/ Language: Русский / Genre:sci_history,

Истории Московских Улиц

Владимир Муравьев


Муравьев Владимир

Истории московских улиц

Муравьев Владимир

Истории московских улиц

Святая дорога

Никольская улица, Лубянка, Сретенка,проспект Мира, Ярославское шоссе

Начиная работать над этой книгой, я думал, что пишу Путеводитель. А это значило, что я поведу Читателя по московским улицам, приговаривая: "Посмотрите налево, посмотрите направо...", обращу внимание на сохранившиеся архитектурные памятники, укажу на дома, в которых жили или бывали замечательные люди.

Но довольно скоро оказалось, что почти про каждый дом следует рассказать гораздо больше, чем это принято обычно в путеводителях, а говоря о людях, нельзя ограничиться только упоминанием и перечислением имен. Первоначальное "посмотрите налево, посмотрите направо" незаметно сменилось другим обращением: "Послушайте, послушайте, ведь это интересно!"

А далее, когда определились основные исторические сюжеты и эпизоды, выявились персонажи, характер книги вновь стал меняться.

В 1830 году А.С.Пушкин о совпадении даты, когда им была написана поэма "Граф Нулин" - 13 и 14 декабря 1825 года, - с датой известного исторического события сказал: "Бывают странные сближения". Здесь не место комментировать высказывание поэта, что за близость заметил он между сюжетами литературного произведения и драмой, разыгравшейся в исторической действительности, отметим лишь то, что он обратил внимание на "странное сближение" разнородных и несравнимых явлений, благодаря формальному совпадению во времени дат.

Топографические сближения разных событий, происходивших в разное время, но в одном месте, судеб людей, живших на одной улице, также дают обширный материал для размышлений. В рассказах и сведениях, оказавшихся в этой книге рядом только потому, что Автор руководствовался совершенно формальным признаком - последовательностью расположения домовладений по маршруту экскурсии, вдруг обнаружились удивительные сближения, переклички сюжетов и идей. Автор, задумавшись над этим феноменом, предложил задуматься над этим и Читателю, которому, возможно, откроется еще что-то, чего Автор не заметил. Сближения и догадки - материя сугубо субъективная.

В результате расширения задач, встававших перед Автором в течение работы над книгой, формальная чистота жанра путеводителя оказалась окончательно нарушена. Теперь в книге соседствуют страницы, которые по форме относятся к разным литературным жанрам. Одни с полным правом можно назвать путеводителем, они заключают в себе жесткий минимум сведений, другие представляют собой более подробный исторический рассказ о том или ином событии или биографическую новеллу, бытовую зарисовку или художественно-публицистический очерк в жанре, который в русской литературе второй половины ХVIII - начала XIX века назывался "рассуждение", а ныне известен под названием "эссе". Кроме документальных исторических материалов, Автор включает в свое повествование предания и легенды, столь важные для понимания народного характера и народной психологии и имеющие немалое влияние на исторический процесс. Впрочем, Автор придерживается банального убеждения, что каждая легенда имеет вполне достоверную историческую основу.

Несмотря на разножанровость, по своей главной сути эта книга все же остается Путеводителем: она может быть подспорьем Читателю, который захочет посетить и осмотреть те места, о которых в ней рассказано.

В то же время нельзя не заметить, что Троицкая дорога, или, как ее издавна называют в народе, Святая, на всем своем протяжении - какие бы памятные места мы ни осматривали, о каких бы временах ни вспоминали, - дает повод к размышлениям и раздумьям на одну и ту же тему: о таинственной и странной исторической судьбе России.

Сердечно благодарю за постоянную дружескую помощь в поисках материалов для книги моих дорогих коллег - любителей и знатоков московской старины В.В.Сорокина, Н.М.Пашаеву, Н.М.Молеву, С.К.Романюка, М.Б.Горнунга, И.А.Гузееву, В.Ф.Козлова, О.И.Журина, В.А.Киприна, В.В.Виноградова, И.Н.Сергеева, Я.Н.Щапова, О.А.Дмитриева. Также моя великая благодарность тем москвичам, имена которых я не знаю, но которые при моих хождениях по московским улицам, переулкам и дворам отвечали с доброжелательностью на мои порой казавшиеся им странными вопросы, стараясь припомнить давно всеми забытое.

КАБЫ НЕ ТРОИЦКАЯ ДОРОГА, НЕ БЫЛО БЫ И МОСКВЫ

Первые московские улицы образовались из дорог, подходивших к воротам древней Москвы, когда она была еще, как говорит летописное предание, "мал, древян град". Поэтому самым старым московским улицам уже под тысячу лет.

Внутри стены, окружавшей тот град, стояли церкви, княжеские и боярские хоромы, жила дружина, ставили свои "дома-амбары" самые богатые купцы. А за стеною вокруг города селились ремесленники, крестьяне, торговцы, которых князья специально приглашали в свои владения, отводили им землю для жительства - сажали на отведенные наделы, почему такие ремесленно-торговые поселки за стенами города получили название посадов.

Вдоль той части дороги, которая проходила по посаду, застройка была особенно плотная: бок о бок вставали избы, лавки, кузницы, харчевни, постоялые дворы и другие нужные для проезжающих и приносящие доход местным жителям заведения. Таким образом дорога превращалась в улицу.

Сначала обстраивались ближайшие к городу части дорог. С течением времени и расширением и ростом города (за счет пригородных посадов) длиннее становились и улицы. Подобное превращение происходит и сейчас: на наших глазах недавние загородные шоссе, войдя вместе с районами, по которым они пролегают, в состав Москвы, обретают статус и облик современных городских улиц и проспектов.

В этой книге речь пойдет об улицах, возникших вдоль старинной московской дороги, ведущей на северо-восток и существовавшей еще прежде основания города. Протянувшись по территории современной Москвы на расстояние около 20 километров, эти улицы - Никольская, Большая Лубянка, Сретенка, проспект Мира (1-я Мещанская), Ярославское шоссе, переходя одна в другую и по-разному называясь (чему были свои причины), тем не менее представляют собой единое целое, они - части старинной дороги.

Рассуждая о том, почему столичный град России - белокаменная и златоглавая Москва - возникла именно на том месте, где она стоит, наши старинные любители отечественной истории полагали, что, во-первых, на то было Божье изволение, а во-вторых, что Москва искони была, как сказал в начале XIX века известный собиратель древних русских преданий Зориан Ходаковский, "средоточие и перекресток древних путей".

Историки нового времени - С.М.Соловьев, В.О.Ключевский, И.Е.Забелин и другие, считали главной причиной появления больших городов их местоположение на торговых путях. В частности Москва, полагали они, своим возникновением обязана древнему торговому водному пути с Днепра на Волгу, звеном которого являлась Москва-река. Поскольку на судоходной реке, рассуждали сторонники этой теории, обязательно должна быть остановка-пристань, то купцы и избрали место для нее у Боровицкого холма, где со временем образовался город.

Однако И.Е.Забелин, проанализировав ситуацию, пришел к выводу, что для купцов, плывущих по Москве-реке, гораздо предпочтительнее было бы избрать место для пристани не у Боровицкого холма, а либо при устье реки Сходни, либо при устье Яузы. (Кстати сказать, и в том, и в другом месте обнаружены древние поселения.)

Но Москва возникла на Боровицком холме. Это значит, что, кроме водного пути, здесь сыграли свою роль какие-то другие обстоятельства.

И.Е.Забелин в "Истории города Москвы", говоря в основном о водных торговых путях, на которых находилась Москва, несколько абзацев отвел и сухопутным дорогам, назвав древнейшую из них, существовавшую еще в ХII веке дорогу во Владимиро-Суздальское княжество. Но никаких выводов из своего наблюдения не сделал.

В начале XX века в связи с растущим интересом к истории Москвы, а значит, и с более углубленным ее изучением, теория водного пути перестала удовлетворять ученых. Поэтому в 1921 году в Музее истории Москвы (тогда называвшимся Московским коммунальным музеем) была создана Историко-географическая комиссия под председательством академика Д.Н.Анучина - ученого-энциклопедиста, географа, историка, этнографа, археолога. Перед Комиссией была поставлена задача исследовать вопрос происхождения Москвы и объяснить причину ее возникновения на Боровицком холме.

Комиссия, работавшая в течение двух лет, исследовала огромное количество документального, летописного, археологического и исторического материала и восстановила трассы двух главных сухопутных дорог, проходивших через Москву.

Одна дорога шла с северо-запада на юго-восток - из Великого Новгорода в Рязань. К Москве-реке она подходила там, где сейчас находится Большой Каменный мост, здесь была переправа - брод.

Другая дорога шла с юго-запада на северо-восток - из Киева и Смоленска в Ростов Великий, Суздаль, Переяславль, Ярославль, Владимир-на-Клязьме и другие северо-восточные города. Она переходила Москву-реку возле нынешнего Новодевичьего монастыря (там также был брод) и по лугу внутри петли, которую образовывало здесь течение реки, вновь выходила на ее левый берег в том месте, где сейчас находится Крымский мост. Далее дорога пролегала вдоль берега и подходила к Боровицкому холму и к броду Новгородско-Рязанской дороги. Вот здесь-то, на пересечении этих больших торговых и стратегических сухопутных путей, сохранявших в течение столетий свое значение, в то время как водный путь его терял, и появились все условия для возникновения поселения - и оно появилось на Боровицком холме. К такому выводу пришла Комиссия.

На основании выводов Комиссии А.М.Васнецов написал картину "Москва-городок и окрестности во 2-й половине ХII века". На ней изображена первоначальная Москва и ее окрестности с птичьего полета. Видны речки, ручьи, села, леса и сходящиеся у Боровицкого холма две большие дороги, о которых шла речь.

После пересечения с Новгородско-Рязанской дорогой дорога в Суздальско-Владимирскую Русь и северные земли шла по левому берегу Москвы-реки у подножия Боровицкого холма до нынешнего Китайгородского проезда. Там, повернув и выйдя на нынешнюю Варварскую площадь (тогда эта местность называлась Кулишками), она поднималась вверх по Лубянскому проезду на плоскогорье водораздела Яузы и Неглинной (где сейчас проходит улица Большая Лубянка) и по нему продолжала путь на север.

Этой дорогой ездили великие князья Киевские в свои окраинные владения - Ростов и Суздаль, Переяславль и Киржач. По ней в конце Х начале ХI века проехал на Волгу князь Ярослав Мудрый и основал там город, назвав его своим именем - Ярославль, а в начале ХII века Владимир Мономах, направлявшийся в Суздаль, основал Владимир-на-Клязьме.

По этой же дороге, едучи из Киева к сыну своему Андрею во Владимир, великий князь Киевский Юрий Долгорукий, как рассказывается в старинной "Повести о начале Москвы", наехал "на место, идеже ныне царствующий град Москва..., взыде на гору и обозре очима своима семо и овамо по обе стороны Москвы реки и за Неглинною, возлюби села оные, и повелевает вскоре соделати мал древян град и прозва его Москва град".

Став городом, Москва превратилась в важный пункт на старинной дороге. Теперь купцы останавливались здесь не только для отдыха. Возле города образовался торг, на который съезжались и сходились жители окрестных селений. Еще более увеличилось значение Москвы, когда она в конце XIII века приобрела статус главного города хотя и небольшого, но самостоятельного Московского княжества. Теперь для многих купцов Москва стала конечной целью их пути: одни привозили сюда товары на продажу, другие здесь их покупали, чтобы увезти в свои земли. Поэтому, если прежде о дорогах говорили, что они проходят через Москву, то со временем Москва превратилась в пункт, в котором дороги заканчивались и от которого начинались

Отрезок старой дороги из Киева во Владимир, проходившая по территории Москвы, в то время изменил свой маршрут: теперь дорога шла уже не берегом реки у подножия Боровицкого холма, а входила в Кремль через Боровицкие ворота и здесь заканчивалась. Бывшее же ее продолжение на север стало самостоятельной дорогой: вместо крюка через Варварскую площадь и Лубянский проезд она выходила из Кремля через Никольские ворота и по современным Никольской улице и Большой Лубянке уходила напрямик за город.

Всякая дорога свое название, по старинной русской географической традиции, получала по своему конечному пункту. Дорога, которой посвящена эта книга, имеет несколько названий, возникших в разные времена благодаря определенным обстоятельствам: Владимирская, Троицкая, или Святотроицкая, Переяславская, Ярославское шоссе.

И есть у нее еще народное название - Святая, ни в какие официальные государственные регистры не занесенное, но тем не менее бытующее в живой речи вот уже 600 лет.

Так как начало дороги обычно считается от границы города, для москвичей XII века эта дорога начиналась сразу за воротами Кремля, в ХIV веке - за границей посада, с нынешней Лубянcкой площади; после постройки стен Белого города - в ХVI веке - от Сретенских ворот; с ХVII века, когда был возведен Земляной город-вал, - от нынешней Сухаревской площади; а во второй половине ХVIII, в ХIХ и начале ХХ века - за Троицкой, или, как еще ее чаще называли, Крестовской заставой, возведенного в 1740-е годы Камер-Коллежского вала (ныне - Рижская площадь). В 1778 году знаменитый путешественник, автор фундаментального труда "Описание Сибири" академик Г.Ф.Миллер, выйдя на пенсию и поселившись в Москве, совершил путешествие в Сергиев монастырь, Александровскую слободу и Переяславль-Залесский. Описание путешествия сделано им в академической традиции: сухо и пунктуально. Он точно указал точку тогдашнего начала Троицкой дороги: "Почти час времени прошло, как я от моего дома (около Яузских ворот. В.М.) до конца города ехал, где при заставе начинается большая дорога, ведущая к Святотроицкому монастырю. От сего также места начинаются и версты, означенные новыми столбами".

