичанам золотую часовую цепь с подвесками – печатками, найденную им у индейцев. Это была печальная память о каком-то британском мореходе, погибшем в индейском плену.

Джордж Ванкувер очень хорошо отзывается о русских людях, которые встретили его в проливах Нового Света. Британские моряки были поражены тем, с какой смелостью и ловкостью русские плыли на байдаре по просторам Кенайского залива среди движущихся майских льдин. Англичане видели здесь шелиховцев и лебедевцев. Они жили в своих крепостях, построенных на скалах, в домах с деревянными кровлями. Русский флаг развевался на крутом утесе, на помостах стояли медные фальконеты. Англичане побывали в нескольких русских поселениях Кенайского и Чугачского заливов. Спутников Ванкувера угощали вяленой рыбой, китовиной и клюквой.

Сам Ванкувер посетил крепостцу, где начальствовал Степан Зыков. Он увидел там два десятка хижин и большую общую казарму, окна которой были затянуты китовыми пузырями.

Джонстон, офицер с ванкуверовского «Чатама», вел опись южной части Чугачского залива. Он видел большие кресты, расставленные на побережье людьми Баранова и Лебедева – Ласточкина. Лебедевцы пригласили офицера к себе в Нучек Вход в селение, расположенное на узком полуострове в низине, стерегла батарея из трех пушек, на берегу на «обсушке» стоял русский галиот, фальконеты и пушки были видны на корабле. Петр Коломинов, начальник селения, подарил Джонстону морскую карту.

Англичане наблюдали простую и мужественную жизнь покорителей Нового Света Они побывали в хижине бесстрашною сибирского поселенца, жившего на берегу небольшого залива среди чугачей, далеко от места, где за высоким частоколом находились остальные его товарищи. Ванкувер видел аборигенов, окруживших «Чатам».

«Многие из них говорит по-русски, и, судя по тому, что мы поняли из их разговоров и знаков, казалось, что они весьма привязаны к русским», –

писал Ванкувер.

С англичанами тогда встречался один из самых заслуженных покорителей Аляски – Василий Малахов, управлявший восьмипушечным шлюпом. Сам Баранов счел неудобным навязываться Ванкуверу, хотя находился в то время недалеко от английских кораблей. Он лишь дослал в подарок сподвижнику Кука свежей камбалы.

Егор Пуртов, поддерживавший все это время отношения с англичанами, мог передать Баранову все то, что он узнал из рассказов Ванкувера. А Ванкувер к тому времени успел не раз побывать в Нутке, где он вел переговоры со строптивым испанским начальником Квадрой о том, чтобы исследовать пролив Хуан-де-Фука и описать на большом протяжении северо-западный берег Америки. Ванкувер счел необходимым выдать Пуртову письмо, в котором он по справедливости оценил все достоинства этого отважного человека.

В 1794 году на Кадьяк прибыли на корабле из Охотска новые люди. В архивах сохранились имена некоторых из них. Вот «горной науки унтер-офицер» Дмитрий Тарханов, первый геолог Аляски, записки которого считаются величайшей редкостью. За ним следует отец Ювеналий, монах из Кадьякской миссии – бывший горный офицер Яков Федорович, принявший постриг в Невском монастыре. Это он, засучив рукава рясы, вместе с Барановым добывал первый каменный уголь в Кенайском заливе и плавил железную руду.

Прибыл на Кадьяк и прапорщик Чертовицын, начальник воинских сил Кадьяка и всей Аляски, «для ограждения заселения от нападения диких».

С корабля «Св. Екатерина» сошел также Иван Поломошный, «геодезист», участник первого русского посольства в Японию, которое снаряжалось при участии Григория Шелихова. В списке вновь прибывших можно найти и имя скромного героя Аляски – слесаря Ивана Матвеевича Щукина, строителя Якутата и Новоархангельска, пробывшего на разных работах по 1803 год.

Всего на Кадьяк прибыло на трех кораблях сто пятьдесят промышленных, тридцать семь хлебопашцев из сибирских, вологодских и архангельских крестьян, монахи, мастеровые, мореходы. С кораблей сгружали рогатый скот и пушки, съестные припасы и книги, железо и канаты с якорями...

В своем новом доме в Павловской гавани Баранов разбирал груду писем, полученных от Шелихова. Именно в 1794 году Шелихов учредил уже в Иркутске контору своей «Северо-Американской компании». Ему помогал приказчик Компании, просвещенный купец А. Е. Полевой, отец известного Николая Полевого, современника Пушкина. Встречался часто Шелихов и с Эриком Лаксманом, вдохновенным ученым, поддерживавшим многие шелиховские начинания. Илимский изгнанник при встрече с Шелиховым говорил ему об аббате Рейнале, о его знаменитой книге «Философическая и политическая история о заведениях и коммерции европейцев в обеих Индиях». В библиотеке зятя Шелихова – Михаилы Булдакова – была книга крыловского «Санкт-Петербургского Меркурия» за 1793 год, где был напечатан отрывок из Рейналя «Об открытии Америки». Рейналь и Дефо, книги Кука, «Всемирный путешествователь» де ла Порта, труд Солиса о завоевании Мексики и еще мною подобных книг были известны Баранову, Шелихову и их сподвижникам. Книга самого Шелихова к тому времени выдержала два издания, была переведена в Европе. И Александр Баранов признавался, что он тоже начал писать книгу о своих приключениях, но бросил писание, узнав об успехе шелиховской книги. В каких архивах лежит рукопись Баранова?..

Вся деятельность Шелихова покоилась на просвещенной основе. Он знал подвиги своих современников Самуэля Гирна, Александра Макензи и Грея в пустынях Нового Света. Восточная часть дальнею севера Америки в те годы считалась еще мало исследованной. В июле 1792 года Александр Макензи прошел по материку Америки с востока на запад, преодолел Скалистые горы и близ побережья Тихого океана оставил надпись киноварью.

АЛЕКСАНДЕР МАКЕНЗИ,

ПРИШЕДШИЙ ИЗ КАНАДЫ

СУХИМ ПУТЕМ.

Поход Макензи вдохновил Шелихова и в 1794 году он не только составил, но и стал осуществлять план огромной экспедиции на северо-восток Америки. П. Усов, исследовавший деятельность Шелихова, пишет, что Колумб Российский послал девяносто русских промышленников, приказав им «отыскать проход в Баффинов залив, хотя бы через сушу». Это значит, что шелиховские храбрецы должны были пройти материк Америки с запада на восток, следуя по самым гиблым местам. Мы ничего не знаем о том, чем кончился этот удивительный поход, но тот же П. Усов свидетельствует, что и в 1795 году по тундрам Америки к востоку пошли еще тридцать посланцев Шелихова. Удивительны судьбы некоторых русских людей! Рыльский мещанин, учившийся грамоте по Псалтырю, берется за задачу, которая только много лет спустя оказалась по силам крупнейшим ученым-исследователям.

Но мы оставили Писсарро Российского – Александра Баранова, бывшего сидельца по питейным сборам, за чтением писем Шелихова. О, как умели действовать и мечтать эти люди. Шелихов приказывал повелителю Аляски основать на Американском материке город Славороссию... В Славороссии должны быть широкие улицы, просторные площади, украшенные обелисками «в честь русских патриотов».

«...А для входа и для въезда сделать большие крепкие ворота, кои наименовать по приличеству «Русские ворота», или «Чугацкие», или «Кенайские», или иначе как, то есть «Слава России» или «Слава Америки», –

писал Шелихов.

И еще были в этом письме такие пожелания: пусть американская столица Славороссия будет как можно больше заселена аборигенами, «дабы множеством людей скорее и удобнее можно было все обработать и возделывать, через что и американцы скорее и удобнее приучатся к нашей жизни...». Хотел Шелихов, чтобы утром в Славороссии при подъеме флага били барабаны, играла музыка, чтобы славороссийский гарнизон был в мундирах и носил на портупеях штыки.

В этих письмах Шелихов и Полевой просили Баранова ускорить поиски руды на реке Медной. Но на Кадьяке уже гудел пятипудовый церковный колокол, вылитый из аляскинской меди мастеровым Шапошниковым. В Павловской гавани отстроили деревянную церковь, обсадили ее деревьями. Тихон Сапожников, спутник Шелихова, сеял ячмень; посеял фунт зерен – собрал полтора пуда. Прилежный Шильдс построил еще два корабля – «Дельфин» и «Ольга». «Феникс», прочно обмазанный по килю барановским смолистым составом, уже давно попил аляскинской воды. На «Фениксе» вскоре был отправлен в Охотск штурман Герасим Измайлов с богатыми грузами морской пушнины.

Летом 1795 года Баранов впервые взял в руки парусный шкот и приборы для счисления долготы и широты. Он сам правил кутером «Ольга», направляя его бег в Кенайский залив. Скорбные вести ожидали там Писсарро Российского. Индейцы с берегов реки Медной замучили старого шелиховца – Константина Самойлова, убили тринадцать промышленников Компании П. С. Лебедева – Ласточкина. Баранов воздвиг новое укрепление в Кенаях, при реке Какну, на высоком правом берегу и назвал его редутом св. Николая.

Редуты выросли также и в Чугачском заливе, где власть над Нучеком принял Иван Кусков, будущий герой Калифорнии. Русские нашли уголь, железные руды, и, может быть, уже в 1795 году были замечены признаки золота близ редута св. Николая. В это лето Баранов побывал на юге Аляски в Чильхатском заливе. Тогда это название никому ничего не говорило. Через сто лет, в дни золотой лихорадки, о Чильхате знал весь мир, ибо там начинался путь к Клондайку. Баранов подружился с индейским тойоном Чильхата. Во всяком случае, на Кадьяке, он вскоре был занят приготовлениями даров для чильхатского вождя; кадьякские мастерицы шили байковый плащ с горностаями, колпак из плиса и нанизывали голубой бисер на нить длиною в десять сажен.

20 июля 1795 года в Иркутске скоропостижно скончался Григорий Иванович Шелихов. Ничто не предвещало его близкого конца. Еще в феврале он писал Ивану Голикову, знаменитому историку деянии Петра Великого, что он пошлет в Славороссию «патриотические труты» прославителя Петра. Еще недавно Шелихов горячо обсуждал планы путешествия из Иркутска в Тибет и Бухарию, куда должен был отправиться ученый И. Сиверс, планы предстоящего похода к берегам Японии вместе с Эриком Лаксманом. Шелихов должен быт заведовать торговой частью японской экспедиции. Весь Тихий океан представал перед взором Шелихова в последние дни его жизни. Он умирал склоненным над синими морскими картами. Незадолго перед смертью он писал о том, что русским следует возвратить себе Амур. В письме к Баранову он напоминал ему о китайском Кантоне, где рано или поздно нужно будет начать торговлю. Бухария (Восточный Туркестан) и Тибет были для него, видимо, теми странами, где нужно было торговать после Кантона и Кяхты. Он хлопотал об учреждении русских консульств в Китае, Индии, Японию, на Филиппинах.

«Ум российский промыслы затеял», – гремела в это время песня Баранова в Новом Свете.

IV

Как бы отдавая последние почести Шелихову, Александр Баранов салютовал троекратным залпом из пушек и ружей, и в ледяных пропастях Якутата долго отдавались раскаты салюта.

В августе 1795 года отряд Баранова торжественно занял берега Якутатского залива. Писсарро Российский сам поднял здесь древко с флагом, увенчанное крылатым гербом.

Отныне вся эта область принадлежала России. Сквозь туман блестели ледяные потоки, низвергающиеся со склонов горы Св. Ильи – Большой горы, на языке индейцев. Она была видна из губы Беринга. В Якутатском заливе была также бухта Разочарования – печальная память о том, как испанский мореплаватель тщетно искал здесь пролив между океанами. Сохранилось написанное рукой Баранова донесение о «приличной процессии» занятия Якутата в присутствии главного тойона местных индейцев Котчика.

Вскоре Гаврила Прибылов повез в Якутат первых поселенцев, но поход его окончился неудачей, и он возвратился на Кадьяк. Прибылов оставил на материке Аляски отца Ювеналия. Монах-геолог отправился к западу от Кенайского залива, в огромную и неизведанную страну, к водам большого озера, к огням вулкана Илиамна. Там Ювеналий был убит индейцами около озера Шелихова.

Потом умер Гаврила Прибылов, открывший для мира острова Св. Георгия и Павла. В наше время на островах Прибылова мощная радиостанция передает в эфир свои позывные и над островами кружат гидропланы со знаками Соединенных Штатов. Прибылов долго и честно служил Шелихову и Баранову, первым русским людям Нового Света.

Корабль, на котором плавал Прибылов – «Три Святителя», – прославивший себя походом Шелихова, погиб и был выкинут жестоким штормом на берег Камышацкой губы. Только в 1796 году Баранову удалось доставить всех поселенцев в Якутат. На береговом мысу выросла казарма для промышленных, рядом с ней – магазин, кладовые. Русское население посетил индейский тойон Котчик. Кенайцы клялись русским в дружбе. Баранову оставалось теперь лишь выжить буйных лебедевцев из Кенайского залива и Нучека, где они сидели на шелиховских землях да еще бахвалились, что будут воевать с Барановым.

Поручик Яков Шильдс по приказу Баранова устремился на корабле «Северный Орел» к югу вдоль побережья Америки. Шильдс миновал Чильхат, неподалеку от которого в жерле потухшего вулкана рождается Юкон. «Северный Орел» шел мимо ледяных полей, сползающие в море. Огромные горы возвышались здесь над льдами, камнями, синими морскими просторами. Это побережье казалось одним из чудес мира. За Чильхатом открывались все новые и новые острова, освещенные пламенем вулкана. Как раз в то время извергал огонь вечный страж Ситки – Эджкамб, или вулкан Св. Лазаря. Он стоял, как горящий мыс, выдавшись в море. Так Шильдс в 1796 году достиг созвездия самых южных островов у побережья Аляски.

На западном берегу острова Ситка была гавань, свободная зимой от льдов и способная вместить чуть ли не целый флот. Вечный снег на горах, зелень хвойных лесов, живописные острова, отраженные в бесчисленных проливах, – такою была Ситка. Катлеян, вождь ситкинских индейцев, принес Шильдсу жалобу. Неизвестный белый, говорил тойон, грабит индейцев. Он вымогает бобров, заковывает людей племени ситка в кандалы. Это был, как оказалось, пират Барбер на корабле «Артур». Шильдс встретился с ним в заливе Креста.

«Северный Орел» пошел к Кадьяку, прямо на огни чудовищных маяков. Вулканы, некоторые высотою, как Монблан, показывали путь к северу от Ситки.

На следующее лето боцман Тихон Сапожников, который так ревностно возделывал ячмень на Кадьяке, совершил подвиг, суть которого осталась тайной до наших дней. На промысловом судне «Зосима и Савватий» в погоне за морским зверем он потерял счисление и заплыл так далеко на юг, что от тропической жары стала таять смола на бортах корабля. Никаких признаков земли и островов Сапожников не видел все время, пока его корабль носило в неизвестном просторе.

Наконец Сапожникову удалось возвратиться в знакомые места, и он добрался до острова Афогнак. Баранова боцман Сапожников уверял, что корабль уцелел от гибели благодаря чудодейственной силе старинной иконы, которой дружно молился весь экипаж в дни, когда корабль било штормами в неведомых водах. Но где именно побывал Сапожников – это так и осталось вечной загадкой.

...В те годы русское общество продолжало следить за подвигами тихоокеанских мореходов. Гавриил Державин сочинил четыре строки, которые вскоре были высечены золотом на плите уральского мрамора – надгробии Шелихова:

...Колумб здесь Росский погребен,
Преплыл моря, открыл страны безвестны,
Но, зря, что все на свете тлен,
Направил паруса во океан небесный...

Державину вторил И. И. Дмитриев. Он тоже сочинил надпись на памятник Шелихову. Молодой В. Жуковский в стихах «Могущество, слава и благоденствие России» рисовал, как в бесчисленном сонме полунощных народов стоят и «бобром одетый камчадал», и «с секирой острой алеут...».

В 1797 году А. Радищев на пути из Сибири встретился со сподвижником Шелихова – командиром корабля «Св. Екатерина» Вас. Ловцовым. Еще из Илимска Радищев писал, что до него дошла весть о смерти Шелихова.

В Иркутске на доме, где жила вдова Колумба Росского, Наталья Шелихова, была прибита вывеска с изображениями Меркурия, крылатого галиота и тех «дикарей», о которых Державин писал: «покрытые шерстью, рыбьей чешуей, одетые листьем и корой». Правда, на иркутской вывеске алеуты и индейцы были более похожи на себя...

Литеры, выведенные на вывеске, гласили:

В том же году в Охотске стал проходить службу мичман В. Штейнгель, отец которого хорошо знал Шелихова. Когда мы будем говорить о декабристах и их связях с Российско-Американской компанией, мы вспомним и об охотском мичмане.

В 1798 году люди П. С. Лебедева – Ласточкина покинули Нучек и Кенайский пролив. Дерзкий Степан Зайков и лебедевец Коновалов, когда-то грозивший Баранову войной, увели свои корабли «Иоанн Богослов» и «Св. Георгий». Лебедевцы оставили Аляску навсегда.

Тем временем отряд барановских промышленников добыл в проливах Ситки более тысячи морских бобров.

Баранов начинал заселение Ситки. Василии Медведников, отважный шелиховский передовщик, пришел к Ситке на корабле «Орел», осмотрел привольные места, и скоро на ситкинском побережье застучали топоры.

Вот они, драгоценные свидетельства того времени большая пачка писем Баранова. Копии этих писем покоятся в моей «Тихоокеанской картотеке»; подлинники лежат в старинном архиве, найденном мною.

«Но предваряю вас наперед, чтобы приготовили дух свой к постоянной терпеливости, выслушав между многими здешними благополучными успехами и о несчастливых, немалую скорбь всем нам навлекающих и вам причинить моющих приключениях», –

так начинались эти письма Писсарро Российского.

А приключений было много. Корабль «Орел», водимый штурманом Талиным, спускался на юг от Ситки и доходил до островов Королевы Шарлотты. На обратном пути корабль погиб в Чугачском заливе. Погибло судно «Феникс», отправленное из Охотска на Кадьяк. Сто пятнадцать промышленников в Хуцновском проливе погибли самым обидным образом – после того как поели мелких черных ракушек. В Якутате началось поветрие, много русских умерло от неизвестной болезни. Иноземные шкиперы стали продавать индейцам оружие и порох.

«Моряк искусный, но человек недобрый» – пират Барбер рыскал все время в аляскинских водах.

Но, тем не менее, двадцать русских промышленных и шесть женщин строили будущий город Ситку. В июле 1799 года Александр Баранов сам прибыл туда. На пустынном берегу выросли дом для начальника, двухэтажная казарма с двумя «будками» для пушек, рыбные сушилки, баня и часть крепостной стены. Баранов зимовал на новых местах. Он жил сначала в изодранной палатке, потом в черной бане. Там Баранов занимался обработкой сведений о крае. С пером в руках он подсчитывал, сколько прибыли даст Ситка. Оказалось, что в десять лет здесь можно было бы добыть не менее ста тысяч бобров. По ценам в китайском Кантоне эти бобры стоили бы самое малое 4500000 рублей. Зимой строители Ситки стреляли сивучей и нерп и тем питались. Весной к берегам подошло столько сельди, что ее не успевали ловить. Командир американскою торгового корабля с удивлением разглядывал частоколы новой крепости, выросшей на скалах Ситки. Бенгальский индеец Рычаг был постоянным переводчиком при переговорах Баранова с иноземными мореходами. Капитан Джемс Скотт из гавани Нью-Йорк, распивая с Барановым ром, предупредил его, чтобы тот опасался прихода испанского фрегата.

С индейцами Баранов старался завести хорошие отношения. К нему в черную баню и в новый дом начальника Ситки приезжали три ситкинских тойона – Скаутлельт, Коухкан и Скаатагеч. Тогда и была написана бумага об уступке Ситки русским. Василию Медведникову, который был назначен начальником крепости, Баранов приказал строго-настрого ничего у индейцев даром не брать. Баранов собирал «игрушки», на которых воины племени ситка устраивали свои пляски.

В числе новых обитателей Ситки было несколько иноземных матросов. Они были, всего в числе одиннадцати человек, высажены с корабля в наказание за проступки перед капитаном. Трое из них пришли к Баранову и «по добродушию россиян» были приняты на работу в новой крепости.

Мореход О'Кейн рассказал Баранову: среди капитанов кораблей, посещающих Аляску, ходит слух, что европейцы видели у местных жителей бухты Букарелли (Бобровой) русскую одежду, подбитую лисьим мехом, и цветные лоскутья. Баранов полагал, что эти вещи – печальная память о людях Чирикова, убитых индейцами в 1711 году.

Баранов не знал еще о тех больших изменениях, которые произошли с Компанией Шелихова и Голикова. Ее, как таковой, уже не существовало. Еще в 1798 году в Иркутске был подписан акт «о соединении двух компаний, а именно Шелихова и Голикова и Иркутской коммерческой Мыльникова с товарищи». Но не прошло и года, как образовалась Российско-Американская компания. Директором ее с титулом «первенствующего» был назначен зять Шелихова – просвещенный купец из Великого Устюга Михайло Булдаков. Второй зять Колумба Российского – блестяще образованный Николай Резанов, бывший начальник канцелярии Державина, также стал во главе Российско-Американской компании. Главная контора Компании была переведена в Петербург. В 1800 году о новой Компании писал «Политический журнал». Наталья Шелихова, когда-то делившая с мужем опасности жизни ил Кадьяке, была возведена в дворянское достоинство. Голубой щит герба Шелиховых сторожили по бокам два «американца», держащих якорь и жезл Меркурия.

Баранов был награжден золотой медалью. Но он не помышлял о наградах.

«Я бесчиновный и простой гражданин отечества», – писал он о себе. Он занял берега озера Шелихова (Илиамна), послал Ивана Кускова для исследований на реку Медную, построил новые корабли, разведал богатства Нового Света.

В 1802 году весною Баранову донесли о плохом предзнаменовании: в Кенайском заливе и на побережье Аляски были пойманы белые лисицы. По мнению местных жителей, нужно было ожидать несчастья.

В июне Иван Кусков близ устья Ледяного пролива видел падение метеора, который, подобно раскаленному ядру, промчался по ночному небу. Простодушные русские люди верили в эти тревожные приметы.

И вот высокое пламя поднимается над кровлями Ситки. Пылают дом правителя крепости, сараи, корабль, стоящий у берега. Тойон Скаутлельт в красном суконном кафтане и лосином плаще стоит на пригорке против дома начальника. Он руководит кровавой резней. Воины племени ситка врываются в казарму, убивают Василия Медведникова и других русских, снимают скальпы с еще живых жертв. Русские пушкари падают замертво у своих медных единорогов. Индейцы бьют по русской крепости ил пушек; рушатся острые частоколы, языки пламени пробиваются через окна Верхней казармы. Но что это'

В толпе индейцев, лица которых раскрашены графитом, а волосы осыпаны орлиным пухом, мелькают лица европейцев. Те самые матросы, которых Баранов определил на службу, которые лишь вчера ходили на добычу нерп и сивучей, теперь идут впереди индейцев, бросают зажженные пыжи на кровли Ситки, окровавленными руками хватают бобровые шкуры. Разграблен склад мехов в Верхней казарме.

Истребив всех русских, находившихся в этот день в Ситке, индейцы бросились в окрестный лес – ловить женщин, собиравших ягоды.

Абросим Плотников, работный человек со скотного двора, восемь дней скитался с одним алеутом в дремучем лесу, скрывался в дупле. Он уцелел и сделался почти единственным свидетелем резни в Ситке.

В эти страшные часы к берегам Ситки подошел на корабле «Юникорн» черный корсар Барбер. Он принял к себе на борт трех русских беглецов из Ситки, трех алеутов и восемнадцать женщин и детей. Вероломство Барбера перешло все границы. Скрывая следы собственного преступления, он схватил тойонов Котеляна и Скаутлельта и заковал их в кандалы. Барбер приладил веревочную петлю на нокрее, грозя повесить на ней тойонов, если они не отдадут мехов, награбленных в Ситке. Бобровые шкуры Барбер немедленно прибрал к рукам. После этого Барбер нагло появился у Кадьяка, выставил двадцать пушек с борта корабля и потребовал с Баранова выкуп за пленных. Скрепя сердце Александр Андреевич отдал пирату бобров, по крайней мере, на тридцать тысяч рублей, лишь бы выручить из плена русских людей и алеутов.

После этого Барбер ушел на Гаваи, где пьянствовал и хвалился тем, что скоро пойдет на Кадьяк и разобьет из пушек барановскую крепость.

Вскоре открылось, что Барбер был главным виновником ситкинской резни. Он заранее высадил у мыса Эджкамб своих матросов, подстрекавших индейцев к мятежу, дал тойонам пушки, ружья и порох. Больше того, Барбер с другими белыми пиратами привозил в южные проливы Аляски чернокожих рабов и продавал их индейцам. Он подбил тойонов Бобровой бухты к выступлению против русских. Барбер нанес большой вред русским делам на Аляске. Одновременно с истреблением Ситки индейцы напали на промысловую партию Урбанова в Кенайском проливе и перебили более девяноста звероловов-алеутов. Иван Кусков, бывший в то время возле Якутата, несколько дней бился с окружившими его индейцами-колошами, палил из пушек, скрываясь от пуль и стрел индейцев за завалами из срубленного леса.

В 1802 году было истреблено в разных местах Аляски более двухсот русских и алеутов. Барбер с мостика своего корабля любовался огнем пожаров, встающих над крепостями Большой Земли.

Но, несмотря на все эти бедствия, русский флаг развевался на деревянных башнях одиннадцати крепостей Аляски. Двенадцатая крепость – Ситка – была еще в руках индейцев. Баранов готовился к бою за возвращение крепости. Он строил корабли, один из которых был назван «Ермаком».

Хотя Ситка была занята индейцами, русские не прекращали своих походов за бобрами в воды к югу от нее. Тимофей Тараканов и Швецов ходили на байдарах в Калифорнию. Они побывали в порту Сан-Диего, доходили до бухты Сан-Кинтин, где добыли тысячу бобров. Пират Барбер опять дал о себе знать. Один шкипер взял у Баранова двадцать пять алеутов якобы для совместного бобрового промысла и не вернулся обратно. Через некоторое время пресловутый Барбер привез этих алеутов на Кадьяк и стал вымогать за них выкуп. Алеуты не могли объяснить, где именно они оказались по милости шкипера, лишь потом выяснилось, что он оставил их в Калифорнии, где алеутов и подобрал Барбер. Пират взял с Баранова десять тысяч и удалился с Кадьяка.

Слава Баранова гремела по Тихому океану. В 1804 году о нем узнал Тамеамеа Великий, король и преобразователь Сандвичевых (Гавайских) островов. Он послал к Баранову гавайского поселенца Кларка с предложением завязать торговые связи с гаванями Океании. Баранов уже носил титул «Главного правителя Русской Америки», имел чин коллежского советника. Остров Ситка был назван в его честь островом Баранова.

Летом 1804 года Писсарро Российский, правя парусным шкотом грозного «Ермака», поплыл к мятежной Ситке. В пути он бил бобров и замирял индейцев Якутатской области. На Ситку шел целый отряд кораблей: «Ермак», «Александр», «Ростислав», «Св. Екатерина». На соединение с этой флотилией с Кадьяка вышла красавица «Нева», только что завершившая первый поход вокруг света.

Баранов высадился на берег и утвердился в брошенном индейцами селении на высокой горе. Оттуда была хорошо видна крепость, где засели индейцы за толстыми стенами из лиственничных бревен, с помостами для пушек. Главный тойон Ситки Катлеян руководил обороной крепости. Баранов предложил ему сдаться, выдать пленных кадьяковцев. Но тойон, променявший дружбу с Барановым на барберовский ром, упорствовал и отвергал предложение о мире. Тогда Баранов пошел на приступ. Он бился с индейцами шесть дней. Рука его была прострелена насквозь. Наконец воины племени ситка оставили крепость. Баранов великодушно простил Катлеяну его измену и подарил тойону жезл с российским гербом, украшенный орлиными перьями. Русский флаг вновь развевался над островом Баранова.

Не прошло и года, как Новоархангельска и узнать было нельзя. Двадцать пушек стояло на турах новой крепости, за крепостными палисадами возвышался дом правителя, недалеко от него лежала площадь будущего города; посреди площади стояла мачта с флагом Российско-Американской компании. На берегу, ниже крепости, располагались лавки, кладовые, казармы с помостами для пушек, сушильни.

Неподалеку от поселка виднелся садик Баранова, окруженный частоколом; там проводил свой досуг Писсарро Российский. На досуге он много читал. Когда-то, на пути из Охотска к Аляске, терпя бедствия на Уналашке, Баранов все сокрушался, что оставил в Охотске книгу «Путешествия Джемса Кука». Теперь он имел в своем распоряжении сотни книг. По приказу из Петербурга, по собственному рвению, Баранов построил здание библиотеки на Кадьяке. На «Неве» и «Надежде» на Большую Землю было доставлено много книг, журналов, картин. Тут были сочинения Михайлы Ломоносова, басни Дмитриева, «Описание Камчатки» Крашенинникова, описание путешествий Макензи, Гирна, Ванкувера, Лаперуза, книги по истории Америки, Индии и Азии. Были и «Жизнь Робинзона Крузо, природного англичанина», руководство по металлургии и горному делу, пособия по разным ремеслам. Кадьякские эскимосы и алеуты рассматривали электрическую машину, портрет Суворова, картины Греза и Уткина. Кроме библиотеки, на Кадьяке был основан музей. Даже театр был в Русской Америке. В 1804 году, на святках, подштурман «Невы» Федул Мальцев давал на Кадьяке представления.

Но кажется ли удивительным, что в те годы алеуты и эскимосы Нового Света и даже индейцы изучали французский язык? А это было на самом деле. В «высшей» школе на Кадьяке в 1805 году подростков обучали и французскому языку, и географии, и математике. На островке близ Кадьяка жил отшельник, бывший серпуховской купец. Он обучал детей огородничеству, приручал зверей. Земледельческие опыты были успешны: Кадьяк имел свой картофель. В артели Сапожникова разводили рогатый скот. На Кадьяке были склады, в которых хранились запасы китового жира, лососины, ягод, кореньев, грибов, мяса горных баранов. Русские люди прочно обживали Новый Свет.

В 1805 году тридцать аляскинских поселенцев ходатайствовали перед Российско-Американской компанией о том, чтоб их оставили навсегда в Новом Свете. А в Ситке в 1805 году было очень голодно. Люди валились с ног от недоедания и цинги. От цинги не помогало пиво из еловых шишек – изобретение Баранова. Первонасельники Новоархангельска ели каракатиц, мясо чаек, воронов и белоголовых орлов. Припасов, доставленных с Кадьяка, не хватало.

Над Ситкой вновь нависла угроза войны с индейцами. Тойоны, получившие оружие от Барбера, строили крепостицы на островах Ванкуверовых проливов. Оттуда они делали набеги на русские промыслы, стреляли из фальконетов по ловецким ватагам и байдарам звероловов. Этой же осенью племя угалахмютов напало на Якутат. Воины в лосиных плащах умертвили двенадцать русских со Степаном Ларионовым, их начальником. Ночью, после резни в Якутате, туда пришли двести промысловых байдар передовщика Демьяненкова. Звероловы не решались пристать к берегу; несколько дней байдары провели в море, люди теряли силы. Налетел шторм, и большинство промысловых лодок пошло ко дну.

Корсар Барбер, вечный вестник несчастий, узнав о разорении Якутата, приплыл к Кадьяку. Он думал, что теперь-то он может напасть на остров, потому что большинство людей было на промыслах. Но в бухте стояло русское судно, а на кадьякской батарее бодрствовали пушкари. Барбер сосчитал одиннадцать пушек береговой батареи, пушки на русском корабле и поспешил уйти обратно в море.

Пристанищем Барбера были, видимо, острова Королевы Шарлотты, где индейские старшины при помощи белых пиратов выстроили крепости. На одной из них высилась батарея с восемнадцатью пушками. К этим островам пришел однажды капитан Портер. На его корабль приехал индейский тойон. Когда Портер разговаривал с гостем на шканцах, тойон вонзил свой двухконечный кинжал в грудь морехода. Началась резня. Из экипажа корабля уцелело лишь шесть человек. Об этом тоже должен был знать Барбер. И тем неустанней перекликались часовые на крепостных воротах Ситки и Кадьяка. Баранов спал с пистолетом под изголовьем.

Но смелые искания и походы не прекращались. В пасмурный февральский день Баранов в Новоархангельске вышел на берег залива для проводов «Юноны». Он провожал в Калифорнию комиссара первой кругосветной экспедиции, командора и кавалера мальтийского Большого креста св. Иоанна Иерусалимского – Николая Резанова. На пути в Калифорнию командор хотел зайти в устье Колумбии, осмотреть места, где Баранов собирался со временем построить верфи и основать русские поселения. Шторм не дал кораблю подойти к колумбийскому побережью, где незадолго до этого побывал байдарщик Сысой Слободчиков.

Русский корабль совершенно неожиданно появился в порту, близ миссии Сан-Франциско.

«Гишпанские гитары смешивались с русскими песельниками», – так писал Резанов о днях, проведенных в Калифорнии.

Прекрасно образованный и воспитанный, мальтийский командор сумел очаровать в Монтерее и Сан-Франциско всех испанцев и особенно дочь коменданта Сан-Франциско, прекрасную Консепсию де Аргуэлло. Резанов к тому времени был вдовцом; жена его, дочь Григория Шелихова, умерла за несколько лет до этого. Об увлечении Резанова, о его помолвке с Консепсией, о верности ее, о ее несчастной судьбе можно много рассказать. Фрэнсис Брет-Гарт воспел прекрасную Консепсию. В наше время русский поэт Александр Алланд посвятил Резанову и Консепсии свою поэму «Русская Америка».

В моей картотеке есть письма Н. П. Резанова, «исповедь частых приключений...», как он их называет. Они найдены в Вологде в наше время. Он пишет, как «ежедневно куртизируя гишпанскую красавицу», державинский секретарь не забывает о главном. Ведь в его руках была жизнь голодающей Ситки. Завоевав расположение губернатора обеих Калифорний дона Жозе де Ариллаго, коменданта монтерейского Жозе Нурриега де ла Гарро, иезуита отца Жозе и других, взяв приступом сердце дочери коменданта Сан-Франциско, Резанов одержал и последнюю победу. Он добился разрешения продать в Калифорнии русские товары и закупить съестные припасы. Братья Консепсии де Аргуэлло помогли Резанову в заготовках. Он погрузил на «Юнону» хлеб, мясо, масло и отплыл к Ситке. Обитатели Новоархангельска были спасены от голодной смерти.

Так первый русский корабль закончил свой поход к берегам Калифорнии.

Вскоре после возвращения Резанова из Сан-Франциско в Ситку на новом корабле «Николай» пришел Сысой Слободчиков.