В наше время граница Москвы отступила далеко за Камер-Коллежский вал и проходит по Московской кольцевой автомобильной дороге. Поэтому та часть Ярославского шоссе, которая проходит в пределах Москвы, даже сохранив название Ярославское шоссе, юридически и фактически является городской улицей.

С точки зрения здравого смысла, отсчет начала дороги от границы города продиктован весьма основательными соображениями: превращение улицы в дорогу - граница не только формальная, административная, но в еще большей степени психологическая. Каждый автомобилист знает то эмоциональное состояние, которое возникает при выезде с улицы на загородную дорогу.

Следуя этой логике, сейчас было бы справедливо отнести начало Троицкой дороги (так мы ее будем преимущественно называть, поскольку в книге идет речь о дороге между Москвой и Троице-Сергиевой лаврой) за Московскую кольцевую, но этому противится историческая народная память, в которой Троицкая дорога занимает особое, единственное в своем роде среди прочих российских дорог место.

Все старинные русские географические справочники ХVI-ХVII веков, в которых содержатся сведения о дорогах России, так называемые "Поверстные книги", начинаются с описания Троицкой дороги, полагая ее первой и главной дорогой государства. Любопытно, что и сейчас московские общие справочники-расписания движения пригородных поездов традиционно открываются Ярославской линией Северной железной дороги.

Троицкая дорога связывала Москву с севером и Сибирью. По ней до постройки железной дороги, то есть до второй половины XIX века, из Сибири везли меха, золото, серебро, медь, с верховьев Камы - соль, из Архангельска тянулись рыбные обозы (с одним из них, как известно, добирался в Москву М.В.Ломоносов), ближайшие губернии также поставляли Москве каждая свою продукцию: из Вологодской и Костромской губерний возами возили сушеные грибы, которые в Великий пост составляли основу питания москвичей, из Ярославля - льняные изделия, из Переяславля-Залесского - знаменитую переяславскую сельдь, Ростов Великий славился своими огородниками и поставлял овощи.

Но особенно торной и многолюдной стала эта дорога в конце ХIV, в ХV веке после основания самым почитаемым русским святителем Сергием Радонежским Троицкого монастыря, в который устремились богомольцы со всей России. Благодаря им за дорогой укрепились названия Троицкая и Святая.

В ХVI веке за Троицкими воротами Земляного города у дороги были поселены своей слободой ямщики. Они были обязаны обслуживать "ямской гоньбой" дорогу от Москвы до Переяславля, а так как было принято называть дорогу по конечной станции, то у нее появилось еще одно название Переяславская. Слобода также называлась Переяславской (память о ней осталась в названиях Переяславских улиц и переулка).

В середине XIX века дорогу от Москвы до Ярославля благоустроили: провели шоссе, сделали насыпи, прокопали канавы для стока воды, проезжую часть засыпали щебнем. С тех пор ее официальное название - Ярославское шоссе.

С открытием в 1862 году Северной железной дороги движение по шоссе резко сократилось. Полвека спустя в связи с ростом автомобильного транспорта оно снова становится одной из самых оживленных магистралей, хотя прежнего грузового значения, конечно, не вернуло и вряд ли когда-нибудь вернет.

Но зато в последние десятилетия, особенно в восьмидесятые-девяностые годы, Ярославское шоссе - Троицкая дорога - обретает свое прежнее значение как путь в Троице-Сергиеву лавру. Правда, бредущих по ней богомольцев сейчас не увидишь, но уже вошло в обычай съездить на машине (у кого есть такая возможность) к святыням Сергиева Посада.

Древние дороги, сколько бы веков и бурь ни пронеслось над ними, в чем-нибудь да сохраняют память о былом: то привлечет внимание придорожный храм, то развалины старинной постройки, то название речки или селения, порой непонятное, чужеязычное, дошедшее до нас из тьмы веков, когда здесь обитали иные племена и народы. С каждой московской дорогой связано немало исторических воспоминаний и современных историй, а с Троицкой - особенно много...

Вопрос, откуда, с какого места вести официальный, государственный отсчет расстояний от Москвы, возник в ХV веке с введением ямской гоньбы и поверстной оплаты за проезд.

На практике отсчет велся обычно с места отправления государственного транспорта - ямских троек, дилижансов - от главной ямской станции и конторы дилижансов. Но постепенно возникла идея установить некую общую точку в Москве, от которой отсчитывались бы расстояния от столицы до любого пункта России.

В петровские времена такой точкой стал Московский почтамт, помещавшийся на Мясницкой улице. В XIX веке какое-то время ею считали здание Губернского правления в Воскресенском проезде на Красной площади. В народе было распространено мнение, что расчет расстояний ведется от колокольни Ивана Великого - как самой высокой постройки города, которую видать со всех сторон издалека.

В советское время до 1959 года этой точкой считали здание Центрального телеграфа на Тверской улице. А в 1959 году Министерство автомобильного транспорта приняло решение: "На автомобильных дорогах общегосударственного значения, выходящих из Москвы, исчисление километража производится от Мавзолея В.И.Ленина и И.В.Сталина на Красной площади".

В декабре 1982 года Исполком Моссовета принял решение установить на Красной площади символический знак отсчета протяженности автомобильных дорог, ибо, как сказал В.В.Маяковский: "Начинается земля, как известно, от Кремля". Установить его предполагалось у здания ГУМа "в створе с Мавзолеем В.И.Ленина".

Работу над знаком поручили архитектору И.Н.Воскресенскому и скульптору А.И.Рукавишникову. Об ответственности и трудности создания знака газетный корреспондент, дававший информацию об их работе, сказал весьма энергично: "Ведь не столб верстовой на окраине поставить..." Задача усложнялась еще и тем, что знак предназначался для Красной площади - он не должен был нарушать ее исторический ансамбль и в то же время быть у всех на виду.

Авторы разрешили проблему остроумно и логически обоснованно - они сделали знак в виде плоскостной композиции, отлитой в бронзе и вмонтированной заподлицо в брусчатку площади.

Изобразительная основа знака - квадрат, разделенный на четыре сектора, в секторах - рельефные изображения характерных представителей фауны и флоры четырех географических сторон света: в северном секторе - полярная сова, олень, морской котик и ягода морошка; в южном - горный козел, гриф, дельфин и мандарины; в западном - тетерев, зубр, угорь и дуб; в восточном уссурийский тигр, птица-топорок, среднеазиатская кобра и сибирский кедр. Рядом со знаком, на тротуаре, таким же образом размещалась бронзовая доска с надписью: "Начало отсчета километража важнейших автомобильных дорог общегосударственного значения на территории СССР".

В 1986 году знак был готов, и в газетах появились сообщения о скорой его установке. "Московская правда" напечатала фотографию Красной площади с нарисованной стрелкой, указывающей место, где он будет находиться. Но тогда знак почему-то не был установлен.

Решение Моссовета было выполнено только в августе 1996 года. Однако знак был частично переделан, и поместили его в другом месте - при въезде на Красную площадь с Манежной, перед восстановленными в 1994-1995 годах Воскресенскими воротами древней стены Китай-города и часовней с одной из самых почитаемых в Москве чудотворных икон - Иверской иконой Божией Матери.

Кроме того, была изменена и надпись, поскольку изменилось название государства: в ней говорилось уже не о дорогах СССР, а о дорогах Российской Федерации.

Мне не попадалось публикаций в прессе о мотивах, которыми руководствовалась Московская мэрия, устанавливая знак именно здесь. Что же касается исторической Троицкой дороги, дороги на богомолье, то она действительно уже третий век начинается отсюда. Начинается как дорога, которую предстоит пройти или проехать, а еще, что гораздо важнее и существеннее, начинается как духовный путь к преподобному Сергию.

Все богомольцы, направляющиеся в Троице-Сергиеву лавру: и москвичи, в каком бы конце Москвы они ни жили, и жители иных мест и губерний, чей путь проходил через Москву, почитали своим долгом перед дорогой помолиться в Иверской часовне. Известный русский писатель начала XX века Иван Сергеевич Шмелев в 1935 году, находясь в эмиграции, написал повесть-воспоминание "Богомолье" о том, как в детстве, в 1880-е годы, он ходил к Троице. Память его высвечивала многие мельчайшие подробности того богомолья. Шмелевы жили в Замоскворечье. Одним летним утром богомольцы - старик приказчик дедушка Горкин, бабушка Домна Тимофеевна с внучкой, бараночник Федя, кучер Антип и восьмилетний Ваня - выехали из дому.

Переехали Каменный мост, через Боровицкие ворота проехали по Кремлю к Никольским. Дедушка Горкин по пути указывал Ване, на что надо обратить внимание.

"А это Никольские ворота, - указывает Горкин. - Крестись: Никола дорожным помочь. Ворочь, Антипушка, к Царице Небесной... нипочем мимо не проходят.

Иверская открыта, мерцают свечи. На скользкой железной паперти, ясной от скольких ног, - тихие богомольцы, в кучках, с котомками, с громкими жестяными чайниками и мешками, с палочками и клюшками, с ломтями хлеба. Молятся, и жуют, и дремлют. На синем, со звездами золотыми, куполке железный, с мечом, Архангел держит высокий крест.

В часовне еще просторно и холодок, пахнет горячим воском. Мы ставим свечки, падаем на колени перед Владычицей, целуем ризу. Темный знакомый Лик скорбно над нами смотрит - всю душу видит. Горкин так и сказал: "Молись, а она уж всю душу видит"..."

От Иверской начнем наш путь по Троицкой дороге и мы.

ВОСКРЕСЕНСКИЕ ВОРОТА

ИВЕРСКАЯ ЧАСОВНЯ

Воскресенские ворота с прислонившейся к ним Иверской часовней перегораживают проход на Красную площадь и выход к Никольской улице первой улице Троицкой дороги. Но не стоит спешить поскорее их пройти: Воскресенские ворота - неотъемлемая часть Святой дороги, ее начало и запев.

Сейчас Воскресенские ворота воспринимаются как самостоятельное архитектурное сооружение декоративного характера, но они отнюдь не декоративная арка, а самая настоящая крепостная башня.

К началу ХV века московский посад на восток от Кремля разросся и фактически стал частью города, среди его жителей появились знатные люди, богатые купцы, и тогда возникла необходимость и эту часть города защитить крепостной стеной.

Весною 1534 года, повествует летопись, "великий князь (князем тогда был малолетний Иван IV, правила именем сына его мать Елена Глинская. В.М.) велел город Китай делати и торги все ввести в город".

Укрепления Китай-города состояли из рва, земляного вала и деревянной стены на валу, и, как написано в летописи, их построили "хитрецы (инженеры. - В.М.) велми мудро". Стена Китай-города шла от угловой Арсенальной башни Кремля вдоль реки Неглинной, вокруг посада, через Лубянскую площадь, далее поворачивала к Москве-реке и вдоль реки возвращалась к другой башне Кремля - к Свибловой.

Название второй линии оборонительных укреплений - Китай-город - было дано по главному строительному элементу вала - плетню из связок "тонкого леса". Такая связка по-древнерусски называлась кита. Земля насыпалась между двумя рядами плетня и утрамбовывалась. (До сих пор в некоторых русских областях "китой" называют скрученный из пучка соломы жгут для обвязывания снопов.)

Но уже в следующем 1535 году вдоль рва вместо деревянной стены "на большее утверждение граду", как сообщает летописец, начали возводить стену из красного обожженного кирпича. Руководил строительством итальянский инженер-архитектор Петрок Малый.

Кирпичная стена Китай-города представляла собой мощное фортификационное сооружение протяженностью в 2,6 километра с 14 башнями, из которых 6 имели проездные ворота, остальные башни были глухие. Средняя высота стен была 6-7 метров, толщина - около 6 метров. Польский офицер С.Маскевич, участвовавший в походе в Россию в начале ХVII века, рассказывая о "крепости" Китай-города, отмечает "бесчисленное множество осадных и других орудий огнестрельных на башнях, на стенах, при воротах и на земле". Курляндца Якова Рейтенфельса, побывавшего в Москве во второй половине ХVII века, поразила высота стен. "Высочайшие красного цвета стены, - сообщает он в своем "Описании Московии", - опоясывают Китай-город".

Некоторые элементы военного назначения Воскресенские ворота сохраняли еще в конце XIX века. "Как часть городского укрепления они самою постройкой обнаруживали свое первоначальное назначение, несмотря на позднейшие переделки, - пишет И.К.Кондратьев в книге "Седая старина Москвы" (1893 г.). - Ворота эти сделаны из крепостного тяжеловесного кирпича с железными связями и закрепами. В толстых стенах у обоих проездов еще остались железные пробои от двойных ворот, а в арках - прорехи для опускных решеток, коими запирались эти проезды. Под зубцами воротных стен еще уцелели осадные стоки, через которые осажденные лили на неприятелей кипяток и растопленную смолу, серу и свинец. В двухъярусных палатах и в двух над ними осьмигранных башнях помещались прежде огнестрельные орудия, или так называемый огненный бой, и стояли пушкари и стрельцы в случае нападения врага и осады. Амбразуры, или пушечные и мушкетные бои, обращены потом в окна".

Сейчас около ворот лежит горка старинных пушечных ядер, найденных при земляных работах возле Воскресенских ворот.

Китайгородская крепостная башня, которая сейчас называется Воскресенскими воротами, стояла на берегу реки Неглинной (сейчас заключенной в трубу), и поэтому ее первоначальное название было Неглиненские, или Неглинные, ворота. В 1556 году английский король Филипп прислал Ивану Грозному в подарок льва, львицу и львенка, которых в клетке поместили для всеобщего обозрения во рву возле Неглинной башни, и некоторое время ворота называли Львиными. Также их называли Курятными, во многих работах это название объясняется тем, что поблизости, за Неглинной, находился торговый ряд, где торговали курами. Курятной, или Куретной, называлась также соседняя проезжая башня Кремля (ныне Троицкая), что иные объясняли близостью к царскому "Куриному двору", иные - к царскому "Каретному двору", но археологи не обнаружили существования в Кремле около башни ни того, ни другого двора. Происхождение этого названия иное: и та и другая башни были поставлены на курье, так в ХV веке называлась местность, расположенная на старом русле реки, залив, заводь, заболоченный рукав.

Через Неглинные - Львиные - Курятные - Воскресенские ворота шла старинная Тверская дорога. Через Неглинку к ним был построен широкий и красивый каменный мост. (Его фрагменты можно видеть в подземном Археологическом музее, находящемся на Манежной площади против Воскресенских ворот.)

В ХVII веке Воскресенские ворота служили парадным въездом на Красную площадь. В отличие от других ворот они имели не одну, а две проездные арки, были украшены каменной резьбой и покрыты золоченой медью. Все прибывавшие в Москву иностранные посольства, с какой бы стороны они ни въезжали в город, обязательно препровождались специальными приставами на Тверскую улицу и затем следовали по Воскресенскому мосту через Неглинку и въезжали в Воскресенские ворота.

Этот маршрут по главной улице города, через Воскресенские ворота, за которыми внезапно открывалась панорама Красной площади и Кремля с их соборами и золотыми куполами, неизменно производила большое впечатление на иностранцев. Проезд через Воскресенские ворота был частью обязательного дипломатического церемониала. Показав панораму Красной площади и Кремля, посольства препровождали в Посольский двор на Ильинке.

Кроме того, Воскресенские ворота в церемониале приема посольств играли еще одну специфическую роль: в них над проездами были устроены "светлицы", соединенные переходом с кремлевским царским дворцом, в окна этих светлиц царь наблюдал проезд посольства. Иностранцы знали про этот обычай (что явствует из их мемуаров) и соответственно подготавливались к парадному проезду, демонстрируя при нем многочисленность свиты, богатство одеяний, количество и роскошь даров, то есть то, что показывало величие страны, которую посольство представляет. В свою очередь, царь и вельможи Посольского приказа составляли предварительное представление о посольстве.

В 1680 году царь Федор Алексеевич, старший брат Петра I, отличавшийся любовью к благолепию, повелел Неглиненские ворота отремонтировать, перестроить и украсить. Были расширены "светлицы" над проездами и возведены над ними две шатровые башенки. Над проездами, как это было принято на всех московских крепостных башнях, установили новые, писанные "добрым письмом" иконы: Воскресения Христова, преподобного Сергия, великомученика Георгия, святого Феодора Стратилата и московских святителей Петра и Алексея. Тогда же царь Федор Алексеевич издал указ о названии ворот по установленной на них иконе: "По Китаю городу проезжие двое ворота, которые делают вновь, что наперед того писаны прозванием Неглиненские, писать впредь Воскресенскими вороты, а Неглиненскими не писать".

Новое название привилось не сразу. Еще в середине ХVIII века их продолжали называть и Неглиненскими, и Курятными, только в начале XIX века, когда Неглинная была заключена в трубу, название Воскресенские ворота укрепилось окончательно.

В конце ХVII - первой половине ХVIII века по правой и левой сторонам Воскресенских ворот Китайгородская стена была разобрана, и на ее месте вплотную к воротам были построены административные здания, и таким образом визуально ворота перестали восприниматься как часть городской оборонительной стены.

В первой половине ХVIII века в "светлицах" Воскресенских ворот помещалась пробирная лаборатория Монетного двора. А когда в 1755 году в Москве в здании бывшего Земского приказа, находившегося на месте Исторического музея, был открыт Московский университет, в Воскресенских воротах разместилась университетская типография и при ней открыта книжная лавка.

В мемуарах известного ученого-просветителя А.Т.Болотова имеется описание этой книжной лавки. Осенью 1762 года он, будучи тогда офицером, возвращался после окончания Семилетней войны в свое имение через Москву и собирался приобрести в столице некоторое количество нужных ему книг для библиотеки. Надо сказать, что он был опытным библиофилом и вез с собою подводу книг, купленных за границей.

"Но сколь же удовольствие мое было велико, когда при распроведывании о том, нет ли в Москве книжной и такой лавки, где б продавались не одни русские, но вкупе и иностранные книги, услышал я, что есть точно такая подле Воскресенских ворот, - рассказывает в своих мемуарах Болотов. - С превеликою поспешностью побежал я в оную. Но сколь радость и удовольствие мое увеличилось еще больше, когда нашел я ту лавку, подобную почти во всем такой, какую видел я в Пруссии и Кенигсберге, и в которой продавалось великое множество всякого рода немецких и французских книг в переплете и без переплета. Я спросил каталог, и как мне его подали, то спешил отыскивать в нем и потом пересматривать все экономические; и как по счастию случилось со мною тогда довольное число оставшихся денег, то накупил я несколько десятков оных, и как вообще экономических, так в особливости и садовых, и повез их с собою, как бы новое какое сокровище, в деревню".

В 1779 году типографию в Воскресенских воротах арендовал Н.И.Новиков, начиная свою книгоиздательскую деятельность в Москве.

С царствования Петра I, когда вошли в обычай торжественные шествия по улицам по случаю важных государственных событий - военных побед, коронаций и других, - на улицах Москвы по пути шествия воздвигались временные триумфальные арки. Воскресенские ворота в эти дни украшались теми же элементами, что и триумфальные арки: аллегорическими фигурами, эмблемами, живописными панно и соответствующими надписями. Известна гравюра М.И.Махаева, изображающая Воскресенские ворота, оформленные в виде триумфальных к коронации Екатерины II.

В XIX веке в Воскресенских воротах хранился архив Губернского правления. Накануне революции царь Николай II подписал указ о передаче Воскресенских ворот Историческому музею, но ввиду революционных событий передача тогда не состоялась.

Но самым значительным эпизодом в истории Воскресенских ворот стало сначала установление на них в середине XVII века чудотворной иконы Иверской Божией Матери, а затем постройка у ворот часовни для нее. Отчего в народе ворота называют также Иверскими.

Предание рассказывает, что эта икона Божией Матери в IX веке принадлежала некоей благочестивой вдове, жившей в окрестностях старинного византийского города Никеи, и была ею очень чтима. В это время Византией правил император Феофил-иконоборец. Исполняя приказ императора, его воины повсюду разыскивали и уничтожали иконы. Один из них явился к сей вдове, увидел икону, ударил мечом по лику Богоматери - и из нанесенной им раны по ее щеке потекла кровь. Воин испугался, пал перед образом на колени с покаянной молитвой и отрекся от иконоборческой ереси. Он сказал вдове, что к ней еще не раз придут с обыском императорские сыщики, и посоветовал спрятать образ, чтобы его не смогли найти. Вдова так и поступила.

Но слух о чудесном образе Богоматери и о том, что вдова где-то скрывает его, дошел до императорских сыщиков, они стали требовать, чтобы она отдала икону, и, если не отдаст, грозили жестокими карами.

Тогда вдова, чтобы спасти образ от поругания, с молитвой пустила икону в море. И тут она увидела, что икона не легла на воду, но стоймя уплыла от берега.

Сын вдовы, которому также грозили гонениями, ушел из Никеи и в одном из монастырей на Афоне постригся в монахи. Он рассказывал братии о чудесах, явленных находившейся в их доме иконой Божией Матери, и этот рассказ передавался на Афоне от поколения к поколению.

Два века спустя одному из монахов афонской Иверской обители - святому старцу Гавриилу - во сне было откровение: Богоматерь сказала, что она желает дать обители свою икону, и пусть старец приблизится к ней по воде и примет ее в свои руки.

На следующий день монахи увидели среди моря на огненном столпе икону Божией Матери. Святой старец Гавриил, пройдя по воде, как посуху, взял образ, принес в обитель и поставил в храме в алтаре. Но наутро монахи обнаружили чудесно обретенную икону не в алтаре, а на стене над вратами обители. Тогда над вратами воздвигли храм, и там икона Богоматери пребывает поныне. По обители она называется Иверской, по месту пребывания над вратами - Вратарницей. В летописях Иверской обители записаны сведения о многих чудесах и исцелениях, последовавших от иконы Святой Вратарницы; много раз Иверский монастырь подвергался нападениям врагов, но чудесное заступничество Богоматери сохранило его.

В Москве издавна знали об афонских православных обителях, их святынях и главной из них - Иверской иконе Божией Матери. На Афоне бывали русские паломники, в Москву приезжали афонские монахи собирать пожертвования на монастыри. В 1640-е годы - в царствование Алексея Михайловича - в Москве гостил игумен Иверского монастыря Пахомий. Архимандрит московского Новоспасского монастыря Никон, будущий патриарх, от имени царя и от своего имени обратился к нему с просьбой снять с чудотворной Иверской иконы Божией Матери список (копию) и в следующий приезд игумена в Москву привезти его.

Пахомий заверил Никона, что просьба московских благодетелей будет исполнена.

Сохранился рассказ Пахомия о том, как писался образ Иверской Богоматери для Москвы. Писал его монах-иконописец Иамвлих Романов. Вот рассказ Пахомия:

"Собравши всю братию, архимандрит совершил всенощное бдение и молебен с водосвятием, в освященную воду вложил святые мощи, потом этою святою водою обливали чудотворную Иверскую икону и, собрав воду в чашу, обливали ею новую кипарисную доску, назначенную для написания новой иконы; затем опять собрали воду в блюдо, а потом служили Божественную и Святую литургию, а после литургии дали ту святую воду и святые мощи иконописцу, чтобы он, смешав святую воду и святые мощи с красками, написал святую икону. Иконописец только в субботу и воскресенье вкушал пищу, а братия два раза в неделю совершали всенощные и литургии. Акафист Божией Матери читался иноками во все время написания иконы, доколе она не была совершенно окончена. И та новописаная икона не разнится ничем от первой иконы, ни длиною, ни шириною, ни ликом, одним словом, - новая, аки старая".

13 октября 1648 года этот список иконы в сопровождении иноков Иверского монастыря прибыл в Москву. У Воскресенских ворот образ встречали царь Алексей Михайлович и царская семья, патриарх Иосиф, духовенство, вельможи и народ.

По прибытии икона Иверской Божией Матери сначала была поставлена в московское подворье Иверского монастыря в Никольском греческом монастыре на Никольской, затем перенесена в Успенский собор, потом водворена на постоянное свое место в домовую церковь царицы Марии Ильиничны. По смерти царицы икона перешла к ее дочери Софье. Софья взяла ее с собой в Новодевичий монастырь, куда она была заключена Петром I за попытку захватить власть. После смерти Софьи икона осталась в Новодевичьем монастыре и находилась в Смоленском соборе. Последнее документальное известие о ней относится к 1913 году: Иверская икона Божией Матери в дни празднования 300-летия дома Романовых была выставлена в палатах Алексея Михайловича и по окончании празднеств возвращена в Смоленский собор. В настоящее время ее местонахождение неизвестно.

С принесенного с Афона в 1648 году списка Иверской иконы Божией Матери по повелению Алексея Михайловича тогда же была сделана русскими иконописцами точная копия и установлена у Воскресенских ворот Китай-города, подобно тому, как подлинный образ избрал себе место при вратах Иверской обители. Именно эта икона, по преданию, стала заветной святыней России.

В 1669 году для Иверской иконы Божией Матери у Воскресенских ворот с внешней стороны между проездами была сооружена деревянная часовня. Часовню приписали к Николо-Перервинскому монастырю, и несколько монахов, обслуживавших ее, постоянно жили в келье, пристроенной тут же к Китайгородской стене.

В начале ХVIII века деревянную часовню заменили каменной. В 1723 году в связи с указом Петра I о закрытии часовен Иверская также была закрыта, ее открыли вновь после смерти царя. В 1782 году часовню заменили новой, построенной по проекту М.Ф.Казакова. В 1801 году она была украшена медными вызолоченными пилястрами и гирляндами, на ее крыше был установлен медный ангел с крестом.

Чудотворный образ Иверской Божией Матери и Иверская часовня в московской духовной жизни занимали большое и особое место.

В церковном календаре "Москва православная" (издания 1994 года) рассказывается о почитании ее в дореволюционной Москве.

"Иверская, - читаем мы в нем, - пожалуй, была самым почитаемым и доступным образом в Первопрестольной. Она составляла предмет благоговейного почитания не только Москвы, но и всей России. Чудотворный образ почитали и старообрядцы, и христиане неправославных исповеданий. С раннего утра и до глубокого вечера двери часовни были открыты для паломников, здесь всегда толпился народ.

В самые ответственные для Российского государства времена, в дни войн и народных бедствий, перед Иверской совершались всенародные молебны, собиравшие десятки тысяч москвичей. Молебны в этом святом месте являлись обязательной частью церемониала посещения Москвы русскими царями. Каждый раз, вступая в город или покидая его, они прикладывались в Иверской часовне к Животворящему кресту и преклоняли колени пред чудотворною иконою".

В Москве существовал обычай "приглашать" чудотворную икону Иверской Божией Матери из часовни в дома горожан в чрезвычайных случаях "для молитвословия или во исполнение обета, или по причине болезни, или для испрошения какой-нибудь милости, или в благодарность Матери Божией за Ее благодеяния". "Приглашения" были довольно часты, и описания их имеются во многих мемуарах. Когда чудотворная икона уезжала по "приглашению", часовня не оставалась пустой: на ее место ставили копию, как ее называли, "заместительницу". В часовне имелись три копии иконы.