В 1806 году Слободчиков привел семьдесят промысловых байдар к устьям реки Колумбии. Потом он прошел в Калифорнию, откуда двинулся к Сандвичевым островам. Он благополучно достиг владений Тамеамеа I, который так искал дружбы с Барановым. Слободчиков был первым русским человеком из Нового Света, которого увидели гавайцы. Аляскинский мореход зазимовал на Гаваях, – это было не похоже на зимовки в заливах Аляски или на скалах Уналашки. Как в сказке, жил Сысой Слободчиков в стране вечного лета, среди пальм и мимоз, при дворце короля-великана, питался кокосами и свининой после аляскинской голодухи. Тобольский мужик Слободчиков заключил с владыкой Гаваев торговый договор. Баранов получил возможность закупать у короля плоды хлебного дерева, сандал и жемчуг. Тамеамеа Великий послал со Слободчиковым подарок Баранову – драгоценный плащ из перьев тропических птиц – одеяние королей и высоких вельмож Сандвичевых островов.

И в Кантон пришли люди Баранова; туда плавали из Ситки в то время Быкадоров и Торопогрицкий менять бобров на китайские ткани.

Между тем Николай Резанов спешил в Россию. В Якутске и Иркутске он всячески приближал к себе мичмана Штейнгеля. «Резанов, – пишет Штейнгель, – дал мне слово, что возьмет меня с собою в Нью-Йорк для сопутствования ему, через Орегон в Калифорнию, в порт Сан-Франциско, где намерен был жениться на дочери коменданта...» Родители прекрасной Консепсии обратились к папе римскому с мольбой – разрешить брак дочери с русским путешественником. Этим мечтам не удалось сбыться...

Мальтийский командор умер на пути в Петербург. Его тело опустили в сибирскую землю. Над могилой Резанова в Красноярске был поставлен памятник – чугунная коринфская ваза на гранитном кубе. После Резанова остался богатый архив; часть его бумаг мне удалось найти. В год смерти Резанова еще не чувствовал своей близкой гибели заклятый враг Русской Америки пират Барбер. Он снова появился в Новоархангельске и, желая задобрить Баранова, «подарил» ему молодого сиамца Блэка. Индеец Рычаг (Ричард) к тому времени был отпущен Барановым на волю. Где именно похитил Барбер сиамца, пират, конечно, не рассказывал. Как всегда, Барбер пришел в Новоархангельск в то время, когда индейские воины в огромном количестве собирались в проливах вокруг острова Баранова и уже осыпали свои волосы орлиным пухом в знак начала войны.

В одном из архивов я нашел пространный список преступлений Барбера. Из этой эпитафии пирату видно, что он возмущал индейские племена не только на Аляске, но и в Калифорнии. Значит, делом его рук было и нападение индейцев на миссию Сан-Барбара в 1806 году. Барбер торговал оружием и рабами; можно думать, что именно он увозил невольников – негров в Новый Свет, получая за них бобрами. В Новоархангельске корсар сказал Баранову, что может продать русским корабль, вооруженный двенадцатью пушками и фальконетами. Баранов, ничего не подозревая, приобрел барберовский «Мирт» со всеми его грузами – товарами из Калькутты и Кантона. Из осторожности Баранов не выплатил Барберу ни копейки наличными, а выдал ему бумаги на Петербург. Пират согласился на путешествие через всю Сибирь. Но из-за морских бурь корабль занесло к Камчатке. Там Барбер вдруг впал в задумчивость и вскоре покончил с собой. И вслед за этим кантонские негоцианты известили Баранова о последнем «подвиге» Барбера. Пират, как оказалось, мошеннически получил «Мирт» от купца в Ост-Индии, обещал ему возвратиться обратно с грузом аляскинской пушнины. Барбер попросту не успел скрыться вовремя. Он боялся, что на Камчатке станет известна его проделка с «Миртом» и никаких денег он не получит. Так окончил свою темную и грешную жизнь заклятый враг русских людей в Новом Свете.

В июльские дни 1807 года байдарщик Швецов снова достиг устьев Колумбии. В стране красных кедров и великих водных пространств он провел все лето. На берегах Колумбии Швецов встретил отряд солдат Соединенных Штатов. Солдаты раздавали индейцам медали с изображением Джорджа Вашингтона. От Колумбии русские звероловы стали спускаться на юг, прошли мимо Береговых гор к мысу Мендосино и здесь обрели залив Бодега – под 38° северной широты, милях в восьмидесяти от входа в залив Сан-Франциско. Горы, дубовые и хвойные леса, тучные пастбища, удобные бухты в глубине Бодега – все это привлекло внимание русских к новым местам. Швецов прошел вдоль побережья Калифорнии до самого Сан-Диего, где его застала теплая калифорнийская зима. Вернулся он на Аляску с богатым грузом мехов, с ворохом новостей о Калифорнии.

И настанет тот час, когда неугомонный Сысой Слободчиков, оборотись лицом к Каскадным горам, где владычествует двуглавая вершина Шаста, поставит на землю Северной Калифорнии железную доску с изображением русского герба. Потом он разгребет лопатой ворох покрасневшей хвои и вырежет продолговатую дерновую плиту. Подняв дерн, Сысой Слободчиков опустил доску с гербом на черное земляное ложе. Так было в губе Тринидатской – под 41° северной широты. Через год другая железная доска была захоронена на берегу залива Малый Бодега, обретенного Швецовым. Так границы Русской Америки подошли к солнечному рубежу Калифорнии.

Герои Русской Америки... Вот один из скромнейших храбрецов – Тимофей Тараканов. Его имя еще прозвучит на Сандвичевых островах. Осенью 1808 года Тараканов и мореход Булыгин пошли на промысловом корабле – первенце Гаваев – «Николае» в колумбийские области. Корабль потерпел крушение. Индейцы-нуткасы, с лицами, раскрашенными охрой и толченой слюдой, напали на людей Тараканова, убили одного матроса, взяли в плен несколько русских женщин. Тимофей Тараканов с остатками экипажа отбился от индейцев и ушел в прибрежные леса, где беглецы скрывались в древесном шалаше. Лесные индейцы выследили Тараканова и захватили его вместе со всеми спутниками. Долго бедовали русские пленники на берегах пролива, где сейчас стоит город Виктория. Шкипер Браун отбил их у индейцев и привез в Ситку. У подножий колумбийских елей осталось несколько безвестных русских могил...

Годы делали свое. Александр Баранов старел. Ему шел седьмой десяток лет. По-прежнему была тверда его железная рука. 1809-1810 годы были для Баранова временем новых испытаний. В Новоархангельске неожиданно открылся заговор. Ссыльный Василий Наплавков, бывший чиновник почтамта в Петербурге, начитался записок Беньовского и наслышался в свое время на Камчатке рассказов о побеге будущего «короля Мадагаскара». Наплавков решил убить Баранова, его сына – креола Антипатра, американца Кларка – гостя с Гаваев и, захватив корабль «Открытие», плыть на остров Пасхи. Наплавков подобрал себе шайку самых нерадивых промышленников и в мечтах уже видел себя королем тропического острова. Баранов с пистолетом в руках предстал перед сборищем заговорщиков и заковал их в кандалы.

С «Кадьяка», посланного в залив Бодега, убежало пять изменников. По Калифорнии еще со времен похода Резанова шатались трое перебежчиков – какой-то пруссак из экипажа «Юноны» и русские Полканов и Кальянин. Все они служили в миссиях у испанских монахов и у конных жандармов – переводчиками и сведущими лицами.

Только кончились неприятности, связанные с заговором Наплавкова, как Баранов был встревожен вестью о новом корсаре, который готовил нападение на Новоархангельск. Достойный преемник Барбера, подняв паруса в Кантоне, пошел к Гаваям, набрал там отряд канаков и пустился к берегам Аляски. Новоархангельск приготовился к обороне, но, на счастье Баранова, корсар повернул обратно, так как все канаки заболели, лишь только пиратский бриг достиг области холода. Иван Кусков у островов Королевы Шарлотты, точнее, у острова Дундас, был окружен индейскими лодками. От индейских стрел погибло восемь алеутов-звероловов. Невдалеке от индейских лодок в море кружил белый пират Гель. Он дал понять Кускову, что откроет огонь по «Юноне» и русским байдарам, если они вступят в битву с индейцами. Кусков незадолго до этого зарыл на острове Дундас железную доску с гербом.

В 1810 году в Новоархангельске был праздник. Рекой лился ром. За ромовой чашей пели и «Ум российский промыслы затеял...», и «В осемьсот третьем году на Кадьяке-острову...». Последняя песня была сочинена в честь борьбы Баранова за остров Ситку. В Новоархангельской гавани развевались флаги кораблей «Диана», «Изабелла», «Лидия», «Энтерпрайз». На «Диане», в Новоархангельск пришел Василий Головнин, «Энтерпрайз» капитана Дж. Эббетса был послан к Баранову из Нью-Йорка знаменитым негоциантом Джоном Астором. Он просил Баранова о торговом сотрудничестве на материке Америки.

В. М. Головнин рассказывает о пирах, которые давали друг другу Баранов, посланцы Астора и офицеры «Дианы», о салютах с палисадов крепости, о прекрасной библиотеке и картинах в доме Баранова, о стихах в честь Русской Америки, сочиненных гостями из Нью-Йорка.

Наступила туманная ситкинская осень, пришел вслед за ней громовой новоархангельский январь с его страшными грозами и молниями, разрывающими пасмурное небо. В это время Баранов, уединясь в своей библиотеке, украшенной портретом Суворова, писал «Прокламацию» к жителям Калифорнии; он призывал их к торговле с Новоархангельском. Кроме того, он внимательно разглядывал карты побережья Америки к северу от Сан-Франциско. Потом он вызвал к себе Ивана Кускова, своего соратника с 1790 года, тотемского мещанина и большого знатока всех калифорнийских дел.

Скоро в заливе Румянцева, он же Бодега, у ворот Сан-Франциско, был основан форт Росс. Его бастионы возвышались над краем берегового утеса. Жилища Росса были сложены из бревен красной сосны – чаги. С утеса можно было видеть долину реки Славянки, вход в которую сторожили камни, известные под названием Славянских ворот. На островах при входе в залив Сан-Франциско, на знаменитых Ферлонских камнях, выросли русские избы. В заливе с первых дней основания Росса промышлял уже известный там Тимофей Тараканов. Заслонясь ладонью от солнца, сидя на корме байдары, обтянутой шкурой сивуча, он разглядывал глинобитные домики миссии Сан-Франциско, рассыпанные по песчаному берегу.

В год, когда русский флаг был поднят над скалами Росса, крепость Астория, основанная Гонтом, компаньоном Джона Астора, была отобрана у американцев англичанами. Гонт, или, как его называли русские, Хунт, – строитель Астории – бежал из разоренной крепости к Баранову в Новоархангельск. Английская Северо-Западная компания немедленно основала укрепление Ванкувер в северном рукаве реки Колумбии.

Доблестный Сысой Слободчиков, помогавший Кускову управлять Россом, в 1813 году приплыл с берегов Славянки в Сан-Франциско, где прекрасная Консепсия все еще ждала Резанова. Слободчиков добился у испанцев согласия на торговлю с поселенцами Аляски и Росса. Первое персиковое деревцо было посажено в землю Росса, на реке Славянке завертелись колеса новой мельницы, задымилась новая баня, в первый раз шкуры горных баранов были заложены в чаны кожевенного завода.

Русская речь тогда зазвучала вновь во владениях короля Гавайского. Один шкипер, плававший на новоархангельском корабле «Беринг», разбил это судно у северных Сандвичевых островов. Шесть русских – имена их нам неизвестны – пошли куда глаза глядят от обломков «Беринга». Они скитались по тропическим лесам, оборвались, ходили в чем мать родила. Один из мореходов Баранова впоследствии лишь случайно отыскал и спас гавайских робинзонов. Их привезли в Новоархангельск, где они и рассказали Баранову о своих приключениях.

В конце 1814 года лейтенант М. П. Лазарев пришел в Новоархангельск на «кругосветном» корабле «Суворов». Он сообщил об открытии островов Суворова в Океании.

Баранов в гавани Новоархангельска часто принимал корабли, пришедшие из Кронштадта. То, о чем когда-то мечтал Шелихов, стало почти обыденным делом. Вслед за «Суворовым» в Ситку пришел «Кутузов», затем «Суворов» появился во второй раз. «Рюрик» тоже совершил кругосветное плавание; придя в воды Аляски, он побывал на Прибыловых островах, на острове Св. Лаврентия.

В последние годы жизни Баранова гений дальних странствий продолжал дружить с людьми Русской Америки. В Новоархангельск привозили плоды хлебного дерева из Океании, на Аляске звенело испанское серебро, ситкинские женки пекли хлеб из калифорнийской муки. Ром и вино Чили и Перу, бразильский кофе, табак Вест-Индии, гавайская соль, плоды Филиппин, шелка Китая – все это можно было увидеть в то годы на Аляске. Священник ситкинской церкви служил обедню в облачении из китайских тканей с драконами, церковные сосуды были отлиты из испанского серебра. Однажды Иван Кусков на корабле «Мария» доставил в Охотск двадцать тысяч испанских пиастров, которые он выручил от торговли в Россе.

Тимофей Тараканов, герой Колумбии, промышлявший тюленей в заливе Сан-Франциско, отправился на Сандвичевы острова. Он прожил там три года, изучая богатства островов, быт гавайцев. Вместе с Таракановым на Гаваях жил бывший служащий Баранова португалец Элиот де Кастро, лекарь из Бразилии, торговый агент Аляски и статс-секретарь его величества Тамеамеа I. Тараканов в поте лица своего трудился в садах и на пашнях благодатных островов, с ним было немало алеутов и русских... Но история житья Тараканова под сенью пальм Гонолулу прямым образом к истории Аляски не относится. Правда, тот же Тараканов привез в Новоархангельск Баранову приглашение от дряхлеющего короля. Тамеамеа дарил Баранову участок плодородной земли и звал Российского Писсарро провести остаток жизни в коралловых землях Океании.

Редко люди доживали до прижизненных памятников, но такой памятник, притом крылатый, Баранов увидел воочию. В синем Ситкинском заливе шел белопарусный корабль: на его борту горела медная надпись «Александр Баранов».

Писсарро Российский в последние годы жизни немало потрудился над преобразованиями в Российской Америке. Он приказал построить в Новоархангельске новую крепостную башню; па ней установили восемь пушек. Он назвал мыс Эджкамб мысом Трубицына в честь боцмана с корабля Чирикова. Баранов выучил русскому языку и русским обычаям первых индейских новокрещенов с диковинными именами – Никтополион, Никострат, Нирс, Неон и Наркис. Гавайские, алеутские, эскимосские дети, отправленные Барановым в Петербург, показали редкие успехи в науках и сделались хорошими мореплавателями, кораблестроителями, учителями. На службе у Баранова, кроме русских и коренных жителей Аляски, находились сиамцы, индусы, якуты, тунгусы, а из европейцев – англичане, испанцы и португальцы. Баранов воспитал целое поколение «креолов» – детей от русских и аборигенов; к ним принадлежал и сын Баранова – Антипатр. Это сословие Русской Америки дало немало даровитых людей. Креолом был, например, А. Ф. Кашеваров, будущий генерал-майор, исследователь морских вод Аляски.

Детище Баранова и Кускова – форт Росс в Калифорнии рос не по дням, а по часам. В числе многих гостей Росса был в те годы и Василий Головнин. Великий мореплаватель в своих дневниках писал о Россе немало. Он встречался с Иваном Кусковым и от него узнал подробности русских открытий в Калифорнии. Между мысом Мендосино и высочайшей горой побережья – вершиной Шаста – поселенцы Росса открыли и впервые исследовали обширный морской залив. В него впадало пять рек: две больших и три малых. В больших реках водились лососи и осетры, с моря заходили тюлени. Густые хвойные и ольховые леса покрывали побережья этого пятиречья. Люди Ивана Кускова ходили также вверх по рекам, впадающим в северную сторону залива Сан-Франциско. Этих рек было две; одна из них брала начало в том же озеро, которое было колыбелью реки Славянки. В ста верстах от устья второй реки поселенцы Росса открыли вулкан.

Испанцам эти области не были известны. Так русские побывали в местах, где рождается река Сакраменто, видели высокую вершину Шаста. И хотя в науке принято считать, что мамонтовые деревья, тысячелетние секвойи, похожие на пирамиды, были открыты в 1850 году, можно думать, что поселенцы Росса знали о существовании лесных исполинов еще в начале прошлого века, ибо бывали не раз на западных склонах Сьерра-Невады...

Скрипели дубовые ворота крепости Росс, распахиваясь перед гостями. Тринадцать пушек стерегли крепость. Внутри укрепления стояли дом Ивана Кускова, общая казарма, склады. Двадцать пять русских людей жило в Россе в 1818 году вместе со ста алеутами-звероловами. Русские и алеуты дружили с местными индейцами, ходили в гости к ним, без боязни оставались у них на ночлег, сообща охотились на диких коз в Береговых горах. Старшина индейцев Валенила хранил в своей хижине флаг с корабля «Камчатка»; индеец поднимал этот флаг над утесами залива Румянцева. Тойоны побережья Росса – Амат-тин и Гем-ле-ле уверяли русских в дружбе и выражали довольство тем, что они были защищены от нападения враждебных племен. В то же время потомки Писсарро в миссии Сан-Франциско жили в непримиримой борьбе с индейцами. И не только индейцев заковывали в кандалы отцы францисканцы. Однажды испанцы взяли в плен алеутов из Росса, пытали их, как во времена инквизиции, принуждая воспитанников Баранова принять католичество и перейти на службу к испанцам. Известно, что один из алеутов Росса умер от нестерпимых пыток, но не нарушил присяги. Об этом рассказали Баранову остальные русские и алеуты, которых удалось выручить из испанского плена. В Новоархангельске они показывали следы истязаний, которым они подвергались в монастырских застенках Калифорнии.

Вместе с тем калифорнийские монахи заискивали перед русскими. Монахи встречали гостей из Русской Америки колокольным звоном, как это делал отец Хуан в миссии св. Карла, или пушечными салютами со стен глинобитных крепостей. В те времена в Северной Калифорнии насчитывалось до двадцати францисканских миссий. Здесь все дышало средневековьем, показной пышностью, под которой скрывались нищета и убожество. Губернатор Новой Калифорнии сиятельный дон Пабло Винценто де Соло очень был рад, когда Баранов прислал сиу в подарок русские дрожки с хомутом, дугой и сбруей.

Монахи и королевские чиновники ничего не смогли сделать для овладения богатствами Калифорнии. Василий Головнин негодовал при виде сирой миссии Сан-Франциско, убого стоявшей на берегу залива, который бы мог быть одним из лучших портов мира. «Здесь бы надлежало быть главному областному городу...» – писал Головнин. Столицей королевской Калифорнии был тогда такой же захудалый Монтерей, перед которым Охотск казался огромным городом.

Русская предприимчивость толкала людей Росса на постройку верфи, где были спущены на воду первые корабли. Кусков посадил в землю Росса черенки винограда из Лимы. Картофель у Кускова собирали дважды в год, скот имел подножный корм в течение круглого года. Земледельцы Росса выращивали редьку, вес которой превышал один пуд. Сеяли пшеницу и ячмень. Шестьдесят коров, большое стадо овец, лошади и свиньи – все это было в Россе через пять лет после его основания. И росли «фермы» Росса на земле Калифорнии. Мы даже не знаем в точности, где именно стояли эти русские избы, огороженные частоколами. Историки Калифорнии у себя в Сан-Франциско гораздо больше, чем мы, осведомлены о русском прошлом страны. По их расчетам выходит, что «ферм» Росса было очень много. Нам хорошо известно, что па Ферлонских камнях, недалеко от миссии Сан-Франциско, почти у парка Золотых Ворот современного города, Иван Кусков добыл за шесть лет около девяти тысяч котиков. Здесь было постоянное поселение звероловов Росса. А сколько таких поселений было разбросано еще в горах, на морских берегах, на пашнях и лесных промыслах? Боязнь русского влияния заставляла отцов францисканцев закладывать новые и новые миссии вокруг залива Сан-Франциско. Но Сысой Слободчиков без рупора мог переговариваться с испанскими монахами из своего бревенчатого убежища у Золотых Ворот. Вряд ли это обстоятельство нравилось его преподобию Мариано Пейерасу, президенту монастырей ордена св. Франциска.

Полинезиец Каду сопровождал в те годы А. Шамиссо, исследовавшего Алеутские острова. Алеутский тойон разводил хлебное дерево и сладкий картофель на Гаваях. Якут Бурцев строил и чинил корабли в Новоархангельске. Креол Устюгов составлял карты севера Аляски.

Какая смесь одежд и лиц,
Племен, наречий, состояний!

В Новом Свете звучит громовое слово Державина, как прозвучит скоро голос Пушкина, которого Аляска знала, как знала и творения Гоголя и других русских гениев. Росли библиотеки на Кадьяке и в Новоархангельске. Баранов мог читать в «Вестнике Европы» перевод Николая Полевого о путешествиях Александра Макензи, ибо лучшие русские журналы привозились ежегодно в Русскую Америку.

Одним из последних подвигов Александра Баранова было исследование севера Американского материка. Баранов послал туда Петра Корсаковского, бесстрашного человека, который был способен пройти огромное пространство от Кенайского залива до реки Нушагак, в устье которой находили янтарь и Мамонтову кость. Креол Устюгов принес из этого похода первую карту реки и поморья. Отряд Корсаковского заложил крепость Александра на Нушагаке: начальником ее был Федор Колмаков, верный креол, старый соратник Баранова. Люди Корсаковского достигли также берегов великой реки Нового Света – Юкона, известного тогда под названием Квихпака. Но бедствия, которые уже нельзя было преодолеть, заставили отважных людей возвратиться обратно. Видно, велики были эти несчастья, которые не дали возможности Корсаковскому начать первые исследования Юкона, ибо в том же году гость Ситки лейтенант Рокфелл сказал: «Можно смело утверждать, что только одни русские в состоянии переносить подобного рода жизнь...»

Года через два конгресс Соединенных Штатов так отзывался о людях русской Аляски:

«Народ, который в состоянии предпринимать такие путешествия, часто по едва проходимым горам и по ледовитым морям, во время таких бурь и снежных вихрей... конечно, знает всю важность и цену торговли, для которой он пускается в отдаленные странствия...»

11 января 1818 года прибывший в Новоархангельск капитан Гагемейстер решился объявить Баранову о том, что его смещают за старостью лет и по ряду высоких петербургских соображений. Железное сердце Писсарро Российского выдержало этот удар. Он сдал управление Русской Америкой своему зятю – лейтенанту С. И. Яновскому. Недруги Баранова радовались. Но высокая честность старика поразила даже его врагов. Завистники утверждали, что Баранов наживался на аляскинских бобрах. Но при сдаче дел выяснилось, что оборот колонии достигал не 4800000 рублей, как предполагалось, а 7 миллионов. На себя Баранов не истратил ни медной полушки. Баранов был нищим. Он не знал даже, куда он пойдет из дома главного правителя Русской Америки. В далекой России, на берегах синего озера Лаче, много лет назад была оставлена его первая семья, о которой грозный властитель Русской Америки не имел никаких вестей уже много лет. Он решил ехать умирать в снегах отчизны. Баранова провожали друзья и соратники. В толпе провожающих был виден индейский тойон Котлеян, с которым когда-то бился северный Писсарро. В пути, когда корабль проходил мимо Гавайских островов, Баранов с палубы «Кутузова» видел тропические рощи, которые так манили его к себе. Тамеамеа Великий, венценосный друг Баранова, пережил его лишь на двадцать дней.

В Батавии на Яве путник заболел. Баранов лежал в комнате какого-то батавского отеля и молил, чтобы его скорее взяли на корабль. Он хотел умереть в море. 16 апреля 1819 года верный лейтенант Подушкин закрыл глаза человеку, жизнь которого стала легендой. Смерть настигла его близ Принцевых островов, в зеленом, как вечный сад, мареве Зондского пролива. Море поглотило тело Александра Баранова...

V

Креол Андрей Климовский, один из людей, воспитанных Барановым, брел в 1820 году по дебрям, сквозь которые катила свои воды река Медная. Сколько русских людей искало ее! Климовскому удалось не только достичь верховьев Медной, но сделать и второе большое открытие. К востоку от Медной он заметил горный кряж с острыми вершинами, сверкавшими вечным снегом. Одна из этих вершин извергала дым и пламя. Более поздние исследователи назвали этот вулкан, как и весь хребет, именем Врангеля, в честь русского мореплавателя. Это был самый северный вулкан Аляски и более высокий, чем Монблан. Открытие креола Климовского стало известно лейтенанту Владимиру Романову с корабля «Кутузов». Это был шестой по счету кругосветный морской вояж в Русскую Америку. Романов составил план сухопутной экспедиции в глубь Аляски, вверх по Медной. Но что еще примечательно в этом? Владимир Романов был первым из моряков – будущих декабристов, посетивших Большую Землю. Мы еще скажем о нем.

В октябре 1822 года с трапа 28-пушечного шлюпа «Аполлон» на землю Новоархангельска сошел высокий худощавый морской лейтенант. Это был Михаил Кюхельбекер. Шлюп простоял в Ситке недолго. Он пошел для крейсерства на юг. Командир «Аполлона», гоняясь за пиратами и контрабандистами, выполняя новый закон о запрете торговли в водах Аляски, попутно вел и научные исследования. И Кюхельбекер принимал участие в описи западного побережья островов Королевы Шарлотты, южной части пролива Чатама и других мест, где моряки «Аполлона» определили астрономически семь пунктов. Зимовать «Аполлон» пошел в Сан-Франциско, где к тому времени произошли примечательные события.

Калифорния, отделившись от Испании, получила новое управление. Бывший испанский губернатор Пабло де Сола признал инсургентов и занял пост председателя хунты в Монтерее. Хунта открыла калифорнийские порты для торговли, но одновременно новое правительство основало вблизи кусковского Росса миссии Сонома и Солана с целью отрезать форт Росс от Калифорнии. Экипажу «Аполлона» было поэтому поручено выяснить в Монтерее некоторые щекотливые вопросы.

Члены хунты заявили русским и правителю конторы Российско-Американской компании в Новоархангельске Кириллу Хлебникову, что хунта не покушается на существование Росса. В Монтерее было тревожно. Столица Калифорнии лишь недавно поднялась из развалин, – она была покинута, так как лет пять назад ее разорил до основания пират Бушар. В испанских миссиях бунтовали индейцы, убывая монахов и падре, – префект тщетно пытался усмирить восставших. Российско-Американская компания, пользуясь сговорчивостью хунты, заключила в Монтерее договор о совместной бобровой охоте в водах Калифорнии.

Байдарщик Дорофеев немедля вышел со своими звероловами в залив Сан-Франциско. Он около года проскитался по заливу и вдоль побережья Калифорнии и добыл около пятисот добротных бобров. Дорофеев и «вольный мореход" Шмидт, сменивший Ивана Кускова, с отрядом алеутов решили пробиться через заколдованный пояс Береговых гор, стороживших Росс. На своих легких байдарах они поднялись по реке Славянке верст па сто. За горами открылась и заблистала па солнце новая богатая страна просторных плодородных долин, дубовых и еловых лесов, где бродили индейцы, еще не знавшие власти белых. Вероятно, именно тогда русские подробно исследовали северную часть залива Сан-Франциско, потом известную под названием Сан-Пабло. Испанцы туда не проникали, и лишь много времени спустя монтерейский магнат и неистовый кабальеро дон Мариано де Валлехо вздумал строить в этом заливе город своего имени...

В 1823 году испанцы купили в Россе морской баркас, сделали еще кое-какие закупки, и отношения русских с калифорнийцами стали налаживаться.

«Аполлон» после зимовки в Сан-Франциско снова нес сторожевую службу в водах Аляски и Нового Альбиона. М. Кюхельбекер был свидетелем того, как индейцы-колоши в Кайганах, по наущению белых приватиров, построили крепостицу, вооружили ее пушками и даже подняли над палисадами какой-то флаг. Осенью 1823 года на смену «Аполлону» в Русскую Америку пришел фрегат «Крейсер». На его борту были Павел Нахимов, Михаил Лазарев и Дмитрий Завалишин – их славные имена памятны в русской истории. В самом конце года батареи Новоархангельска встречали салютом шлюп «Ладога». В числе офицеров «Ладоги» был будущий декабрист Федор Вишневский.

...Маленького роста человек в треугольной испанской шляпе, с красным шарфом на шее, в мундире флотского офицера стоит на бастионе Новоархангельской крепости, вглядываясь в просторы Ситки. Это – великолепный, загадочный и неутомимый Завалишин. Он оглядывает Новоархангельск; с бастиона ему отлично видны строения аляскинского адмиралтейства за частоколами из исполинской ели, плац с батареей, церковь и просторные огороды за чертой поселка. Сверкают снежные горы, сияют воды незамерзающего залива, по которому скользят челны индейцев. В Новоархангельске идут разговоры вполголоса о казни Риэго в Испании, о короле-клятвопреступнике – убийце Риэго. Большое любопытство со стороны русских вызывают калифорнийские испанцы. Завалишин сближается с Кириллом Хлебниковым, пытливым самоучкой, хорошо знающим калифорнийские дела. Человек в испанской треуголке вникает во все дела Аляски: налаживает отношения с индейцами Ситки, знакомится с архивом Баранова, рассматривает карты Аляски и Калифорнии. Он часто заносит пометки в записную книжку. Там можно найти такие строки:

«...укрепить северный берег пролива в порте Сан-Франциско... Должно лес обнести стеною со скрытыми батареями, отыскать камень в проливе, иметь на обоих берегах маяки, построить гавань для гребных судов; учредить телеграфы, почты, водою запрудить каналы и построить мельницы и испытать, годна ли земля морского дна для обработки; обнести низменные места стенами, прорыть каналы и сделать шлюзы для нагрузки судов. В Бодего построить крепость и основать верфь. Осмотреть порт Тринидат и утвердиться в нем...»

Иван Кусков еще в 1818 году вместе с тойоном Самойловым проник в залив Троицы (Тринидат). Они могли видеть радужные пятна на поверхности моря к северу от мыса Мендосино; там били нефтяные источники. Кусков тогда открыл две большие реки, впадающие в залив. По берегам их рос строевой лес.

Человек в красном шарфе, напевая про себя «Гимн Риэго», расхаживает по песчаным холмам Сан-Франциско. Великолепный залив, равный по величине Женевскому озеру, расстилается перед Завалишиным. Лавры и кипарисы сторожат его путь. Он идет к отцу Хозе Альтимира, настоятелю миссии св. Франциска. Широкий плащ Завалишина мелькает в аллее, ведущей к дому отца прекрасной Консепсии – дона Аргуэлло. Консепсия была тогда в расцвете своей грустной красоты; она все еще ждала приезда Резанова, глядела на море с мыса, где стояла береговая батарея, – так изображена она и на картине неизвестного художника. Но Завалишин объясняется в любви не Консепсии, а Марин Меркадо – ее родственнице.

История повторяется! Старый дон Аргуэлло тогда был губернатором Калифорнии, сторонником Мексики. Неустройство в стране, раздоры враждующих партий окрылили Завалишина.

В беседах с Альтимирой Завалишин называл себя «великим магистром» таинственного и могущественного «Ордена Восстановления». Он называл Калифорнию солнечною «Землей Свободы». Мечтал Завалишин о многом. Не нам его судить. В его мечтах было много пылкости, он вводил в заблуждение и отца Хозе, и дона Аргуэлло, но Завалишин был прав в одном. Калифорния, раздираемая противоречиями, не имела не только единства, но и твердой власти. Она не знала, кому подчиняться. Самозваный «император Мексики Августин I» – Итурбиде – был расстрелян. Ничего хорошего не мог дать Калифорнии и король испанский Фердинанд VII Клятвопреступник, Кровавый, Вероломный, как его назвал народ. Есть предположение, что Фердинанд VII хотел продать Калифорнию, оставив мечты о захвате берега Америки от мыса Горн до Берингова пролива (напомним, что эти мечты испанских самодержцев всегда обосновывались па легендарных сказаниях об Анианском проливе, о Хуане до Фука и на других выдумках о мнимых испанских открытиях в Северной Америке).

В калифорнийской деятельности Дмитрия Завалишина было много противоречивого: несбыточность его мечтаний была очевидна для многих. Но потомки должны быть благодарны ему за его замечательные труды по истории форта Росс, за его записки о Калифорнии и заботы о людях Аляски и их нуждах.

«Мексиканская» партия в Калифорнии была склонна к сближению с людьми Новоархангельска и Росса. Кирилл Хлебников не замедлил приплыть в порт Монтерей, где он нагрузил пшеницей два корабля и отправил их славным поселенцам Росса. С Хлебниковым в Калифорнию прибыл новый отряд звероловов; он добыл много бобровых шкур. Команда брига «Головнин» доставила в Калифорнию котиковые шкуры и очень выгодно выменяла их на зерно. Отцы-францисканцы стали чаще бывать в форте Росс, благо от Сан-Франциско и других миссий до скалы Росса был лишь один день пути.

Монахи делали разные покупки в русской крепости. Даже колокола для католических миссий Калифорнии были отлиты искусными русскими мастерами по заказу испанских монахов.

Комиссар мексиканского правительства Геррера виделся с Хлебниковым и разрешил ему добывать бобров в водах между миссиями Сан-Луиз Рей и Тодос Сентос.

...В те годы «Полярная звезда» светила Большой Земле. Близ Синего моста в С.-Петербурге стоял большой дом с изображением двуглавого орла. В нижнем этаже дома помещалась квартира Кондратия Рылеева. Маленький кабинет его был завален бумагами, географическими картами.

Вот Кондратий Рылеев берет одну из рукописей и внимательно читает:

«Проект экспедиции от реки Медной до Ледовитого моря и Гудзонова залива».

Владимир Романов пишет в этом проекте:

«Ежели мыс Доброй Надежды и Новая Голландия обратили внимание Англии, то северо-западная часть Америки заслуживает таковое внимание от нашего правительства...»

Рылеев не оставил без поддержки предложения Романова. Рылеев думал, что от этой экспедиции:

«...принесется Компании не только слава, что первые русские рассмотрят тот край, ибо ни одна европейская нога не была в оном, но и польза, что заведется сношение с Гудзонской компанией, а может быть, еще откроется новая ветвь промышленности...»

Кондратий Рылеев хлопотал, чтобы в эту экспедицию был отправлен именно Романов. Но поход не состоялся...

Правитель канцелярии главного правления Российско-Американской компании озабочен судьбой форта Росс. Рылеев болеет за него душой, хлопочет о делах Росса перед Сперанским и Мордвиновым. Как раз в то время к Рылееву приходит пылкий Завалишин, только что возвратившийся из Калифорнии. И хотя он и не обручался, подобно Резанову, с прекрасной калифорнийкой, Завалишин изъявляет готовность немедленно следовать опять в Калифорнию. В Российско-Американской компании Завалишина хотят назначить начальником форта Росс. По поручению Главного правления лейтенант Завалишин уже составил план преобразования Русской Америки. Кондратий Рылеев подыскивал человека, которого можно было бы назначить на пост главного правителя российских колоний в Северо-Западной Америке. Его выбор пал на Батенькова. Когда назначение это, как и назначение Завалишина, не состоялось, Рылеев сговаривал кругосветного моряка Панафидина на отъезд в Новоархангельск.

Рукой Рылеева было написано «Извлечение из колониальных депеш». Он ревниво следил за всем тем, что появлялось в печати о Русской Америке и Российско-Американской компании. Рылеев даже обращался в Цензурный комитет с просьбой «не пропускать никаких сведений о Компании без ее ведома». Получалось это оттого, что «Северная пчела» стала печатать описание Новоархангельска, взяв материалы из рижской немецкой газеты, не удосужившись проверить их в доме у Синего моста. В этом доме Российско-Американской компании жили: один из директоров Компании – Прокофьев, Александр Бестужев, Орест Сомов – «безмундирный» служащий Компании; у Прокофьева всегда останавливался и жил В. Штейнгель. Рылеев водил Штейнгеля обедать в гостиницу «Лондон» на «балконе, который по удалению от сообщества он называл Америкою...». В. И. Штейнгель был давно связан с аляскинскими делами – еще со времен Резанова, когда охотский мичман мечтал о службе у Баранова в Ситке. В 1825 году Рылеев подписал распоряжение Российско-Американской компании о постройке в Русской Америке новых крепостей вдоль всего течения реки Медной – от моря до хребта Скалистых гор, открытого креолом Климовским.

«Взаимные пользы, справедливость и самая природа того требуют», –

писал Рылеев.

Царь наложил свою руку на эту бумагу и грозно предупредил членов Компании, чтобы они оставили свои затеи, «не выходя из границ купеческого сословия».

Директор Российско-Американской компании купец И. Прокофьев, купец-масон Кусов и другие деятели Компании упорно не признавали этих границ. Дом у Синего моста, этот «благодетельный ковчег», был местом, где велись самые недозволенные разговоры и затевались большие дела. В гостиной Прокофьева, на третьем этаже, собирались не раз Рылеев, Бестужевы, Завалишин, Кюхельбекеры, Батеньков, Якубович, Муханов, Торсон и другие. Частые сборища были и внизу – у Рылеева. Там бывали, кроме участников заговора декабристов, историк Алеутских островов и Аляски В. Берх, В. Романов, великий мореплаватель В. Головнин; вхожи были и Греч с Булгариным, в те годы печатавшие в своих изданиях много различных материалов о русских открытиях и путешествиях в Новом Свете.

Гений дальних странствий призывал будущих декабристов к описанию подвигов открывателей. П. А. Муханов в 1825 году писал исследование о путешествиях рязанского крестьянина Цикулина чуть ли не по всем частям света. В. Романов печатал свои статьи об Аляске и описания Ситкинских индейцев. Вильгельм Кюхельбекер усердно изучал путешествие Сарычева, делал выписки...

Что декабристы делали для прославления русского имени на Большой Земле?

Рылеев ревностно продолжает отстаивать идеи Романова в отношении расширения границ Русской Америки до Скалистых гор. Видимо, Кондратий Рылеев устроил так, что Крузенштерн и Головнин – оба сразу – подают в правительство записки со своими мнениями о форте Росс, что в Северной Калифорнии, о заливе Сан-Франциско. Граф Н. С. Мордвинов предлагает Российско-Американской компании выкупать крепостных у помещиков в местностях с бедной землей и селить этих людей в плодородной Калифорнии. Об этом предложении знал Рылеев.

Николай Бестужев предложил создать подробную карту Калифорнии, а Завалишин ревностно собирал коллекцию испанских карт Северной Америки, для чего не раз ездил в Кронштадт.

Декабристы приблизили к себе В. М. Головнина, выбранного членом Совета Российско-Американской компании. Завалишин в 1825 году окончательно обработал своп новые проекты относительно торговых связей Российско-Американской компании с Сан-Доминго (Гаити).

Еще в 1812 году в битве при Березине был взят в плен наполеоновский генерал Бойэ. Мулат с острова Гаити, он доводился родственником президенту негритянской республики. Генерал Бойэ привык к русским снегам, женился па крепостной девушке. Он жил в Казани, Петербурге, был хорошо знаком с дядей Завалишина – Толстым. Завалишин с детства знал смуглого генерала. Однажды Бойэ рассказал, что он когда-то очень помог своему родственнику будущему президенту Гаитской республики Бойэ. Президент Бойэ вспомнил о русском пленнике и поручил ему вести переговоры о торговых связях Гаити с Россией. Дмитрий Завалишин с присущим ему упорством ухватился за эту возможность расширить связи Российско-Американской компании. Он был готов ехать на Гаити – продавать русские товары, исследовать Карибское море, проложить путь русским кораблям к портам Вест-Индии.

«...Остров Гаити может служить выгоднейшим местом складки товаров между северными и южными странами Америки и для доставления оных оттуда в российско-американские колонии и к восточным берегам Сибири», -

так писала Российско-Американская компания о будущих торговых связях с негритянской республикой. Завалишина и Компанию поддерживал граф Мордвинов. Поход в Вест-Индию был разрешен, и, по существу, недалек был тот час, когда Завалишин вместе с генералом Бойэ должны были отплыть на компанейском корабле в страну чернокожих республиканцев...

Полковник Вятского полка Павел Пестель в то время думал об «устроении флота на Восточном океане», как сказано в «Русской правде». Пестелю приписывают рукопись «Открытие торговли морем вокруг мыса Доброй Надежды между Россией, Китаем, Японией, Филиппинскими островами и Камчаткой». В 1825 году в кругосветное плавание па корабле Российско-Американской компании собирались М. Кюхельбекер, Н. Бестужев и Арбузов. Даже лихой рубака и дуэлянт А. Якубович, бывавший в доме у Синего моста, говорил тогда о морской торговле: па Кавказе он не раз встречался с приезжими офицерами, служившими в Ост-Индской компании, и от них знал о колониальных делах.

Так, встречаясь в доме на Мойке, декабристы пытались распространить нити дальних странствий по всему земному шару. 11 декабря 1825 года из дома у Синего моста была послана с курьером Российско-Американской компании депеша в Москву. Но в ней сообщалось не о количество бобров, добытых в Новом Свете, не об акциях Компании...

«...мы уверены в 1000 солдат...» – сообщалось в этом письме И. И. Пущина к М. Ф. Орлову.

В доме у Синего моста обсуждались планы восстания 14 декабря. Из этого дома вышел Рылеев, чтобы занять свое место на Сенатской площади в рядах восставших. В дом Компании поздно ночью пришел наряд из шести семеновцев во главе с адъютантом царя. Он приказал Рылееву одеться и следовать во дворец. С того дня шпоры не раз звенели на лестницах дома у Синего моста. Здесь был взят Орест Сомов, столоначальник Российско-Американской компании. Вот известная солдафонская острота царя.

Николай I. Где вы служите?

О. Сомов. В Российско-Американской компании.

Николай I (в бешенстве). То-то хороша у вас собралась там компания.

Директор Компании Иван Прокофьев в одну из тревожных ночей сжег все бумаги, в которых приводились имена декабристов. На следствии Российско-Американская компания упоминалась неисчислимое количество раз. Кирилл Хлебников в Русской Америке и подозревать не мог, что и его тоже сгоряча причислили к числу заговорщиков.

Лейтенант Завалишин, сидя в крепости, все еще надеялся на то, что он увидит Новый Свет – Аляску, заветную Калифорнию.

«Человек, желающий возвышения, в течение четырех месяцев умоляет тщетно о дозволении заточить себя в дикие колонии Северной Америки», – пишет он в показаниях. Еще до первого ареста своего Завалишин писал царю: «Когда мне отказано было в дозволении вступить в службу Российско-Американской компании, государь, ты был несправедлив». Из крепости к Николаю I поступает послание Завалишина о Калифорнии, о торговле с Китаем, о русском «наблюдательном флоте» в тихоокеанских водах.

Владимир Раевский в письме к царю просил о том, чтобы заключение в крепости было заменено ему ссылкой на Алеутские острова.

Когда была совершена расправа царя над декабристами, директора Российско-Американской компании не оставили в беде вдову Рылеева. Ей были прощены все рылеевские долги Компании.

В те годы Пушкин, как свидетельствуют его друзья, мечтал о побеге в Америку или Грецию. О Русской Америке он знал хорошо по книге Григория Шелихова, которая была в пушкинской библиотеке.

После 1826 года Пушкин встречался с Толстым-Американцем. До этого Крузенштерн высадил Американца в Петропавловске-на-Камчатке вместе с «диким французом» Кабри, найденным русскими среди людоедов Маркизских островов.

Толстой-Американец часто хвастался тем, что будто бы после изгнания его с корабля Крузенштерна он успел побывать на Алеутских островах и Аляске. Он уверял, что ему приходилось странствовать с индейцами-колошами по аляскинским лесам, посещать Ситку. В доказательство всего этого Американец, распахнув ворот, показывал висевший на его могучей, покрытой татуировкой груди образ – память о блаженных годах, когда он чуть не сделался индейским царем. На недоуменный вопрос, как это случилось, Американец спокойно объяснял, что аляскинские колоши выбрали его своим властелином и долго не хотели отпускать в Россию. Проверить правдивость этого рассказа Американца невозможно. Были люди, которые подтверждали, что знаменитый скандалист и дуэлянт действительно ездил в Ситку уже после Камчатки. Но документов об этом нет. Одно известно: у Толстого-Американца был домашний музей, в котором можно было видеть одежду, утварь, оружие индейцев Аляски и алеутов. Поигрывая двухконечным индейским кинжалом, Толстой-Американец рассказывал Пушкину о хвойных дебрях острова Баранова, о вулканах и вечных снегах Нового Света. Не только картежной игрой, дуэлями и воинской отвагой был известен этот необычайный человек, который «развратом изумил четыре части света» – по словам Пушкина.

Герцен писал:

«...удушливая пустота и немота русской жизни странным образом соединяется с живостью и даже бурностью характера, развивает в нас всякие уродства... в буйных преступлениях Толстого-Американца я слышу родственную ноту, знакомую нам всем, но которая у нас ослаблена образованием или направлена на что-нибудь другое...»

Так понятна в Толстом-Американце его влюбленность в Русскую Америку, где было столько простора для русской отваги и сердца. «Индейский царь» со списком всех убитых им на дуэлях, один из русских первенцев Тихого океана, великий грешник и пытливый человек, он не зря стремился в страну безграничных просторов. В нем было что-то от Баранова, от первых удальцов Русской Америки. Уродливость крепостнической жизни задавила в Толстом-Американце большого человека, каким бы мог он стать в иных условиях. И для Льва Толстого его буйный родственник был не только рыцарем зеленого стола. Нет сомнения, что Толстой-Американец был хорошо знаком с деятелями Российско-Американской компании и после своего участия в кругосветном походе; и он не миновал дома у Синего моста, где бывало столько разных людей. Кстати, Грибоедов, увековечивший Американца, в то годы был безусловно связан с Российско-Американской компанией уже лишь потому, что он создавал план учреждения огромной Компании на Кавказе и в связи с этим должен был изучать деятельность мировых торговых Компаний... Грибоедовское «Горе от ума» знали в Новом Свете; в архиве Хлебникова, среди его новоархангельских бумаг можно найти список бессмертной комедии. Конечно, Хлебников, читая «Горе от ума», сразу узнал Толстого-Американца, ибо встречался с ним на Камчатке.

Но возвратимся в Русскую Америку. Новоархангельск отстраивался. К 1826 году в Верхней крепости выросла новая башня с шестью орудиями, в сторону моря глядела батарея из восьми пушек. Главный правитель, флотский офицер Чистяков, отстроил для себя большой дом на Камне-Кекуре – там, где стоял когда-то под дождем индейских стрел Александр Баранов.

Аптека, госпиталь, контора, квартиры чиновников были размещены в новом двухэтажном доме. В порту возвели новую пристань, так как старая была источена червями.

В Средней крепости стучали молоты, шумело пламя в горнах. Медные и бронзовые мастера из креолов лили колокола для продажи в Калифорнию, ковали сошники для земледельцев Сан-Франциско и Санта-Роза. В Ситке был свечной завод, сало для него привозили из Калифорнии.

На полках новоархангельской библиотеки стояло полторы тысячи книг на русском, французском и английском языках. Были и шведские, голландские, испанские, итальянские издания. Там бережно хранились письма Н. П. Румянцева, П. А. Строганова, П. В. Чичагова и других русских деятелей, которые в разное время писали на Большую Землю. Будущие мореходы изучали здесь чертежи кораблей, присланные П. В. Чичаговым. Два ситкинских художника начали писать картины под влиянием образцов из России, которые привезли Крузенштерн и Лисянский на Кадьяк, а потом доставили в Ситку в покои Баранова. Построили в Новоархангельске и арсенал; в нем, кроме обычного оружия, хранились и редкости – булатные клинки, персидские ятаганы, сабли с эфесами, украшенными самоцветами, отделанные серебром пистолеты.

Десять парусных кораблей входило во флотилию порта Новоархангельск. Население города составляли 813 человек, в числе их 309 русских, остальные были креолами, алеутами, эскимосами, индейцами. Население всей Русской Америки в то время исчислялось в десять тысяч человек. Крещеные индейцы ходили в церкви, а церкви и часовни были на Кадьяке, в Новоархангельске, на Уналашке, в форте Росс, на островах Прибылова и на побережье Кенайского залива.

Аляска стала походить на ту Славороссию, о которой мечтали Шелихов и Баранов. Со стен крепостей гремели салюты в честь кораблей, по Новоархангельску расхаживали моряки и военные – всегда в мундирах. Индейские и эскимосские тойоны носили русские мундиры и сюртуки.

Каждое утро над Новоархангельском взвивался флаг, горнист играл «зорю». Когда сгущались сумерки, по крепости и по селению ходила ночная стража. Артиллеристы были всегда наготове у своих каронад, единорогов и фальконетов. На случай тревоги были припасены ракеты, которые изготовлялись в Ситкинском адмиралтействе.

Умножалось и крепло племя отважных и выносливых людей Аляски – русских креолов. Их было свыше тысячи. Мореходы, мастеровые, лекарские помощники, канцеляристы, звероловы – вот кем были креолы. Уже известный нам креол А. Климовский, открыватель реки Медной, был командиром русского корабля. Устюгов делал съемки и искусно чертил карты. Александр Кашеваров, потомки которого и поныне живут в Ситке, был старшим штурманом на корабле «Елена». На свою родину – Большую Землю – креол Кашеваров приплыл на «кругосветном» бриге. В пути он побывал в Австралии и нанес на карту четыре неизвестных до того острова в Маршалльском архипелаге. Возвратившись на Аляску из Петербурга, где он учился, Кашеваров с тех пор посвятил свою жизнь службе в Русской Америке.

Иноземные открыватели в описываемое нами время несколько раз посетили воды Аляски. Русская Америка видела капитана Фредерика Бичи и лейтенанта Эльсона. Бичи зимовал в заливе Коцебу, положил на карту острова Диомида. Лейтенант Эльсон исследовал мыс Барроу, определил его положение, правда с ошибкой в счислении. Мыс Барроу с легкой руки Эльсона считался очень долго самой северной точкой материка Америки, пока не было точно определено положение мыса Мерчисон. Для наших предков мыс Барроу был северной границей Русской Америки. Джон Франклин во время своего похода сушей от устья Макензи почти достиг области мыса Барроу.

То и дело у берегов Нового Света появлялись «кругосветные» корабли из Кронштадта. Их днища были покрыты ракушками Океании, их паруса лишь недавно полнились ветрами Австралии, а трюмы еще сохраняли запах благоуханных грузов, взятых на Гаваях и Каролинских островах. Новоархангельск встречал «Предприятие», офицеры которого делали точную съемку входов в Ситкинский порт. Против крепости Новоархангельск стоял транспорт «Кроткий», на борту которого находился Федор Матюшкин. Пушкин писал ему напутственные стихи перед этим походом. Каждый из кронштадтских кораблей оставлял какой-то след в жизни Русской Америки. Немало потрудились люди «Сенявина», когда Федор Литке посетил Уналашку, Прибыловы острова, Новоархангельск, остров Св. Матвея, Командоры.

Впервые был научно исследован остров Св. Матвея – маленькая морская земля, населенная песцами и белыми медведями. Он был необитаем, ибо даже передовщики Баранова не могли там выжить.

Флаг Российско-Американской компании развевался над островами Прибылова, где начальствовал седой сподвижник Баранова. С ним жило восемьдесят стражей несметных богатств островов. К 1828 году там было добыто три миллиона котиковых шкур.

«...С самой Бразилии не видели мы картины, столь приятной и веселой. Ни пожженные палящим солнцем горы Чили, ни угрюмые, хотя и великолепные леса ситхинские не представляют ничего подобного».

Так писал Литке об Уналашке, острове, где шумели и сверкали водопады, а над дикими каменными горами владычествовал Макушинский вулкан. Когда-то он венцами пламени приветствовал Баранова во время прихода его в Новый Свет. Литке принадлежит честь первого исследования вулкана на острове Уналашка. На острове Ситка офицеры «Сенявина» делали астрономические и метеорологические наблюдения.

В Новоархангельске был обычай: как только «кругосветный» корабль заходил в гавань, его тотчас же окружали челноки индейцев. Индейцы-колоши устремлялись на корабль, тойон произносил приветственную речь, воины племени ситка начинали пляску с кинжалами на шканцах судна. Потом индейцев кормили рисовой кашей с патокой и ромом. Тойон Наушкет с набитым кашей ртом начинал хвастаться, что он недавно крестился. Бахвальство тойона привело к тому, что главный правитель Русской Америки однажды всенародно вразумил тойона, объяснив ему «всю трудность обязанностей христианина». Но Наушкет продолжал бахвальство, выбирая наиболее благодарных слушателей – русских матросов, может быть, впервые видящих воинов из племени Ворона.

Моряки со шлюпа «Моллер» – гости Аляски – делали съемку побережья Северо-Западной Америки. Один из приезжих геологов собрал образцы горных пород острова Баранова. «Кругосветчики»-штурманы описывали Нортонов залив. Все это происходило в 1825-1830 годах. В чертежных Петербурга одна за другой рождались карты Русской Америки и ее морских вод.

Не сидели сложа рук и новоархангельские и кадьякские исследователи. В 1826 году они закончили опись побережья Америки от горы Св. Ильи до пролива между Ситкой и материком. Кто-то из служащих Российско-Американской компании проник в загадочную пещеру на острове Атка и нашел там мумии со сложенными на груди руками. Так впервые был открыт обычай погребений у алеутов.

Только лет пятьдесят спустя этнограф Альфонс Пинар научно исследовал великолепные пещерные мавзолеи алеутских китобоев на Шумагинских островах. Там были тоже найдены мумии, похожие на мумии Перу. Но первым открывателем пещер-усыпальниц был какой-то неведомый байдарщик из Новоархангельска или с Кадьяка. Кто-то из русских узнал, что материковые индейцы Аляски воздвигают памятники в честь знаменитых людей своего племени, сообщил об искуснейших индейских мастерах, резчиках статуй из дерева. Русские люди, выявляя богатства Аляски, не забывали и об изучении жизни племен Нового Света.

Наступает 1829 год, и креол Федор Колмаков с тобольской винтовкой за плечами, с мешком медных крестиков плывет на байдаре в глубь Аляски. Путь его лежит сначала по реке Нушагак, потом он минует область озер и плывет по Кускоквиму – младшему брату великого Юкона. В глубине индейской страны Колмаков отыскал устье бобровой реки Квыгым. Оно находилось на правом высоком берегу Кускоквима; левый берег был ровен. На этом ровном берегу, прямо против устья Квыгым, и решил обосноваться Колмаков. Он не умел делать счислений, и только позднейшие исследования определили положение Колмаковского редута – 61°34'02" северной широты. Вокруг лежали прекрасные луга, вдалеке синели высокие горы; с них низвергались быстрые потоки. Редут был основан не сразу; на первых порах Колмаков построил «одиночку» при устье Хулитпака, на том же Кускоквиме. Он оставил там креола Лукина и стал присматриваться к индейцам. Одному из тойонов Колмаков выдал в знак дружбы медаль с надписью «Союзный России». «Одиночка» начала торговлю с индейцами, ее маленький гарнизон осмотрел несколько притоков Кускоквима. Так русские осваивали эту богатую реку.

В эти же годы эскимос Феофан Утуктан ходил от Юкона до Ледовитого океана и достигал мыса Барроу. Он составил карту, которая впоследствии очень пригодилась Александру Кашеварову.

Лукин помогал прапорщику Васильеву, когда тот бесстрашно углубился в пустыни Нового Света. Отряд прошел через пороги реки Нушагак, исследовал озеро того же названия. Он хотел пройти через горный хребет в долину Кускоквима, что удалось Васильеву лишь весной 1830 года. Из одиннадцати человек, сопровождавших его, у Васильева остались только четверо да верный Лукин. Индейцы считали дальнейший поход невозможным. Суровые воины в плащах, вышитых красными узорами, с длинными копьями, не раз омытыми в медвежьей крови, сказали Васильеву, что его ожидает гибель. Он пытался идти к истокам Кускоквима один, но возвратился лишь из-за того, что боялся утраты своих драгоценных записей. По свидетельству современника прапорщик корпуса флотских штурманов Васильев проявил в этом походе «храбрость и явное презрение к смерти...». Этим он покорил сердца индейцев. Они помогли ему вернуться в Александровскую крепость. Я счастлив, что мне довелось найти в архиве донесения бесстрашного штурмана Васильева. Штурман Чернов делал съемку гаваней в Чугачском и Кенайском заливах, но это были уже прочно обжитые русские места.

VI

Кириллу Хлебникову, кунгурскому купцу, приятелю Завалишина, идет уже шестой десяток. Он почти тридцать лет служит Российско-Американской компании. Грамотей-самоучка читает творения Бекона и учит испанский язык. Отцы францисканцы, калифорнийские коменданты и пылкие кабальеро в бобровых шляпах хорошо знают этого частого гостя испанских миссий. Хлебников в 30-х годах считал, что он не менее пятнадцати раз плавал по заливу Сан-Франциско на лодках и алеутских байдарах. Во время одного из таких плаваний кожаную байдару прорвало, и путешественник едва добрался до якорной стоянки, где его спасли матросы с корабля.

Однажды новоархангельский корабль, на котором находился Хлебников, стоял на рейде Сан-Франциско. В полночь раздались громовые удары, поднялись огромные волны, зловещее зарево осветило Золотые Ворота и Русскую гору. Вулкан к востоку от залива извергал пламя и лаву. Русский корабль бросало во все стороны, добротные мачты из исполинской ели трещали и были готовы обрушиться. Утром русские узнали, что в миссии Сан-Франциско расселись стены домов. В другой раз, когда Хлебников выходил на бриге «Головнин» из Монтерея в Санта-Крус, налетел такой жестокий ветер, что бриг сразу потерял якоря и канаты и лишился управления. Хлебников вспоминал потом о страшном сознании гибели, которое пришло к нему в те мгновения, когда он особенно отчетливо увидел светящихся медуз в совершенно черных водах. Но Нептун был милосерден к Хлебникову во время его скитаний по Калифорнии.

Однажды он был принят в келье падре Филиппа Аройо, ученого монаха миссии св. Иоанна Крестителя. Над черепичными кровлями миссии, над кипарисами кружились стаи колибри с пламенными зобами, музыканты-индейцы играли на испанских гитарах, позванивая ржавыми кандалами, а падре Филипп показывал Хлебникову грамматику и словари языка калифорнийских жителей, которые он составлял восемнадцать лет. Хлебников прилежно собирал рукописи подобного рода. В его архиве, еще никем не изученном, по сие время лежат рукописные словари наречий индейцев Аляски и Калифорнии.

Кирилл Хлебников прилежно изучал Калифорнию. Он описывал жизнь и быт католических миссий – Сан-Рафаэль, Санта-Клара, Сан-Хозе, Санта-Крус... Всех миссий в округах Монтерей и Сан-Франциско было не менее двадцати. Самой богатой по количеству рабов-индейцев была миссия Сан-Хозе; на ее пашнях и в садах работали 1700 невольников. Санта-Клара имела 1400 индейцев. Миссию Сан-Франциско можно было считать захудалой, ибо в ее владении находилось лишь 400 индейцев. Самые богатые миссии стояли в черноземных долинах, где пшеницу сеяли в декабре, а урожай ее был сам-25 – сам-30...

Отцы францисканцы торговали сырыми воловьими шкурами, салом, вином, бобрами. Сто восемьдесят тысяч голов крупного рогатого скота паслось в те годы на тучных лугах Калифорнии. Бобров для монахов добывали индейцы.

В числе богатств Калифорнии, которых не могли или не хотели разрабатывать испанцы, была соль. Соль! Как была нужна она не только Аляске, но и Камчатке. Поскольку испанцы ленились сами добывать соль, Хлебников решил начать русский промысел в Калифорнии. Он поехал в Монтерей...

Столица Калифорнии к тому времени вовсе захирела и напоминала русский заштатный город. Новый губернатор обеих Калифорний, прибывший из Мексики, пожелал перенести свою столицу в более уютный город Сан-Диего. Однако комиссар обеих областей Калифорнии все еще находился в Монтерее – в той же убогой крепостице Президии, прикрытой земляным валом. Берега бухты были похожи на кладбище исполинов; всюду белели кости китов, сюда приходили китобойные корабли со своей добычей. В городе еще оставалось семьдесят конных солдат, двадцать пять пушкарей и четыреста женщин.

Хлебников долго убеждал монтерейского комиссара. Наконец они поладили на том, что русские сами будут брать соль с озер близ залива Сан-Кинтин, заплатив пошлины и якорный сбор.

Дорого досталась эта соль команде брига «Байкал». Берега залива не были заселены, мулов и повозки можно было раздобыть только в миссии Сан-Томас, в 120 милях от моря. Соль приходилось перегружать три раза, прежде чем тяжелые кули ложились в глубокий трюм «Байкала». Со слепящей поверхности озер было собрано восемь тысяч пудов соли, за которой раньше приходилось плавать на Гавайские острова. Камчатка получила калифорнийскую соль, добытую русскими руками. С тех пор люди Русской Америки часто плавали к соленым озерам.

Поселенцами форта Росс управлял Шелихов, потомок Колумба Российского. Это он в 1828 году снял первый урожай с плодовых деревьев. Алые розы цвели па кустах, золотились персики, шелестели широкие листья гавайской клещевины. Форт Росс стоял, как одинокий часовой, на высоком утесе у края калифорнийской земли. Сразу за Россом начинались величавые горы, окруженные поясом дубовых и лавровых лесов. Индейцы скитались в этих лесах, находили себе приют в дуплах столетних деревьев. Те из коренных жителей, которые дружили с обитателями Росса, приходили на реку Славянку, селились на ее берегах, в землянках с кровлями в виде куполов. Лесные охотники, украшенные перьями дятла, приносили в Росс изделия из лосиного рога, козьи меха, кедровые орехи – в два раза крупнее сибирских, – лососей, медвежатину. Индейцы научились у русских прясть шерсть, железный нож сибирской работы стал заменять им клинки из вулканического камня. «Танец Дятла» и «Пляска Белого Оленя» были частым зрелищем в Россе. По-прежнему русские ловили осетров в заливе Сан-Франциско, ловили и морского окуня, который почему-то назывался «рыбой Кузьмой». Но морского бобра становилось все меньше и меньше.

Испанцы все ближе продвигались к Россу. Миссия Санта-Роза стояла уже на притоках Славянки, верстах в двадцати от русских владений, между Каскадными горами и Сьерра-Невадой. Падре Нарциз, начальник миссии Сан-Хозе, зачастил в Росс к Шелихову – там строили для него морские баркасы.

«Крепость в глазах индейцев и здешних испанцев кажется весьма сильною, а может быть и непобедимою», – писали современники о Россе.

В 30-х годах там жило двести человек, из них русских и креолов – пятьдесят, остальные – индейцы и алеуты. Поселенцы нашли удобное место для новых посевов – у Сухой реки – между крепостью и морским заливом. Там был собран богатый урожай – 4500 пудов пшеницы и 457 пудов ячменя. Две тысячи голов скота паслось у подножья гор. Огромные кадки из красной сосны были полны солонины, квашеной капусты и свеклы. Соленое мясо, овощи и пшеницу отправляли из Росса в Новоархангельск. Калифорнийский кирпич шел на Ситкинские строения.

По-прежнему стояли русские хижины на Ферлонских камнях. Когда около островов не стало котиков, Ферлонские поселенцы начали сбор яиц птицы ар; промысел давал большие выгоды.

Неустанные часовые стояли у ворот Росса, там, где возвышалось огромное дерево чага – с трехсаженным в окружности стволом, на котором, кажется, вырезал свое имя Кирилл Хлебников. Колумбы Российские стерегли свой клочок земли за океаном.

А что было там, на том «Конце радуги»? – как говорил Джек Лондон. Тот конец радужного моста сверкал над снежными просторами и льдами. В 1833 году весь полуостров Аляска был потрясен извержением вулканов. Об этом знали на Кадьяке, в Новоархангельске, но точных сведений добыть не могли самые опытные землепроходцы. Не узнал ничего определенного даже Хлебников; было лишь установлено, что многие горы вдруг оказались огнедышащими. Пламя вулканов было тогда салютом в честь рождения Михайловского редута. За год до его основания лейтенант Михаил Тебеньков открыл залив, который получил его имя, и остров Св. Михаила в обширном заливе Нортон, недалеко от устья Юкона.

После этого из Новоархангельска была привезена разборная казарма и лес для остальных построек. Вскоре на базальтовом мысе, у светлых родников и холмов, поросших морошкой и голубикой, заблестели свежие сосновые палисады Михайловской крепости. Из нее был виден берег Аляски, покрытый холмами. Стоило лишь перейти эту цепь холмов, для того чтобы очутиться на первой излучине Юкона, в том месте, где он наиболее сближается с Кускоквимом. Тимофей Глазунов, один из первооткрывателей Юкона, посетил эту страну озер и извилистых протоков. Он исследовал затопленные низины и речные берега, на которых стояло множество больших эскимосских сел. Русский флаг был поднят под 63°28'45" северной широты, и Михайловская крепость была обозначена цветным кружком па картах Русской Америки. Время освоения Юкона – брата Миссисипи – было не за горами.

К югу от Ситки в Тихий океан впадала многоводная река Стиккин, которую русские назвали Стахин. Морской офицер Этолин из Новоархангельска исследовал местности от пролива Кайганы до стиккинского устья. Оно находилось под 57° северной шпроты, против острова Герцога Йоркского. Стиккин прорывался к океану сквозь глубокие стремнины; водопады сверкали в нижнем течении, еще ниже водопадов блистали ледяные стены. Исследователи насчитывали в долине Стиккина триста ледников. Один из них нависал над рекой, воды Стиккина бурлили под этой алмазной кровлей, и индейцы даже считали, что река пропадает во льдах. С годами исполинский ледяной мост исчез. Стиккин впоследствии стал воротами в страну золота. В 1872 году, когда А. Этолин был еще жив, к стиккинскому устью стекались золотоискатели, которые шли на россыпи Косспара. Потом на Стиккине вырос город Гленора...

...В 1833 году Этолину удалось завести дружбу с индейцами – «стиккин-кванами» и кайганами и начать меновую торговлю. В это же время Компания Гудзонова залива снаряжала в форту Ванкувер на Колумбии корабль «Дриад», грузила на него скот, припасы поселенцев и меховых торговцев для посылки к Стиккину. Дионисий Зарембо, новоархангельский офицер, опередил англичан. Он пришел к Стиккину на бриге «Чичагов» вместе со шхуной «Чильхат» и поднял русский флаг над индейскими проливами. В небольшом заливе был основан редут, и новоархангельцы стали обживать берега новой реки. Устья Юкона, Медной, Стиккина, Славянки охранялись русскими пушками. Русские владения начинались на севере мысом Барроу и оканчивались на юге страной мамонтовых деревьев и лавров. На одном «Конце радуги» сверкали отражения льдов, на другом, как самоцветы, светились стаи колибри!

А. Этолин первый начал торговлю Русской Америки с Южной Америкой. С той поры в Новоархангельске научились считать деньги на кондоры. Этолин привез на бриге «Байкал» около десяти тысяч пудов пшеницы из долин Вальпараисо Сантьяго. Чилийцы впервые видели русские товары. Особенно велик был спрос на холсты и полотна. Когда в Сан-Франциско узнали, что Аляска получила возможность доставать чилийскую пшеницу, отцы-францисканцы заволновались. Они стали тогда сами предлагать через поселенцев Росса свое зерно для продажи в Новоархангельск.

Тем временем Кирилл Хлебников, столь потрудившийся на Аляске, возвращался в Россию. Он задержался в Бразилии, где до Хлебникова бывали и Завалишин, и Владимир Романов. Стоит сказать, что в свое время Романов участвовал в первой русской экспедиции в девственные бразильские леса. В Рио-де-Жанейро в пыльном и неряшливом музее Хлебников, к великому своему изумлению, разыскал предметы с острова Кадьяк и Уналашки. Служитель музея уверял Хлебникова, что это утварь и оружие африканских негров... Хлебников сделал свой вклад в бразильский музей – подарил индейские панцири, маски и образцы горных пород Русской Америки. Имя Кирилла Хлебникова было вписано в книгу почетных посетителей музея.

Хлебников изучал возможности торговли Бразилии с Аляской. Он приценивался к зерну и хлопку, к пряностям и плодам, обошел все рынки и портовые склады.

Когда-то Кирилл Хлебников приехал на Аляску через Охотск, теперь он плыл в Россию тропическими морями, по дороге кругосветных кораблей. Он побывал на Гаваях, где скитался во времена Баранова многострадальный Тараканов; он видел остров Питкерн, острова Зеленого Мыса и много других тропических земель. Хлебников подсчитал, что он за пятьдесят лет скитаний прошел по морям сто пятнадцать тысяч миль. Двадцать пять тысяч миль приходится на путь из Новоархангельска до Кронштадта; остальное – скитания Хлебникова в морях Нового Света – от Камчатки и Чукотки до Сан-Диего и преддверия Мексики.