Известный профессор-филолог Б.В.Варнеке, публиковавший под псевдонимом В.Чубаров этнографические очерки, в одном из них, напечатанном в 1915 году, описывает картину, которую можно было наблюдать возле Иверской часовни по ночам, когда чудотворная икона уезжала из нее "по приглашению".

"В Москве, - рассказывает Б.В.Варнеке, - кроме бульваров, ночью царило оживление лишь около Иверской часовни на Красной площади... Привозили обратно икону в часовню часа в два ночи, и множество москвичей ждали ее возвращения, чтобы помочь монахам вынести икону из кареты. В ожидании этой минуты толпы собирались возле часовни часов с одиннадцати. Богомольцы сидели на ступеньках, на тумбочках мостовой. Здесь были старушки в затрапезных кофтах, чиновники в старомодных выцветших шинелях, девицы в скромных платочках, толстые купцы в длиннополых чуйках. В ожидании иконы велись разговоры. Каждый рассказывал про ту беду, которая привела его к Всепетой. Старушки жаловались чаще на запой мужа, непослушание сыновей или являлись, чтобы Владычица помогла найти пропавшую курицу. Девиц чаще всего приводила измена коварного жениха, который предпочел большое приданое верному и преданному сердцу. Чиновников волновали несправедливости начальства, а купцов - заминки в торговых делах. Вся эта пестрая толпа собиралась со всех концов Москвы, ожидая милостивого чуда и скорой помощи. Но были в толпе и такие, которые шли просто от безделья, чтобы посидеть в бессонную ночь на людях и послушать разных разностей в этом своеобразном клубе.

Как только из-за стен Александровского сада заслышится стук копыт и окрики мальчишки-форейтора, толпа преображалась. Все разговоры смолкали, кто дремал у стен Исторического музея, того сейчас же будили, и гораздо раньше, чем карета подъезжала к часовне, большинство опускались на колени и истово крестились. Со всех концов толпы начинали звучать слова молитв, у многих на глазах блистали слезы. Видно, каждую ночь много горя и забот сносила сюда Москва. Едва успеет из кареты выбраться толстый иеромонах в потертой ризе, сотни рук тянутся к карете, и каждому хочется хоть одним пальцем помочь выносить всеми чтимую икону. Кто не может достать до иконы, те стараются прикоснуться хоть до ризы монахов, которые на все стороны усердно кропят святой водой..."

Не только простой народ веровал в помощь чудотворной иконы, но и передовые просвещенные студентки Высших женских курсов, как вспоминает одна из них, "бегали к Иверской ставить свечи иконе перед экзаменами".

До революции было популярно стихотворение поэта пушкинской поры Е.Л.Милькеева "Молитва Иверской":

Источник отрады священной и чистой,

О жаркие слезы! Без звука, без слов,

Я лил их пред образом Девы Пречистой,

Пред образом древним, что столько веков

Чудесно стоит у заветной твердыни,

И в светлых лампадах не гаснет елей,

И с верой, с молитвами, дивной святыни

Устами касаются роды людей.

И в радости сердца, в мечте непонятной,

Я долго пред образом древним стоял,

И рдел милосердием Лик Благодатной,

И трепетным людям покров обещал.

И внутренним голосом нес я моленья:

О дай, Непорочная, жизни святой,

Дай чистых желаний, дай слез и терпенья,

И дум исступленных мятеж успокой!

К Иверской приходили в полной уверенности, что она не останется глуха ни к какой просьбе, как бы велика или мала она ни была. До революции в часовне находилась рукописная книга, в которую желающие вписывали рассказы об исполнившихся по их молитвам Иверской просьбах, когда книга заполнялась, ее заменяли новой, но, замечает современник, "сколько их (то есть исполненных просьб. - В.М.) осталось сокровенными!".

Самые достоверные свидетельства времени - детали и черточки, которые содержатся на страницах художественных произведений. Строки из рассказа И.А.Бунина "Чистый понедельник" говорят, по сути дела, о том же, о чем написано в "Москве православной", но они дают возможность не только увидеть часовню, молящихся, но и почувствовать атмосферу этого заветного московского уголка.

Герой бунинского рассказа только что услышал от любимой женщины, что она оставляет его. Богатый, молодой, удачливый, кутила, прожигатель жизни, нерелигиозный человек, он выходит от нее на улицу утренней, светлеющей бледным светом Москвы, и его влечет туда, куда в его состоянии пошло бы большинство москвичей.

"Шел пешком по молодому липкому снегу - метели уже не было, все было спокойно и уже далеко видно вдоль улиц, пахло и снегом, и из пекарен. Дошел до Иверской, внутренность которой горячо пылала и сияла целыми кострами свечей, стал в толпе старух и нищих на растоптанный снег на колени, снял шапку... Кто-то потрогал меня за плечо - я посмотрел: какая-то несчастнейшая старушонка глядела на меня, морщась от жалостных слез:

- Ох, не убивайся, не убивайся так! Грех, грех!"

Символом и поэзией народного православия Иверская была и для русской интеллигенции начала XX века.

Москва! Какой огромный

Странноприимный дом!

Всяк на Руси - бездомный.

Мы все к тебе придем...

А вон за тою дверцей,

Куда народ валит,

Там Иверское сердце,

Червонное, горит.

И льется аллилуйя

На смуглые поля.

- Я в грудь тебя целую,

Московская земля!

Эти строки были написаны Мариной Цветаевой в 1916 году.

Религиозные и духовные переживания русской интеллигенции начала XX века сопровождались эстетическими и художественными впечатлениями и получали воплощение в художественных произведениях. К числу таких произведений относится картина "У Иверской" (1916 г.) замечательного живописца Аристарха Лентулова, художника футуристического толка, которая стала одним из лучших произведений его творчества. Несмотря на формалистические элементы, разложение формы, смещение планов, характерные для бубновалетца Лентулова, его картина создает яркий и прекрасный образ московской святыни и передает зрителю ту душевную радость, которую она излучает.

В феврале-ноябре 1917 года Иверская часовня оказалась в самой гуще революционных событий. Воскресенские ворота вплотную примыкали к стене здания Московской городской думы, которая после Февральской революции стала центром организации новой революционной власти, в Москве шел беспрерывный митинг. "27 февраля... Воскресенская площадь бурлила толпами народа, рассказывает в своих воспоминаниях А.Ф.Родин, который все это время находился в Думе и был очевидцем происходящего день за днем. - 28 февраля улицы были неузнаваемы. Они были запружены толпами, которые шли к центру с пеньем "Марсельезы", с оркестрами, с плакатами: "Долой самодержавие!", "Да здравствует 8-часовой рабочий день!", "Долой войну!"... Здание Городской Думы окружено тысячами демонстрантов. Появляются первые группы солдат, покинувших казармы. Обезоруживаются полиция и жандармы, 2 марта на Воскресенской площади - с развернутыми знаменами, под звуки военной музыки дефилируют все полки московского гарнизона".

14 марта на очередном заседании Московской Думы ее член Н.А.Шанин предложил переименовать Воскресенскую площадь в площадь Революции, другой думец - присяжный поверенный В.А.Погребцов, поддержав идею переименования, предложил свой вариант нового названия площади - площадь Свободы. Предложение было Думой одобрено и передано для рассмотрения в одну из комиссий.

Митинги и демонстрации на Воскресенской площади продолжались все лето.

2 ноября 1917 года, в заключительный день наступления красных на Кремль, пулемет белых, установленный на Воскресенских воротах, пытался остановить отряд красных латышей, но был подавлен.

Иверская часовня в революционные дни не закрывалась.

Описывая последствия октябрьских боев в Москве и перечисляя пострадавшие здания, газета "Московский листок" писала в те дни об Иверской часовне: "Иверская часовня пострадала мало. Замечательно, что, как и в 1905 году, пули попали в икону Казанской Божьей Матери. Но, как и тогда, пули прострелили лишь стекло рамы, не причинив никакого вреда самой иконе. Две пули попали также в небольшую икону, находящуюся с правой стороны иконы Казанской Божьей Матери. Внутренность Иверской часовни нисколько не пострадала".

Одиннадцатого марта 1918 года коммунистическое правительство во главе с В.И.Лениным переехало в Москву, которая была объявлена столицей Республики.

Заняв Кремль под жилье, коммунистическое руководство первым делом запретило свободный доступ в него. Были наглухо закрыты все кремлевские ворота, кроме единственных - Троицких, у которых заняли караул латышские стрелки. На кремлевских стенах между зубцами замаячили фигуры с винтовками.

Прежде Кремль с его общенародными святынями никогда не запирался, в него можно было войти в любое время суток. Лишь дважды за всю свою историю он был недоступен для народа: в Смуту ХVII века, когда в Кремле засел Лжедимитрий, и в 1812 году при французах.

Поэтому Иверская часовня, в центре города, под стенами темного запертого Кремля, с ее всегда открытыми дверьми, с горящими свечами, с ее богомольцами - ручейком, то разливающимся до небольшой толпы, то истончающимся до двух-трех человек, но бесконечным и неиссякаемым, воспринималась одними как упрек и вызов, другими - как ободрение и надежда.

Москвичам всегда было свойственно в своих святынях и достопримечательностях видеть тайный смысл, пророчества, намеки, откровения, для них, говоря словами М.Ю.Лермонтова, "Москва - не безмолвная громада камней холодных, составленных в симметрическом порядке... нет! у нее есть своя душа, своя жизнь... и свой язык".

На Воскресенских воротах как их обереги еще при постройке были установлены иконы святых покровителей Москвы: Георгия Победоносца, Сергия Радонежского, московских святителей митрополитов Петра и Алексея. Эти образа стояли по правую и левую стороны Святой Вратарницы, словно Ее рать.

В 1918 году для Марины Цветаевой знаком свыше предстал один из них икона святого Георгия Победоносца. Цветаева пишет стихотворение, которым в ее творчество вошла тема Георгия, затем развившаяся и ставшая одной из главных в ее мировоззрении и жизненной судьбе.

Московский герб: герой пронзает гада.

Дракон в крови. Герой в луче. Так надо.

Во имя Бога и души живой

Сойди с ворот. Господень часовой!

Верни нам вольность. Воин, им - живот,

Страж роковой Москвы - сойди с ворот!

И докажи - народу и дракону,

Что спят мужи - сражаются иконы.

По воспоминаниям первого советского коменданта Кремля - балтийского матроса, члена партии с 1904 года Павла Малькова - видно, какое неприязненное отношение к Москве испытывала с первых же дней своего пребывания в древней столице приехавшая из Петрограда новая власть. Раздражение, видимо, усиливалось еще и тем, что этот переезд был вынужденным и - чего уж тут скрывать - унизительным бегством ради спасения собственной жизни и власти.

Мальков, руководивший в Петрограде охраной Смольного, обеспечивал безопасность переезда Совнаркома и должен был организовать охрану В.И.Ленина и других членов правительства в Москве.

"Вот и Москва! - пишет Мальков. - Какая-то она, первопрестольная, ставшая ныне столицей первого в мире государства рабочих и крестьян?

В Москве я никогда ранее не бывал и ко всему присматривался с особым интересом. Надо признаться, первое впечатление было не из благоприятных. После Петрограда Москва показалась мне какой-то уж очень провинциальной, запущенной. Узкие, кривые, грязные, покрытые щербатым булыжником улицы невыгодно отличались от просторных, прямых, как стрела, проспектов Питера, одетых в брусчатку и торец. Дома были облезлые, обшарпанные. Там и здесь на стенах сохранились следы октябрь-ских пуль и снарядов. Даже в центре города, уж не говоря об окраинах, высокие пяти-, шестиэтажные каменные здания перемежались убогими деревянными домишками".

Сразу после переезда правительства в Москву коменданту было, конечно, не до осмотра окраин города, поэтому первое его впечатление о Москве складывалось от центральной части и, более того, небольшого пятачка вокруг Кремля, где надо было разместить руководителей наркоматов и многочисленную армию служащих.

"Против подъезда гостиницы "Националь", где поселились после переезда в Москву Ленин и ряд других товарищей, торчала какая-то часовня, увенчанная здоровенным крестом (часовня святого Александра Невского. - В.М.)... продолжает свое описание Москвы Мальков. - Узкая Тверская от дома генерал-губернатора, занятого теперь Моссоветом, круто сбегала вниз и устремлялась мимо "Националя", Охотного ряда, Лоскутной гостиницы прямо к перегородившей въезд на Красную площадь Иверской часовне. По обеим сторонам часовни, под сводчатыми арками, оставались лишь небольшие проходы, в каждом из которых с трудом могли разминуться две подводы. Возле Иверской постоянно толпились нищие, спекулянты, жулики, стоял неумолчный гул голосов, в воздухе висела густая брань..."

Из этого описания можно было предвидеть, какая судьба и какая "реконструкция" ожидала Москву и, в том числе, Иверскую часовню.

Уже через месяц началось приведение Москвы в вид, соответствующий "столице первого в мире государства рабочих и крестьян": город готовили к празднованию революционного праздника 1 Мая. Эти первые шаги были названы Лениным "монументальной пропагандой". Он предложил осуществить идею итальянского социалиста-утописта ХVII века Томмазо Кампанеллы, описанную в его утопии "Город Солнца". А.В.Луначарский вспоминал, что Ленин излагал ему, как следует воплотить ее в настоящее время.