Путь с Аляски в Мексику первым проложил Фердинанд Врангель. В 1830 году появился этот высокий сухощавый человек с бакенбардами в Ситкинском доме на высоком Камне-Кекуре. Он пять лет правил Русской Америкой. Хлебников вспоминал о свиданиях Врангеля с вождями индейских племен Южной Аляски, с женщиной-тойоном чильхатских воинов, могучие плечи которой были покрыты черной медвежьей шкурой. Врангель бывал в Россе, в Кенайском заливе, на Кадьяке, в келье отшельника – землепашца Германа на Еловом острове. При Врангеле русские люди и креолы стали ходить в глубь материка Аляски из крепостей на Нушагаке и Кускоквиме – открывать бобровые плотины и рыбные реки... Врангель устроил большое хозяйство в Кенайском заливе, где были поселены престарелые барановцы с их семьями. Они заняли лучшую землю, где картофель родился сам-20, где было вдоволь рыбы, дичи и ягод. Тогда же была построена лесопилка при Северном редуте, в двадцати верстах от Новоархангельска. Она была, как писали современники, второй по счету на всем западном побережье Америки от мыса Горн. Только на берегу Колумбии работала лесопильня Компании Гудзонова залива. Вот почему вскоре Гавайские острова стали покупать Ситкинскую доску, а капитан Митьков на «Ситхе» продавал пиленый лес в мексиканском порту Гваямас. Чуть позже Этолин возил круглый лес и доски в Вальпараисо – менять на муку, пшеницу и сушеное мясо. На Сандвичевы острова из Новоархангельска шла древесина аляскинского кипариса.

Однажды губернатор Верхней Калифорнии написал Врангелю в Новоархангельск о том, что мексиканское правительство не прочь вступить в отношения с русским правительством. Тогда у Врангеля мелькнула мысль: нельзя ли, пользуясь этим случаем, упрочить судьбу Росса.

Поселенцы форта Росс к тому времени открыли новые обширные и черноземные долины за ближними горами и по реке Славянке.

«...Простора столько, что можно строить целые города, снимать до пятидесяти тысяч пудов пшеницы и содержать до 40 тысяч голов разного скота», – писал впоследствии об этом Д. Завалишин. Но как занять эти долины?

Врангель думал, что, если Россия признает Мексику, мексиканцы не будут покушаться на форт Росс.

«...там хорошо поймут, – писал Врангель, – что соседство горсти русских мужиков, так сказать оторванных от своей родины, никогда не может быть опасным целостности владений Мексики...»

Поэтому Врангель приказал капитану Митькову готовить к походу шлюп «Ситха». Старый город Сан-Блас высился на черной базальтовой скале. Кокосовые пальмы росли у домов, где помещались конторы филиппинских купцов. «Ситха» была первым кораблем с Аляски, достигшим мексиканского порта. Отсюда Врангель отправился в горный город Тепик, а оттуда спустился к югу – в Мексико. Там Врангель побывал не раз во дворце Чапультепек, виделся с заместителем президента генералом Барроганом, с мексиканскими министрами. После бесед с ними главный правитель Русской Америки получил ноту, в которой говорилось, что мексиканское правительство с удовольствием принимает «желание русских колоний распространить торговые сношения с Калифорнией, вполне расположено утвердить их посредством формального трактата...».

Врангель торопился в Петербург. Он пересек Мексику и через Веракрус и Нью-Йорк приплыл в Кронштадт. Но из его хлопот ничего не получилось. Николай I и слышать не хотел о признании Мексики, а мексиканцы без этого признания никакого трактата заключать не стали.

В Калифорнии, невдалеке от форта Росс, уже появились неизвестно откуда прибывшие переселенцы с семьями, скотом, со всем домашним скарбом. Усиливались францисканские миссии. На полях миссии св. Архангела Гавриила работало три тысячи индейцев. Двадцать тысяч лошадей, сто пять тысяч голов крупного и сорок тысяч мелкого скота имела эта миссия.

В неурожайном 1836 году из Росса в Новоархангельск не вывезли ни одного зерна пшеницы. Зато звероловы, жившие на Ферлонских камнях, за 1834-1836 годы добыли 97 тысяч котиков. Русскую Америку нужно было спасать от голодовки. Вот почему Митьков пошел из Сан-Бласа в Калифорнийский залив, к скалам порта Гваямас. Там в трюмы «Ситхи» была погружена мука. Митьков добыл там и соль на озере острова Дель-Кармен. С поверхности озера было взято десять тысяч пудов соли. Митьков изучил торговлю в портах Калифорнийского залива; оттуда вывозили зерно, шкуры, серебро, устриц.

Поселенцы Росса, звероловы-отшельники Ферлонских камней осенью 1836 года были свидетелями необычайных событий в Калифорнии. Начальник Росса Костромитинов приказал русским не вмешиваться в эти дела, а заниматься мирным трудом – ловлей осетров и засолкой котиковых шкур. Но скоро к стенам Росса пришли беглецы из Монтерея и Сан-Франциско. Они умоляли Костромитинова взять их под защиту русских. Беглецы уходили от солдат сержанта Кастро, объявившего себя генералом и диктатором независимой Калифорнии. Костромитинов отказал беглецам.

Что же произошло? Мятеж, как узнали в Россе, начался в Сан-Франциско. Там появился молодой калифорнийский чиновник из Монтерея. Он собрал сто двадцать жителей Сан-Франциско и сорок охотников на речных бобров. Охотники были выходцами из городов Северной Америки, «бостонцами», как их называли русские со времен Баранова. Мексиканский губернатор Гунтерес в то время беспечно сидел за земляной насыпью Монтерея, который тогда снова на какое-то время сделался столицей Калифорнии. Бобровый генерал Кастро со своими молодцами ворвался на монтерейскую батарею и захватил пушки. Он послал к губернатору парламентеров с предложением сдаться. Гунтерес медлил. Тогда Кастро пустил пушечное ядро в стены Президии. Губернаторские солдаты сложили оружие. Гунтерес был пленен. Мятежники собрали мексиканских чиновников вместе с их семьями и отправили их за тропик Рака – на мыс Св. Луки. В монтереевской Президии появились новые правители Калифорнии. Они были очень дружны с «бостонцами». Янки-переселенцы заводили ранчо невдалеке от Росса – у мыса Дрейка.

...К январю 1837 года в Русской Америке жило 11053 русских, креолов, алеутов, эскимосов, курильцев и 50 тысяч индейцев.

Земли Российско-Американской компании делились на округа: крепости, редуты и «одиночки» стояли на материке и островах. В этих укреплениях русские и креолы выменивали у коренных жителей меха. На севере усиленно изучались «переносы» – волоки между реками и горные проходы. Тимофей Глазунов и Назаров искали кратчайшие пути с Юкона к морским областям, в селения эскимосских охотников.

Аляской управлял Иван Купреянов, бывший спутник Завалишина по кругосветному плаванию. Он продолжал укреплять и устраивать Новоархангельск. Осенью в дом на Камне-Кекуре пришел Бельчер, командир британского королевского военного корабля. Иноземное военное судно впервые посетило воды Аляски. Эдуард Бельчер особенно был удовлетворен тем, что видел новоархангельское адмиралтейство. Ведь самое ближнее от Новоархангельска адмиралтейство находилось в Буэнос-Айресе. На всем огромном пути от Буэнос-Айреса – мимо мыса Горн и Огненной Земли до острова Баранова – не было ни одного порта с адмиралтейством. Британский моряк разглядывал деревянный эллинг для постройки и починки кораблей. В корабельных мастерских – а их было двенадцать – строили шлюпки, делали паруса и мачты, отливали медные части, готовили вооружение. Точные инструменты и измерительные приборы – от башенных часов до барометров – в Новоархангельске делал священник Вениаминов, известный впоследствии как этнограф и историк Русской Америки. Человек богатырского роста и сложения, мастер, охотник и отважный путешественник, Вениаминов, «апостол Аляски», всю свою жизнь посвятил изучению русской земли за океаном. Он сидел у телескопов, когда Эдуард Бельчер расспрашивал бывшего спутника Фредерика Бичи об их прошлом плавании к Берингову морю. Бельчер посетил новоархангельскую церковь с ее паникадилами из старого испанского серебра и облачениями из китайского шелка. Убранство церкви Бельчер признал великолепным. В Ситке Бельчер наблюдал при помощи точнейших приборов небесные светила. В двух шагах от обсерватории бродили люди с раскрашенными киноварью лицами, с длинными копьями в руках; на плечи индейцев были наброшены плащи из соболей и горностаев. В последние два года новоархангельцы особенно остерегались индейцев-колошей. Были случаи, когда большие индейские отряды – человек по семьсот – собирались вокруг крепости, готовясь идти на приступ.

В 1837 году в Русской Америке произошли неприятные события. В апреле над Новоархангельском разразилась жестокая гроза, какие на этих широтах бывают только в ноябре и декабре. На Прибыловом архипелаге, на острове Св. Павла, произошло землетрясение. Осенью к Ситке целый месяц держались дым, запах смолы и горящего дерева. Раскаленное, красное солнце едва проглядывало сквозь белую мглу. Далеко от Ситки, в океане, мореплаватели наблюдали то же самое. Наверно, где-нибудь в глубинах Аляски горели вековые леса. Русские люди того времени верили в знамения и приметы. В тот же год произошло «чудо» близ Кадьяка; над Еловым островом в небе был виден светлый столб. Народная молва объяснила это знамение смертью отшельника-земледельца, престарелого Германа и страшным оспенным поветрием, занесенным из Калифорнии на Аляску. Что же касается землетрясения на острове Св. Павла, то, вероятно, оно было отголоском великого землетрясения, заставившего океанские воды ринуться на Гавайские острова.

Новые люди приходят в Русскую Америку. У открытого окна дома в Новоархангельске сидит человек лет тридцати. Ему кажется, что залив, покрытый бурунами, подступает к бревенчатым стенам. Благословенный новоархангельский апрель щедр на солнце. Индейские дети продают ярко-синие фиалки и цветы малины. Колибри залетают в комнаты и пьют сок из цветочных чаш. Из окна видны склоны Эджкамба, покрытые старой бурой лавой. Индейцы идут по улице, тащат свою добычу – огромных лососей, выловленных в пригородной речке. Издалека виден русский флаг, венчающий маячную башню на кровле дома главного правителя. Блестят медные пушки береговой батареи.

Человек за столом разбирает кипы бумаг. Тут и донесения из Михайловского редута, рапорты капитанов кораблей и мелко исписанная тетрадь с надписью: «Макбет, сочинение Шекспира, перевел Александр Ротчев». Человек этот пришел в Русскую Америку с Шекспиром, Байроном и Шиллером. Действительный член Общества любителей российской словесности, переводчик санкт-петербургских императорских театров А. Г. Ротчев числился чиновником особых поручений при главном правителе Русской Америки. Из Новоархангельска он плавал в Бодега, Монтерей, Сан-Франциско. Наконец Ротчева сделали начальником форта Росс, а затем комиссионером Российско-Американской компании в Калифорнии. Ветвь калифорнийского дуба должна бы быть в гербе Ротчева.

Об Александре Ротчеве вскоре узнали в Гонолулу. Именно на Гавайских островах услышал о нем командир французского корабля «Артемида» Лаплас. Он нарочно отправился к Новому Альбиону, чтобы посмотреть на форт Росс и его обитателей. Это был тот самый капитан Лаплас, который потом угрожал таитянской королеве корабельными пушками, требуя, чтобы она отвела место для постройки католического храма и признала французских миссионеров.

Лаплас прибыл на своем корабле в залив Бодега (Румянцева) и оттуда отправился в Росс.

Когда Лаплас девять часов шел вдоль морского берега, на половине пути ему открылось устье реки Славянки. Невдалеке расстилались лучшие во всей Калифорнии долины, ждавшие плуга земледельца. «Бостонец» – корабельщик Купер уже успел завести свое ранчо на Славянке. Лаплас окинул взглядом мыс, вдававшийся в море, стены, за которыми виднелись крыши домов и крест русской церкви. Лаплас запомнил мельницу с огромными крыльями и очень белыми стенами, уступы зеленых холмов и береговые долины. Надо знать, что Иван Кусков, основывая Росс на одиноком утесе, прямо на берегу океана, в двадцати милях от удобного порта Бодега, думал, что он этим обезопасит крепость от внезапных нападений.

Ротчев вышел навстречу гостю, и Лаплас потом отметил, что переводчик мольеровского «Мнимого больного», закинутый на берег Нового Альбиона, в совершенстве знал несколько языков, не говоря уже о французском. Лапласу оставалось только удивляться тому, что этот русский сочетает поэзию с постройкой скотных дворов, разведением свиней и овец. Полевые орудия большого калибра стояли у двух крепостных ворот, пушки меньшего размера были расставлены вокруг поселения.

В тот год под начальством А. Ротчева в Россе находилось сорок четыре русских, шестнадцать креолов, шестьдесят три алеута. Эти люди заготовили в течение года семьдесят пудов масла, более четырехсот пудов солонины, двенадцать тысяч штук кирпича. С алеутами Ротчеву пришлось расстаться, ибо их перевели на Кадьяк, где к тому времени появились бобры. Бобры возле Росса куда-то исчезли. Российско-Американская компания считала, что только бобры и котики оправдывали существование Росса. О других богатствах Калифорнии тогда никто ничего не знал.

Упорные «бостонцы» уже владели лучшими полями вокруг залива Бодега, где по свежим пашням расхаживали черные воробьи «чанаты». Это были как раз те долины, которые просил Врангель у мексиканского правительства и которых он не мог получить из-за упрямства Николая I. И Российско-Американская компания писала, что форт Росс погибает:

«Прилежащие к морю места по свойству климата обуреваются периодическими NW ветрами с весны до зимы, которые гонят туманы и осаживают оные у высоких берегов и гор; за горами – но более 5 верст от крепости – ясное небо, благорастворенный воздух и вечная зелень лавров...» – замечал летописец форта Росс.

У людей, открывших эту землю обетованную, было всего лишь восемьдесят восемь десятин посевов пшеницы и ячменя в пасмурной приморской полосе. О золотых долинах Славянки и Бодега, о странах за горами нечего было и думать. И Росс стоял в страшном своем одиночестве у подножья приморских гор. Сердцу Ротчева, очень любившего Росс, созвучны были тогда самые горькие песня Байрона, которые он переводил на берегу Нового Альбиона.

Чувствительный М. Лаплас рассказывал в Европе о необычайной жизни горсти русских смельчаков под сенью горных дубов. В это самое время появился злой гений Калифорнии – Иоганн Август Зутер, он же Сеттер, Сутер и Саттер... Мы еще расскажем о нем.

...14 апреля 1838 года соратник Баранова, директор Российско-Американской компании, член-корреспондент Академии наук Кирилл Хлебников шел пешком из знаменитого дома у Синего моста в департамент корабельных лесов. Там он застал Фердинанда Врангеля и штурмана Васильева, героя Кускоквима. Старые друзья говорили о делах Аляски, о новых походах и открытиях в Новом Свете. Когда Хлебников собрался уходить, Васильев пошел его провожать. Вдруг Хлебников пошатнулся, упал на булыжники Грязной улицы. Его долго приводили в чувство, но он впал в забытье и к ночи скончался в доме Врангеля. Так оборвалась жизнь одного из великанов Русской Америки.

Последние годы жизни К. Т. Хлебников посвятил перу. Он создал «Жизнеописание Баранова». В плюшаровском «Энциклопедическом лексиконе» часто появлялись его статьи и заметки об Америке и Камчатке.

Кирилл Хлебников составил подробное описание форта Росс. Оно было напечатано в 1861 году, в третьем выпуске «Материалов для истории русских заселений по берегам Восточного океана», изданных редакцией «Морского сборника». В заключительных строках этого очерка К. Т. Хлебников настаивал на уточнении границ русского владения в Северной Калифорнии.

«Границами округа российского заселения около Росса, со стороны Калифорнии, судя по местным обстоятельствам, желательно бы было назначить речку Ливантулу, впадающую в залив Большой Бодега. Вдоль берега к северу полезно было бы выговорить протяжение земли на два градуса... начиная от Росса, пространство северо-западного берега Америки даже до реки Колумбии не занято еще ни одною державою», – свидетельствовал седой герой Русской Америки.

Хлебников описал свою жизнь, жизнь простого русского человека, которому дано было видеть мир от киргиз-кайсацких степей, где он бывал в юности, до Перу, от маленького городка Кунгура до Бразилии. Умудренным в старости взором он окидывал свою жизнь. Он писал об аляскинских белоголовых орлах, о летучих рыбах тропических морей, о гватемальских крокодилах, лежавших на дне реки, подобно бревнам. Он побывал на Сандвичевых островах, о которых Шелихов лишь мечтал.

«...Увидев Петербург и Кронштадт, я представляю себе великого их зиждителя; при воззрении на Юный Свет следую за Коломбом; в Перу вспоминаю Пизарро и Лас-Казаса; в Чили – Вальдивию; взглянув на Чимборазо – прославляю Гумбольдта; но с первым шагом в Сибирь приветствую Ермака; в Кадьяке – Шелихова и на северо-западных берегах Америки – Баранова...» – так писал Кирилл Хлебников.

Урал, Сибирь, Чукотка, Камчатка, Калифорния, Океания – в этих необъятных просторах пролегал путь Хлебникова. Если Шелихов дошел до Аляски, если люди Баранова достигли Калифорнии, то Хлебников шагнул дальше всех своих современников.

«Соседи Камчатки Америка, Курильские острова и Китай», – писал Пушкин в год своей смерти, работая над книгой Крашенинникова, изучая камчатские народные предания и перечитывая записи Шелихова. Хлебников тянулся к Пушкину, великому поэту и русскому человеку, зачарованному сказаниями о дальних странах.

Еще 7 января 1837 года Кирилл Хлебников посылал Пушкину рукопись своего «Введения в историческое обозрение российских владений в Америке...». Пушкин в это время жил подвигами Владимира Атласова – «камчатского Ермака», как он его называл, и в книге Крашенинникова читал о вулканах Аляски, о Кенайском заливе, о сумрачных лесах Новоархангельска.

...Мне удалось отыскать архив Хлебникова, подлинный клад для всех тех, кто изучает или еще будет изучать жизнь первых русских исследователей Нового Света.

VII

Настало время, когда креол Александр Кашеваров, поручик корпуса флотских штурманов, прославил свое имя беспримерным походом во льдах. Летом 1838 года он ступил на приполярные луга, раскинувшиеся вокруг мыса Лисбурн на севере Нового Света. Спутник Кашеварова, бывалый толмач Феофан Утуктан, показал рукой на северо-восток; там лежит мыс Барроу. С Кашеваровым было двадцать самых смелых креолов и алеутов. Они достигли Барроу, который можно было узнать по обилию китовых ребер, нагроможденных вокруг эскимосских хижин. Александр Кашеваров пробился на восток от мыса на тридцать морских миль.

На обратном пути отряд Кашеварова едва не был перебит эскимосами. Они толпами сходились к мысу Барроу, трясли копьями, угрожали стрелами. Так было когда-то и с отрядом Франклина близ устья Макензи... Эскимосы заставили бриг «Полифем» укрыться в заливе Коцебу. Кашеварову пришлось идти сквозь льды на кожаных байдарах. Он вел опись побережья и во время похода открыл заливы Купреянова и Прокофьева, мысы Степового и Врангеля. Так креол Кашеваров обошел на байдарах крайний северо-западный угол Нового Света. Мир знает о путях Франклина, но кто вспоминает подвиг Кашеварова?

Надо с благодарностью вспомнить и креола Малахова, имя которого через много лет услышал Джек Лондон, может быть, во время своих скитаний по Аляске. Люди из отважного племени русских креолов – Дерябин и Глазунов и проводник Тумачунгак, индеец с низовьев Юкона, сопровождали Малахова в его скитаниях. Они впервые достигли Нулато.

Река Нулато, приток Юкона, рождалась на водоразделе Юкона и Нортонова залива, слагаясь из быстрых горных потоков. От устья Нулато начиналось нижнее течение Юкона. Берег великой реки покрыт был здесь утесами, вдоль берега тянулись до самого Ттутаго горы, отделяющие юконское русло от Нортонова залива. Индейцы говорили о залежах медной руды в горах Иливит. Горы, озера, еловые леса уходили в безграничные просторы. На реке Нулато было много бобров; охотники знали, что, где есть ивы, там водятся и бобры. Березы белели на берегах Нулато, в лесах водились росомаха и соболь. Выдру здесь ловили вершами из еловых ветвей; почему-то этим занимались только шаманы или старики. На Нулато жили индейцы ттынайцы, или инкилики, как называли их племена поморья. Они раскрашивали лица, носили пучки перьев в волосах, обертывали ноги кусками медвежьих шкур. Скрипят деревья на берегу речного залива. Это неутомимые бобры, лесные дровосеки, точат стволы. Бобры хлопотливо собирают водяные кувшинки, тащат в зубах стебли белых лилий.

И недалеко от бобровых плотин, на пригретом солнцем пригорке, стучат топоры. Три доблестных креола строят избу – первое русское поселение на Нулато – под 64°42'11" северной широты у самой глубокой части всего русла Юкона. Скоро сюда, в глубину Юкона, придут и другие разведчики бобровых земель – барановец Лука Пахомов, эвенк Григорий Никитин и калифорнийский креол Никифор Талижук. Все они бывали на Нулато в первые годы после его открытия. Мы знаем, что Дерябин остался зимовать на новом месте; он скупал бобров у охотников Нулато, осматривал леса и речки. Дерябин голодал, ел коренья и дятлов. На него не раз нападали индейцы, но он был терпелив и упорен.

Дерябин рассказывал впоследствии Лаврентию Загоскину о страшных событиях, происходивших в этих местах. Вспыхнула эпидемия черной оспы и поползла от жилища к жилищу. Один старик по имени Униллу, потеряв двух жен и трех сыновей, сжег свой дом со всеми пристройками и сам погиб в огне и дыму. Сын Униллу – Волосатый был участником многих походов русских по Юкону. Это были свидетельства «жизни бедной и трудной», о которой писал А. Пушкин в своем проникновенном «Джоне Теннере».

В те годы геолог, поэт и скиталец Генри Скулькрафт, женатый на внучке индейского вождя, уже записывал в вигвамах охотников сказание о Гайавате. Сколько древних преданий и песен слышали от индейцев русские первооткрыватели Юкона! Но среди них не было Скулькрафта, и они в этом неповинны.

И опять краснолицые дюжие креолы идут по снегам Аляски, плывут по лососевым рекам. Они пьют казенный ром, едят бобровое мясо, крестят индейцев. Их толстые походные тетради пестрят записями расстояний, они перечисляют бобровые плотины, делают глазомерную съемку.

П. Колмаков, сын Федора Колмакова, пришел па водораздел Юкона и Кускоквима, достиг реки Тлегон. Его спутником был веселый креол Матросов, завораживавший индейцев игрой на балалайке, с которой он никогда не расставался. Им принадлежит честь открытия притока Юкона – реки Иннок, прорезающей междуречье Кускоквим – Юкон. Иннок в разных местах своего течения имела несколько названий: Тлегон, Иттеге и другие. Колмаков терпеливо распутывал этот клубок и положил реку на карту. В ущельях и падях в области Иннока снег лежал до июля. На последнем «переносе» к Кускоквиму Колмаков и Матросов брели по колена в снегу. Как они тащили свои байдары, на которых было около тысячи бобровых шкур? Летом они слепли от сияния снегов. Они открыли новые горы, определили положение устьев нескольких рек. В лесах новой области скитались охотники. Добычею их были выдра, бобр, лось и олень, росомахи и рыси, дорогие лисицы.

Колмаков хотел тогда выйти на Юкон, но благородные индейские охотники на оленей, люди из племени тлегон-хотана, сказали креолу о том, что там произошло несчастье – русские истреблены немирными индейцами.

Друзья-индейцы помогли П. Колмакову пройти на берега Кускоквима. Через несколько лет русские люди, пришедшие по следу Колмакова и Матросова, разыскали их спасителей и в знак высшей признательности сняли с себя кресты и нательные рубахи и отдали их индейцам. Неутомимый Малахов открыл еще несколько «переносов» между реками Аляски. Все это происходило в 1838-1839 годах.

Одновременно чиновники Компании Гудзонова залива делали открытия на северо-востоке Америки. Компания Гудзонова залива имела тогда более сотни фортов на побережьях озер и рек Северной Америки. Ее флаг развевался по ту сторону Скалистых гор. Сто шестьдесят тысяч индейцев-охотников добывали для Компании шкуры дорогих зверей. Форт Йорк на Гудзоновом заливе, Монреаль, форт Ванкувер на Орегоне были местами, куда свозилась пушнина. В наше время найдены новые архивы, в которых содержатся малоизвестные сведения о взаимоотношениях Российско-Американской компании и Компании Гудзонова залива...

В сентябре 1838 года в форте Ванкувер появился достославный капитан Иоганн Август Зутер. Он проехал вдоль всей цепи фортов Гудзонбайской компании, побывал в ее главной колониальной конторе. Четыре года назад он бежал из Швейцарии, где был известен как капитан гвардии. Блэз Сандрар, описавший бурную и горестную жизнь Зутера, не знал архивов Российско-Американской компании. Мне довелось найти кое-что о Зутере в бумагах форта Росс и Новоархангельска, поступивших в свое время в Петербург. Они дополняют сведения о Зутере. Блэз Сандрар восстановил всю историю жизни длинноволосого капитана швейцарской гвардии; наши архивы рассказывают о его связях с Российско-Американской компанией.

Капитан Зутер расхаживал по Новоархангельску. Как раз в то время Компания Гудзонова залива арендовала у Российско-Американской компании полосу земли, за что обязалась доставлять в Новоархангельск пшеницу, масло и мясо. Зутер прикинул все обстоятельства, учел нужду Аляски в хлебе. До Новоархангельска он успел побывать на Гавайских островах, где основал Тихоокеанскую компанию. На ее флаге был изображен епископский посох с семью красными точками – так рассказывает Блэз Сандрар.

После Новоархангельска капитан отправился в Калифорнию. Александр Ротчев еще по-прежнему жил в Россе, писал стихи, делал переводы и закупал пшеницу в Сан-Франциско. Вокруг Росса ходили охотники – «бостонцы». Они искали лучших в мире золотистых бобров Калифорнии и исподволь селились в долинах Славянки и на земле Сакраменто. Отцы монахи вкушали бобровое мясо, пили белое вино и не подозревали ничего. Их не удивлял даже епископский посох в гербе и знамени капитана Зутера.

Зутер беседовал с губернатором калифорнийским Альварадо и вышел от него с приказом о том, что капитану отдается в концессию сроком на десять лет земля на Американской реке близ ее впадения в Сакраменто. Если от этого места на Сакраменто, встав лицом к северу, оглядеть просторы, расстилающиеся вокруг, направо будут видны Каскадные горы, а налево – береговые Кордильеры. За береговым кряжем стоял Росс. Почему-то капитан Зутер смотрел пристально на запад. Пахло душистыми травами, которыми так богата Калифорния. Золотом еще не пахло, хотя Зутер попирал его ногами.

Вскоре в бухте Сан-Франциско, в деревне Иерба-Буона – селении Доброй Травы, – появилось пятьдесят канаков с Гавайских островов. Это были первые рабочие Зутера. Потом длинноволосый капитан нанял где-то отряд матросов с китобойных кораблей. Прошло еще немного времени, и полтораста гавайцев, украшенных листьями тюльпанного дерева, оглашали своим певучим говором долину Сакраменто. Вслед за ними прибыли мормоны – неуживчивые и невежественные многоженцы – и еще разные люди. Зутер своим епископским жезлом пас сотни, если не тысячи, людей, двенадцать тысяч баранов, четыре тысячи быков, полторы тысячи лошадей, тысячу двести коров.

Над землей вставали столбы дыма. Зутер приказал выжечь душистые травы – ему была нужна земля для посевов. Гавайская деревня выросла на берегу Сакраменто. Где брал средства нищий швейцарский беглец? Об этом никто не спрашивал. Шесть канакских деревень были под его властью. При устье Американской реки выросла крепость Новая Гельвеция, окруженная стеной с бастионами по углам, с десятью пушками у главных ворот. Два корабля стояли на реке; жерла их пушек охраняли подходы к Новой Гельвеции. Безвестный капитан завел собственную гвардию, наряженную в зеленые кафтаны.

Дон Альварадо, губернатор Калифорнии, видел в Зутере защитника северных рубежей страны. Канаки и мормоны, ирландцы и немцы Зутера сажали в землю Калифорнии пальмы, бананы и хлопок. В лощинах прижились груша и олива, в долинах золотились нивы. Бургундский и рейнский виноград зрел на солнце Калифорнии. Зутер разводил багровую гвоздику и перуанский гелиотроп в своей усадьбе Плум. Оттуда он отдавал приказы. Он построил первую паровую мельницу, завел лесопильные заводы. Переселенцы толпами шли в страну Зутера. От Миссури до Сан-Франциско не было еще разведанных путей, и предводитель новоселов Джон Бидвелл, отправляясь в поход, знал только лишь то, что Калифорния лежит где-то на западе.

Зутер крепко держал в руках свой скипетр – черный епископский посох. Не зеленая ли гвардия Зутера помогала губернатору, когда он подавлял восстания доминиканца Габриэля и капитана Грэхама? Не солдаты ли Зутера расстреливали мятежников и гнали пленников в тюрьму Монтерея?

Симпсон – директор Компании Гудзонова залива – посетил тогда Калифорнию. Говорят, что именно он проговорился прекрасной Консепсии о смерти Резанова, и неутешная красавица, услышав запоздалую весть, удалилась в монастырь. К тому времени Консепсия и ее отец дон Аргуэлло были увековечены калифорнийцами: мореходы видели на картах берега мысы, названные в честь несчастной Консепсии и старого дона. Из Калифорнии. Симпсон заехал в Новоархангельск, где он посетил горячие ключи и осмотрел окрестности города. Он застал в порту тринадцать русских кораблей. В индейских проливах уже ходил первый паровой корабль «Николай», на многих кораблях и в порту работали матросы-индейцы. Симпсон видел магнитную обсерваторию на острове Японском, близ Новоархангельска (когда-то Резанов хотел поселить на этом острове пленных японцев). В Новоархангельске открыли общественный клуб, где собирались жители города и приезжие гости. Топографы чертили новые карты, а креол Терентьев в 1842 году издал и Новоархангельске свой атлас Аляски. Симпсон видел прекрасных русских креолок Ситки, о которых писал Загоскин: «Все они ловко вальсируют, грациозно пляшут французские кадрили, все прекрасно вяжут шарфы, косыночки, все читают «Мертвые души» Гоголя...»

Любопытны и неповторимы черты быта Новоархангельска 40-х годов. Главный индейский тойон, владыка страны серебристых елей, приносит в Ситке присягу на верность русским. Ему вручают привезенные из Петербурга треугольную шляпу с белым султаном, обшитую золотой каймой, и одеяние из парчи и желтого атласа. У подножья бастионов часто устраиваются знаменитые Ситкинские празднества для индейцев – «игрушки», на которые съезжаются самые знатные и храбрые воины – от Кенаев до Стиккина.

С северо-запада Большой Земли шли вести о новых походах в глубь страны. «Одиночка» на Кускоквиме была превращена в редут, а Колмаков на сто верст исследовал бобровые места вокруг редута.

Малахов увидел издали туманные громады восточных гор на Юконе. Другой приказчик зимовал на Нулато у начала Среднего переноса к приморью. Он парился в новой бане, добывал бобров. В то самое время приказчики Компании Гудзонова залива впервые ступили на землю Аляски. Это был маленький отряд Кэмбеля; он дошел до устья реки, которую назвал Полли. Но это было по ту сторону горы Врангеля, открытой Андреем Климовским.

Дальше идти приказчики отказались, потому что индейцы напугали их людоедами юконских низовьев. Однако Малахова никто не съел, наоборот, индейцы кормили его, когда он бедствовал.

Александр Ротчев приехал в Новоархангельск из Росса. У него был подавленный вид. Состояние Ротчева может объяснить такой документ:

«...Главный правитель Российских колоний в Америке, капитан 1-го ранга Этолин доводит до сведения Главного правления Российско-Американской компании, что на основании высочайшего повеления от 15 апреля 1839 года селение Росс на берегах Нового Альбиона и бывшая там компанейская контора окончательно упразднены в январе месяце 1842 года, а состоявшие в том селении компанейские здания, рогатый скот проданы по контракту, засвидетельствованному местным мексиканским правительством, поселившемуся там гражданину Соединенных Штатов Сучеру...»

Из других бумаг наших архивов видно, что Зутер обязался заплатить за Росс наличными и товарами, но не сразу, а в рассрочку, в течение четырех лет. Иоганн Зутер, не моргнув глазом, подписал договор, в котором было сказано, что Новая Гельвеция идет в заклад для обеспечения платежа. Зутер пришел со своими мормонами, канаками и зелеными солдатами и занял Росс. На холме, где высились русские стены, он хотел устроить питомник для племенных быков. Ему, конечно, пригодились и мельница, и кирпичный и кожевенный заводы. Наши документы говорят, что пушки Росса были вывезены в Новоархангельск. Но что сталось с поселенцами Росса? Все ли они уехали в Новоархангельск? Этого никто не знает до сих пор. Блэз Сандрар пишет, что Зутер в тот же год начал торговлю с Новоархангельском. Это не совсем верно, так как покупатель Росса обязан был часть платежей вносить пшеницей и другими припасами. Рассчитывался Зутер не совсем исправно.

Вскоре в Калифорнии разыгрался очередной мятеж. Из Санта-Фе прибыл отряд американцев. Он пытался подчинить себе всю страну. Губернатор Альварадо забил тревогу. В Мексике почему-то не оказалось войск. В Калифорнию были посланы галеры с каторжниками, они должны были подавить мятеж. После этого в Калифорнию прибыл новый губернатор – генерал Мануэль Мигель Торена. Зутер быстро сумел очаровать нового правителя. Они вдвоем разгуливали по желтым дорожкам зутеровской усадьбы, мимо клумб с багровыми гвоздиками и перуанскими цветами. Пусть мексиканский генерал, звеня шпорами, расхаживает по саду швейцарского капитана, пусть грубые мормоны косноязычно бормочут тексты своих золотых скрижалей и на стенах Новой Гельвеции, заложенной в Российско-Американской компании, перекликаются часовые в широких шляпах. Длинноволосый капитан не думает о том, что ждет его впереди...

Эти годы особенно обильны русскими исследованиями. Им посвящены десятки записей моей картотеки.

...Лаврентий Загоскин бродит по Юкону.

Когда я думаю о Загоскине, мне всегда чудится голубая аляскинская ночь, видятся жесткие сугробы в долине Юкона и нескончаемое чернолесье. Лаврентий Загоскин бредет по льду Квихпака с верными проводниками и попадает в самое сердце Аляски.

Путешествие Загоскина началось 15 августа 1842 года, когда бриг «Охотск» оставил исследователя на базальтовом берегу Михайловского редута, близ устьев Юкона (Квихпака). Лаврентий Загоскин стал собирать данные по истории редута. Затем Загоскин произвел опись части Нортонова залива и начал поиски янтаря и каменного угля в юконских устьях. Уже в августе над тундрами, окружавшими Михайловский редут, зажглись торжественные огни северного сияния.

В декабре бесстрашный путешественник вышел из ворот бревенчатой крепости и направился к ледяным берегам Юкона. Ближайшей целью странствия была русская «Нулатовская артель» близ устья реки Нулато, первого крупного притока Юкона. Оттуда Загоскин прошел на реку Юнна-ка (Коюкак), в верховьях которой жили индейские племена.

Весной и летом 1843 года Загоскин, в сопровождении русского креола, уроженца Калифорнии – Никифора Талижука, плывет на байдаре вверх по течению Юкона.

Путешественник установил, что Юкон судоходен на участке между Нулато и Икогмютом, длиною в 220 миль. Лейтенант Загоскин открыл горный хребет, отделяющий Юкон от побережья Нортонова залива и высокие горы Ташатулит на правом берегу реки Кускоквим.

Осенью 1843 года Лаврентий Загоскин поднялся вверх по Кускоквиму до Колмаковского редута и занялся сбором коллекций. Пытливый индейский мальчик Касяк помогал Загоскину добывать птичьи шкурки и растения Кускоквима.

Весна 1844 года застала путешественника в верхнем течении Кускоквима, куда Загоскина провел известный в летописях Аляски русский креол С. Лукин. В пути они не раз видели индейцев-голцан; один из индейцев был вооружен старинным тульским карабином. Загоскин вспомнил о том, что индейцы не раз встречали его торжественными ружейными салютами и выносили ветви тальника – знаки мира и дружбы.

До Загоскина никто из русских знатоков Аляски не проводил научного деления коренного населения материка Северо-Западной Америки на народности и племена.

Это он открыл целый народ ттынай – людей из «собственно американского семейства краснокожих», – как писал потом Загоскин в своей замечательной книге. Ттынайцы украшали себя перьями орлов и ястребов, разрисовывали лица графитом и охрой, носили ожерелья из бисера.

Во время своих странствий Загоскин не раз выжигал раскаленным шомполом свое имя на огромных сосновых крестах, которые он ставил в качестве приметных знаков на материке Северо-Западной Америки. Один из таких крестов-«голубцов» был воздвигнут Загоскиным на двухсаженном крутояре в стране племени ноггой-хотана, под 64°56'07" широты и 154°18'45" долготы.

Загоскин исследовал течение Квихпака (Юкона) на протяжении 600 морских миль и определил астрономически шестнадцать пунктов лишь на этом участке своего пути. Он исследовал два притока Юкона и прошел по ним на сто миль от каждого устья. Лаврентий Загоскин открыл реки, горы, бобровые плотины, богатства недр новой страны, измерил глубины Юкона. Все труды Загоскина невозможно перечислить. Благородное сердце русского человека билось в его груди, которую он бесстрашно подставлял ледяным ветрам Аляски. Пытливый и быстрый ум помогал путешественнику постигать тайны индейской страны.

Он дружил с краснокожими воинами в плащах из лосиных шкур. Верный индеец в русской кумачовой рубахе сопутствовал Загоскину во время его скитаний по селениям индейцев-тлинкитов, где возле бревенчатых хижин стояли резные столбы с изображением Великого Ворона.

Загоскин скитался среди первобытных племен Северной Америки, и дикари не тронули его. В глубине страны он не раз встречался с индейцами-голцанами («кыльчанами»), которых несправедливо считали людоедами.

Особенное внимание Загоскин обратил на исследование «переносов», или волоков, лежащих между главными реками Аляски. По этим волокам материковые племена Северо-Западной Америки установили сообщение с поморьем. Жители Берингова поморья были торговыми посредниками, именно через них шел обмен товарами между жителями Аляски, чукчами и даже якутами Сибири. Якутские ножи и копья, русские ружья, тобольские шапки нередко можно было встретить в самой глубине материка Северной Америки.

Один год шесть месяцев и шестнадцать дней пробыл бесстрашный Загоскин в своем юконском походе. 21 июня 1844 года он приплыл на веслах, по большой воде, к деревянным настилам пристани Михайловского редута.

После этого Лаврентий Загоскин плавал в Калифорнию. Некий путешественник, называвший себя «парижанином, ставшим московитом», в 1844 году побывал в Калифорнии. Через три года он выпустил книгу, в которой упоминал о встрече с Лаврентием Загоскиным. В отзыве на эту книгу, помещенном в «Библиотеке для чтения» за 1847 год, упоминается о том, как этот «парижанин» в Калифорнии «обедает на корабле с знаменитым русским путешественником лейтенантом Загоскиным, который в нашей Русской Америке открыл совсем новую Америку, целые государства с сильной пышной растительностью под широтою Архангельска, с богатыми лугами и долинами, с чудными реками и озерами, настоящий рай иперборейский...».

В том же 1847 году «Библиотека для чтения» напечатала «Путешествия и открытия в Северной Америке» Л. А. Загоскина, и вскоре герой Юкона разглядывал свежие оттиски своей книги. «Пешеходная опись части русских владений в Америке, произведенная лейтенантом Л. Загоскиным в 1842, 1843 и 1844 годах. С меркаторскою картою, гравированной на меди. Санкт-Петербург. Печатано в типографии Карла Крайя. 1847», – было напечатано на заглавном листе книги.

...«В прошлом году журналы наши были особенно богаты замечательными учеными статьями. Назовем здесь главнейшие: в «Библиотеке для чтения» тянулась с лишком полгода любопытная статья под названием «Путешествия и открытия лейтенанта Загоскина в Русской Америке», вышедшая теперь отдельной книгой под другим названием», – эти строки были написаны в деревянном доме на берегу Лиговки, близ Невского, изможденным человеком с огненными глазами и красными пятнами на впалых щеках. Виссарион Белинский в год своей смерти читал книгу Загоскина, развертывал карту его странствий.

Когда-то Виссарион Белинский мечтал сам совершить поездку в «севоро-американские российские владения» и даже поступить на службу в Новоархангельске. Он писал об этом своим родным и сообщал о размерах жалованья, которое он рассчитывал получать в качестве служащего Российско-Американской компании...

В то самое время, когда Белинский читал книгу Загоскина, в журнале «Современник» появилось начало большого романа «Три страны света». Его написал Николай Некрасов в сотрудничестве с Н. Станицким (А. Я. Панаевой-Головачевой).

Впоследствии этот большой роман выдержал несколько изданий. Некрасов и Н. Станицкий рисовали в своей книге картины широкой народной жизни – от Петербурга до Русской Америки. Главный герой романа – Каютин по воле авторов скитается по просторам России. Спутник Каютина, отважный северный мореход, Антип Хребтов, изображен в романе как потомок охотского землепроходца Никиты Хребтова.

В свое время Никита Хребтов бывал «по другую сторону моря, в Америке», испытывал множество приключений в плену у «американцев».

Некрасов и П. Станицкий подробно описывают охоту на морского зверя в водах Берингова моря, быт жителей Камчатки, Чукотки, Алеутских островов и побережья Аляски. Можно без ошибки определить источник, который лег в основу рассказов Никиты Хребтова. Это, без сомнения, – знаменитая книга Степана Крашенинникова «Описание земли Камчатки» в издании 1818 года, с обширными дополнениями и примечаниями. В ней есть глава «О Америке». Эту книгу и изучал прилежно Некрасов.

Но этого мало! Мореход Антип Хребтов и Каютин у Некрасова совершают сами путешествие в Новоархангельск из Охотска, как бы повторяя путь Никиты Хребтова. Аляска, остров Ситка довольно подробно описаны в романе «Три страны света».

Путешествие Каютина в Русскую Америку приурочено к 40-м годам прошлого века. По всему видно, что, работая над книгой, Некрасов очень внимательно читал известный ученый труд того времени – «Записки об островах Уналашкинского отдела» Иннокентия Вениаминова. Книга Вениаминова вышла из печати впервые в 1840 году, за восемь лет до того, как в «Современнике» появились первые главы романа «Три страны света». Для того времени книга Вениаминова была бесценным пособием для всех, кто изучал жизнь Русской Америки.

В 1848 году Н. В. Гоголь не расставался с записной книжкой, подаренной ему Жуковским. В пасмурный, неприветливый день, необычный для неба Палестины, Гоголь сидел в Назарете, пережидая дождь и перечитывая записи в своей любимой книжке. В ней помещался список книг, которые Гоголь надеялся достать по возвращении на родину. Среди этих книг значились и «Записки об Алеутских островах свящ. Вениамина» – как говорила запись Гоголя. Это и есть та книга, о которой я только что упоминал в связи с работой Некрасова над романом «Три страны света».

«Он читает преимущественно то, где слышится, по его слонам, сильное присутствие русского духа», – свидетельствуют современники Николая Гоголя. Одно время он жил мыслью о создании большого сочинения, как бы предвосхищавшего труд Элизе Реклю – «Земля и люди», хотел описать народы России. Гоголь собирал сведения о книгах, в которых были описаны не только Сибирь и крайний северо-восток страны, но и Русская Америка. Известно, что в юности Гоголь мечтал о поездке за океан.

Так три великих русских писателя по-разному проявили пристальный интерес к книгам, в которых была описана Русская Америка.

В 1839 году Илья Вознесенский, зоолог из Петербурга, начал свой огромный десятилетний труд изучения природы и людей Аляски и Алеутских островов (его сочинения канули в бездны архивов, где лежат как бесценный вклад до нашего времени). Два отряда выходят из ворот Николаевского и Константиновского редутов. Им приказано найти устье реки Тишлины и исследовать реку Сушитну, что берет начало из Плавежного озера, где жили индейцы-голцаны, считавшиеся людоедами. В бассейне реки Медной было решено построить русский редут – при устье реки Тишлины.

Престарелый начальник острова Св. Павла (Прибыловы острова) креол Шаяшников в 1844 году привел в порядок данные своих многолетних метеорологических наблюдений в Беринговом море. А Лукин ходил на байдаре к верховьям Кускоквима. Они хорошо послужили русской науке.

В эти годы старик Колмаков по-прежнему торговал с индейцами Юкона, снабжая их тульскими ружьями и фуражками из синего сукна с красным околышем, которые особенно ценились воинами-ттынайцами. Индейцы принимали русские имена, гнали какую-то водку, которую простодушно называли квасом, пели русские песни, охотно селились возле палисадов Новоархангельска и материковых редутов. Постепенно отходили в прошлое дикие обычаи: убийство пленных и рабов в честь празднеств, торговля рабами, которых раньше выменивали на плащи и раковины у племен Южной Аляски. Все чаще можно было видеть индейского тойона, одетого в благопристойный черный сюртук. Алеуты-звероловы островов Прибылова оказались превосходными игроками в шахматы; этой игре они научились у русских. Многие могли позавидовать чистоте и убранству алеутских жилищ.

Под 1845 годом в моей «Тихоокеанской картотеке» стоит карточка с текстом документа о Иоганне Августе Зутере и его долгах Новоархангельску. В конце 1845 года за Зутером числилось еще тридцать тысяч пиастров.

Капитан 2-го ранга Дионисий Зарембо, приплыв в Калифорнию из Ситки, вежливо напомнил Зутеру о долге. Длинноволосый капитан клялся всеми пушками своей Новой Гельвеции, что его хозяйственные дела в полном порядке, что он долг отдаст. Дионисий Зарембо донес, что опасаться следует другого, а именно того, что у Зутера очень плохие отношения с мексиканским правительством, так как оно не может простить Зутеру его связей с новыми переселенцами. А переселенцы были враждебно настроены к мексиканцам. Зарембо удалось сговорить мексиканского префекта Мануэле Кастро на то, чтобы он выдал поручительство за Зутера и обеспечил уплату долга, если Зутер своевременно его не отдаст. В то же время Зарембо, предвидя возможность больших перемен, упросил вице-консула Соединенных Штатов в Монтерее, богатого купца Лейдендорфа, быть посредником при взыскании долга с Зутера.

Казалось, все шло по-прежнему. Мормонские жены в ожерельях из старинных серебряных монет пряли тонкорунную шерсть в хижинах над быстрой Сакраменто. Зутер охотился на черных гусей или поливал свою гвоздику. Неудачник кабальеро Валлехо все строил город своего имени близ залива Сан-Пабло и начинал возводить город-порт Бенисию чуть восточнее Валлехо. Мариано Валлехо тогда еще в богатстве мог состязаться с Зутером; у старого кабальеро были огромные имения в солнечных долинах. А скиталец гор и пустынь инженер-лейтенант Соединенных Штатов Джон Чарлз Фримонт тогда не мог знать, что он станет богаче Зутера и Валлехо...

Судьба Калифорнии была решена в июне 1846 года, когда отряды поселенцев подняли над страной знамя Республики Звезды и Медведя. Говорят, что в этих отрядах были и русские, а знамя Звезды и Медведя до наших дней сберегается в Сакраменто. Через месяц коммодор Слот с фрегата «Саванна» салютовал звездному флагу Соединенных Штатов, поднятому над таможней Монтерея. Солдаты Америки разыскивали в Монтерее префекта Кастро, но, как оказалось, он еще в июне скрылся в Мексику, узнав о приближении повстанцев со знаменем Звезды и Медведя. Монтерейские испанцы попрятались в лесах.

В августе Новоархангельск снова напомнил Иоганну Зутеру о долге за форт Росс.

Лейтенант Рудаков виделся с командором Стаксоном и командиром фрегата «Саяне» – Мервином, представлявшими новую власть в Калифорнии. Они заявили, что правительство Соединенных Штатов «употребит все меры к удержанию Калифорнии за собой».

Когда же Рудаков стал рассказывать о том, что Зутер тянет с уплатой долга, американцы показали объявление нового правительства:

«...суда, торговые дома и компании разных наций, имевшие до того сношения с прежде бывшим мексиканским правительством и частными лицами, останутся в прежних отношениях и в случае надобности будут покровительствуемы законами настоящего правительства...»

Рудаков доложил в Новоархангельске, что американцы в Калифорнии обещали ему содействие в отношении получения долга с Зутера и просили лишь подождать, пока не будет установлен порядок в завоеванной стране. Но Зутер не ждал. Он понемногу начал продавать имущество Новой Гельвеции, которую он отдал в заклад. Тогда поверенный Российско-Американской компании в порядке закона наложил запрет на Новую Гельвецию.

«Других мер при настоящем положении до учреждения в Калифорнии надлежащих присутственных мест, по уведомлению капитана Мервина, принято быть не может», – пишет канцелярист Российско-Американской компании в деле «Об ограждении польз Российско-Американской компании в Новой Калифорнии по упразднении там селения ее Росс».

Американцы в Калифорнии сразу же предъявили спрос на аляскинский лес. «Пильная мельница» при Северном редуте в Новоархангельске была заменена лесопильным заводом на реке Медвежьей. Аляскинская доска нашла снова сбыт на Гавайских островах. Оттуда в Новоархангельск доставлялись патока, кофе, сахар и соль. Соль русские добывали близ Гонолулу, из высохшего озера в кратере старого вулкана.

Иоганн Август Зутер тоже хотел торговать лесом – красной сосной, кедром и древесиной желтого дерева. Поэтому он отправил дюжего, высокого мормона с бритым лицом – плотника Джемса Маршалла на постройку лесопилки. Маршалл носил белые штаны, сапоги из замши и широкополую мексиканскую шляпу. Место, где строилась лесопилка, называлось Колома (в 1927 году старая калифорнийка Екатерина Решетникова упорно звала Колому Коломной, уверяя, что это название в Северной Калифорнии употреблялось давно, наравне с названиями Русская река, Русская церковь, Москва, Севастополь). Колома находилась в 45 милях от форта Росс. Блэз Сандрар свидетельствует, что в горах Коломы плотник Маршалл был не один. На постройку были посланы механики Беннет и Виммер – собирать машину для лесопилки.

Эгон Эрвин Киш, неистовый репортер, в 1929 году стоял у развалин Коломы. Он пишет, что видел «пустые, ободранные дощатые фасады домов без крыш, полуразрушенных, опустелых». Видел он и бывший форт Саттера, как он называет Зутера, где в паше время работали золотые прииски английской Компании.

Эгон Эрвин Киш написал «Балладу о форте Саттера» – поэтический очерк, строки-повторы которого все время упоминают о дожде, который лил в тот день, когда высокий мормон верхом на коне, как безумный, примчался к глиняному дому блокгауза «Саттер-форта». Вода стекала с огромной шляпы Маршалла. Лил дождь – от Коломы до Новой Гельвеции.

Он был похож на помешанного, этот мормон из Нью-Джерси. Весь мокрый от дождя, с волосами, слипшимися на лбу, он показывал Зутеру зерна желтого золота. Мормон нашел их в канаве, которую готовили для спуска пруда. Это был первый человек, которого трясла золотая лихорадка Калифорнии. Говорят, что открытие свое Маршалл сделал 24 января 1848 года. Есть свидетельства, что Зутер отобрал у Маршалла золото, чтобы потом сделать из него перстень с изображением феникса, который он носил вплоть до дня своей бездомной смерти. Пишут также, что Зутер послал мормонское золото в Вашингтон для исследования и сообщил о находке правительству Соединенных Штатов.

Блэз Сандрар говорит, что Маршалл той же дождливой ночью помчался обратно в горы Коломы, а утром туда прискакал Зутер с солдатами и ковбоями и лично осмотрел место находки. Он упросил рабочих Коломы хранить тайну и вернулся домой. Но через несколько дней в Колому приехал какой-то белый с мальчиком-индейцем. Этот белый увидел, как дети рабочего Виммера играли кусочками золота, и взял золото у ребят. Вернувшись в Новую Гельвецию, он пошел к знаменитому кабатчику Слиту (Слитеру) и потребовал у него водки в обмен на золото. Той же ночью будущий король золотых шинков украл у Зутера коней и помчался в Колому, чтобы трясущимися руками шарить в отводной канаве. Вслед за кабатчиком в Колому ринулись зутеровские рабочие. Всесильный владелец Новой Гельвеции, лишь недавно выпустивший монету со своим именем, человек, купивший русскую крепость и залив Румянцева, остался в Новой Гельвеции почти один; с ним был лишь механик да восемь калек, которые не могли со своими костылями и деревяшками бежать в золотые горы. Рабочие кожевенного завода, индейцы, канаки и мормоны со всеми своими женами, китобои-ирландцы и зеленая гвардия – все бежали в Колому. На нивах осыпалось зерно, ревели быки, которых некому было кормить. Свидетели рассказывают, что старатели хватали лошадей из стад Зутера, кололи быков на мясо, выламывали мельничные жернова, разбивали строения. Уже через три недели после дождливого дня 24 января несколько бывших рабочих Зутера скакали к заливу Сан-Франциско с седельными сумками, набитыми доверху золотом.

Во вторник 15 марта 1848 года газета «Калифорния» напечатала маленькую заметку об открытии золота в Коломе. Как тут было держать запрет на имущество Новой Гельвеции, наложенный в обеспечение долга за форт Росс!

Деревянные бараки вырастали вокруг Коломы. Рядом с будущим городом был основан Пизаррвилль – Город Повешенных, где на желтых соснах качались тела казненных судом Линча. В глубине бухты Сан-Франциско, неподалеку от старой Президии, где жила прекрасная Консепсия, шумел новый город. Скоро он получил в свой герб изображение феникса. И нет уже и Новой Гельвеции. Вокруг нее строят дома, бараки, лавки. Город получил название Сакраменто – в честь быстрой реки. Один из первых граждан Сакраменто – кабатчик Слит-Слитер – конокрад и старатель, владел душами искателей золота. Он подавал стакан виски за щепотку золота, чашка кофе стоила четыре щепотки. В кабаке Питера Слитера стоял высокий стул, на нем сидел особый человек с двумя револьверами, «наблюдая за тем, честно ли ведется игра в фараон, покер, монте, двадцать одно, в рулетку и ландскнехт. Если кто-нибудь начинал мошенничать, два индейца хватали его, и после этого им оставалось лишь вынести труп и похоронить его на кладбище форта Саттера», – так пишет Эгон Эрвин Киш, повторяя свой колдовской припев об январском дожде. Шел дождь, свинцовый дождь, ибо золото горячило кровь рудокопов. Водка Питера Слитера стучала им в головы, пистолеты разряжались сами собой.

Тирвейт Брукс, английский врач, написавший очерки о Калифорнии 1848 года, в последних числах апреля приехал в Сан-Франциско. Там уже строили дома и лавки. Строители узнали о золоте. Сорок шесть построек сразу опустели, восемнадцать домов были заперты на замок. Плотники и каменщики бежали в Колому по извилистой горной дороге. Спустя несколько дней там появились солдаты из Монтерея. Они с сосредоточенным видом склонялись над своими «колыбелями» – деревянными приборами для промывки золота. В этих колыбелях родилось богатство Калифорнии. Но колыбель из сосновых досок была гробом для Зутера и его Новой Гельвеции.

Тирвейт Брукс посетил Зутера. Он еще держался в своей крепости. Его не покидал лишь верный кузнец Жан Марше. Бродяги, говорящие на всех языках, шатались по Сакраменто, спали в земляном рву, окружавшем крепость Зутера, разбивали своп палатки в абрикосовых садах. Двадцать четыре пушки Новой Гельвеции стояли без призора на крепостном валу. В июне у Зутера еще можно было нанять лошадей. Брукс видел мормонские рудники, где бритые молодцы вместе со своими женами и слугами качали золотые колыбели. Около Коломы видели героя 1848 года – плотника Маршалла. Золотоносная пыль покрывала его замшевые сапоги. Он держался барином и развлекался охотой в то время, когда пятьдесят индейцев, нанятых за водку, промывали для него золото в своих корзинках, сплетенных из древесных корней. Сто индейцев добывали золото для Иоганна Августа Зутера. Где-то видели генерального прокурора короля Гавайского. Высокий сановник, засучив штаны, с необыкновенным рвением, по колени в воде, добывал золотоносную породу. Первый американский губернатор из Монтерея, коммодор Ричард Массон, с приближенными выехал для осмотра россыпей. Сан-Франциско он нашел покинутым. Полотняные шатры были раскинуты на расстоянии пяти миль вокруг Новой Гельвеции. Золото промывали в кастрюлях, в кружках. Рядом с гавайским прокурором трудились сотрудники калифорнийской газеты, креол из залива Румянцева, матрос, испанский кабальеро, беглый драгун из отрядов Фримонта.

Быки с глазами, налитыми кровью, дохли на холме форта Росс. Брошенные кони носились по долине Славянки. Иоганн Зутер еще сумел продержаться до 1849 года в Новой Гельвеции. Потом ему стало невмоготу. К дощатой колыбели все шли и шли новые волхвы – поклониться рождению золотого чуда. В Новой Гельвеции мертвецов уже не хоронили; волки растаскивали бренные тела. Гавайский ром и виски рекой лились в притоне Питера Слита-Слитера. Город Монтерей опустел. Доктор Тирвейт Брукс успел образовать Компанию Брукса и намыть двадцать семь фунтов золота, которое он сдал на хранение Зутеру.

Вот как давалась добыча старателям.

Очевидец писал в журнале «Полинезиец» в Гонолулу, что когда он ехал по золотой стране, то на привале можно было намыть кружкой четыре зерна золота, пока закипала вода в чайнике на костре. Старатели зарабатывали по двести и более долларов в день. Сколько золота они оставили у Питера Слитера! Он, а не Зутер, был тогда владыкой Сакраменто. Китобои бросали корабли у Золотых Ворот, толпы скитальцев шли с востока, гибли в снегах Сьерра-Невады, разбойники, вроде Андреаса Армжо, охотились за зазевавшимися старателями. Появились особые повозки для доставки золота. Десять тысяч переселенцев двинулись на запад из Нью-Йорка и Бостона. Шестьдесят пять компаний было учреждено в Нью-Йорке. 11 декабря 1848 года у побережья Калифорнии появилось сто кораблей. Именно тогда капитан Иоганн Зутер стал почитывать Апокалипсис.

«Между известиями, волнующими мир, есть одно, которое необходимо должно было привлечь особенно мое внимание... дело идет о стране, бывшей некогда поприщем и целью моей самой напряженной деятельности; я говорю о том, что свершается ныне в Калифорнии», – так писал И. Пущину из Читы неутомимый Д. Завалишин. Он был упрям, этот читинский адмирал, как звали его в Сибири. В своем долге в Чите Завалишин ухитрился устроиться, как в Сан-Франциско или в Монтерее; в комнатах в кадках росли лимонные деревья и кипарисы и цвели розы. Здесь он составлял записки о Тихом океане, о поисках устья Амура, изучал рудный промысел. Так «из глубины сибирских руд» раздался голос Завалишина. Золотой ветер Калифорнии, долетев до Читы, пробудил в морском страннике старые воспоминания. В 1849 году русские журналы писали о Калифорнии. Быстро были переведены записки Тирвейта Брукса, печатались очерки А. Маркова «Русские на Восточном океане»; в них были описаны Калифорния и Росс.

Вы думаете, что Новоархангельск так и простил Зутеру долг за форт Росс? Несмотря на войну и золотую горячку, Российско-Американская компания не теряла надежды получить пиастры с Зутера. Ему настойчиво напоминали о долге, ездили к нему в Калифорнию. В золотые 1848 и 1849 годы Российско-Американская компания торговала с Сан-Франциско, Монтереем и новыми поселениями. В 1849 году Иоганн Зутер удалился из Новой Гельвеции в свою усадьбу «Эрмитаж». Ему сопутствовали только кузнец Жан Марше и падре Габриель. Отец Габриель с большим трудом уговорил сотню канаков покинуть форт, где они пропивали у Слитера добытое золото, и увел их в «Эрмитаж». Там хотел укрепиться Зутер. Он строил фермы для своих сыновей, ибо семья швейцарского капитана уже выехала к нему из Базеля.

«...на набережных Сан-Франциско наблюдалась непрерывная высадка американцев с юга, камчадалов, крестьян из Сибири, партии негров, русских и желтолицых занимали по очереди форт Зутер», – пишет Блэз Сандрар.

Кто не читал об этих «людях 49-го года» – головорезах в рубахах из красной фланели, «десперадо», отчаянных молодцах в штанах из цветного бархата, об азартных игроках в высоких цилиндрах? Здесь, возможно, в кабаке Питера Слитера, подвизалась Лола Монтец, возлюбленная слабоумного короля Людвига Баварского, изгнанная из Германии. За свои пляски она получала здесь золотом. Зутеровские мормоны ссыпали золото в свои неуклюжие телеги и ехали к Большому Соленому Озеру, где ставили палатки, чтобы потом возвести там огромные храмы и выстелить мрамором улицы нового города. Временные поселки, как, например, Копи Дикого Янки, города Портвейн и Вулкан, сотни приискательских станов быстро возникали на золотой земле.

В 1849 году Николай I приказал объявить Российско-Американской компании, что «...полезно было бы оной заняться по примеру других частных лиц добыванием золота в Калифорнии». Но Компания окончательно заканчивала свои дела в Сан-Франциско. Стоит вспомнить, что у нее в Калифорнии были свои дома. Один из них, в котором, очевидно, жил А. Ротчев в то время, когда он был комиссионером Компании, стоял в старом Сан-Франциско. Этот дом был продан вместе с землею. Тогда же Зутер, кривясь, выложил на стол семь тысяч пиастров в счет долга за Росс.

В золотой неразберихе начала 50-х годов окончательно запутались расчеты с Зутером. Есть архивные сведения, что он вносил еще какую-то сумму в счет долга агенту Российско-Американской компании в Сан-Франциско, но агент этот скрылся вместе с деньгами.

Кровавый отблеск светится на широком зутеровском перстне с изображением феникса. Пламя шумит, поглощая стены, кровли, изгороди сада, где лишь вчера цвели багровые гвоздики и гелиотроп. Генерал Иоганн Август Зутер видел гибель своей усадьбы. Двенадцать тысяч человек, несметная толпа пришла из золотых долин и ворвалась в последнее убежище швейцарца. Толпа кричит, звуки взрывов потрясают воздух, вверх летят обломки дерева, куски камня и железа. На деревьях висят тела канаков из зутеровской «гвардии», в одном из белых удавленников можно узнать верного Жана Марше. Вот чем ответили отчаянные «десперадо» на домогательства Зутера. Не так давно он начал свое удивительное судебное дело. Вот здесь он сидел у окна, смотрел на розы и магнолии и писал, писал, писал... Он заставил сына своего Эмиля изучать право в университете, чтобы с помощью знания законов возвратить утраченное.

«Множество новых поселенцев поселились на моих плантациях и предъявляют на них права, тогда как я возделал весь край и скупил у уезжавших русских лучшие фермы», – писал Иоганн Август Зутер.

Что он требовал? Он хотел, чтобы было признано его право на земли, занятые городами Сакраменто, Сан-Франциско, и теперь уже не существующими городами Риовиста, Фэрфильд и другими. Он оценил эти земли в 200 миллионов долларов и хотел судиться с 18 тысячами юридических лиц, которые жили в его долинах. Он предъявлял им счет: пусть они платят еще 25 миллионов за право на возведение в его стране мостов и мельниц, устройство каналов и шлюзов. И вот чем ответила толпа на требования Зутера. Он потерял сыновей: Артур был убит при защите хутора Грецнах, Эмиль покончил с собой. Чуть позже Виктор погиб на корабле «Золотые Ворота».

С этих дней начинается скитальческая жизнь глухого, поседевшего генерала Зутера, как почему-то стали называть капитана швейцарской гвардии. Он уподобился городскому сумасшедшему Сан-Франциско – знаменитому «Нортону I, императору Соединенных Штатов, протектору Мексики и Сандвичевых островов». Но «Нортона I» все же слушали, когда он подписывал указы о постройке моста через залив Сан-Франциско, а генерала Зутера, когда он околачивал мраморные пороги конгресса, никто слушать не хотел. В Сан-Франциско и Вашингтоне часто видели длинноволосого старика. Его карманы распухали от прошений, списков ответчиков, записей его речей на будущем суде. Он не расставался с Библией, ибо Апокалипсис, его страшные знамения, стали второй жизнью генерала Зутера. Года за два до своей смерти Зутер увидел на улице санитаров, которые влекли в убежище для безумных высокого, сильного старика. Это был мормон Маршалл... Калифорнийцы поставили ему потом памятник – на том месте, где дюжий плотник нашел первые золотые зерна Калифорнии.

Генерал Зутер умер в три часа пополудни 17 июня 1880 года на улице возле лестницы Капитолия в Вашингтоне, недалеко от статуй Истории и Гения Америки. Умер он в один год с «Нортоном I». Именно тогда же Лютер Бербанк начал свои опыты с растениями в селениях Санта-Роза и Севастополь, что на реке Русской, бывшей Славянке. Между Сан-Франциско и Севастополем на дороге в Санта-Роза в наше время можно увидеть указатель, стрела которого имеет надпись: «Форт Росс». Она обращена на запад.

Один из русских в 1929 году побывал там, где некогда стоял форт Росс. Он пишет:

«...добрался до Русской реки. Вниз по течению до Великого океана. Отсюда по берегу на Север, через бездорожье: крутые горы, опасные спуски и повороты, прогнившие мостики над пропастями, глубокие рвы. Двенадцать миль от реки... и черными крыльями, точно вороньими, распахнувшимися по малиновому закату, над пенящимися волнами, на крутой скале вырисовался крест... Помимо хорошо сохранившейся церковки, пара развалившихся избушек... обгрызанные бревна когда-то высокого частокола с полукруглыми башенками. Ни души, тихо. Лишь вдалеке маяками несколько светящихся окон да шум прибоя. Двери церковки на висячем замке, прибитая дощечка говорит о приобретении форта от фермера в 1927 году Историческим обществом...»

Вот и все об истории форта Росс. Сколько старых видений встает перед глазами! Иван Кусков поднимает русский флаг на морском утесе, байдара звероловов качается на синих волнах залива Сан-Франциско, Завалишин в своей треуголке стоит на башне Росса, капитан Зутер принимает во владение крепость у океана, и, наконец, Бербанк высаживает свои синие розы на берегу Славянки. И если раскрыть книги Джека Лондона, на их страницах можно найти название Русской реки, залива Бодега, ибо Лондон жил одно время в Лунной долине, у трех холмов, среди пихт и красных сосец между реками Сакраменто и Славянка.

VIII

...Нет, конечно, далеко не всем людям Росса удалось переселиться после продажи крепости в Новоархангельск. В материалах под 1848 годом упоминается имя креола из залива Бодега. Искусный китобой Павел Оглаюк, по прозвищу Баск, немного знал испанский язык. Он служил переводчиком на китобойных кораблях; в 1848 году Баск был на шлюпе «Геральд». Это тот самый корабль, с борта которого Генри Коллет впервые увидел остров Геральда и скалистый берег острова Врангеля. Северные киты в те годы были приманкой для мореплавателей. Можно даже сказать, что вслед за золотой лихорадкой в Калифорнии началась китовая горячка в Беринговом и Охотском морях.

Китобой Ройс на корабле «Сюпариор» был в отношении китового промысла тем, чем был мормон Маршалл для золотой Калифорнии. Ройс в 1848 году прошел Беринговым проливом на север и в короткий срок набил до отказа трюмы корабля китовым жиром. С этого и началось... Ройс всюду рассказывал об огромном скоплении китов – и белых, и гренландских – в полярных водах. Рассказы его слушали у Золотых Ворот Калифорнии, в других портах Тихого океана.

У берегов Нового Света один за другим, а иногда и целой вереницей появляются китобойные корабли. Все они идут к северу, рыщут в полярных водах, выслеживая и перехватывая стада гренландских китов. Гремят пушки, свистят тяжелые гарпуны. Китобои, с ног до головы вымазанные кровью и жиром своих жертв, разделывают огромные туши. Французы, англичане, американцы, потомственные китобои – баски, канаки, испанцы – кого только не было в числе новых аргонавтов!

Капитан Ройс привел с собой 154 китобойных корабля. В течение лишь лета 1849 года они добыли 206850 бочек жира и 2481600 фунтов китового уса. В одном Охотском море в тот год побывало двести пятьдесят китоловных судов. На воде покачивались туши большеголовых китов, подтянутые цепями к бортам кораблей; матросы рубили туши топорами и длинными ножами. Китобои бесчинствовали в чужих водах. Они вырубали лес на берегах Аляски, пугали и отгоняли стада морских бобров, разоряли постройки Российско-Американской компании и жилища аборигенов. Китоловы давали своп названия островам и заливам в русских водах. Так на картах появились гавань Поттера, бухта Меркурия и другие. Подсчитано, что годовой доход китобоев от охоты в русских водах составлял восемь миллионов долларов.

Промысел иногда очень нелегко давался морской вольнице. Часто корабли со всем экипажем пропадали без вести. Зато какие кутежи устраивали китобои в Сан-Франциско или в Гонолулу на Гаваях, где у них было одно из главных пристанищ! Однажды шайка пьяных ловцов северных китов даже захватила столицу Гавайских островов и держалась в ней несколько дней, пока европейские поселенцы Гаваев не изгнали китобоев из города.