"Давно уже передо мною носилась эта идея, которую я вам сейчас изложу, - сказал Ленин. - Вы помните, что Кампанелла в своем "Солнечном государстве" говорит о том, что на стенах его фантастического социалистического города нарисованы фрески, которые служат для молодежи наглядным уроком по естествознанию, истории, возбуждают гражданское чувство - словом, участвуют в деле образования, воспитания новых поколений. Мне кажется, что это далеко не наивно и с известным изменением могло бы быть нами усвоено и осуществлено теперь же.

Я назвал бы то, о чем я думаю, монументальной пропагандой... Наш климат вряд ли позволит фрески, о которых мечтал Кампанелла. Вот почему я говорю, главным образом, о скульпторах и поэтах. В разных видных местах на подходящих стенах или на каких-нибудь специальных сооружениях для этого можно было бы разбросать краткие, но выразительные надписи, содержащие наиболее длительные, коренные принципы и лозунги марксизма, такие, может быть, крепко сколоченные формулы, дающие оценку тому или другому великому историческому событию. Пожалуйста, не думайте, что я при этом воображаю себе мрамор, гранит или золотые буквы. Пока мы должны все делать скромно".

14 апреля 1918 года был издан Декрет Совета Народных Комиссаров, подписанный Лениным, Сталиным и Луначарским, "О снятии памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг и выработке проектов памятников Российской социалистической республики". В декрете был пункт, касающийся Москвы: "Поручается спешно подготовить декорирование города в день 1 Мая и замену надписей, эмблем, названий улиц, гербов и т.п. новыми, отражающими идеи и чувства революционной трудовой России".

Во исполнение этого декрета к 1 мая 1918 года Воскресенская площадь была переименована в площадь Революции, на стене Городской думы, выходящей на Воскресенский проезд, были водружены красная пятиконечная звезда и доска с "выразительной" марксистской надписью: "Религия есть опиум для народа"; по другую сторону от Иверской часовни, на Историческом музее, поместили деревянную резную мемориальную доску с рельефами звезды, серпа и молота и с текстом: "Уважение к древности есть несомненно один из признаков истинного просвещения".

В ночь на 28 апреля 1918 года Иверская часовня была ограблена, грабители пытались сорвать драгоценный оклад с чудотворной иконы, но им это не удалось. Преступников милиция не нашла.

В 1919 году в связи с закрытием Николо-Перервинского монастыря, к которому была приписана Иверская часовня, монахов, обслуживающих ее и живших в доме бывшего Губернского правления, выселили, и часовня осталась бесхозной. Образовавшаяся Община верующих при часовне заключила договор с Моссоветом и получила право использовать ее "для удовлетворения религиозных нужд".

В 1922 году государственная комиссия по изъятию церковных ценностей изъяла из часовни все более или менее ценные богослужебные предметы: оклады, ризы, сосуды, кресты, украшенные драгоценными камнями, о чем было сообщено в газете "Правда". В том же году Воскресенский проезд был переименован в Исторический в ознаменование, как объясняли, 50-летия основания Исторического музея.

В 1924 году административный отдел Моссовета обсуждал вопрос о сносе часовни и предлагал "ликвидировать ее под видом ремонта Воскресенских ворот, так как в противном случае это вызвало бы массу толков и нежелательное брожение среди верующих". Но тогда на снос не решились, и ликвидация Иверской была отложена до более удобного времени.

Несмотря на агитацию атеистов, почитание Иверской в Москве оставалось по-прежнему широко распространенным. Власти ставили препятствия для вывоза иконы в другие храмы и на частные квартиры. Однако в начале 1920-х годов ее все же носили по городу. Писательница Л.А.Авилова, жившая в одном из арбатских переулков, оказалась свидетельницей такого выноса иконы в город и описала его в своем дневнике:

"10 (23) июля 1921 года.

Принесли Иверскую. Во дворе был расстелен ковер и поставлен столик с чашей и свечами. Ждали Матушку с минуты на минуту с 10 часов вечера... Икона уже была в церкви Власия, и ее уже носили по соседним дворам, и то и дело раздавался крик: "Иверскую несут!"... В десять минут второго (ночи) позвонила Анюта и крикнула мне, что молебен во дворе уже начался... На дворе стояла большая толпа народа, были зажжены свечи, но темную икону все-таки было плохо видно. Лика различить было невозможно. И тем торжественнее и таинственнее было это моление под открытым небом с едва мерцающим светом тоненьких восковых свечей. Сколько вздохов, почти стонов, невнятных шепотов!.. "Матушка! Помоги! Ведь мы погибаем, мы погибаем!" Очень быстро отслужили (молебен), икону понесли. Я вышла проводить за ворота и долго слышала тяжелые шаги в темноте. В окнах уже не было ни одного огня. А икону, говорили, будут носить всю ночь..."

После революции рукописных книг для записи исполненных Иверской просьб в часовне не держали. Но рассказы об этом иногда встречаются в воспоминаниях, давая возможность предполагать, что в действительности таких случаев было немало. Были исцеления от смертельной болезни, поддержка впавших в отчаяние, спасение от самоубийства и помощь в житей-ских, бытовых делах. Об одном подобном случае рассказывается в воспоминаниях Михаила Макарова, случай этот произошел в 1926 году, воспоминания опубликованы в 1996-м.

"Я был безработным в 1926 году, когда в полном расцвете был нэп, пишет Макаров. - Раз в месяц я ходил отмечаться на бирже труда, но каждое такое посещение биржи лишь отягощало мое состояние: на горизонте не было никакой надежды на скорое получение работы... Положение мое становилось просто кошмарным.

Было начало сентября. В подавленном состоянии я сидел однажды дома. Во входную дверь постучали. Я отворил. Передо мной стояла прямая, бодрая старуха. На голове платок, повязанный по-монашески...

Старуха вошла в кухню, положила три поклона с крестным знамением перед иконой, поклонилась мне и сказала:

- Дай мне, молодец, испить воды.

Я почерпнул ковшом воды в кадке и подал старухе. Она опять перекрестилась и, сделав три больших глотка, возвратила мне ковш.

- Что, молодец, тяжело на сердце-то?

Я смутился, не зная, что ответить.

- Плохо без работы, - продолжала старуха, - а ты не отчаивайся, пойди к Иверской, поставь за пятачок свечку перед иконой Богоматери и помолись усердно со слезами. Пес я буду, если Божия Матерь тебе не поможет. Даст Она тебе работу. - С этими словами старуха перекрестилась на икону и, сказав: Спаси тя Христос за корец воды, - вышла.

Я был ошеломлен и не знал, что делать, но машинально бросился за ней и спросил:

- Как ваше имя?

- Странница Пелагеюшка, - ответила она, ускоряя шаги и удаляясь.

На другой день я пошел к Иверской... Я сделал все, как сказала мне Пелагеюшка. И вот, поверьте мне, старику, выходя из часовни, я почувствовал, что камень упал с моего сердца. Я почувствовал легкость и уверенность в будущем.

Через несколько дней я получил повестку, вызывающую меня на биржу труда..."

Ему дали бесплатную путевку в дом отдыха, а затем он получил работу по специальности.

"Первый день моей работы, - продолжает Макаров, - пришелся на 1 (14) октября - день Покрова Божией Матери. Я расценил это как знак явной помощи Царицы Небесной и мысленно поблагодарил странницу Пелагеюшку за ее добрый совет... Я установил себе за правило: когда бываю у Иверской, каждый раз благодарить Богоматерь за эту помощь и в память об этом ставить перед Ее иконой свечу..."

Решение о сносе Иверской часовни и Воскресенских ворот, видимо, принималось в 1926 году. Косвенным подтверждением этому служит отсутствие сведений о них в изданном в том году издательством Московского коммунального хозяйства путеводителе "Музеи и достопримечательности Москвы" под редакцией В.В.Згуры, очень полном и квалифицированном. Этот пропуск можно объяснить только полученной издательством информацией о скором их сносе, тогда по каким-то причинам не состоявшемся.

В 1928 году в Совнаркоме вновь обсуждается вопрос сноса Воскресенских ворот и Иверской часовни "в связи с предполагаемым переустройством Красной площади" (предложение Емельяна Ярославского, члена ЦК, руководителя атеистической пропаганды), Моссовет добавил еще одну причину для сноса часовни - "сильно стесняет уличное движение" и заверил, что часовня "при условии уборки предметов культа может быть разобрана МКХ за одну ночь". В 1929 году часовню закрыли и снесли действительно за одну ночь - с 28 на 29 июля 1929 года.

Воскресенские ворота еще в середине 1920-х годов были переданы Историческому музею и отреставрированы. В июне 1931 года Моссовет приказал дирекции музея "очистить в двухдневный срок помещения Иверских ворот ввиду назначенной на 25-е число их сломки". Ворота сносили, как было заявлено, из-за того, что они мешали проходу на Красную площадь колонн демонстрантов в дни революционных праздников. Ученые, архитекторы, деятели культуры возражали против сноса, убеждая, что уничтожение ценного памятника архитектуры нанесет урон эстетическому восприятию ансамбля древней Красной площади. На что тогдашний "руководитель московских большевиков" Л.М.Каганович ответил: "А моя эстетика требует, чтобы колонны демонстрантов шести районов Москвы одновременно вливались на Красную площадь". И судьба Воскресенских ворот была решена - в июле 1931 года их снесли.

С Воскресенских ворот начиналось строительство Китайгородской стены, и с них же 398 лет спустя началось ее разрушение.

Судьба главного образа Иверской Божией Матери загадочна. По утверждению одних источников, он был перенесен в Воскресенский храм в Сокольниках, где находится и поныне на левом клиросе северного придела. П.Паламарчук - автор самого полного и авторитетного современного справочника по московским церквям "Сорок сороков" - говорил, что московские старожилы неоднократно подтверждали ему, что в Сокольниках находится именно эта, привезенная с Афона, икона.

По другим сведениям, в Воскресенский храм попала одна из икон-заместительниц (также чудотворная), а главная пропала при разрушении часовни.

В брошюре "Рассказы об Иверской иконе Божией Матери" (М., "Русский хронограф", 1997) впервые опубликована фотография Иверской иконы Божией Матери, принадлежавшей священнику иеромонаху отцу Серафиму (Суторихину).

С 1924 по 1926 год отец Серафим служил псаломщиком в Иверской часовне, затем уехал в Ленинград и там принял монашеский постриг. В 1929 году он получил от друзей фотографию, которая была сделана с главной иконы Иверской Божией Матери со снятым окладом, перед тем как ее изъяли власти. В 1932 году отца Серафима арестовали, пятнадцать лет он пробыл в лагерях, по выходе на свободу служил священником в Кировской области и в Самарканде. Ему удалось сохранить эту заветную фотографию.

В Москве упорно держится слух, что главная икона Иверской Божией Матери цела и объявится в назначенное время...

Рассказывают, что после сноса Иверской часовни и Воскресенских ворот люди еще много лет приходили к месту снесенной часовни и молча молились...

7 ноября 1931 года впервые войска и колонны демонстрантов вошли на Красную площадь не двумя шеренгами, просачивающимися через арки Воскресенских ворот, а хлынули лавиной.

Вожди на Мавзолее остались довольны.

Спустя полвека та же цель - создать благоприятные условия для проведения парадов на Красной площади - послужила причиной восстановления Воскресенских ворот и Иверской часовни.

Началось с того, что 20 июля 1988 года Моссовет выдал "Мосинжстрою" и "Мосводоканалстрою" ордер № 2675 на работы по реконструкции подземных коммуникаций и дорожного покрытия в Историческом проезде. Ремонт предпринимался в связи с приближавшейся 71-й годовщиной Октябрьской революции, военным парадом и демонстрацией по этому случаю на Красной площади. Требовалось усилить дорожное покрытие.

Руководители Моссовета и лично заместитель его председателя А.С.Матросов, отдавший распоряжение на работы в Историческом проезде, знали, что по закону перед проведением этих работ раскоп должны исследовать археологи. Но это, конечно, задержало бы дорожников. Поэтому ордер был подписан без согласования с органами охраны памятников и без информирования Московской археологической экспедиции, чего требует закон, и работы в Историческом проезде начались явочным порядком. Загрохотали экскаваторы и бульдозеры, заскрежетала брусчатка, полетела взрываемая ковшами земля. Быстрота работ обеспечивала успех моссоветовским нарушителям закона; скорее разрушить то, что закон требует сохранить, и затем сказать с удовлетворением и ухмылкой очень любимую разрушителями фразу: "Поезд ушел".

Однако работы на Красной площади, производимые мощной техникой, незамеченными остаться не могли. Тем более что археологи Московской археологической экспедиции в это самое время вели раскопки поблизости, на территории Монетного двора. Услышав грохот экскаваторов, они поспешили в проезд. Дорожники успели снять только поверхностный слой, под которым открылась кладка фундамента Воскресенских ворот из большемерного кирпича. Молодые ребята-археологи прыгали под ковш экскаватора в раскоп, чтобы остановить разрушение фундамента.

Начальник Московской археологической экспедиции С.З.Чернов разослал телеграммы в адреса органов охраны памятников, руководителей Моссовета и строительства, приехала группа московского телевидения из программы "Добрый вечер, Москва!", и в тот же вечер был показан москвичам ее репортаж о происходящем в Историческом проезде. Руководство строителей обещало приостановить работы. Все эти события происходили 29 июля, в пятницу.

У археологов была надежда на то, что обещание о приостановке работ будет выполнено, тем более что следующий день был выходной. Но, придя утром на раскоп, они увидели, что, несмотря на выходной день, строители пригнали в два раза больше техники - вновь заработали экскаваторы.