Нашествие китобоев застало Новоархангельск врасплох. Киты издавна кормили алеутов, эскимосов и индейцев. Индейские резчики – художники Аляски – любовно помещали на гербовых столбах изображение кита с красным плавником. Искусные алеуты-китобои окружали свой промысел таинственными обрядами: китобой в то же время считался волшебником. Мясо китов, китовый жир, смешанный с ягодой морошкой, считался лакомством у жителей аляскинского поморья. Жилами кита сшивали байдары, а китовые ребра шли на постройку жилищ. Теперь, когда охота на китов была превращена в кровавую и беспорядочную бойню, можно было опасаться, что киты в скором времени будут истреблены.

Снова приходилось создавать крейсерскую службу в водах Аляски, в Охотском море. Обилие незваных гостей в северо-восточных морях заставляло думать о безопасности русских границ, об охране русских владений в Северной Америке. Люди Невельского тогда укреплялись в устье Амура, на Сахалине, русские обживали Камчатку и Чукотку.

В Новоархангельске снаряжались новые отряды для исследований Аляски. «Вольный штурман», креол Руф Серебренников, поплатился жизнью за то, что проник до 62° северной широты. Он вышел из русской «одиночки» в область индейцев-кыльчан, чтобы продолжать исследования озера Плавежного и бассейна реки Медной. Руф Серебренников был убит индейцами. Он немало потрудился, успев в течение двух лет осмотреть подробно все озеро и Медную с ее притоками. «Река Медная по описям Серебренникова» – так назывался один из научных трудов, вышедших уже после гибели креола.

Горный инженер Дорошин изучал богатства недр Аляски. Каменный уголь был найден на острове Унга и па берегах Кенайского залива. Петр Дорошин обнаружил признаки золота на острове Кадьяк, острове Ситка и в Кенайском заливе. Он настойчиво советовал Российско-Американской компании продолжать разведки на золото. Открытия горного инженера были умышленно преданы забвению. Несколько позже некий Кеннет Мак-Ли – младший тоже утверждал, что на Аляске есть золото и богатые залежи каменного угля.

Об исследованиях Петра Дорошина знал Н. Г. Чернышевский. В 1855 году он писал в журнале «Современник» о работе Русского географического общества: «...Этнографический музей Общества обогатился в прошлом году особенно коллекциею вещей из быта наших северо-американских владений; она пожертвована П. П. Дорошиным».

Компания Гудзонова залива продолжала посылать своих людей на верховья Юкона. В 1850 году капитан английского шлюпа «Энтерпрайс» Коллинсон откуда-то узнал, что в глубине Аляски, недалеко от озера Мептох, будто бы убиты индейцами двенадцать англичан, приплывших по Юкону на байдаре. Русские в Михайловском редуте решили помочь Коллинсону в установлении истины. Коллинсон оставил в Михайловском лейтенанта Бернарда, доктора Адамса и одного матроса. Из Нулато был немедленно послан на поиски белых служитель Российско-Американской компании, а в Нулато тем временем отправились креол Дерябин и лейтенант Бернард. Вскоре они были убиты индейцами с реки Коюкук, где бывал когда-то Л. А. Загоскин, был убит и компанейский служитель, посланный узнать о судьбе двенадцати англичан. Это было как раз в то время, когда индейцы-шилкаты перешли Скалистые горы и вместе с воинами племени так-гиш разрушили до основания форт Селькирк – оплот Компании Гудзонова залива в верховьях Юкона.

Русские время от времени наведывались в Калифорнию. Вполне возможно, что Российско-Американская компания и сама добывала калифорнийское золото, так как на корабле «Ахта» в 1851 году было доставлено в Россию два пуда золота из Сан-Франциско. Почти одновременно в Новоархангельск пришел корабль из Калифорнии. В его трюмы было погружено 250 тонн чистого аляскинского льда. Да, лед был тогда предметом торговли. Американцы платили по 75 долларов за каждую тонну. На одном из домов Сан-Франциско можно было увидеть вывеску с надписью: «Американско-Русская компания для торговли льдом...» Лед для Сан-Франциско добывали на кадьякских озерах, недалеко от Павловской гавани.

Не зря в гербе Сан-Франциско был изображен феникс. Бурно растущий город страдал от пожаров. В начале 50-х годов Сан-Франциско почти весь выгорел. Этот большой пожар наблюдал с высокого холма некий Генрих Шлиман, владелец конторы по скупке золота в Сакраменто.

Брат Шлимана держал в Сакраменто гостиницу, а сам он целыми днями стоял у весов, разговаривая на восьми языках со сдатчиками самородков. Генрих Шлиман, петербургский купец, читал в Сакраменто «Илиаду» и мечтал о том дне, когда его рука прикоснется к золотым сокровищам Трои и Микен. Зутер-златоборец в те годы все еще жил надеждой на возвращение ему богатств Калифорнии. На главной улице Сан-Франциско уже сверкали вывески банков, в том числе банка Ротшильда. По улицам Сан-Франциско ходил безвестный рудокоп Фрэнсис Брет Гарт, пришедший на Запад в поисках счастья.

Один из русских, побывавших тогда в Калифорнии, напечатал в «Московских ведомостях» статью «Прибрежные горы Калифорнии и Золотые Ворота». В статье этой описан узкий вход в гавань Сан-Франциско, лежащий между скалами. «На одной из скал стоит полуразвалившееся старинное русское укрепление, а у подошвы – древнее испанское», – пишет путешественник. В «Северной пчеле» можно прочесть «Письма русского из Калифорнии», где описан Сан-Франциско. Александр Ротчев выступил тогда со статьями о Калифорнии в «Отечественных записках».

Вот данные о хозяйственном росте Сан-Франциско из статьи «Калифорния» в журнале «Экономист» за 1845 год.

«В течение первого полугодия... прибыло в Сан-Франциско более 23700 человек, а оставили его 14328 человек. Губернатор Биглер принимает ныне в Калифорнии всего капитала на 108? миллиона долларов, в том числе живого капитала (скота) почти на 19 миллионов долларов, земледельческих произведений более чем на 6 милл. долл., обработанной земли на 1 милл. долл., садов, мануфактур и пр. на 1 милл. долл. В порт Сан-Франциско с начала настоящего года до 27 июля пришло 636 судов с 338 тысячами тонн; из них три судна нашей Американской компании...»

В Калифорнию из Новоархангельска везли лед, лес и лососину. 1 июня 1854 года Российско-Американская компания и Американско-Русская торговая компания в Сан-Франциско заключили условие на совместную торговлю. До нас дошли архивные бумаги, подписанные представителями Компаний; они договорились о сбыте «в Западной Америке, Ост-Индии, Австралии леса, льда и других произведений...». Председатель Компании в Сан-Франциско Беверлей С. Сандерс закупал ежегодно на Ситке и Кадьяке пять-шесть тысяч тонн льда.

Вывоз мехов с Аляски прекратился в связи с Крымской войной. Новоархангельск и остальные русские владения в Новом Свете не пострадали от войны. Правда, чужестранная эскадра несколько раз появлялась в проливах острова Баранова, и ее флагманский корабль подходил к самому Новоархангельску. Удостоверившись, что в порту нет ни одного русского военного судна, эскадра ушла, не сделав ни одного выстрела.

Русским поселениям в Новом Свете угрожали даже... мормоны – «святые последнего дня», как они называли себя. Мормоны, обосновавшиеся в Городе Соленого Озера, ладили с правительством Соединенных Штатов. Они все время ждали прихода американских войск, укрепляли горные теснины, готовились к отпору. В 1857 году мормоны восстали против вашингтонского правительства и были намерены, в случае необходимости, уйти на земли Российско-Американской компании или Компании Гудзонова залива. Никому не могло быть приятным такое соседство; «ангелы разрушения» – приближенные мормонского пророка Брайама Юнга – славились как союз тайных убийц и грабителей.

Аляска была слабо защищена, и ей угрожало много всяких опасностей. Охранять русские земли в Новом Свете было нелегко. Именно в начале 60-х годов русское правительство стало размышлять над судьбой Аляски и искать выхода из трудностей, которые возрастали год за годом. Трудностей этих было много. Уменьшилось количество промыслового зверя, китов выбивали иноземные промышленники.

Горсть отважнейших русских людей и креолов делала чудеса на берегах Нового Света. Но разве могли они состязаться с Калифорнией! В Калифорнии в то время жило около полумиллиона человек, тогда как всю Аляску, Алеутские и Курильские острова населяло лишь десять тысяч человек, в числе которых было всего около шестисот русских и почти две тысячи креолов.

Население Калифорнии жило в благодатных местах, русские на Аляске вечно испытывали холод и голод. В январе – марте каждого года в Новоархангельске начиналась цинга, так как к тому времени кончались продовольственные запасы. Грузы солонины на Аляску везли из России кругосветным путем, в Новоархангельск доставлялись парижские консервы фабрики Шолетта. Солонина, консервы, соленая рыба – лишь этой снедью питались русские поселенцы много лет подряд. Мясо, овощи, масло и фрукты из Сан-Франциско были доступны лишь больным и детям. Вечное недоедание порождало болезни.

Но полуголодные люди продолжали осваивать Аляску, которая для них была не только второй, а настоящей отчизной – ибо все креолы были ее уроженцами.

В 1857 году в бухте Угольной, в Кенайском заливе, были заложены шахты, и первые горняки Аляски стали добывать там каменный уголь, открытый когда-то Барановым и отцом Ювеналием. Корабельные мастера строили пароходы; на воду в Новоархангельске спустили паровой корабль «Баранов».

Новоархангельск походил на средний губернский город окраинной России. В нем имелся замок главного правителя, театр, клуб, кафедральный собор, архиерейский дом, семинария, лютеранский молитвенный дом, обсерватория, школа музыки, музей и библиотека, мореходная школа, две больницы и аптека, несколько училищ, духовная консистория, чертежная, адмиралтейство, портовые сооружения, арсенал, несколько промышленных предприятий, лавки, магазины и склады. Дома в Новоархангельске строились на каменных основаниях, крыши были из железа. Владения Российско-Американской компании разделялись на шесть «отделов», каждый из которых был во много раз больше любого российского уезда. Самым многолюдным являлся Кадьякский отдел, за ним по количеству населения шли Уналашкинский и Новоархангельский. Самым малонаселенным был Северный, или Михайловский, отдел, где на землях, тяготеющих к устьям Юкона, обитало лишь сто тридцать человек, в том числе тридцать русских и до сорока креолов.

В этой огромной стране не было ни суда, ни полиции, ни жандармов. Но русский закон действовал и в Новом Свете. Преступления не оставались без наказания. Был случай, когда начальник острова Укамок мещанин Савченков вообразил, что алеут Мирон Якунак «повредил ему здоровье посредством шаманства», как объяснял Савченков. Из архивного «дела» видно, что Савченков заковал шамана в кандалы и заточил в землянку, где Якунак и умер. Савченкова отправили в Охотск, где он предстал перед военным судом. Истязателя приговорили к десяти годам арестантских рот. Случаи произвола, иногда наблюдавшиеся в Русской Америке, жестоко осуждались законом.

...Изучение Аляски продолжалось. В Новоархангельске копились ценные сведения о стране, составлялись карты, словари, дневники путешествий. Исследователям посчастливилось найти и собрать три полных скелета морской коровы, вымершей еще в XVIII веке. Эти скелеты были вывезены в Петербург, Москву и Гельсингфорс. Капитан-лейтенант Петр Тихменёв, чиновник Российско-Американской компании, в 60-х годах изучал историю Аляски по архивам Новоархангельска, готовя свой будущий огромный печатный труд. Горный инженер П. Дорошин собрал богатые коллекции на Алеутских островах; свои находки он пожертвовал Русскому географическому обществу.

Декабристы снова вспомнили об Аляске и Калифорнии. Прочтите письма и статьи Д. Завалишина, И. Пущина, Г. Батенькова, В. Штейнгеля и других – насколько волновали их в 60-х годах новости о жизни русских в Новом Свете. Известный в летописях русской революции Василий Кельсиев в те годы тоже был причастен к делам Аляски. Недавно была издана его «Исповедь». Из нее мы узнаем, что Кельсиев был стипендиатом Российско-Американской компании, затем ее служащим – он был назначен старшим бухгалтером в Новоархангельск и отправился туда и лишь случайно остался в Лондоне у Герцена.

«...Я даже в Америку ехал именно для изучения эскимосских и американских наречий, которые меня сильно интересовали», – пишет В. Кельсиев. Он уверяет, что мечтой его жизни было «побывать в Русской Америке, повидать племена, живущие по берегам Тихого океана, изучить их цивилизацию, языки, нравы, предания, верования...».

Как сказочные клады, открывались одно за другим богатства побережий на севере Тихого океана. Вслед за Калифорнией на весь мир прошумел золотой Фразер. Туда, в низовья бурной реки, ринулись старатели. Они шли через Сан-Франциско в страну исполинских желтых сосен, в горные теснины, в ущелья Фразера, такие глубокие, что с их дна была видна лишь узкая полоска неба. Дощатые бараки и холщовые палатки вырастали у стен небольшого форта Виктория на острове Ванкувер. Там собралось около тридцати тысяч новых поселенцев, склонявшихся над золотыми колыбелями.

Так образовалась Британская Колумбия, страна золота, лесных и рыбных богатств.

Золотые Ворота Сан-Франциско оправдывали свое название. Вслед за приисками Фразера была открыта знаменитая жила золотой и серебряной руды в Неваде, в Виргинии, в ста пятидесяти милях от границы Калифорнии. Восточный склон Сьерра-Невады принял тысячи искателей серебряной руды. Здесь в какой-то мере повторилась история капитана Зутера. Исполинскую серебряную жилу на первых норах никто не разрабатывал, и некий Генри Комсток купил часть ее за какие-то гроши, а потом перепродал за шесть тысяч долларов. Прошло семь лет, и из Комстокской жилы было добыто серебра на 27 миллионов долларов. Генри Комсток не затевал, подобно Зутеру, чудовищного сутяжничества. На него нашла черная тоска, и во время одного из припадков безумия он пустил себе пулю в лоб... «Он погиб в нищете и грязи, никем не оплаканный и никому не известный», – пишет о судьбе Генри Комстока знаменитый геолог Эдуард Зюсс.

Люди, посещавшие Сан-Франциско, видели, как доставлялось туда виргинское серебро; в огромных повозках лежали, как дрова, большие светлые болванки. Марк Твен, один из историков невадских серебряных промыслов, пишет, что в 1863 году было добыто комстокского металла на двадцать миллионов долларов.

Настало время, когда новый золотой клад был открыт на самой границе владений Российско-Американской и Гудзонбайской компаний. Горный инженер Андреев не зря был послан из Новоархангельска на реку Стахин (Стиккин). Верховья и среднее течение реки находились в Канаде, устье Стиккина было владением Российско-Американской компании, отданным во временную аренду Компании Гудзонова залива. Срок аренды как раз в это время кончался. Золотые россыпи Стиккина в 1862 году уже разрабатывались первыми старателями. Когда Андреев высадился на устье реки, он увидел сотни палаток и древесных шалашей, в которых жили приискатели. Толпы аргонавтов шли через земли Русской Америки к золотоносной реке, катившей свои волны меж ледяных стен. Против устья Стиккина в море стоял иноземный военный корабль. Его команда безуспешно пыталась установить порядок, нарушенный с приходом разноплеменной толпы.

Стиккинские золотоискатели не уважали прав местных индейцев, которые считались русскими подданными. Нужно сказать, что когда-то русские люди спасли одного тойона с реки Стиккин, которого взяли в плен индейцы острова Баранова. С тех пор и установились особенно дружественные отношения Новоархангельска с коренными жителями Стиккина. Поэтому стоило лишь горному офицеру Андрееву предложить индейцам восстановить спокойствие на устье Стиккина, как стиккинцы избрали главного тойона и постарались уладить миром все ссоры с белыми старателями.

Однако приискатели па Стиккине не желали признавать русской власти. Они даже подбили губернатора Виктории, чтобы он содействовал утверждению старательских заявок не только на землях Стиккина, но и на остальной территории Русской Америки. Стиккинские аргонавты использовали в своих целях и печать Виктории. Устами их говорила ванкуверская газета:

«Имея в своих руках страну, богатую золотом, мы должны владеть и соседним с ней берегом...»

Инженер Андреев убедился в том, что дело может дойти до вооруженного столкновения со стиккинскими старателями; так настойчивы были они в своих стремлениях к захвату новых земель. Андреев стал просить Новоархангельск о посылке русского корабля к устью Стиккина. Обстоятельства не позволили хотя бы на короткое время отозвать крейсер из состава русской эскадры Тихого океана. Что оставалось делать Российско-Американской компании для того, чтобы удержать устье Стиккина в своих руках? Компания немедленно продлила договор с Компанией Гудзонова залива на аренду части Стиккина. Таким образом, подтвердилось исконное право русских на владение областью Стиккина и уладились все недоразумения, которые могли бы привести к столкновениям с искателями золота.

В том же году посланник Соединенных Штатов Северной Америки в России Симон Камерон письменно известил русское правительство «о распространении открывшейся золотоносной полосы Орегона и Британской Колумбии до русских владений в Америке...». Но русские сами знали о своих богатствах. Капитан-лейтенант Головнин, посетивший по поручению русского правительства Аляску, в печатном отчете сообщил о том, что на «Кенайском берегу положительно доказано присутствие золота...».

На побережье Тихого океана вырастали новые города и поселения. Россия овладевала богатствами Амура и Уссури, на весь мир гремела слава золотой Калифорнии, а между Новоархангельском и Сан-Франциско основывались все новые и новые города и порты.

Стоило матросу Джону Сулливану, выкинутому кораблекрушением на берег залива Пэджет, выстроить себе хижину под сенью красных сосен, как вокруг его лесного убежища стали расти домики других поселенцев. Так зародился исполин Тихого океана – город Сиэтл в будущем штате Вашингтон. На берегах Пэджет-Зунда, одного из красивейших морских заливов земного шара, нашли залежи каменного угля. Кеннет Мак-Ли-младший владел угольными шахтами Пэджета. Он писал Российско-Американской компании, что уголь Аляски не что иное, как продолжение каменноугольной формации бассейна реки Колумбии, Пэджет-Зунда и острова Ванкувер.

Кеннет Мак-Ли-младший строил широкие планы добычи богатств Аляски, предлагая русским свои услуги. Вслед за ним калифорниец Перри Коллинс, эсквайр, бывший русский торговый уполномоченный на Амуре, составил подробный план прокладки Российско-Американского телеграфа. Он многих увлек своим проектом, и в том числе литератора Джорджа Кеннана из Калифорнии. Опутать говорящей проволокой чуть ли не весь земной шар, связать Азию с Америкой так, чтобы Амур мог разговаривать с Сан-Франциско, а Новоархангельск – с Кяхтой, Пекин – с Москвой, Нью-Йорк – с Сакраменто – это ли не было задачей тех лет!

Перри Коллинс показал пылкому Кеннану карту областей Тихого океана, покрытую цветными значками и тонкой паутиной линий. Первая станция телеграфа должна была возникнуть у Портленда на берегах Вильямотта. Оттуда проволока протянется к устью золотоносного Фразера, затем – по Юкону – до форта Юкон, аляскинского озера Мептох. С берегов острова Мептох телеграфная линия пройдет к устью реки Ангвик. От Ангвика до самого Михайловского редута тянулась «Дикарская тропа». Телеграфные столбы па плане Перри Коллинса шли вдоль тропы к Михайловскому редуту. На азиатском берегу Берингова пролива линия телеграфа проходила к устью Амура. Русский участок огромной линии начинался в Верхне-Удинске. Восточный конец этого звена смыкался с американским звеном на берегах Берингова пролива. От главной телеграфной магистрали отходили две ветви – на Кяхту и Пекин. Не шутка – вбить тысячи столбов в вечномерзлую землю Юкона, протянуть провода над тундрами Аляски и Канады. Однако Компания Российско-Американского телеграфа, по согласию с русским правительством, начала подготовительные работы.

Как раз в 1863 году креол Иван Лукин поднялся по Юкону до самой канадской границы. Он проплыл по великой реке дальше всех своих предшественников. Лукин достиг тех мест, где впоследствии был основан Даусон-Сити, столь известный по произведениям Джека Лондона. После окончания похода Лукина можно было считать, что Юкон на огромном своем протяжении стал известен русским. Отчет Ивана Лукина не был напечатан; его дневники сгинули в архивах, как исчезли и многие другие записки русских людей Аляски.

В 1863 году, в солнечную калифорнийскую осень, жители Сан-Франциско увидели отряд русских военных кораблей. Один за другим они проходили сквозь скалистые Золотые Ворота города. Это была тихоокеанская эскадра контр-адмирала А. А. Попова в составе корветов «Богатырь», «Калевала», «Рында», «Новик» и клипперов «Абрек» и «Гайдамак». На борту «Абрека» находился юный гардемарин Степан Макаров, будущий герой русского флота и исследователь Тихого океана. Тихоокеанская эскадра А. А. Попова во время этого похода побывала и Калифорнии, в Гонолулу, Новоархангельске и у острова Ванкувер.

Поход русской атлантической эскадры и эскадры Тихого океана к берегам Северной Америки укрепил дружбу России с Соединенными Штатами. В 1863 году Наполеон III пытался втянуть Россию в войну с морскими державами. Тогда-то и были посланы русские корабли к берегам Нового Света – как вестники дружбы России с Америкой – страной, где только что была провозглашена великая декларация Линкольна. Эскадра Тихого океана помогла Северу во время войны с Югом. Она помешала тайным союзникам рабовладельцев доставить южанам грузы оружия и военных припасов. Эскадра долго пробыла в Сан-Франциско. Степан Макаров писал в своих дневниках, что пребывание в Калифорнии было лучшей порой его жизни.

В Сан-Франциско на Монтгомери-стрит уже работала контора Компании Российско-Американского телеграфа, и полковник С. Бёлькли, бывший начальник военного телеграфа в Округе Заливов, принимал к себе крепких и выносливых людей. Он сколачивал первые отряды для изысканий линий на Аляске, в Британской Колумбии и Сибири. К С. Бёлькли пришел Джордж Кеннан, решивший отправиться в Сибирь. Он хорошо говорил по-русски и уже давно мечтал о странствиях по Чукотке и Камчатке. 13 1865 году русский бриг «Ольга» вышел из Сан-Франциско. На борту корабля были Кеннан, русский майор Абаза, инженер Джемс Мэгуд и Р.-Д. Бёш. Они высадились на Камчатке, и для Кеннана началась та «кочевая жизнь», которую он описал в своей книге. Сибирь и Америка никогда так не сближались, как в те годы. Осенью 1866 года в Новоархангельск прибыл полковник С. Бёлькли со своим штабом.

В архивах сохранилось донесение главного правителя Русской Америки князя Д. Максутова о работах отрядов Компании Российско-Американского телеграфа на Аляске и на азиатском берегу Берингова пролива. В аляскинской гавани Кадьяк и в заливе Пловера на азиатском побережье уже были построены дома, лавки и склады: русские и креолы из Ситки были посланы в новые поселения для скупки мехов у местного населения.

Телеграфная компания брала для работ русских людей; вместе с американцами работали штурман Кадин, переводчик Гренберг. Мальчик Иван Кожевников хорошо знал малемютское наречие, поэтому его и креола Ивана Германа с Прибыловых островов стали обучать английскому языку, с тем чтобы потом они служили переводчиками в Телеграфной компании.

На письменном столе Д. Максутова копились донесения и другие бумаги о деятельности отрядов Телеграфной компании. Некоторые из них сохранились и дошли до нас в архивном деле «Относительно сделанного Коллинсом предложения об устройстве электрического телеграфа от устья реки Амура через русские и британские североамериканские владения».

Самой любопытной надо считать переписку Д. Максутова с Петербургом по поводу находки золота на Аляске.

«До сведения Главного правления Российско-Американской компании дошли слухи, что Американская телеграфная компания открыла в наших владениях около горы Св. Ильи золото в столь огромном количестве, что даже находятся самородки ценностью в 4-5 тысяч долларов. Не имея возможности судить, в какой степени достоверны эти слухи, но полагая, что они должны иметь основание, Главное правление обращает на них Ваше внимание и покорнейше просит Вас исследовать их и в нужном случае принять сообразно обстоятельствам все зависящие от Вас меры к охранению приисков и извлечению из этого открытия возможной пользы для Российско-Американской компании...»

Князь Д. Максутов не смог узнать ничего определенного о золоте у горы Св. Ильи, хотя расспрашивал американцев и следил за газетами Калифорнии. Ни «Морнинг Колл», где работал тогда Марк Твен, ни «Голден Ира», ни «Калифорниец», ни «Союз» в Сакраменто ни словом не обмолвились об аляскинском золоте. Правда, спустя год «Нью-Йорк геральд» писал о горе Св. Ильи:

«...Эта гора есть начало и глава золотоносной цепи, пролегающей по Калифорнии, Неваде, Мексике, Средней и Южной Америке. Почему бы не предположить, что в ней скрываются прииски, богаче всех прочих, лишь бы добраться до них...»

На берегах Берингова пролива кипела работа изыскателей линии Российско-Американского телеграфа. Из Сан-Франциско к берегам Сибири шли один за другим корабли: «Золотые Ворота», «Пальметто», «Клара Белль», «Онуард». Американцы и русские, негры и чукчи, эскимосы и камчадалы встречались у Берингова моря. В Гижигинске помещался главный штаб азиатского отряда Российско-Американского телеграфа. Обо всем этом можно прочесть у Джорджа Кеннана.

Дмитрий Завалишин вспомнил свою молодость. В 1866 году он напечатал не только статью о Российско-Американском телеграфе, но и записки о форте Росс в Калифорнии.

По стопам Лаврентия Загоскина, который был первым европейцем, исследовавшим жизнь и быт племен Аляски, прошел сотрудник великого знатока первобытных племен Льюиса Г. Моргана – натуралист и этнограф Долл (он прожил долгую жизнь. Вильям Долл был нашим современником, как был и современником Брет Гарта; Долл умер в 1927 году). Он написал свои знаменитые исследования об Аляске и ее племенах, о делении индейцев на тотемы, об обычаях тлинкитов. В одно время с Доллом на берега Юкона и реки Пил пришел ученый Стракен Джонс. Он исследовал жизнь индейцев-кутчинов. На основе данных Долла и Джонса труженик науки о человеке Л.-Г. Морган описал жилища юконских племен.

В самом начале памятного 1867 года известный американский ученый Дэвидсон был вызван с постройки канала на Дарианском перешейке и послан на Аляску. Доклад Дэвидсона решил судьбу страны: Соединенные Штаты Америки стали все более склоняться к мысли о покупке Аляски у русского правительства.

Уже в конце 1866 года посланник США Клейн в Петербурге начал первые хлопоты. В тот год американцы гостили в России – в Кронштадте на мачте американского броненосца «Миантономо» развевался флаг, украшенный звездами Нового Света. В Севастополе, Одессе и Ялте видели Марка Твена, путешествующего на корабле «Город квакеров». Газеты писали о дружбе России и Америки.

Но вскоре в русской газете «Голос» можно было прочесть:

«Сегодня слухи: продают Николаевскую железную дорогу, завтра русские американские колонии. Кто же поручится, что послезавтра не начнут те же самые слухи продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии? За охотниками до покупки дело не станет...»

Именно «Голос» несколько позже писал, что продажа Русской Америки совершается тогда, когда в ее недрах «открыты весьма многообещающие признаки золота».

...На Аляске жили храбрые русские люди, но их было очень мало. Поселенцы Аляски не могли в полной мере пользоваться богатствами страны, ибо у них не хватало рабочих рук.

Отряды Российско-Американской телеграфной компании доносили, что на обоих берегах Берингова пролива идет тайная торговля водкой и оружием. Корабли хищников все время появлялись в русских водах. Полковник С. Бёлькли, по соглашению с аляскинскими и сибирскими властями, стал задерживать хищников и отбирать у них запретные товары. На азиатском берегу строители телеграфа успели ко времени продажи Аляски заготовить пятьдесят тысяч столбов, выстроить около пятидесяти зданий станций и магазинов. Просека длиной в пятьдесят миль пролегла через вековые леса между Ямском и Охотском. Телеграфные столбы числом до трех тысяч были расставлены за Анадырском. Весь путь от Амура до Берингова моря был исследован. Около тысячи человек работало на постройке линии в Сибири. Джордж Кеннан изучал быт коряков и чукчей, причем отмечал в них черты, роднящие их с жителями Аляски.

Служащие Российско-Американской телеграфной компании Кечум, Лаберж и Кенникот в 1867 году прошли аляскинскую часть Юкона по следу Ивана Лукина, пересекли границу и достигли форта Селькирк, вернее, места, где он стоял, так как укрепление это было разрушено индейцами. Подготовительные работы по проведению телеграфа шли к концу. Вдруг газеты всего мира сообщили о прокладке атлантического кабеля. Тем самым постройка Российско-Американского телеграфа стала ненужной.

В кабинетах дипломатов шли споры и толки вокруг продажи Аляски. «Нью-Йорк геральд» писал, что эта продажа «указывает на вероятность политического, торгового и военного союза, оборонительного и наступательного между Россией и Соединенными Штатами...».

18 марта 1867 года был подписан трактат на продажу русских владений в Америке.

М. И. Вавилов, один из русских, бывших в то время на Аляске, записал последние сведения о населении русских колоний. Русских и вообще европейцев насчитывалось до восьмисот человек, креолов было две тысячи, пять тысяч алеутов и десять тысяч индейцев. Американцы подсчитали, что вся поверхность аляскинских и островных земель составляла 580 107 квадратных географических миль, а именно:

Острова Берингова моря 3963 кв. географ. миль

Алеутские острова 6391 кв. географ. миль

Кадьякский архипелаг и острова Шумагина 5767 кв. географ. миль

Чугачские и другие острова 1032 кв. географ. миль

Архипелаг Александра (Ситка и другие острова) 14143 кв. географ. миль

Вся поверхность островов равнялась 31205 кв. географ. милям, а поверхность материка составляла 548902 км. географ. мили. Этот подсчет был составлен Ганеманом. Все эти земли были оценены в 7 миллионов 200 тысяч долларов.

Теперь покончим с цифрами и заглянем в «Высочайше ратификованный договор об уступке Российских северо-американских колоний». Договор был краток и содержал всего лишь семь статей. Вот одна из них, именно вторая статья: «С территориею, согласно предыдущей статье, верховной власти Соединенных Штатов связано право собственности на все публичные земли и площади, земли, никем не запятые, все публичные здания, укрепления, казармы и другие здания, не составляющие частной собственности. Однако постановляется, что храмы, воздвигнутые российским правительством на уступленной территории, остаются собственностью членов православной церкви, проживающих на этой территории и принадлежащих к этой церкви. Все дела, бумаги и документы правительства, относящиеся до вышеозначенной территории и ныне там хранящиеся, передаются уполномоченному Соединенных Штатов, но Соединенные Штаты во всякое время, когда встретится надобность, выдают российскому правительству, российским чиновникам или российским подданным, которые того потребуют, засвидетельствованные копии с этих документов».

Этой статье договора придавалось большое значение. Управляющий военным департаментом в Сан-Франциско генерал-майор Галлек писал генерал-майору И.-С. Дэвису, назначенному командующим военным округом на Аляске: «Примите все русские правительственные архивы, бумаги и документы; храните их, потому что копии с них, согласно договору, мы должны выслать русскому правительству...»

В этих бумагах заключена вся славная история подвигов русских людей в Новом Свете от времен Шелихова и Баранова до начала 70-х годов XIX столетия.

X

Очевидцы рассказывали, что в Новоархангельске и других поселениях Аляски долго не знали о продаже страны Соединенным Штатам. В августе в Ситкинской гавани неожиданно появились три американских корабля. Вскоре стало известно, что Америка берет Аляску в свою собственность.

Затем в Новоархангельске высадились солдаты в светло-синих шинелях, появились гражданские люди из Сан-Франциско. Из Калифорнии приходили корабли с разными грузами, в том числе с разборными домами. Последний главный правитель Русской Америки князь Д. Максутов у себя в замке на Камне-Кекуре составлял списки русских поселенцев Аляски, рассчитывал служащих и промышленных. Согласно договору на продажу Аляски русские ее обитатели могли или возвратиться в Россию в 1867-1870 годах, или принять подданство Соединенных Штатов Америки. Те, кто оставался, имели право получить 160 акров земли каждый.

Не надо закрывать глаза на правду: многие из русских и креолов оказались в трудном положении. Им не хотелось расставаться со страной, которая была им родной, но их пугала также и полная неизвестность того, где и как они будут жить в России.

В канцелярской суматохе чиновники Российско-Американской компании забыли о судьбе более чем ста поселенцев Новоархангельска; их не включили в списки отъезжавших в Россию на бриге «Шелихов». Эти люди так и остались на Аляске... Впоследствии о некоторых из них упоминали разные путешественники. Среди этих русских людей, оставшихся на Аляске, был бывший гренадер Сипягин, священник Рысев на Уналашке, юконские старожилы Захар и Анисим Бельковы, которые потом имели собственный пароход на Юконе. В Михайловском редуте остались Сергей Степанов, семья Ананьиных и другие семьи, жившие в крепких домах русской постройки. На Прибыловых островах и после 1867 года жил род Шаяшниковых, а род Кашеваровых, к которому принадлежит смотритель музея Аляски в Джуно А. П. Кашеваров, и в наши годы здравствует на Аляске.

В 30-х годах XX столетия в Фэрбенксе можно было встретить городского шерифа – русского креола, а заместителем начальника острова Атту был некий Михаил Егорович Худяков.

Точных сведений о том, сколько русских, креолов и алеутов с русскими фамилиями осталось на Аляске после 1867 года, нигде не имеется. Но французский ученый Альфонс Пинар, который был на Аляске года через три после ее продажи, писал, что в Новоархангельске он объяснялся только на русском языке, что «на улицах города почти все говорят по-русски» и что русская речь звучала и в поселениях на полуострове Аляска.

18 октября 1867 года в Новоархангельске на площади против дома главного правителя Русской Америки выстроились отряд солдат армии Соединенных Штатов и рота сибирских пехотинцев. На рейде дымили корабли. Андреевский и звездный флаги развевались на мачтах. Сотни индейских лодок сновали вдоль побережья острова Баранова; алеуты и индейцы, собравшись на берегу, смотрели на невиданное зрелище. Индейские тойоны в сюртуках, в фуражках с цветными околышами стояли на отведенных им местах.

Все население Новоархангельска собралось на этот плац у подножья Камня-Кекура, где стояла батарея и возвышалась мачта с русским флагом. Служащие Российско-Американской компании, рабочие адмиралтейства, промышленные, креолы, лекари и фельдшеры, наблюдатели обсерватории, мореходы, начальники редутов, шахтеры, бывшие поселенцы Росса стояли невдалеке от мачты с флагом. Представители двух великих стран на земле Нового Света обменялись короткими речами. На это ушло полчаса. После этого все замолкло. В глубокой тишине были слышны только шум морских волн и возгласы военной команды на двух языках да шелест полотнища флага. Офицеры смотрели на часы. Когда стрелки часов показали условленное время, командующий отрядом русских кораблей Пещуров встал напротив генерала Руссо, представлявшего Соединенные Штаты Северной Америки, и громко произнес:

– По повелению его величества императора всероссийского передаю вам, уполномоченным Северо-Американских Соединенных Штатов, всю территорию, которою владеет его величество на Американском материке и на прилегающих островах, в собственность Штатов, согласно заключенному между державами договору.

Русский флаг стал медленно спускаться вдоль высокой мачты. Так совершилась передача Аляски. Однако на этом далеко не кончилась история пребывания русских людей в Новом Свете.

XI

Шумит огромный солнечный город Сан-Франциско. В городском шуме явственно звучит русская речь. Ее можно услышать на Самсон-стрит, где в одном из огромных домов поместилась контора Компании Г.-М. Гутчинсона. После того дня, когда в Ситке был спущен русский флаг, богатый торговый дом «Гутчинсон и К°» за сходную сумму в 100 тысяч долларов скупил все имущество Российско-Американской компании и немедленно взял в свои руки все промыслы. Бобры в то время еще водились в море у Атхи, вдоль всего побережья Аляски, близ Кенайского залива, около Катмайской «одиночки»; Прибыловы острова по-прежнему славились котиками. На материке добывали лисиц и речных бобров, соболей, выдр. «Ледяная компания» из Сан-Франциско также расширила свою деятельность на Аляске. С ней состязались канадские французы, которые проникли на Юкон и выстроили торговую факторию при устье Тананы. Но пальма первенства принадлежала «Г.-М. Гутчинсону и К°». Его предприятие выросло и превратилось в мощную Аляскинскую компанию.

Аляскинская компания старалась залучить к себе на службу русских и креолов Аляски. Главным агентом предприятия Гутчинсона был Илларион Архимандритов, в доме на Самсон-стрит служил также А. Веретенников. Поскольку главная контора Аляскинской компании находилась в Сан-Франциско, а не в Ситке, многие русские и креолы постепенно переселялись в город у Золотых Ворот. Бывшие служащие Российско-Американской компании старались получить торговые должности, креолы стали славиться как домашняя прислуга. Кое-кто из русских аляскинцев основывал в Сан-Франциско папиросные фабрики, причем у американцев пользовался особым успехом табак из России. Аляскинские переселенцы открывали магазины в Сан-Франциско. Русские плавали матросами на судах, которые были скуплены Аляскинской компанией в Новоархангельске; на этих кораблях работали также и алеуты. Своим человеком скоро сделался в Сан-Франциско новоархангельский священник Николай Ковригин, открывший домовую церковь для аляскинцев. Он обычно сопровождал русских путешественников, показывая им все чудеса калифорнийского города.

В 1868 году в Сан-Франциско в большом книжном магазине Губерта Банкрофта можно было видеть невысокого темноглазого человека, жадно рассматривавшего новинки. Из кармана у него торчала пачка газет, в числе которых был виден русский «Голос» Краевского. Русские и креолы на улицах города снимали шапки, встречаясь с этим человеком. Его хорошо знали здесь. У себя дома он разрезал индейским костяным ножом страницы свежего номера «Современной летописи» и погружался в чтение статьи Д. Завалишина «По поводу известий о действиях американцев в бывших наших колониях».

На одной из улиц Сан-Франциско, в верхнем этаже большого дома, помещалась редакция журнала «Аляска геральд». Наборная касса и небольшой типографский станок стояли у единственного окна каморки. Темноглазый человек делал аккуратные оттиски набора. Он сам писал, сам набирал, сам печатал, разносил и рассылал свое издание на английском и русском языках.

«Америка и Сибирь – это два юных силача, обращенных друг к другу спиной. Время настало, что они начинают обращаться лицом к лицу, чтобы понять друг друга и работать вместе, на общую пользу. Это открылось из торговых сношений Соединенных Штатов с рекою Амуром, Камчаткою и, наконец, покупкой Русской Америки», – читал редактор «Аляска геральд» свежий оттиск своего набора.

Это было первое русское издание в Новом Свете. А его редактором был Агапий Гончаренко, бывший монах и сотрудник Герцена.

В. Кельсиев встречался с Агапием Гончаренко в Лондоне, где тот был наборщиком Вольной русской типографии. До этого времени Гончаренко служил при посольской церкви в Афинах, но оттуда бежал к Герцену, которому несколько ранее писал для «Колокола». Из Лондона монах-наборщик уехал на Восток. Там он скитался по Дамаску, Бейруту и Александрии. Говорят, что в Александрии он служил разносчиком писем на городской почте. От подножий Ливанских гор, из глиняной Александрии Гончаренко поехал в Америку и поселился в Сан-Франциско. Здесь он основал «в память декабристов» Русское и Панславянское общество и купил печатный станок. В качестве приложения к «Аляска геральд» он печатал русский листок «Свобода». Жена Агапия Гончаренко, помогавшая ему в работе, была родственницей знаменитого итальянскою революционера Джузеппе Мадзини. О Гончаренко, его многообразной деятельности в Греции. Англии и Америке существует много самых разных мнений. Но несомненно одно, что он прочно связал свою судьбу с жизнью русских в Новом Свете, заботился искренне и бескорыстно об их нуждах. Его могила затерялась где-то в Калифорнии, может статься, па одном из кладбищ Сан-Франциско. Умер Агапий Гончаренко в один год с Джеком Лондоном (1916). Он около десяти лет издавал «Аляска геральд» и «Свободу», рассылая их бесплатно по Аляске и Калифорнии. Его знали журналисты Сан-Франциско – Марк Твен, последователь Эдгара По, сотрудник газеты «Золотая эра» Амброз Бирс, основатель «Вечерней почты», будущий знаменитый экономист – Генри Джорж и Дж. Кеннан.

Именно Гончаренко напечатал в своей газете «Свобода» стихотворение Огарева. Стоит отметить, что в «Аляска геральд» печатались образцы народного творчества индейцев и эскимосов бывшей Русской Америки. На глазах редактора «Аляска геральд» калифорнийский книжник Губерт Банкрофт совершил свой научный подвиг, собрав огромные материалы по истории Тихого океана, – все, что было написано о нем в мировой литературе. Банкрофт пользовался редкими источниками об Аляске, о времени русского владычества на северо-западном берегу Америки.

Книжное и летописное собрание Г.-Г. Банкрофта, в котором находятся редчайшие документы по истории бывших российских владений в Северной Америке, хранится в городе Беркли близ Сан-Франциско.

На памяти Гончаренко началась и проходила великая работа Лютера Бернбанка на берегах Русской реки.

На Русской реке в те годы селились «икарийцы», основатели коммуны «Икария Сперанца» в Блюксомском Рандже. Гончаренко жил в Сан-Франциско и следил за событиями на Аляске в то время, когда близ Новоархангельска была открыта первая жила в Серебренниковской бухте. Потом старатель Кормак, живший среди аляскинских индейцев, женатый на индианке, узнал от ее родичей о золотых россыпях Бонанцы и застолбил их для себя. Так был открыт знаменитый Клондайк. Туда, на Клондайк, шли тысячи людей из Сан-Франциско – через Михайловский редут вверх по Юкону или через знаменитый Чилькатский перевал. Сюда на лодке «Юконская красавица» через пороги Белой Лошади пришел и молодой Джек Лондон.

В 1897 году на пароходе «Портланд» с Аляски только в один Сиэтл было доставлено золота на один миллион долларов. В Сан-Франциско привезли золотой груз, оцененный в два миллиона долларов. В золотой 1897 год «Оверландский ежемесячник» почтил память Баранова статьей «Александр Баранов и русские колонии в Америке». В 1898 году, когда Клондайк дал на десять миллионов долларов золота, новые россыпи были открыты недалеко от места, где вырос город Ном на Анвиле – в бывших русских владениях. Ном был основан близ мыса, который на старых русских картах известен под названием мыса Толстого.

Юконский миссионер патер Барнум, старожил Аляски, уверял, что золото близ мыса Ном находили и лет за пять до этого времени. Как бы то ни было, а несколько искателей золота переселились с Клондайка в бухту Головнина и начали там счастливые разведки от бухты Головнина до порта Кларенс, вдоль Рыбной реки. Пастух оленьих стад и какой-то китолов с корабля «Аляска» нашли россыпи на Анвиль-Крике близ мыса Ном и в устье Змеиной реки. Прииски возникли вскоре также на севере от Коцебузунда, на притоке Юкона – Коюкуке и в долине реки Сушитны.

Летом 1899 года к мысу Ном шли и плыли новые и новые искатели счастья. К осени пять тысяч человек рылись в песке золотоносных ключей. Какой-то Джон Гуммель, еле держась на ногах от цинги, еще нашел в себе силы поставить свою золотую колыбель на морском берегу Нома. Он нашел там самородки. С того часа «бич» – береговая полоса – была покрыта тысячами старателей. На мысе Ном уже шумел новый город, где на зимовку остались более двух тысяч первых его жителей. Весной в ближайшие порты Головнина и Кларенс прибыли новые поселенцы. Рядом с дикой тундрой, на берегу моря, светился яркими огнями город Ном. На его главной улице Фронт-стрит возвышались трехэтажные дома, светили газовые фонари. Из дверей игорных домов, шантанов лились звуки хриплой музыки.

Русские и американцы, шведы и англичане, китайцы, негры, греки, эскимосы, чукчи, японцы, индейцы встречались на деревянных мостовых Нома. Они сидели также на завалинках русских изб Михайловского редута, дожидаясь очереди на подачу деловых депеш, ибо ближний телеграф находился там. Уполномоченный Аляскинской компании в Михайловском редуте, русский родом, не знал, где разместить ему нежданных гостей, которые толпами приходили в селение. В Номе были базары, где продавались лучшие ездовые собаки Чукотки. Продавалось и покупалось все только на чистое золото. Золотым песком рассчитывались в ресторанах, гостиницах, на железной дороге.

Да, это была первая железная дорога на Аляске. Ее построила знаменитая «Компания Дикого Гуся».

В одной миле от Нома стоял новый мост, переброшенный через реку. Железная дорога начиналась сразу за этим мостом. Шпалы были положены прямо па землю тундры, без всякой насыпи; все было сшито на живую нитку. Кричали паровозы, с хлюпаньем уходили в оттаявшую землю шпалы, скрипели колеса вагонов, и первые поезда ползли от моста к Анвиль-Крику.

На берегу этого ключа стоял самый богатый прииск бывшего оленьего пастуха из Лапландии мистера Линдерблюма. Русский путешественник И. Акифьев рассказывает, что тундра Анвиль-Крика давала невероятный золотой урожай – из пуда породы намывали три золотника благородного металла. В 1900 году Анвиль-Крик дал золота на один миллион восемьсот тысяч долларов. Так богатели «Тундровая компания», «Компания Дикого Гуся» и еще десятки старательских обществ с самыми прихотливыми названиями. Золото промывали в лотках, в колыбелях, даже в чашках. Вслед за И. Акифьевым золотой Ном был посещен Д. Ивановым и другими русскими путешественниками. Они видели много русских в Номе и его окрестностях. В городе в 1900 году жило уже двадцать тысяч человек. Электрический свет спорил здесь с огнями северного сияния, которое горело над тундрой уже в августе. Лаяли свирепые чукотские собаки, скрипели подъемные краны, свистели паровозы, кабацкая музыка раздавалась на улицах этого удивительного города.

«Знаю только, что в нижнем течении Юкона собралось очень много русских...» – писал тогда Джек Лондон.

Русские в Аляске и в Калифорнии после 1867 года объединялись вокруг православных церквей. Церковные общины, приходы сплачивали русских, креолов, алеутов и индейцев. Деятельность русской церкви не была стеснена правительством Соединенных Штатов. Общность религии служила целям объединения, и поэтому об этом надо рассказать.

Уже в 1870 году в Сан-Франциско было учреждено русское епископство. Благодаря церкви уклад жизни на Аляске и в Калифорнии, быт потомков первых русских поселенцев Нового Света изменялся мало. Индеец, поющий русскую песню «Как по морю, морю синему» или повторяющий молитву на церковнославянском языке, не редкость на Аляске не только в XIX, но и в XX веке. Особой приверженностью к русским обычаям и верованиям отличались аляскинские креолы. Из их среды вышло очень много священников, дьяконов, церковных служителей. На Аляске существовали три духовные миссии – Юконская, или Квихпакская, Нушагакская и Кенайская. В последние годы XIX века в Сан-Франциско был выстроен русский кафедральный собор и учреждено духовное правление. В то время только в Уналашкинском и Ситкинском округах числилось тринадцать тысяч православных. История русского миссионерства на Аляске и в Калифорнии создавалась далеко от Америки – в кельях ученых монахов Валаамского монастыря; они писали историю религиозной жизни в Русской Америке.

В дом русского епископа на Пауэль-стрит в Сан-Франциско часто приходили диковинные проповедники. Епископ Алеутский и Аляскинский Николай (М. З. Зиоров) принимал у себя церковного служителя Кожевникова. Одежда его была покрыта пятнами масла, ибо Кожевников служил машинистом на юконском пароходе.

Епископ Николай в 1893 году совершил большую поездку по Аляске. Из его отчета мы узнаем много любопытных подробностей о русской жизни в Новом Свете.

Епископ пишет о церкви на Уналашке, в которой в то время хранился ценный архив, о кладбище, где похоронено много русских людей, живших на острове со времен Баранова, об уналашкинской школе. Сто русских и креолов жили тогда на острове Св. Георгия (Прибыловы острова), где на лужайке, покрытой ярко-зеленым мхом, стояла церковь. Шум морских волн заглушал звон ее колоколов. Охотник за морскими львами и котиками креол Иннокентий Лестеньков отправлял службу в этом храме. Престарелый Василий Шаяшников, представитель известного рода на Прибыловых островах, был священником на острове Павла. В Михайловском редуте, где еще не были сняты с лафетов четыре русские пушки, тоже стояла под зеленой крышей русская церковь; в ней служил юконский пароходный машинист. В те годы эскимос Йоэ – художник и повар зарисовал вид Михайловского редута с его церковью, складами и мачтой, на вершине которой развевался звездный флаг.

В Михайловске, как и в других местах Аляски, жили иезуиты, представители моравских братьев, шведские миссионеры и англиканские священники. Но первенство всюду оставалось за русской церковью. Квихпакская миссия в селении Икогмют на Юконе имела более пяти тысяч прихожан. Уже после продажи Аляски была построена церковь с тремя куполами в селе Бельковском, которое посетил епископ. Мы ни разу не говорили ранее об этом селе: оно было основано в XIX веке па южном конце материка Аляски, и в 1893 году в селе Бельковском и в его округе жило до пятисот человек.

На Кадьяке, как узнал епископ Николай, жило более полутора тысяч прихожан большой церкви. В Ситке, как тогда уже называлась бывшая русская аляскинская столица, к приходу было приписано тысяча двести русских, креолов, индейцев и алеутов. Здесь возвышался собор архистратига Михаила, названный так в честь покровителя города, с великолепным убранством и знаменитой иконой кисти Венецианова.

В Ситкинском архиерейском доме хранился дар Баранова – дорогое Евангелие. На церковной колокольне была размещена библиотека Иннокентия Вениаминова, много потрудившегося над историей Аляски. К северо-востоку от Ситки лежал остров Килисну, где американцы добывали лес и держали фабрику рыбных консервов. На острове также жили русские, у которых была своя часовня Андрея Первозванного.

Новый город Джуно – он вскоре превратился в столицу американской Аляски – был расположен в виде подковы на берегу залива, близ входа в фиорд Чилькат. Вокруг Джуно поднимались высокие, крутые горы, зеленели хвойные леса. В окрестностях нового города находились богатейшие золотые промыслы, а на острове Дуглас рядом с Джуно помещалось самое крупное во всем мире предприятие по добыче золота из кварцевой породы, с особыми дробильными установками. Индейцы Дугласа еще в 1890 году просили русского епископа в Сан-Франциско о крещении их, а Московское миссионерское общество дало деньги на постройку храма в Джуно.

Любопытны черты духовного быта в Сан-Франциско. Нужно перо Лескова, чтобы описать хотя бы историю вражды епископа Владимира с Русселем-Судзиловским. Доктор Н. К. Руссель-Судзиловский, русский революционер, бежавший в Сан-Франциско, президент «Греко-Славянского благотворительного общества» в Калифорнии, будущий президент сената на Гавайских островах, чем-то не понравился епископу Владимиру. Ничтоже сумняшеся епископ предал «злочестивого нигилиста» Судзиловского анафеме в соборе Сан-Франциско – наравне с Отрепьевым и Ванькой-Каином. Правда, потом синод по телеграфу снял анафему с доктора Русселя, но все же он был проклят с церковного амвона перед лицом всех русских калифорнийцев. Опасным нигилистом считался также П. А. Тверской-Деменс (Дементьев), живший в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе и знаменитый тем, что построил город Санкт-Петербург-Флоридский на Мексиканском заливе и Трансфлоридскую железную дорогу. Епископы всея Аляски и Алеутских островов преследовали как расстригу и нигилиста даже и Агапия Гончаренко. И тем не менее в то время Русская церковь выполнила большую роль на Аляске, поскольку в ее руках находилось все дело народного просвещения. В миссионерских школах обучались грамоте тысячи обитателей Аляски, причем для аборигенов начальное обучение было обязательным. Стихи Пушкина и Некрасова читали на Юконе. О том, как любили на Аляске русскую книгу, дает представление такой случай.

Известный русский книгоноша И. К. Голубев однажды отправился через Камчатку в Сан-Франциско и на Аляску. Во время своего путешествия бородатый книжник распространил 18709 книг. Какая российская губерния в то время могла поглотить такое количество печатных изданий? В отчете Голубева говорится только о книгах. А сколько он распространил других изданий – хотя бы лубочных картин, календарей и т. д.!

Не удивительно ли, что в хижинах эскимосов, в деревянных домах юконских индейцев читались «История об Илье Муромце», московские песенники, гоголевский «Тарас Бульба», домашний лечебник или сонник.

...Мы оставили Агапия Гончаренко в то время, когда он печатно и устно ратовал за развитие торговых связей между Аляской и Сибирью, предрекая этим странам огромное будущее. Это было сразу после продажи Аляски.

«Теперь самый лучший момент, самый удобный случай для начала самостоятельной торговой деятельности в Сибири, для открытия русскими домами прямых сношений с соседней Америкою», – говорил Гончаренко, потрясая типографской верстаткой.

Торговые связи Сибири с Сан-Франциско и Аляской действительно оживились. Пароходы для Амура заказывались в Калифорнии. Аляскинская компания вела торговлю на Камчатке. Как это ни удивительно, но Россия была главным покупателем мехов, которые Компания Гутчинсона добывала в бывших русских владениях. В доме на Самсон-стрит Аляскинская компания имела не только огромный склад мехов, но открыла и музей Аляски. В нем были показаны богатства страны, быт индейцев и эскимосов, собраны карты, планы, рисунки.

Уже через два года после продажи Аляски Компания Гутчинсона получила три миллиона чистой прибыли только от продажи мехов. Остальные торговые дома Сан-Франциско добыли или скупили аляскинской пушнины на один миллион долларов. Почти все эти меха шли в Москву и Нижний Новгород – через Сибирь. Несколько позже аляскинский пушной рынок переместился в Лондон, и России пришлось покупать меха из вторых рук. Аляскинская компания сумела заарендовать у России Командорские, а у правительства Соединенных Штатов Прибыловы острова и забрала в свои руки единственные во всем мире по богатству места добычи котиков. Компания также поставляла товары для Командорских островов. В 1876 году оборот торговли Сан-Франциско с Сибирью исчислялся в 262679 долларов. Из Сибири в Калифорнию везли китовый жир, меха, семена пшеницы, муку, соль; съестные припасы доставлялись в сибирские порты из Сан-Франциско. На Камчатке, в Петропавловске-на-Камчатке и на Амуре Компания строила свои дома. Главным уполномоченным Аляскинской компании был русский вице-консул в Калифорнии Рудольф Ньюбаум.

В конце прошлого века Аляскинская компания имела восемь торговых станций-поселений только на одном Юконе и десять станций в других местностях бывшей Русской Америки. Помощниками начальников этих станций, как правило, были русские креолы.

Города и поселения вырастали вокруг золотых россыпей: Ном, Арктик-Сити, Теллор, Руби, Танана, Даусон-Сити, Фэрбенкс, Сьюард, Нулато, Врангель, форт Тунгас, Дуглас, Циркль-Сити, Форти-Майл. Некоторые из этих городов сохранились до нашего времени, некоторые захирели вместе с упадком золотой добычи. Возник в 1900 году и канадско-аляскинский город Белой Лошади. К нему подвели рельсы железной дороги из Скагуэя (длина этой дороги равнялась 179 километрам). От города Белой Лошади начинался водный путь к Даусон-Сити – столице канадского округа Юкона. Самым южным поселением территории Аляски был форт Тунгас, где в первые годы американского владычества стояла воинская часть. Одно время, когда были открыты золотые прииски Кассиар в Британской Колумбии, через город Врангель шли толпы старателей из калифорнийских городов. Тогда Врангель был живым и бойким местом.

После 1867 года знаменитый книжник и тружениц науки о Тихом океане Губерт Банкрофт у себя в Сан-Франциско ставил все новые и новые книги на полки библиотеки, размещенной в особом несгораемом доме. Он нанимал десятки писцов, которые извлекали для пего из книг и архивов тысячи самых разнообразных сведений о странах Тихого океана. Этот свод летописей был единственным в мире. В 1870 году в руки Банкрофта попала свежая книга Дж. Кеннана – «Кочевая жизнь в Сибири», где рассказывалось об участии писателя в изысканиях Российско-Американского телеграфа. В том же году в библиотеке Банкрофта нашли свое место первые выпуски газеты «Славянин», выходившей в Сан-Франциско на русском, сербском и английском языках. В 1872 году библиографы отметили, что Брет Гарта впервые перевели на русский язык в «Иллюстрированной газете». Тогда еще не знали, что гораздо ранее этого великий русский человек под свист вилюйской пурги сделал первый перевод произведения Брет Гарта. Перевод проникновенного рассказа «Миггль», сделанный Н. Г. Чернышевским, затерялся в жандармских архивах. Агапий Гончаренко в 1872 году мог прочесть книгу П. Огородникова «От Нью-Йорка до Сан-Франциско и обратно», в которой был описан сам Гончаренко и другие русские в Калифорнии и приведены сведения по истории продажи Аляски. «Русский среди американцев» – так называлась книга М. М. Владимирова, который в 1874 году побывал в Калифорнии. Губерт Банкрофт в 1880 году выпустил свою «Историю Аляски». Кроме печатных, ему были известны редчайшие архивные источники по Аляске 1783-1867 годов, в том числе русские.

Такой упорный собиратель, как Губерт Банкрофт, наверное, знал гидрографическую карту Юкона, составленную достойным продолжателем дела Загоскина – отважным поляком Фредериком Шваткой. В 1883 году он проплыл по Юкону от его истоков до моря. Стоит заметить, что Ф. Шватка назвал одну из горных цепей на Юконе горами П. Семенова – в честь знаменитого русского географа. Через год Иван Петров, видимо креол, издал в Вашингтоне отчет о своих странствиях по Аляске с картой размещения эскимосов и индейцев. Губерт Банкрофт выписывал отовсюду книги, в которых приводились данные о Тихом океане. В 1885 году он мог поставить на полку, изданную в Йене, книгу братьев Краузе «Индейцы-тлинкиты». Краузе изучали жизнь аляскинских колошей, жили среди них. Скоро и Генри Эллиот выпустил сочинение об Аляске (1886). Четыре года спустя он по поручению конгресса Соединенных Штатов изучал лов котиков в Беринговом море. Он сделался виднейшим историком пушных промыслов на Прибыловых островах и выпустил еще несколько сочинений о севере Тихого океана.

В 1890 году Америка зачитывалась «Северной Одиссеей» Джека Лондона. В ней, между прочим, упоминались Михайловский редут, Головнинская бухта, острова Прибылова. Лондон писал о русском купце в Пастолике, о котиковом браконьере Наасе, вожде акатапов (якутанов?), захваченном в плен русским кораблем, охранявшим промыслы в Беринговом море. Вскоре после выхода «Северной Одиссеи» Джек Лондон стоял на палубе шхуны «Софи Сэзерленд». На ее палубе лежали груды окровавленных котиковых шкур.

За свою долгую жизнь Губерт Банкрофт не только собрал огромное количество самых разнообразных изданий о Тихом океане, Аляске, Калифорнии, вообще о Северной Америке, он сумел свести все эти сведения воедино.

В то время когда Банкрофт столь ревностно собирал книги о Северной Америке, сибирский просвещенный купец Г. В. Юдин в Красноярске так же терпеливо, как Банкрофт, копил свои книжные богатства – источники по изучению Сибири. Он собрал восемьдесят тысяч томов, множество рукописей. Под старость Юдин решил продать все свое собрание русскому правительству. Но царские чиновники сочли, что Юдин слишком много запрашивает. Тогда юдинскую библиотеку, это бесценное сокровище, решило приобрести правительство Соединенных Штатов.

Директор библиотеки конгресса мистер Герберт Пэтнам писал в своем печатном отчете за 1907 год:

«...материалы, уступленные нам, содержат некоторые рукописи, относящиеся до ранних русских поселений на Аляске, которые, если не изменяют фактов, установленных историей, все-таки заключают в себе любопытные и поучительные данные».

Современная Америка владеет библиотеками Г.-Г. Банкрофта и Г. В. Юдина, юдинским и банкрофтовским собранием старинных бумаг по истории Русской Америки и, наконец, русскими архивами Новоархангельска, Росса, Кадьяка, Уналашки, Прибыловых островов. Эти книги и документы составляют подлинное научное сокровище.

Жизнь Сибири, Аляски, Калифорнии, как в зеркале, отражена в них. Недаром к этим источникам обращался известный историк Тихого океана и Аляски Ф.-А. Гольдер, который в 1914 году выпустил свой обширный труд об исканиях русского народа на берегах Тихого океана. «История Ситхи» К. Эндрьюса, «Путешествие Беринга» Ф.-А. Гольдера, толстый том «Библиографии литературы об Аляске» с разделом, посвященным Баранову, «Русские в Калифорнии» – издание Исторического общества Калифорнии, жизнеописание Г.-В. Стеллера, составленное Стейнегером, исследователем Аляски, работы Дональда Дэвидсона о взаимоотношениях Российско-Американской компании с Компанией Гудзонова залива – вот важные труды об Аляске и Калифорнии. Многие архивные материалы еще не разработаны и не напечатаны – ни в Америке, ни у нас в Советском Союзе.

XII

...Теперь пора рассказать о тех людях, которые после 1867 года исследовали и изучали бывшие русские области в Северной Америке.

Сразу же после покупки Аляски правительство Соединенных Штатов отправило на Юкон инженера Раймонда. Он должен был осмотреть бывшую русскую часть реки. Вслед за ним на материк и острова пришел Альфонс Пинар, открывший для науки погребальные пещеры китобоев Шумагинского архипелага. О Пинаре я уже упоминал.

Мало кому известно, что Николай Миклухо-Маклай, работая как естествоиспытатель, изучал тогда морские губки, собранные в водах Аляски и Алеутских островов русскими путешественниками. Печатный труд Миклухо-Маклая вышел в 1870 году. Именно эта работа привлекла к молодому ученому внимание Академии наук в Петербурге.

Вильям Долл в 1874 году определил положение горы Св. Ильи, открытой Берингом. Заодно следует сказать, что она долго считалась высочайшей вершиной Северной Америки, пока не была измерена высота горы Мак-Кинли на материке Аляски.

Через пять лет в Сан-Франциско был поднят флаг на корабле «Жаннета». Де Лонг вышел на нем в свой последний поход. Люди Аляски видели «Жаннету» в гавани близ Михайловского редута, около Уналашки. Де Лонг искал «Вегу» Нильса Норденшельда, которая в то же лето пробилась к Берингову проливу, но Де Лонг, не встретившись с ней, направился дальше па север и нашел свою могилу в полярной Сибири.

Иван Петров скитался по Аляске в 1880 году. Он установил численность населения страны, составил карты. Петров пытался взойти на вершину вулкана Илиамны, или Миранды. Особенность этой огнедышащей горы заключалась в том, что ее жерло находилось гораздо ниже вершины. Завалы снега и ледяные трещины на склонах горы не дали Петрову возможности добраться до краев жерла Илиамны.

В следующем, 1881 году спутник Ф. Шватки по его ранним полярным скитаниям Уильям Гильдер на борту корабля «Роджерс», посланного на поиски «Жаннеты», побывал в Михайловском редуте и подробно описал его. Он упоминает об исследователях Аляски, живших в редуте под сенью звездного флага, – Нельсоне, собиравшем местные растения, метеорологе сержанте Левитте и русском уполномоченном Аляскинской компании, жившем уже восемь лет близ устьев Юкона. В то время на Аляске работал капитан Якобсен, пристально изучавший жизнь индейцев и эскимосов, и братья Краузе. Якобсен собрал богатые коллекции костяных и каменных изделий эскимосов. Чего стоил, например, нефритовый бурав, искусно вставленный в оправу из точеной кости. Капитан Якобсен утверждал, что гренландцы и обитатели Аляски имеют настолько много общего в языке, что легко понимают друг друга. Братья Краузе изучали жизнь индейцев-тлинкитов и переправлялись через Берингов пролив в поселения чукчей. И.-С. Диллер изучал озера внутри материковой Аляски, геолог Вольф работал над съемкой побережья Северо-Западной Америки.

В самом начале 1885 года офицер армии Соединенных Штатов Северной Америки Г.-У. Аллен, вместе с сержантами Сигнального корпуса Робинзоном и Фике, вышел из Сан-Франциско в большой поход по Аляске. Он достиг устья реки Медной (Атны), где когда-то скитался креол Андрей Климовский, и проследовал вверх по течению до места слияния двух рек, которые образуют Медную. Аллену удалось перейти Аляскинский хребет, достичь реки Тананы и побывать в ее устье, исследовать второй приток Юкона – реку Коюкук и потом спуститься по Юкону до залива Нортон. Это был один из самых смелых и долгих походов.

Вскоре знаменитый Фредерик Шватка высадился на берегу Якутатского залива, с тем, чтобы взойти на вершину Св. Ильи. Летописи Аляски повествуют о том, что Шватке удалось достичь высоты в 1800 метров – выше этого он не мог подняться по западным склонам исполинской ледяной пирамиды; с тех пор и начались походы в Якутат, к подножию великолепной горы с ее сверкающими ледниками. Уже через год В. Топам повторил безуспешную попытку Шватки. Но Топам и В. Вильямс, хотя и не достигли ледяной вершины, изучили гору Св. Ильи и немало написали о ней.

Редакция крупнейшей газеты в Нью-Йорке обещала награду в десять тысяч долларов тому, кто поставит звездный флаг на недоступной вершине.

31 июля 1897 года отряд из десяти человек оглядывал просторы Аляски и безграничную ширь океана с заветной ледяной вершины. Стоял аляскинский полдень. Бесчисленные снежные поля светились на солнце. 5514 метров – такова была высота горы Св. Ильи, на которую удалось наконец взойти Луиджи Амедео Джузеппе Мария Фердинандо Франческо, принцу Савойскому, герцогу Абруццкому. Вслед за герцогом Абруццким в Якутат пришли американские ученые – геолог Кук Руссель и топограф М.-Б. Керр. Они продвигались от ледника к леднику, поднимались по белым крутизнам, пока не достигли вершины. Кук и Керр давали названия ледникам, перевалам, отдельным высотам хребта Св. Ильи. На карте Керра появились хребет Кука, перевал Пиннакль, вершина Вашингтона Ирвинга, гора Ньютона, хребет Самовар. Керр написал целую книгу о ледяном царстве, в котором ему столь удачно довелось побывать.

Но прошло года два, и И.-Х. Эльдредж, начальник отряда по съемке земель Аляски, открыл на правом берегу реки Сушитны, исследованной ранее Малаховым, вершину, которая была на 580 метров выше горы Св. Ильи. Так померкла старая слава грозного ледяного царя Аляски.

Через несколько лет лекарь Фридрих Кох, более известный впоследствии всему миру под именем Фредерика Кука, заявил, что совершил якобы восхождение на вершину горы Мак-Кинли. К тому времени выяснилось, что Мак-Кинли – вершина Аляскинских гор – и есть высочайшая гора всей Северной Америки. Лгал Кук вдохновенно и очень правдоподобно, и ему долгое время верили, пока не открылась еще одна скандальная история с его походом па Северный полюс. Тогда-то аляскинские проводники Кука и заявили, что никакой вершины Мак-Кинли он не достигал. Произвели особое расследование; доверенные лица ездили к горе Мак-Кинли, и все дело повернулось далеко не в пользу Ф. Кука.

Наступил XX век. В самом начале его в Америке появились японские миссионеры. Главную свою квартиру они обосновали в Сан-Франциско, где успели совратить в буддизм около десятка американцев и открыть собственный храм «Дгарма-Сангха-Будда». Они считали себя наследниками древней буддийской миссии, якобы прибывшей в Америку еще в V веке, и утверждали, что именно эти буддисты и открыли Америку. Японские миссионеры из Сан-Франциско чертили карты древних путешествий буддийских монахов в страну Фузанг через Камчатку, Курильские и Алеутские острова и Аляску. Страна Фузанг – Америка... Два-три американца из Сан-Франциско уверовали в учение японских монахов и даже выпустили книгу «Непрославившийся Колумб...». Японский доктор Шуай Сонода в 1901 году собирался ехать в Мексику для проповеди своего учения об японских Колумбах. Японцы селились в Сан-Франциско и Канаде.

XX век начинался изысканиями Гарри де Виндта на берегах Берингова пролива. В 1901 году русская печать сообщила, что де Виндт отправился в третий раз к проливу Беринга, чтобы продолжить исследования, которые он был вынужден прервать из-за того, что будто бы находился в плену у «чукотского старшины» Коари.

Виндт делал изыскания для постройки тоннеля через Берингов пролив. Он хотел создать особую компанию для прокладки железной дороги на Аляске – до восточного входа в тоннель.

В Лондон из золотой столицы Клондайка – Даусон-Сити – в том же 1901 году пришла дикая весть о «живом мастодонте» Аляски. Мастодонт вырвался из снежной тундры, ворвался в один из золотоискательских городов, разрушил жилые дома и гостиницы, но погиб... на телеграфных проводах. «Скелет его» якобы «выставлен для публичного обозрения; в 15 футов высотою, кожа весит 1106 фунтов», – сообщала печать. Даже Джека Лондона соблазнила эта легенда о мастодонте, и он написал известный рассказ о живом мамонте Аляски. Мне кажется, что Джек Лондон не оставил без внимания и Гарри де Виндта, изобразив легкомысленного и хвастливого европейского путешественника в одном из своих клондайкских романов.

В 1904 году о Беринговом проливе писал Д. Менделеев: «...путь через полюс в Берингов пролив представляется не только кратчайшим, но для нас и более во всех отношениях удобным, так как мы можем проникнуть туда не только с Белого моря и Мурманского побережья, но и из других наших берегов...» Он предрекал будущие морские плавания с Мурмана до пролива Беринга вдоль северного побережья России.