Строители продолжали работы, тесня археологов. Между тем становилось ясно, что раскоп так богат, что требуется расширение археологических исследований. В раскопках участвовала вся экспедиция - 50 человек, приостановив работу в других местах, пришли добровольцы - школьники, студенты, командующий войсками Московского военного округа прислал на раскопки солдат.

Находки превзошли все ожидания; срубы ХIII века, керамика, украшения, строительные материалы ХIV-ХVIII веков, хорошо сохранившиеся фундаменты Воскресенских ворот, и, наконец, 27 августа в срубе ХV века была найдена берестяная грамота - первая берестяная грамота, найденная в Москве. Эта находка является крупнейшим историческим открытием и заставляет изменить традиционное представление о состоянии грамотности и образования в древней Москве.

Открытия археологов в Историческом проезде получили широкую известность, пошли публикации в газетах, на телевидении. В раскопе постоянно можно было видеть журналистов, в том числе иностранных. Ученые предложили открыть в раскопе, по примеру западных стран, археологический музей. Но чем яснее становилась огромная научная ценность археологических раскопок, тем сильнее становился и нажим руководства Моссовета. Археологов обвиняли в том, что они срывают сроки строительства, выдвинули "политическое" обвинение: из-за них "под угрозой окажется проведение парада и демонстрации 7 Ноября". С таким аргументом руководство Моссовета при согласии МК, ЦК и Министерства культуры одержало победу над археологической наукой и исторической Москвой: раскопки приказано было прекратить, и 15 сентября раскопы были засыпаны с уверением, что в будущем они могут быть когда-нибудь возобновлены.

Вряд ли московские власти думали всерьез о том, что раскопки будут продолжены. Они, скорее всего, решили повторить маневр, удавшийся им два года назад, в 1986 году, когда при земляных работах на Кузнецком мосту был обнаружен древний мост, и строителям приказали его разрушить. Этот акт варварства вызвал такой широкий протест у москвичей, что власти отказались от уничтожения старинного моста, обещая в будущем открыть его для обозрения, но до тех времен - "законсервировать", то есть закопать. Кузнецкий мост закопали, и в таком виде он пребывает до сих пор, уже полтора десятка лет.

Однако судьба Воскресенских ворот оказалась иной. Изменились обстоятельства и политическая обстановка в стране.

В начале 1990-х годов был восстановлен и в 1993 году освящен снесенный в 1936 году Казанский собор на Красной площади.

Восстановление Казанского собора усилило позиции общественности, выступающей за восстановление Воскресенских ворот и Иверской часовни. Московские газеты отметили новый этап этого движения. 26 ноября 1993 года "Вечерняя Москва" писала: "Кажется, уже все - архитекторы, церковь, отцы города - настроены на восстановление Воскресенских ворот с Иверской часовней... Будем надеяться, что рядом с Казанским собором поднимутся (и довольно скоро!) возрожденные Воскресенские ворота. Появится еще один светлый штрих в облике исторического центра города и Красной площади". 9 декабря московская газета "Вечерний клуб" сообщает: "Началось восстановление Воскресенских ворот". В январе "Московская правда" печатает интервью с архитектором-реставратором Олегом Журиным - автором проекта реставрации.

Журин был учеником и последователем легендарного архитектора-реставратора Петра Дмитриевича Барановского. В своих воспоминаниях об учителе он рассказывает об его отношении к памятникам, которые тот реставрировал. Журин назвал этот фрагмент воспоминаний "Любовь к предмету труда".

"Меня поражало всегда отношение Петра Дмитриевича к реставрируемому им памятнику как к живому, страдающему существу. Он по-настоящему любил его, и тем больше, чем более этот памятник пострадал.

Первой его заботой было удержать, подпереть слабые части, а далее принять на себя все удары судьбы (в виде самоуверенного и равнодушного начальства, завистливых и невежественных коллег, злого умысла) с одним стремлением: отстоять от сноса, добиться восстановления или реставрации памятника.

Он гордился своим подопечным, его историей, его созидателями, его долгой и полезной для людей жизнью, его красотой. Петр Дмитриевич помогал памятнику с первых дней их совместного "общения" агитировать за себя, раскрывая первоначальные детали, скрытые или искаженные последующими напластованиями, сейчас же их закрепляя и реставрируя. Со святой наивностью он полагал, что действительно "красота спасет мир", а для этого нужно спасать красоту.

Где только возможно, с самого начала реставрационных работ на памятнике он открывал музей. И постоянно расширял экспозицию за счет все новых находок и открытий. Так Барановский сразу включал памятник в культурную жизнь.

Петр Дмитриевич буквально чувствовал своего подопечного, а памятник в благодарность раскрывал ему все свои скрытые и сбитые чудеса древнерусского декора: кирпичного и белокаменного, керамического и кованого. Его исследование памятника напоминало диалог друзей, говорящих друг с другом на понятном только им языке.

Он был не только "доктором-реставратором", но и преданной сиделкой, не оставляя своего подопечного, когда ему грозила беда. Никто из людей, близко и давно его знавших, не может припомнить, был ли Барановский когда-либо в отпуске за 60 с лишним лет своего добросовестного служения культуре, да и вообще ходил он когда-либо на обед?..

Олег Игоревич Журин называет Барановского идеалом и образцом реставратора, которому он старается следовать.

Воскресенские ворота восстанавливались в том виде, какой они приобрели в конце ХVII века, а Иверская часовня - в облике конца ХVIII века, когда она была перестроена по проекту М.Ф.Казакова.

К осени 1995 года Воскресенские ворота и Иверская часовня были восстановлены. 26 октября 1995 года в день праздника Иверской иконы Божией Матери часовня была торжественно освящена Патриархом всея Руси Алексием II, на освящении присутствовали тогдашний премьер-министр Российской Федерации В.С.Черномырдин, мэр Москвы Ю.М.Лужков и другие официальные лица. В часовне был установлен новый образ Иверской иконы Божией Матери, скопированный по просьбе Патриарха всея Руси с подлинника, находящегося в Иверском монастыре на Афоне, специально для восстанавливаемой часовни. В Москву образ, как и прежний, был доставлен делегацией иноков Афонского Иверского монастыря.

Воскресенские ворота были переданы Историческому музею. Первая выставка, открытая в них музеем, называлась "Святые покровители града Москвы", на которой были представлены хранящиеся в музее иконы ХV-ХХ веков Божией Матери, московских митрополитов Петра, Алексия, Филиппа, преподобного Сергия Радонежского, московского чудотворца Христа ради юродивого Василия Блаженного и другие.

Недели через две после освящения Ивер-ской часовни и открытия музея в Воскресенских воротах москвичи уже не удивлялись им, а просто любовались, и стало постепенно забываться, что совсем недавно здесь был пролом, позорная пустота. Этому способствовало, конечно, и возвращение прежнего названия улицы, на которой они стоят, - Исторический проезд вновь стал Воскресенским. Вернулись Воскресенские ворота, с ними вернулось живое ощущение нескольких памятных страниц заветной истории столицы.

В восстановленной ныне Иверской часовне, как и прежде, через открытые двери, особенно в утренних и вечерних сумерках, видно, как пылают костры свечей и сияет прекрасный образ Божией Матери с Младенцем. И идут к часовне богомольцы и любопытствующие, идет народ...

ВОСКРЕСЕНСКИЙ ПРОЕЗД

От Иверской часовни и Воскресенских ворот до Никольской улицы - первой улицы Троицкой дороги - нужно пройти по Воскресенскому проезду всего около пятидесяти метров.

Но редко кто их просто пробегает (как обычно передвигаются пешеходы по улицам современной Москвы): как правило, миновав Воскресенские ворота, через левую арку, осененную образом святого покровителя Москвы Георгия Победоносца, или через правую - под иконой всея России чудотворца преподобного Сергия Радонежского и пройдя два-три десятка шагов, человек невольно приостанавливается.

Отсюда открывается вид на Красную площадь. И просто невозможно не остановиться и не полюбоваться им, хотя и видел его тысячу раз.

Многие художники писали и пишут Красную площадь. Среди картин, изображающих ее, много по-настоящему замечательных произведений. Но характерная черта: почти все художники, однажды написав Красную площадь, снова и снова возвращаются к этому сюжету и с каждой новой картиной обнаруживают в нем новые грани и черты.

Москвичи давно поняли огромную силу впечатления, которое производит панорама Красной площади, недаром же уже в XVII веке иноземные посольства специально провозили через Воскресенские ворота.

То, что представало взгляду иноземцев тогда, и с того самого места, откуда смотрели они, мы можем увидеть на картине А.М.Васнецова "Красная площадь во второй половине XVII века".

В центре картины на фоне неба возвышается во всей многокрасочности и причудливости куполов и башенок собор Василия Блаженного. Мощным крепостным укреплением встает белёная Спасская башня с голубым, испещренным множеством золотых звездочек, цифер-блатом башенных часов - большой тогда редкостью. Так как с востока на подходе к Кремлю нет для врага естественной преграды, то здесь наиболее высока и мощна Кремлевская стена, перед ней - широкий ров и еще два ряда дополнительных укреплений - более низких каменных стен. В южной и северной частях площади возле собора Василия Блаженного и Никольских ворот - каменные башни-бастионы, так называемые раскаты, на которых установлены большие пушки. На Никольском раскате, в правой части картины, хорошо видны две пушки. Тогда каждое орудие такого калибра имело свое имя, на этом раскате были установлены пушки: "Каширова", названная по фамилии мастера, который ее лил, и "Ехидна", чье название показывало силу, злобность и свирепость орудия, ибо фантастическое существо ехидна полуженщина-полузмея - отличалась именно этими качествами.

Справа - высокое и широкое крыльцо Земского приказа - главного тогдашнего правительственного учреждения. С левой стороны площади каменные торговые ряды.

Площадь полна народу, и если приглядеться, то можно увидеть и сцены народной жизни, и характерные для того времени типажи.

Примыкающая к Воскресенским воротам часть Красной площади (нынешний Воскресенский проезд), по свидетельству современников, была всегда особенно многолюдной.

Так было в XVII-XVIII веках, так было и в начале XX века.

Красная площадь не сразу была названа Красной. До этого она имела, по мнению историков, еще несколько названий. Происхождение одного из них Пожар - А.М.Васнецов объясняет ее многолюдством.

"Красная площадь, - пишет Васнецов, - называлась Пожаром не потому, конечно, что здесь постоянно были пожары, так как здесь и гореть-то было нечему - столы да скамьи, которые всегда можно было растащить или разломать... По-видимому, здесь не было даже рундуков - небольших деревянных лавочек с откидными наружу прилавками; они, как более постоянные, находились на смежных улицах и крылись тесом, корой и лубом опасности в пожарном отношении, следовательно, на Красной площади не было. Пожар, то есть место постоянной сутолоки, как на пожаре; народ суетится, спешит, бежит. "Куда бежишь? Ведь не на пожар", - говорит народная пословица. А Гостиный двор от огня оберегался очень тщательно. По словам Олеария и Кильбургера, здесь постоянно находилась стража днем и ночью и стояли бочки с водой, что и понятно, так как много лавок было наполненно дорогим заграничным товаром".

Объяснение оригинальное и интересное, но неправильное. К вопросу о происхождении названия "Пожар" мы еще вернемся.

Воскресенские ворота - словно рубеж, разделяющий две стороны жизни и натуры человеческой: духовную и земную, вечную и сегодняшнюю, суетную. С внешней стороны ворот - Иверская часовня и тихие богомольцы, а с внутренней - за воротами - постоянная толчея, разноголосый гомон. В часовне, среди икон и лампад, душа человека обращена к Богу, а за воротами, на площади, она отдавалась "заботам суетного света", большим и малым.

Площадь у Воскресенских ворот с внутренней стороны Китайгородской стены образовалась в конце тридцатых годов ХVI века, сразу после того, как были построены ворота. В шестидесятые-семидесятые годы того же века, в царствование Ивана Грозного, сложилась ее планировка и определилось функциональное назначение как центра городского управления. Здесь был построен Земский приказ, ведавший сбором городских налогов, занимавшийся судебными разбирательствами, руководивший ярыжным отрядом, как тогда называли городскую полицию. Рядом находился Сытный государев отдаточный двор, где служилым людям выдавалось жалованье натурой: хлебом, мукой, вином, сукном, одеждой и другими продуктами и вещами. Тут же были Ямской двор, пушечные и пороховые амбары, а также городская тюрьма. Кроме того, тут производилась торговля как с прилавков, столов, так и вразнос.

Сюда приходили люди по разным делам со всей Москвы, и поэтому здесь всегда толокся народ.

На упоминавшейся выше картине А.М.Васнецова "Красная площадь во второй половине XVII века" мы видим и группу просителей у крыльца Земского приказа, и ярыжку-полицейского с бляхой на груди, сопровождающего арестанта, и отряд солдат, направляющихся на охрану арсенала - пушечных и пороховых амбаров, и торговцев с покупателями.

С течением времени менялись учреждения, помещавшиеся на площади, но оставался неизменным их общественный характер, сохранялись общая атмосфера и многолюдство этого уголка Москвы.

При Петре I Земский приказ был упразднен, в его здании разместилась Главная аптека, в 1755 году помещения аптеки и Воскресенских ворот занял основанный по предложению М.В.Ломоносова первый в России университет Московский.

В 1875-1881 годах на месте бывшего Земского приказа построено нынешнее здание Исторического музея, занимающего всю правую сторону Воскресенского проезда.

В документе, обосновывавшем создание музея, перед ним ставилась огромная задача.

"Этот храм, - говорилось в обращении инициативной группы к правительству и общественности, - воздвигнутый во славу вековой жизни русского народа, должен собрать воедино со всех концов земли русской заветные святыни народа, памятники и документы всего русского государства, изобразить в образах и картинах имена великих подвижников и деятелей и знаменательнейшие события; живым словом раскрыть перед народом славные страницы его истории.

И события великого прошлого, деяния предков наших предстанут как бы воочию перед тысячами народа, разнесутся стоустою молвою по всему обширному Отечеству нашему, перейдут к детям и внукам нашим!"

Предложение о создании Исторического музея было поддержано государством и многими общественными деятелями. В комиссию по его организации вошли видные историки Ф.И.Буслаев, И.Е.Забелин, Д.М.Иловайский, К.Н.Бестужев-Рюмин, граф А.С.Уваров и другие.

Академику К.Н.Бестужеву-Рюмину принадлежат замечательные слова о народном, общественном значении музея: "Музей - одно из самых могущественных средств к достижению народного самосознания - высшей цели исторической науки".

В наше время, когда прошлое становится материалом для софистических спекуляций и создания фантастических и шулерских теорий с целью поразить и развлечь публику, особенно ко времени напомнить соображение К.Н.Бестужева-Рюмина о высшей цели исторической науки.

По левую сторону от Воскресенских ворот возле Китайгородской стены в ХVI - начале XVII века находились пушечные и пороховые амбары и обширный двор, принадлежавший Земскому приказу. На Земском дворе помещалась городская тюрьма и противопожарная стража. "Стоят на Земском дворе, говорится в документе начала XVII века, - беспрестанно и без съезду семьдесят пять человек ярыжных да извозчики с лошадьми для ради грехового пожарного времени".

Само место, где дежурили пожарные, и площадка перед ним в живой речи москвичей назывались Пожар. Это название было так известно и общеупотребительно, что к названию построенной здесь в XVII веке церкви Казанской Божией Матери, по московскому обыкновению, добавляли топографическое уточнение: "на Пожаре". Впоследствии историки ошибочно распространили это название на всю территорию нынешней Красной площади.

Подобное расширительное употребление названия совершенно неправомочно. В XVI - первой половине XVII века территория современной Красной площади не представляла собой единого пространства: раскинувшийся перед Кремлевской стеной Великий Торг был торговым районом, имевшим для удобства ориентации в нем множество топографических единиц, обладавших собственными названиями: рядов-проулков (некоторые из них, став городскими переулками, до наших дней сохранили эти названия), площадей перед церквями, которых в разных местах Торга насчитывалось около двух десятков, так, например, площадь у Спасских ворот называлась Троицкой по церкви, стоявшей здесь еще до постройки собора Василия Блаженного; полоса земли вдоль крепостного рва называлась Рвом, и построенный на ней собор Василия Блаженного и другие церкви имели дополнительное определение "на Рву". От былой топонимической раздробленности Красной площади в наше время осталось название одной из ее частей, отсутствующее в официальных перечнях улиц, но употребительное в устной речи - площадь между Кремлем и собором Василия Блаженного называется Васильевский Спуск.

Сейчас левую сторону проезда за Воскресенскими воротами занимает двухэтажное здание, построенное в 1730-е годы по проекту петербургского архитектора П.И.Гейдена и сохранившее до наших дней по фасаду элементы украшений в характерном для тогдашнего времени стиле барокко. Это здание строилось как один из корпусов Монетного двора, который по указу Петра I был построен на месте арсенала и части Земского двора.

Здание Монетного, или, как он назывался при Петре I, Денежного, двора находится в глубине участка, и к нему можно пройти через ворота выходящего на Воскресенский проезд корпуса Гейдена. Денежный двор 1697 года замечательный памятник русской светской архитектуры. В нем находились производственные "палаты" - Плавильная, Кузнечная, Плющильная, в верхнем этаже размещались Казначейная, Кладовая, Пробирная и Работная (гравировальная). Фасад здания богато декорирован резными каменными наличниками, колонками, карнизами и бордюрами. Над аркой, ведущей во внутренний двор, где находились производственные помещения, были две доски с надписями, сделанными церковно-славянским шрифтом, о дате сооружения двора и его назначении. Левая доска утрачена (на ней, как можно догадаться, было имя царя Петра со всеми титулами), а правая, продолжающая текст, сохранилась: "в 15 лето богохранимыя державы его при благородном сыне его Великом Государе Царевиче и Великом князе Алексее Петровиче, в осьмое лето от рождества его, построен сей двор ради делания денежной казны в лето от сотворения мира семь тысяч двести пятого, от рождества же во плоти Бога Слова 1697".

На Денежном дворе чеканили и хранили монету. Обращает на себя внимание, что на главном фасаде здания декоративные украшения имеет только верхний этаж, а нижний представляет собой гладкую, словно крепостную, стену, даже чуть утолщающуюся к основанию, и окна, пробитые в нем, расположены несимметрично. Это объясняется тем, что прежде нижний этаж был глухой, не имел окон, они пробиты позже, и действительно его стены строились как крепостные и более толстые, чем в других помещениях, здесь как раз и хранилась казна.

В 1730-е годы при Анне Иоанновне Монетный двор расширили, были возведены новые корпуса. Но в середине XVIII века производство перевели в Петербург, а освободившиеся здания перешли под городские и губернские правительственные и судебные учреждения. С этого времени корпус, выходящий на проезд, получил название - Губернское правление, под которым он и фигурирует в работах историков архитектуры.

Городская тюрьма, находившаяся на Земском дворе, в период работы Монетного двора была ликвидирована, а с водворением в его зданиях административных и судебных учреждений вновь открылась. В основном в ней содержались рядовые уголовные преступники, но имена нескольких узников принадлежат к числу известнейших в нашей истории.

В 1671 году, когда еще тюрьма принадлежала Земскому приказу, в ней содержался Степан Разин.

В 1775 году в тюрьму уже Губернского правления был водворен Емельян Пугачев. Сюда он был доставлен в специальной клетке, закованным в ручные и ножные кандалы. Сейчас эта клетка находится в Историческом музее.

В сентябре-октябре 1790 года в тюремной камере Губернского правления несколько недель по пути в сибирскую ссылку пробыл А.Н.Радищев, по определению императрицы Екатерины II, "бунтовщик хуже Пугачева". В память пребывания Радищева на здании Губернского правления в 1962 году установлена мемориальная доска с барельефом писателя работы скульптора Г.Г.Сорокина.

Тюрьма в Губернском правлении называлась "временной", так как была тюрьмой предварительного заключения, в нее водворяли подследственных по сравнительно мелким делам. Общемосковской известностью во время своего существования и преданиями после ее ликвидации в 1860-е годы, дошедшими до наших дней, она обязана существовавшему при ней долговому, то есть такому, в котором содержались несостоятельные должники, отделению, называвшемуся в Москве "Ямой".

О происхождении этого названия в литературе встречаются разные версии. В некоторых путеводителях можно прочитать, что тюрьму "в народе называли "ямой", так как она находилась в подвалах". Но свидетельства современников опровергают это утверждение: никто из них про подземные темницы не пишет. По другой версии, тюрьма получила свое название от того, что находилась в низине, на месте старинного "Львиного рва". Последний вариант объяснения более вероятен.

Долговая тюрьма у Воскресенских ворот существовала с XVIII века и помещалась в одном из корпусов бывшего Монетного двора, построенных П.И.Гейденом, но выходящем не на Воскресенский проезд, а обращенном к реке Неглинной. Этот корпус был снесен в 1889 году, и на его месте построено здание Городской думы, которое позже занимал Музей В.И.Ленина.

Благодаря этой тюрьме в русский язык вошло очень образное и глубокое выражение "долговая яма".

По существовавшим тогда законам, несостоятельного должника водворяли в "яму" по заявлению кредитора и постановлению суда до уплаты долга, причем содержание арестанта должен был оплачивать заявитель.

Английский путешественник Уильям Кокс посетил московскую долговую тюрьму в 1770-е годы. В своих записках он упоминает о нескольких поразивших его арестантах: о женщине, содержавшейся в тюрьме уже три месяца за неуплату долга в два рубля, о двух мальчиках, сидевших за долги их умершего отца.

В середине XIX века обитателями "ямы" становятся почти исключительно купцы. Попадают они туда по воле своего же брата-купца.

"Яма" много раз упоминается в пьесах А.Н.Островского из московской купеческой жизни как обычный и характерный штрих купеческого быта. О ней рассказывают и мемуаристы.

"Для купцов существовало еще одно довольно оригинальное учреждение под названием "яма", куда сажали несостоятельных должников, - пишет в своих воспоминаниях московский купец И.А.Соловьев. - "Яма" находилась у Воскресенских ворот, в здании Губерн-ского правления. Там, во дворе, в одном из флигелей было отведено довольно большое и чистое помещение с окнами за железными решетками. Сюда и сажали неисправных должников. Это делалось просто. Купец не платил по векселю. Кредитор предъявлял к взысканию в коммерческий суд опротестованный вексель и притом вносил "кормовые деньги". Должника немедленно арестовывали и отправляли с городовым в "яму" "на высидку".

Впрочем, бывало, что купец сам объявлял себя банкротом. "Случалось довольно нередко, - рассказывает в "Записках писателя" Н.Д.Телешов, происходивший из купеческой семьи и знавший купеческую жизнь, - когда купец, задолжав по векселям разным лицам солидную сумму, созывал своих кредиторов "на чашку чая", как тогда говорилось, раскрывал перед ними свои бухгалтерские книги и сообщал, что дела его крайне плохи и оплатить полным рублем свои долги он не в состоянии, а предлагает получить "по гривенничку за рубль", то есть вдесятеро меньше. Если кредиторы признавали несостоятельность как несчастье и верили в честность купца, то устраивали над его делами "администрацию", то есть опеку, а если видели, что дело это мошенническое, что купец, как говорилось тогда, "кафтан выворачивает", что деньги припрятаны, а собственный дом переведен заблаговременно на имя родни, то устраивали "конкурс", продавали остатки имущества с молотка, то есть с аукциона, а самого несостоятельного сажали в "яму" у Иверских ворот, пока тот не раскается и не выложит припрятанные капиталы".

Получив решение о водворении должника в "яму", кредитор должен был объявить, где тот находится. Но и должник - не промах - пытался оттянуть наказание и прятался. М.И.Пыляев описывает процесс поисков скрывающегося должника и водворения его в "яму".

"Искали его всюду, ездили в Угреши, к Троице. Искавшему предлагали сходить даже к Василию Блаженному к ранней, там его не застанет ли? Накрывали больше купца или на улице, или в пьяном виде у подруги сердца.

Случалось так, что тот же квартальный надзиратель, который у купца пил и ел, препровождал его и в "яму". Шли они друг от друга на благородной дистанции - купец норовил не подпускать квартального к себе на пистолетный выстрел. (Для купца считалось бесчестием идти под конвоем полицейского. В.М.) Но у ворот "ямы" квартальный быстро настигал купца и здесь сдавал его вместе с предписанием".

По праздникам купцы считали своим христианским долгом присылать обитателям "ямы" подаяние: съестное, одежду, обувь. Правда, все это бывало не лучшего качества, засохшее, лежалое, подпорченное. Известный булочник Филиппов был чуть ли не единственным исключением и гордился тем, что он, как рассказывает В.А.Гиляровский, "никогда не посылал завали арестантам, а всегда свежие калачи и сайки".

Но наряду с благотворительностью кредитор не отказывал себе в удовольствии поиздеваться над посаженным им должником и унизить его.

"Со стороны кредиторов были разные глумления над своими должниками, рассказывает в очерке "Яма" В.А.Гиляровский. - Вдруг кредитор перестает вносить кормовые. И тогда должника выпускают. Уйдет счастливый, радостный, поступит на место и только что начнет устраиваться, а жестокий кредитор снова вносит кормовые и получает от суда страшную бумагу, именуемую "поимочное свидетельство".

И является поверенный кредитора с полицией к только что начинающему оживать должнику и ввергает его снова в "яму".

А то представитель "конкурса", узнав об отлучке должника из долгового отделения (иногда тюремное начальство отпускало заключенного должника - в исключительных случаях по семейным обстоятельствам - на день-два. - В.М.), разыскивает его дома, врывается, иногда ночью, в семейную обстановку и на глазах жены и детей вместе с полицией сам везет его в долговое отделение. Ловили должников на улицах, в трактирах, в гостях, даже при выходе из церкви!"

В 1867 году "Яму", вернее, долговое отделение, перевели за Калужскую заставу в один из корпусов купленной городом суконной фабрики Титова. Эту тюрьму москвичи называли "Титы". В 1879 году тюремное заключение как способ взимания долгов было вообще отменено.

Средневековую идею "долговой ямы" восстанавливает нынешняя Федеральная служба налоговой полиции. Недавно об этом сообщила самая распространенная и тиражная газета нашей страны "Аргументы и факты". "Возможно, скоро в Москве вновь появятся долговые ямы, - сообщается в ее репортаже. - Дело в том, что столичное управление ФСНП решило заиметь собственные изоляторы временного содержания... Где будут располагаться такие изоляторы... пока неизвестно... Готов проект изолятора и его техническое обоснование. Что же касается финансирования, то оно, скорее всего, будет осуществляться из внебюджетных средств налоговой полиции, например, из процента от продажи имущества недоимщиков".

Следующими за Губернским правлением по Воскресенскому проезду идут постройки собора Казанской иконы Божией Матери, или, как его обычно называют, Казанского собора. Шатровая колокольня собора и одноглавый храм под шлемовидным куполом сдвинуты вглубь по отношению к красной линии проезда, именно там в 1630-е годы, когда он был возведен, проходила граница площади.