...Тридцатитрехлетний человек в одежде северного охотника идет по берегу полярной реки Гершель, потом поднимается на горный хребет близ границы Канады и Аляски.

Осень 1905 года... 7 ноября путник видит следы бродячих индейцев, а через десять дней встречает индейца Старого Томаса, свободно разговаривающего на английском и французском языках. Потом путник приходит в форт Юкон, где живет американский купец Джек Карр, где есть школа, духовная миссия и тридцать хижин поселенцев. В трехстах километрах от форта Юкон лежит золотой город Даусон с его единственной длинной улицей; к югу от форта Юкон находится Игл-Сити.

Человек в меховой одежде посещает и маленький городок Циркль-Сити, известный лишь кабаками и залами для танцев. В форте Эгберт звучит труба горниста, там стоят две роты 3-го пехотного полка. Путник записывает в свой дневник все то, что он видит в юконской стране. Телеграфист в форте Эгберт принимает от странника в меховой одежде несколько депеш, подписанных: «Руал Амундсен». В телеграммах говорится, что Амундсен на корабле «Йоа» 26 августа 1905 года прошел Северо-западным проходом, но «Йоа» пришлось снова зимовать у острова Гершеля. Там собралось несколько кораблей.

Два месяца пробыл Амундсен в Игл-Сити. В это свое путешествие он встречал немало отважных людей Юкона. Он упоминает о Даниеле Кадцове (Даниле Котцове?), которого он видел в Рампарт-Хаузе. Вероятно, это русский или русский креол Аляски со старинной архангельской фамилией.

Только в августе 1906 года кораблик «Йоа» обогнул мыс Барроу. Здесь люди «Йоа» встретили Эйнара Миккельсена, героя Гренландии. Он изучал загадочную область моря Бофора к северу от Аляски и устья реки Макензи. Там предполагалась неизвестная земля. Миккельсен не обнаружил ее, пройдя двести километров на север по морскому льду. Он лишь установил край подножья континента Америки. Тогда ученые думали, что если к северу от Аляски лежат еще какие-то земли, то они похожи своим геологическим строением на страну золота. С этой целью Гаррисон ходил на Землю Бэнкса, а капитан Бернье исследовал архипелаг Перри и подготовлял его присоединение к Канаде. С кораблика Амундсена были видны мыс Принца Уэльского, оба острова Диомида – русский и американский. «Йоа» подошел к Ному. В октябре Амундсен подарил «Йоа» городу Сан-Франциско, и славный кораблик был установлен в Парке Золотых Ворот.

В ту пору по Сан-Франциско расхаживали странные на взгляд американцев люди, которых жители Америки могли ранее видеть лишь на картинках. Они носили шапки из курчавого меха, пояса с серебряным набором, на которых висели длинные кинжалы и пистолеты. Эти рослые люди с гортанной речью пришли в Новый Свет из долин Кавказа. Переселенцы-осетины бродили по золотым ущельям Аляски в горах за Юконом, селились на берегах фиордов, например, в Джуно и в его окрестностях. В числе таких кавказцев был в 1906-1912 годах на Юконе осетин Хаджи-Мурат Дзарахохов, будущий знаменитый партизан архангельского Севера периода гражданской войны. Тогда пригодились его знания приполярных областей и английского языка.

В 1908-1910 годах русский ученый Вл. Иохельсон исследовал быт алеутов; в это же время и позднее индейцев и эскимосов изучал Ф. Боас, директор Естественноисторического музея в Нью-Йорке, один из самых выдающихся этнографов нашего времени. Русская путешественница А. Г. Чечотт в 1914 году собирала образцы растений на берегах Юкона и в окрестностях Нома.

Шли годы. От берегов Аляскинского залива на север – через Фэрбенкс – на Юкон пролегла автомобильно-тракторная дорога. Длина ее была 863 километра, автомобиль мог идти по ней со скоростью шестидесяти пяти километров в час.

Амундсену пришлось снова брести по снегу и льду в тех просторах Аляски, где еще не было новых, удобных путей. К берегам севера Нового Света великий норвежец приплыл в 1920 году на корабле «Мод» после долгого похода вдоль сибирских берегов. На борту «Мод», кроме Амундсена, было только три человека: Свердруп, Вистинг и русский – Геннадий Олонкин. В Номе, на Аляске, они провели лишь месяц и в августе отправились на север. Но кораблик не мог пробиться во льдах далее острова Врангеля. Амундсен появился на Аляске снова в 1922 году, когда он привез с собой самолет «юнкерс». На карте Аляски стоял заветный кружок. Мыс Барроу... Оттуда хотел Амундсен проплыть на серебряных крыльях через полюс. Судьба и на этот раз решила иначе. Снова Амундсен шел по глубокому снегу от мыса Барроу до залива Коцебу, Дирлинга и Нома. С ним был лишь местный житель – почтальон. Эти два человека прошли 1600 километров по еще диким областям Аляски. В Номе у Амундсена были друзья – братья Ломен, которые, как он говорил, горячо любили свою страну и содействовали ее развитию. В номском «блокгаузе для гостей» Амундсен проводил время в долгих беседах о будущем золотой страны.

Представление о богатствах Аляски тех лет можно было получить по цифрам, которые приводились в печати. В недрах страны в 1923 году было добыто золота на 6 510 800 долларов; стоимость улова рыбы в то же время составила 34 720 793 доллара. Было добыто много угля, серебра, меди, нефти, свинца, гипса и мрамора. Лесная площадь Аляски составляла 8,3 миллиона гектаров. Но Аляске не хватало железных и колесных дорог, хотя между Сьюардом и Фэрбенксом уже ходили поезда. Аляске не хватало крыльев. В то время появились первые полярные орлы – авиаторы Б. Эйельсон, Мак-Меллон, Омдаль, Уайли Пост, который, кажется, был индейцем по рождению. В Номе было известно, что Мак-Меллон уже задался целью отыскать с воздуха неизвестные земли к северу от Аляски и присоединить их к Соединенным Штатам. Воздухоплаватель Вальтер Брунс обнародовал в Европе свое предложение установить воздушную линию Амстердам – Копенгаген – Петроград – Архангельск – Ледовитый океан – Ном-на-Аляске – Унимак (Алеутские острова). От Унимака воздушные ветви протянутся в Сан-Франциско и Иокогаму. По этому огромному воздушному пути должны были летать большие дирижабли.

Амундсен еще стряхивал снег со своих меховых сапог в Номе, когда полковник Бен Эйельсон перевез по воздуху первую почту из Фэрбенкса в Мак-Грац. Триста миль пролетел он над Аляской; первый полет занял около трех часов. Считается, что с этого времени началось постоянное воздушное сообщение в стране снегов. Бен Эйельсон с авиатором Ионгом первыми прилетели на Аляску, они считаются родоначальниками крылатого племени Большой Земли...

Шла борьба за воздушные пути над Новым Светом. С аэродрома в Калифорнии в 1924 году поднялись четыре самолета. Они направлялись в полет вокруг света. А дирижабль «Шенандоа» – первый воздушный кит Америки, рожденный на ее верфях, проплыл от восточного до западного побережья материка. В том же году были вычерчены карты следующего полета дирижабля. На них были обозначены Сан-Диего и другие города Калифорнии, Пэджет-Саунд, Ном, северные берега Аляски. Адмирал Моффет был назначен начальником экспедиции на «Шенандоа», ему поручалось искать новые земли между Аляской и Северным полюсом. Но полет не состоялся, «Шенандоа» вскоре погиб.

В век аэропланов, радио, телеграфа и дирижаблей продолжались подвиги и приключения отважных исследователей Севера. Кнуд Рассмусен бредет по сугробам Аляски с поднятыми вверх руками. Из засады вылетает индейская стрела. Рассмусен слышит ее свист и идет прямо к тому месту, где засел аляскинский охотник. Пристыженный индеец опускает свой лук, и бесстрашный путешественник спокойно продолжает свой путь. Так было в 1924 году, когда Кнуд Рассмусен шел с берегов полярной Америки на запад через Аляску. Его сопровождали эскимос Митек и женщина Арнаулунгуак. Им удалось пройти вдоль всего Северо-западного прохода. Потом Рассмусена видели на берегу Берингова пролива, откуда он переправился на материк Азии.

12 мая 1926 года, в 1 час 30 минут, Руал Амундсен увидел Северный полюс. На вторые сутки показался мыс Барроу, а 14 мая, утром, обитатели аляскинского городка Теллор с восторгом встречали великого победителя полярных стран. Теперь Руал Амундсен хорошо знал, что между Северным полюсом и Аляской нет никакого материка. На аэродроме Фэрбенкса вздымалась алмазная снежная пыль, ревел мотор самолета, и капитан Губерт Вилкинс в десятый раз покидал город, чтобы спуститься на снежное поле близ мыса Барроу, у края аляскинской земли, между Фэрбенксом и берегом Ледовитого океана.

В марте 1927 года Вилкинс вместе с Беном Эйельсоном летал с мыса Барроу на северо-запад. Они были вынуждены сесть на лед где-то восточнее острова Врангеля. Там они измерили океанскую пучину и получили самую большую глубину – 5440 метров. В конце своего путешествия, после многих приключений, авиаторам пришлось идти пешком по Аляске.

Спустя год на Аляске существовало уже три авиационные компании – одна в Анкоридже, на юге, и две в Фэрбенксе. Когда в реках страны начинался ход лосося, аляскинские летчики делали воздушную разведку косяков рыб. Была также введена аэрофотосъемка дремучих лесов Аляски. В окрестностях Джуно, всего в двадцати милях от города, было открыто с аэроплана большое озеро, которое, как оказалось, могло дать полезной энергии на 25 тысяч лошадиных сил. Мыс Барроу не зря так привлекал внимание Губерта Вилкинса и Бена Эйельсона. В апреле 1928 года они перелетели оттуда на Шпицберген.

А через год сибирская метель заносила снегом тела Эйельсона и бортмеханика Борланда. Незадолго до своей гибели Эйельсон еще лелеял мечту совершить беспосадочный полет с Аляски на свою родину – Норвегию – через Сибирь и Архангельск. Бедствие корабля «Ставрополь» и шхуны «Нанук», затертых льдами близ мыса Северного, как никогда, сблизило полярных летчиков СССР и Аляски. Слепнев, Фарих и Голышев встречали здесь одного за другим крылатых гостей из Нового Света. Первым на мыс Северный прилетел Дорбанд, за ним на землю Сибири опустились Бен Эйельсон и Борланд. Вскоре они снова полетели на Аляску и сделали посадку в Номе. После второго вылета к берегам Сибири Эйельсон и Борланд исчезли. Русские и аляскинские пилоты нашли тела погибших.

21 сентября 1929 года из Петропавловска-на-Камчатке вылетел С. А. Шестаков. Болотов, Фуфаев, Стерлегов находились вместе с ним на борту самолета «Страна Советов».

Через три часа полета от Командорских островов справа от курса аэроплана показался остров Атту, окруженный белой пеной прибоя, с его горами и водопадами, низвергающимися с высот прямо в море. Шестаков сделал посадку в бухте Чичагова. На берегу летчиков встретили жители острова во главе с начальником Атту – креолом или алеутом Михаилом Худяковым. Он говорил по-русски. Оказалось, что он служит приказчиком в островной лавке и одновременно является начальником Атту. Так советские люди достигли пределов Нового Света, пролетая над старыми морскими дорогами Шелихова и Баранова.

Американцы помогали перелету Шестакова. Майор Бой, начальник Тихоокеанского бюро погоды, передавал из Сан-Франциско радиосводки для русского пилота; стучали ключами телеграфисты мощной станции Сен-Пол на Прибыловых островах. Они пророчили приход тайфуна с юга. «Страна Советов» пробивалась сквозь ураган к острову Аналяска (Уналашка), область тайфуна была благополучно пройдена. Аэроплан кружился над дикими гранитами Уналашки, над вулканом Макушина, отыскивая гавань Детч-Харбор.

В то время гавань еще не была превращена в мощную базу для военных кораблей Соединенных Штатов. Лишь огромные парусники, груженные сельдью, да пароходы из Нома находили себе приют в глубине залива.

Для встречи Шестакова сюда пришли небольшие военные корабли под звездным флагом – «Чилен» и «Гайда». Долго советским летчикам разглядывать Детч-Харбор не пришлось: весь поселок состоял из восьми домиков, лавки и почтового отделения.

Когда «Страна Советов» проходила над островом Кадьяк, остров сначала был скрыт туманом. Самолет шел над самой водой, и волны широкого залива Шелихова едва не задевали поплавков.

Когда-то во времена Баранова на Кенайском полуострове между Кенайским и Чугачским заливами стояли две русские крепости. Теперь на высоком берегу Кенайского полуострова, почти у входа в туманный Чугачский залив, раскинулся американский город Сьюард. К северу от него светились громады материковых вершин. Шестаков пошел на посадку. На берегу его окружили русские, наперебой предлагавшие пилоту свою помощь. С. А. Шестаков записал в своем дневнике о том, что один из этих русских совершенно бескорыстно помогал экипажу «Страны Советов»: ездил в город, хлопотал насчет починки пропеллера и даже отложил поездку в Джуно. Он обиделся, когда его спросили, сколько надо заплатить ему за все труды. Сьюард оказался маленьким городком у подножья снеговых гор. Но в нем были коммерческая палата, гостиница и станция железной дороги Сьюард – Фэрбенкс.

Из бухты Сьюарда командир «Страны Советов», пролетев мимо гор Три Брата, взял курс на Ситку. Летели над океаном, далеко от берегов. И в это-то время сдал левый мотор. На одном моторе дошел аэроплан до самого Якутата. Несмотря на всю опасность положения, летчики любовались льдами, голубыми глетчерами, сползающими в океан. Как ледяные маяки, возникали одна за другой огромные вершины береговых гор. Наконец показался остров Баранова, и жители Ситки, бывшего Новоархангельска, на катерах и шлюпках ринулись навстречу самолету, который шел на посадку в Ситкинском заливе. Скоро о прилете Шестакова узнали в Джуно, и старые поселенцы осетины прибыли в Ситку на пароходе, чтобы увидеть отважных авиаторов. Осетины во всем горячо помогали русским. Переводчиком у Шестакова первое время был А. П. Кашеваров, куратор Аляскинского исторического музея. Он, как правило, всегда встречал русских гостей Аляски. В доме А. П. Кашеварова в Джуно была библиотека книг по истории жизни русских людей в Новом Свете. У него были и собственные печатные работы о прошлом Аляски. Мэр города Ситки дал обед в честь пилотов. На этом обеде бородатый ситкинский дьякон провозглашал тост в честь Советской страны. Самолет «Страна Советов» закончил свой перелет, опустившись на озеро близ самого Сиэтла.

Маврикий Слепнев вместе с американцами сопровождал на Аляску тела погибших пилотов Бена Эйельсона и Борланда. В Руби на Юконе, где летчики ночевали в гостинице при почте, к ним в гости пришли индейцы и потомки русских. Здесь звучала русская речь. Русские юконцы расспрашивали Слепнева о жизни Советской страны.

Город Фэрбенкс стоит между излучиной Юкона и рекой Танана. Рубчатые серебряные крылья самолета Слепнева распростерлись над золотым городом. Бейн Эйельсон возвратился в Фэрбенкс... Город встретил полярного героя приспущенными звездными флагами. Маврикий Слепнев вручил отцу Эйельсона и жене Борланда штурвал самолета, на котором погибли летчики Аляски...

В записках М. Слепнева и Л. Хвата не раз упоминается Джек Лондон. В те годы в Фэрбенксе, в домике на 1-й авеню, жил Элем Харниш, по прозванию Пламенный. Он охотно рассказывал русским путешественникам о том, как он первым прошел на Клондайк через перевал Чилькат. Джек Лондон запомнил привычку Харниша будить спящих золотоискателей веселым возгласом «День пламенеет». В наши годы Пламенный вспоминал об огненных зорях Юкона, трудясь над разведением капусты на своем огороде.

В Фэрбенксе жили люди, которые, кроме газеты «Фэрбенкс Дейли Ньюс Майнер», читали «Правду» и журнал «Крокодил». Московские газеты приходили в юконский край на двадцать пятый день.

Путешественники последних лет упоминали и о шерифе города Фэрбенкса: шериф распевал «Снежки белые», а его старик отец еще не забыл родного русского языка. В Фэрбенксе видели и молодого инженера с золотых приисков – Джорджа Корабельникова, сына русского грузчика и индианки из Джуно.

Вероятно, Маврикий Слепнев был одним из самых первых советских путешественников, которые проехали по железной дороге из Фэрбенкса в Сьюард – через Кенайский полуостров, сквозь горные хребты за Тананой и тайгу, раскинувшуюся до самого Сьюарда.

Из этого города Слепнев выехал в Джуно на морском пароходе «Аляска».

И снова пути Слепнева совпали со старинными дорогами русских людей вдоль побережья Нового Света; он плыл из Джуно в Сан-Франциско мимо устья Стиккина, бывшего форта Росс.

Если на Аляске в 1930 году было до шестидесяти аэродромов, а в Фэрбенксе высилась башня для причала дирижабля, что же сказать о воздушной мощи города у Золотых Ворот? В Сан-Франциско начинался полет вокруг света, оттуда были сделаны перелеты на Аляску и Алеутские острова. Потом калифорнийские пилоты достигли не только Гавайских островов, но и Австралии.

Одиннадцать лет минуло с того времени, когда Руал Амундсен пролетел над полюсом и увидел берег Нового Света – заветный мыс Барроу. Амундсен погиб, как викинг, в своей ладье, на обломках «Латама», спасая других. Погибли люди-орлы Бейн Эйельсон и Борланд. Последней по времени жертвой Севера был Уайли Пост. Его жизнь оборвалась па Аляске у лагуны близ мыса Барроу.

Через одиннадцать лет после полета Амундсена на «Норвегии» могучий человек с берегов Волги окидывал орлиным взором берег Нового Света. Но это не был мыс Барроу; промчавшись над Северным полюсом, пройдя над проливом Амундсена, Валерий Чкалов вышел на Канадское побережье. Он пересек Северо-западный проход, где когда-то шли Амундсен и Кнуд Рассмусен. Потом Чкалов «отрезал» угол ледяного Большого Медвежьего озера и вышел на реку Макензи. От нее он повернул на запад, обходя облака, рожденные циклоном. Самолет прошел над горами Макензи. Собираясь в путь, Чкалов, Байдуков и Беляков при перелете через Скалистые горы хотели миновать гору Св. Ильи и Логан. Так и получилось. Ледяной Якутат, гора Св. Ильи остались справа от пути аэроплана. Но пилоты захватили кусок Аляски – слева от курса, совсем недалеко от него, светился фиорд; при устье его стоял Джуно. Опять стучали ключами телеграфисты Аляски в Анкоридже и их собратья в Беленгайме близ Сан-Франциско, передавая сводку погоды.

Узкий клин аляскинских владений тянулся вдоль побережья Тихого океана до пролива Диксона. Дальше начинался западный край Канады. Промелькнул остров Грэхем, затем показались острова Королевы Шарлотты. Здесь когда-то проплывал на байдаре Иван Кусков под дождем индейских стрел; мимо островов Королевы Шарлотты шли Сысой Слободчиков, Тараканов, Швецов, знавшие эти побережья до самого Сан-Диего и острова Седрос в Мексике.

Кончились канадские земли, и под крыльями самолета показались высокие, лесистые холмы и русло большой реки. Это была Колумбия, а город, видный через пелену дождя, – Портленд. Чкалов опустил свои аэроплан на военный аэродром Ванкувера. Два огромных города стояли друг против друга на колумбийских берегах; два великолепных моста связывали Портленд и Ванкувер. Так закончился удивительный перелет русских орлов через Северный полюс, Канаду, Аляску, снова Канаду – на землю Соединенных Штатов Америки.

Чкалов, Байдуков и Беляков были гостями города у Золотых Ворот. Среди многих встреч им запомнилась особенно одна. В советское консульство пришли русские люди. Это были калифорнийские поселенцы-молокане. Когда-то, еще во времена Агапия Гончаренко, их отцы приехали в Калифорнию с Кавказа – почти одновременно с юконскими осетинами.

Беляков пишет, что это были рослые, дюжие люди в высоких русских сапогах. На груди у многих молокан были видны старинные часовые цепочки с большими подвесками. Василий Щукин, Иван Рудометкин, Иван Сусоев, Василий Пичугин – так звали этих обитателей Русской Горы и улицы Дигаро в Сан-Франциско. Там были целые кварталы, населенные русскими, которые имели свою школу и молитвенный дом «Молокан-Черч». Почти все молокане Сан-Франциско работали грузчиками в порту. Чкалов и его спутники расспрашивали молокан о жизни русских в Америке. Оказалось, что в Калифорнии и теперь есть русские села, например Черидан и Санта-Роза, в пятидесяти милях от Сан-Франциско.

Санта-Роза... что вспоминается нам при этом названии? Чудесный сад Лютера Бербанка, соседа русских поселенцев, берега Русской реки... Но это еще не все. Ведь на левой стороне дороги Сан-Франциско – Санта-Роза и в наше время прибита стрелка с надписью «Форт Росс». Дорога ведет к частоколам старой крепости, охраняемой как музейная ценность Историческим обществом Калифорнии. Русские, наши современники, жили бок о бок со старинным фортом Росс на Русской реке, жили и трудились рядом с Лютером Бербанком, возле Лунной Долины Сономы, воспетой Джеком Лондоном.

Русские песни звучат в сливовых и вишневых садах Санта-Роза и Черидана, и не там ли были взращены те багряные розы, венками из которых народ Америки украсил победителей Северного полюса в день их прилета в Сан-Франциско?

Беляков писал, что на пути к городу у Золотых Ворот он, в качестве гостя американских летчиков, вел к Сан-Франциско «дуглас». Управление аэропланом он принял, когда «дуглас» подходил к горе Шаста. На склонах Шасты рождается река Сакраменто. Двуглавая вершина Шасты поднималась над лесами, снегами и ледниками. Беляков знал, что у подошвы горы стоит радиомаяк, и он попросил американского пилота показать, как можно заставить маяк отозваться. Пилот прикоснулся к какой-то ручке у потолка каюты воздушного корабля, и гора Счастье заговорила... В радионаушниках слышались гуденье и позывные маяка вершины Счастья. Это не описка или моя поэтическая вольность. В Калифорнии Белякову рассказали, что «Шаста» – измененное американцами на свой лад русское слово «счастье». Ясная вершина Береговых гор видна, если ехать к северу от Сан-Франциско, чуть ли не от Сакраменто, не говоря уже о Санта-Роза и всей долине Русской реки и скале Росса. Кто дал название Счастье вершине у Тихого океана – зверобои Ивана Кускова, русские золотоискатели 1848 года?

Но через год после славного перелета Чкалова на Аляске начались военные приготовления. На Уналашке, на берегах гавани Детч-Харбор стали сооружать большую военную базу. Одновременно около Фэрбенкса строилась станция Лэдфильд для испытания летательных приборов в условиях низких температур. Геологи и рудокопы искали нефть и уран, хром и никель, ртуть и сурьму. Добыча медных руд Латуша и Кеннекота была почти заброшена.

В 1941 году началось сооружение огромной автомобильной дороги вдоль всего побережья Америки, от Магелланова пролива до Аляски...

Во время мировой войны, пропагандируя полярную экспансию и разжигая военную истерию, наемники Уолл-стрита стали усиленно развивать исследования на Аляске. Не скрывалось то, что эти исследования носят открыто военный характер и не имеют ничего общего с подлинной наукой.

1944 год ознаменовался устройством воздушного пути Эдмонтон – Аляска и открытием военных баз на островах Адах и Кадьяк. На излучине Юкона между Номом и Фэрбенксом была основана база Галена. Бензин и продовольствие доставлялись туда по Юкону на плотах, а зимой на самолетах.

В 1945 году развернулось строительство автострады на Аляске, а геологи ринулись на поиски нефти. В то же время танки и артиллерия шли по аляскинской земле. Через год в стране холода начались маневры всех родов войск армии Соединенных Штатов. Пять подводных лодок появились в проливе Беринга. «Летающая крепость» поднялась с аэродрома близ Фэрбенкса и устремилась к Северному полюсу.

1947 год был особенно богат событиями. На Аляску срочно прибыли несколько американских адмиралов. Именно в то время генерал Арнольд, бывший командующий военно-воздушными силами Соединенных Штатов, во всеуслышание заявил:

«Аляска принадлежит нам, и мы должны вооружить ее так, как нам это нравится».

В то же время печать Херста распространила небылицы о «русской опасности». Корреспондент лондонской «Дейли мейль» Монкс, побывав на Аляске, уверял, что она «становится атомным арсеналом демократии»...

Газеты Соединенных Штатов в 1947 году не скрывали, что вблизи Фэрбенкса устроен «первый в мире» аэродром для сверхтяжелых бомбардировщиков, что весь берег от мыса Барроу до Нома покрыт авиабазами, а на самом мысе Барроу устанавливаются приборы радара для наблюдения за просторами Ледовитого океана. Над Северным полюсом снова закружилась «летающая крепость», приспособленная в Фэрбенксе под воздушную метеорологическую станцию. К мысу Барроу по Берингову проливу прошла в сопровождении других субмарин подводная лодка «Кайман».

В долине Матануска в 1947 году спешно строились военные поселения...

Радар, атомная бомба, ракетный снаряд... Но поджигатели войны бряцают и другим оружием. Американские историки и этнографы в своих работах по Аляске замалчивают славную деятельность русских открывателей на земле Нового Света. Все чаще и чаще упоминаются имена второстепенных ученых США, которые впервые появились на Аляске перед самой продажей Русской Америки царским правительством.

Но нельзя замолчать, невозможно очернить имена русских героев Нового Света, освоивших дикое побережье от мыса Барроу до горы Счастье.

Словами о счастье я заканчиваю свое повествование. Велико счастье открытия. Это чувство испытывали многие русские храбрецы – и Семен Дежнев, увидевший впервые белые зубцы Большой Земли по ту сторону туманного пролива, и Лаврентий Загоскин, когда он шел по ледяному щиту Юкона. Счастье было нераздельно с людьми русского мужества – плыли ли они на кораблике, сшитом китовым усом, или летели на светлом, как серебро, воздушном корабле, пользуясь усовершенствованным прибором – солнечным указателем курса.

Обзор моей «Тихоокеанской картотеки» далеко не полон. Слишком огромна задача – рассказать о подвигах русских людей в Новом Свете.

1946-1948

Москва

ПОСЛЕСЛОВИЕ К «ЛЕТОПИСИ АЛЯСКИ»

Мне посоветовали написать послесловие к новому изданию моей «Летописи Аляски», и я внял этому совету.

Да и в самом деле, в мире многое изменилось за последние годы...

Почтальон протягивает мне плотный пакет, украшенный яркими цветными марками. На них изображены космические корабли «Союз» и «Аполлон». В пакете же – замечательное красочное издание с изображениями индейцев и алеутов и видами аляскинских городов. Это подарок Антуанетт Шалкоп из города Анкориджа. Антонина Федоровна, как она любит иногда себя называть, записывает на магнитофон образцы русской речи и старинные русские песни жителей острова Кадьяк. Сама она хорошо говорит и пишет по-русски.

Отправляя ответ Антонине Федоровне, я, в свою очередь, наклеиваю на конверт советские марки с изображениями «Союза» и «Аполлона». Пусть они летят на немыслимой высоте в занесенный снегами город Анкоридж, где не так давно побывали советские археологи во главе с академиком А. П. Окладниковым, сотрудничавшие с американским ученым В. С. Лафлиным и его коллегами.

– Вам известно одно, нам другое, а вместе мы можем открыть нечто фантастическое, – сказал А. П. Окладников археологам Нового Света. Он имел в виду тайны, сопровождавшие заселение Северной Америки древними обитателями просторов Азии.

Муза воспоминаний, перелистывая книгу моей жизни, останавливается на странице, посвященной Сибири. 20-е годы на исходе. В пыльном и просторном Омске, в доме на улице Красных Зорь, Леонид Мартынов, протягивая мне свою рукопись, вынутую из письменного стола, говорит:

– Вот рассказ...

– «Индеец Воробьев»... Что такое?!

– Читай!

Речь шла об аляскинском крещеном индейце, носителе русской фамилии.

Почему он тогда меня удивил?

В то время тема Русской Америки отсутствовала в советской литературе. Правда, в Ленинграде в издательстве «Красной газеты» вышла книжка Новодворского со странным «картежным» названием «Коронка в пиках до валета» – непритязательный приключенческий роман об Аляске. Но книга, насколько я помню, была предварена предисловием знающего человека. Он рассказывал об истории Русской Америки.

Леонид Мартынов не помнит, каким источником пользовался он, когда писал «Индейца Воробьева». Да и рукопись рассказа куда-то затерялась.

– Откуда пришел ко мне образ индейца Воробьева, не знаю, – говорит Леонид Мартынов. – Но помню, что мой индеец – высокий, с монгольским складом смуглого и скуластого лица. Он как будто пришел из-за Иртыша...

Но, конечно, не сам мартыновский индеец Воробьев, а далекие предки его пришли из мглистых глубин Азии к Берингову мосту, а потом очутились в Северной Америке.

После разговора об индейце Воробьеве прошло немного времени. Мы получили возможность прочесть поэму русского уроженца Калифорнии Александра Алланда «Русская Америка» (1930), присланную в Сибирь из Нью-Йорка Давидом Бурлюком. Это было произведение, исполненное гордости за судьбу одинокого форта Росс, высившегося на скалах Северной Калифорнии.

Потом настало время, когда из печати вышли обстоятельные труды Л. С. Берга и С. Б. Окуня о Российско-Американской компании. Они были сопровождены богатой библиографией, в которой были указаны русские и иностранные источники по истории Русской Америки. Это было началом большой работы советских историков, этнографов, археологов, писателей.

Теперь же можно назвать множество имен советских авторов, изучающих историю Русской Америки после С. Б, Окуня и Л. С. Берга. Вот их имена: А. Ф. Брюханов, А. И. Андреев, Г. П. Чиж, С. Н. Марков, Р. В. Макарова, М. В. Степанова, А. В. Ефимов, Ю. П. Аверкиева, М. Б. Черненко, Ю. А. Жуков, М. Е. Зуев-Ордынец, Е. Э. Бломквист, И. Ф. Кратт, В. И. Греков, А. И. Алексеев, Г. А. Агранат, С. Г. Федорова, О. М. Медушевская, В. С. Григорьев, В. А. Дивин, Б. В. Лукин, Р. Г. Ляпунова, В. С. Слодкевич, В. М. Пасецкий, Б. Н. Вишневский, Н. А. Черницын, Н. Н. Болховитинов, Б. П. Полевой, М. И. Белов, А. П. Окладников, В. Е. Ларичев, А. П. Деревянко, В. И. Безъязычный, Р. С. Василевский, И. В. Глушанков.

Я постарался перечислить всех известных мне авторов, изучающих славную историю Русской Америки. История эта продолжает создаваться на наших глазах.

* * *

Канадский историк Ричард Остин Пирс в последние годы не раз посетил нашу страну. Он работал в научных библиотеках, встречался с советскими исследователями.

Пирс вспоминал о своем путешествии по просторным морским заливам Аляски, совершенном вместе с калифорнийским ученым А.-Ф. Доллом. Они искали зримые следы пребывания наших предков на Аляске, зарывших в каменную землю плиты с изображениями российского герба.

А.-Ф. Долл прислал мне описание этих скитаний смелых ученых по безграничным водным просторам, вдоль берегов, исковерканных землетрясениями и неистовыми судорогами океана – цунами.

Мистер Р.-О. Пирс рассказывал о потомках русских на Аляске. Он вспомнил Осколкову, лучшую пластальщицу лососей на рыбных промыслах Кетчикана. У Осколковой отбоя нет от женихов – она богатая невеста.

Слушаю рассказ Пирса и радуюсь. Стоит мне вынуть один из ящиков моей картотеки, как там обнаружатся записи о роде Осколковых, выходцах из Поморья. Один из них, Афанасий, был другом тобольского ссыльного, ученого хорвата Юрия Крижанича, в XVII веке рассуждавшего о границах русского государства на Северо-Востоке. Кто из Осколковых переплыл Берингов пролив и очутился на берегах Аляски? Теперь там стоит рослая русская певунья, пластая острым ножом серебряных лососей, как это делали испокон веков ее предки в Поморье.

* * *

Историки Русской Америки А.-Ф. Долл, Н. И. Рокитянский, В. Петров, М. Шервуд ныне живут и трудятся в Калифорнии; В. Фишер – на Аляске, Т. Армстронг – в Англии, Д. Ван-Стоун – в Чикаго, Ж. Малари – во Франции. Но ни воздушный, ни земной океаны уже не являются препятствием для дружеских связей советских и зарубежных историков.

Профессор П. И. Рокитянский вместе с А.-Ф. Доллом от имени Калифорнийского исторического центра осуществили одно замечательное предприятие.

На широкой ладони Н. И. Рокитянского блеснула большая медаль. На ее поверхности – лицо человека, которого мы хорошо знаем.

– Иван Кусков! – вырвалось у меня.

Так было, когда я вместе с другими советскими историками получил памятную медаль, выбитую в честь русского форта Росс и ее основателя Ивана Кускова. Надписи па медали – на английском и русском языках. Иван Кусков смотрит на нас из золотого лона...

Мне эта медаль особенно дорога.

В свое время тотемский краевед Н. А. Черницын прислал мне копию портрета Ивана Кускова, написанного в форте Росс. Я воспользовался, воспроизвел этот портрет во втором издании «Летописи Аляски», и изображение героя Русской Калифорнии начали перепечатывать в других книгах. Теперь оно украшает Калифорнийскую медаль!

– Ваша «Летопись Аляски», – сказал мне Н. И. Рокитянский, – помогла нам уточнить русские названия, бытовавшие в Калифорнии в прошлом веке. Мы, например, не знали, что скалистые гряды в устье реки Русской назывались Славянскими Воротами.

Прощаясь с Н. И. Рокитянским, я сказал, что он сможет замкнуть звено. Преодолев воздушный океан на реактивном самолете на пути в Москву, он мог бы теперь поехать в Вологду и на легковой алюминиевой стрекозе лететь оттуда в Тотьму, где я лишь недавно побывал. Там он увидит дом Ивана Кускова. Наших друзей, зарубежных историков Русской Америки, гостеприимно встретят древние поморские города, где родились и начали свои походы «Колумбы Росские».

А кто-то из нас, сняв шапку, взойдет на Камень-Кекур в Ситке или в лиственничные ворота форта Росс в благодатной Северной Калифорнии, обжитой отважными русскими людьми.

Повторяю слова академика А. П. Окладникова: «...вместе мы можем открыть нечто фантастическое...»

Будем сообща чеканить гордые медали – вещие знаки истории!

10 апреля 1977 года

Москва