Казанский собор стоит на углу Красной площади и Никольской улицы. Он градостроительно и образно связывает улицу с площадью. Но эта связь гораздо глубже, чем просто удачное архитектурно-планировочное решение, она имеет значение смысловое и даже символическое. Собор объединяет улицу с площадью и в то же время служит переходом из стихии Красной площади в пространство улицы, поскольку это - совершенно разные категории. Сам собор и место, где он поставлен, занимали в старомосковской идеологии и мифологии важное место.

Чудотворная икона Казанской Божией Матери в начале XVII века, в эпоху Смуты, по популярности была первой в ряду чудотворных московских и общероссийских икон. На ее помощь возлагали свои надежды москвичи в борьбе против польско-литовских оккупантов, захвативших столицу, и против русских бояр-предателей, служивших им. Особенно же усилилось почитание иконы, когда оккупанты были разбиты и изгнаны.

С Казанской иконой Божией Матери все тогда связывали два известных всей России имени: патриарха Гермогена - духовного вождя сопротивления, замученного врагами в темнице, но отказавшегося с ними сотрудничать, и князя Дмитрия Пожарского - военного руководителя ополчения, доказавшего свою храбрость в боях, где он сражался в одних рядах с мужиками-ополченцами.

Гермоген был священником приходской церкви в Казани, первым принял в свои руки, при обретении, эту чудотворную икону и поставил ее в своем храме.

Обретение иконы произошло в 1579 году при следующих обстоятельствах. После большого пожара, опустошившего город, десятилетней девочке во сне явилась Богородица и указала, что под одним из сгоревших домов, в земле, лежит ее икона, и велела эту икону достать. Сон снился девочке трижды. Стали раскапывать пожарище, и там оказалась совершенно не пострадавшая от огня икона Божией Матери. Тогда же от этой иконы начались чудесные исцеления больных.

В 1610 году, уже будучи Патриархом всея Руси, Гермоген выступил против польских оккупантов и против того, чтобы на русский престол был возведен польский король Сигизмунд III, в результате чего Россия теряла свою государственную самостоятельность. С кафедры кремлевского Успенского собора он публично запретил присягать Сигизмунду. В 1610-1611 годах Гермоген направляет грамоты в провинциальные русские города - Нижний Новгород, Владимир, Суздаль и другие с призывом ополчаться и идти в Москву "на литовских людей" и "изменников". Гермогена заключили в темницу в Чудовом монастыре, морили голодом, давая "на неделю сноп овса и мало воды". От него требовали, чтобы он отправил в ополчение иное послание, в котором было бы сказано, что он запрещает идти на Москву и повелевает разойтись. Гермоген отказался и из темницы благословил взять в ополчение войсковой святыней Казанскую икону Божией Матери.

Когда везли чудотворную икону и достигли Ярославля, в тот же день в Ярославль вступило Нижегородское ополчение, руководимое Мининым и Пожарским. Это совпадение сочли благим предзнаменованием, и икона с отрядами ополчения двинулась в Москву.

В августе 1612 года народное ополчение Минина и Пожарского подошло к Москве. Патриарх Гермоген в феврале скончался в темнице - его то ли уморили голодом, то ли убили, - но его призыв, его благословение воплотились в образе Казанской Божией Матери, которая вела ополченцев. Больше месяца ополчение сражалось под Москвой и на ее окраинах, продвигаясь к центру. Поляки держали оборону, защищенные могучими стенами Китай-города и Кремля.

Накануне решительного штурма в отрядах ополчения отслужили перед Казанской иконой Божией Матери молебны. И 22 октября тот отряд, в котором находилась в этот день икона, овладел первой городской крепостной башней круглой башней Китай-города, расположенной между Ильинской и Никольской башнями. Так была взломана оборона врага. Три дня спустя вражеские отряды, отступившие и запершиеся в Кремле, капитулировали.

"По совершении ж дела сего (освобождения Москвы. - В.М.), рассказывает участник боев князь С.И.Шаховской, - воеводы и властелины вкупе ж и весь народ московский воздаша хвалу Богу и Пречистыя Его Матери, и пред чудотворною иконою молебное пение возсылаху и уставиша праздник торжественный праздновати о таковой чудной дивной победе".

В освобожденной Москве не было никого из правительства, кто мог бы взять власть в свои руки: русский престол был пуст, остатки боярской думы, предавшейся врагам, бежали из Москвы от расправы народа. Единственной властью в глазах москвичей фактически оказались руководители ополчения и, прежде всего, князь Дмитрий Пожарский. Он, Кузьма Минин и начальник казачьего ополчения князь Трубецкой по общему решению ополчения были объявлены правителями до выбора нового царя.

После благодарственных молебнов в Успенском соборе Казанская икона Божией Матери вернулась в войско, и Пожарский поставил ее в своем приходском храме Введения на Лубянке.

Избранному Земским собором царю Михаилу Федоровичу из боярского рода Романовых трудно было тягаться с князем Дмитрием Пожарским по известности и уважению в народе. В то время народ свое отношение к тому или иному современнику мерил по тому, как тот проявил себя в главнейшем событии эпохи - освободительной борьбе. Царь Михаил Федорович не был участником великой борьбы, но зато выражал особое почитание Казанской иконе Божией Матери. В летописи того времени сказано, что царь Михаил "возыме велию веру к оному образу". Видимо, этот шаг был подсказан ему отцом - патриархом Филаретом, умным и властным человеком, считавшимся соперником Бориса Годунова при избрании того на престол и насильно постриженным Годуновым в монахи.

В 1620-е годы "меж Ильинских и Николаевских ворот" Китайгородской стены была поставлена церковь во имя образа Казанской Божией Матери. Москвичи называли ее Казанской церковью "У стены", и стояла она на том месте, где во время штурма была взломана оборона врага. Царь Михаил усердно посещал эту церковь, участвовал в крестных ходах, отпускал из казны на ее содержание такие же средства, как на кремлевский Верхоспасский собор. В большой пожар 25 апреля 1634 года Казанская церковь "У стены" сгорела, и по царскому повелению было начато строительство каменной церкви Казанской иконы Божией Матери на Красной площади.

Новый храм возводился исключительно на средства царя. Существует предание, что его строителем был князь Дмитрий Пожарский, но в документах по его строительству, как пишут в книге "Казанский собор на Красной площади" (1993 год) Л.А.Беляев и Г.А.Павлович, "нет ни одного упоминания о князе Д.М.Пожарском - ни как о храмоздателе, ни как о вкладчике". Слава храмоздателя укрепляла авторитет царя, поэтому он, конечно, не желал делиться ею ни с кем. Когда это позволяла традиция, он заявлял о своем участии в строительстве храма, как, например, в надписях на пожертвованных колоколах. На одном из них обозначено, что это - семейный вклад: "Божиею милостию Великий Государь Царь и Великий Князь Михаил Федорович, всея России самодержец, и его Боголюбивая Царица и Великая Княгиня Евдокия Лукиановна, и Благородные чада, Царевич Князь Иван Михайлович и Царевна и Великая Княжна Анна Михайловна, Царевна и Великая Княжна Татиана Михайловна и Царевна и Великая Княжна Ирина Михайловна сей колокол велели слить к церкве Новоявленного Образа Пречистыя Богородицы Казанския, лета 7145". (Образ Казанской Божией Матери, обретенный в 1579 году, по сравнению с другими чудотворными иконами, например Владимирской и Иверской, мог быть назван новоявленным.) Другой колокол был единоличным вкладом царя.

Надписи на этих колоколах лишний раз подтверждают, что Казанская Богоматерь считалась в царской семье святой покровительницей новой династии и первого ее царя Михаила Федоровича. Царь Михаил имел полное право считать так, потому что его избрание было прямым следствием событий, освященных ее чудесным покровительством.

Место для нового царского храма было выбрано очень удачное по многим соображениям. Скорее всего, примером для его избрания послужил храм Василий Блаженного - память победы над Казанским ханством и величия царя Ивана Грозного, поставленный вне стен Кремля на самой многолюдной площади города, на Великом Торге, для всенародного почитания и прославления святых, во имя которых он был сооружен, и храмоздателя.

Совершенно логичным было решение храм новой династии строить также на главной площади.

Архитектор, возводивший Казанский собор, Обросим Максимов - ученик строителя стен и башен Белого города Федора Коня - гениально разрешил поставленную перед ним задачу. Он не стал строить махину, превосходящую Василия Блаженного по размеру, не стал еще более усложнять формы храма и, главное, отказался от идеи прямого и открытого соперничества.

Максимов поставил Казанский собор не в центре Торга, что представляется наиболее выигрышным местом для храма, но в дальнем от собора Василия Блаженного углу. Зритель не мог видеть их одновременно и сравнивать, а должен был рассматривать по отдельности. При таком осмотре каждый храм представал перед зрителем, раскрывая свои оригинальные черты, свою оригинальную красоту.

У некоторых авторов, утверждающих, что Казанский собор поставили на пустом, незанятом постройками месте, в подтексте явно звучит намек: воткнули, мол, где нашелся пустырь. Однако это совсем не так: под царский храм очистили бы любой участок; дело в том, что Обросим Максимов, московский зодчий XVII века, был талантливым архитектором и замечательным градостроителем. Его градостроительное решение угла Красной площади и Никольской улицы так точно и выразительно, что вот уже более трех веков ни у кого не вызывает сомнения.

Казанский собор был построен Максимовым в стиле так называемого "огненного храма", такие храмы начали строить лишь в последние годы XVI века. Известный историк архитектуры Г.Я.Мокеев считает, что зодчим этих храмов был Федор Конь. В Москве их было возведено всего три-четыре: Николы Явленного на Арбате, старый собор Донского монастыря (не сохранился), церковь Троицы в селе Хорошеве, может быть, еще какие-то, о которых не сохранилось сведений. Но надо отметить то обстоятельство, что ни на Большом Торге, ни в окрестных улицах и переулках ни одной подобной церкви не было.

Поднятый на высоком фундаменте, новый Казанский собор возвышался над прилегающей к нему площадью Торга, рядами и постройками Никольской улицы. К его входу вела широкая лестница из белого камня. Эта лестница создавала впечатление общей устремленности храма ввысь. Лестница переходила в широкую открытую паперть-гульбище, охватывающую собор со стороны площади и Никольской улицы. Над гульбищем поднимались стены с белыми колоннами-капителями, делившими плоскость стен на три узкие полосы. По крыше храма шли два ряда крупных кокошников и между ними еще два ряда более мелких. А уже из этой массы кокошников поднимался белый столп барабана единственной главы храма с сияющим золотом куполом.

За ряды декоративных кокошников такого вида церкви и получили название огненных. Кокошники представляли собой стилизованное изображение языков пламени и символизировали силы небесные, о которых говорится, что они "суть пламень небесный", а глава над ними символизировала Христа, престол которого они держали.

Храм имел яркую окраску, детали его декора были красными и белыми.

16 октября 1636 года собор был освящен патриархом Иоасафом. На освящении присутствовал князь с семьей, высшие вельможи, вокруг храма собралось великое множество народа.

В собор был перенесен из Введенской церкви чудотворный образ Казанской Божией Матери.

По преданию, чудотворную икону из Введенской церкви до нового собора нес князь Дмитрий Пожарский.

Одновременно со строительством Казанского собора была перепланирована и благоустроена площадь перед ним.

Площадь и Никольская улица до этого имели деревянные мостовые из круглых бревен, положенных поперек. Езда по ним сопровождалась тряской и, по отзывам современников, была мучительной. После постройки собора площадь была замощена тесаными бревнами, и теперь, как сказано в летописи, она стала "аки гладкий пол". Такой же "гладкий пол" был уложен от Воскресенских ворот до Лобного места. Замощенную улицу в XVI-XVII веках часто называли мостом. Мост на Торгу из тесаных бревен в народе стали называть Красным, т.е. красивым, хорошим, а затем и всю площадь - Красной. В документах название Красной площади начинает встречаться с 1660-х годов. Это означает, что к тому времени название стало общепризнанным.

Казанский собор занял особое место среди московских храмов. Он пользовался исключительным вниманием царской семьи. Крестные ходы 8 июля в память явления Казанской иконы и 22 октября - в память освобождения Москвы происходили с особой торжественностью, в них обязательно принимали участие царь, царская семья, придворные и высшие вельможи. Порядок, чин, размещение участвующих в процессии подчинялись строгим правилам.

Историк Г.П.Георгиевский в своей книге "Праздничные службы и церковные торжества в старой Москве" восстанавливает картину этого крестного хода в царствование Михаила Федоровича.

"Крестный ход 22-го октября в то время отличался, - пишет он, необыкновенным великолепием по количеству участвующих в нем святынь и духовенства. Решительно вся Москва в этот день представляла собой одно священное шествие, в благодарную память о небесной помощи в тяжелую годину. Из дворца сам царь выходил с иконами придворных церквей, ему навстречу из Успенского собора шел патриарх, окруженный многочисленным духовенством и всеми святынями московских церквей. В этот ход поднимали обыкновенно и части мощей св. апостола Андрея Первозванного и св. Иоанна Златоуста. После молебна на Лобном месте и патриаршего осенения иконой Богоматери на четыре стороны начинался величественный крестный ход по всей Москве. Один из архиереев с частью святых икон и духовенства шел на стены Кремля и, обходя его кругом, у каждых ворот совершал водосвятие и чтение молитвы. Два архимандрита, сопровождавшие его, во все время хода кропили святой водой стены, один по правую, другой по левую сторону. Другой архиерей, также с частью св. икон и духовенства, шел по стенам Китай-города, совершая все то же, что и первый. Одновременно отправлялись крестные ходы, с протопопами во главе, для обхождения Белого и Земляного города. При этом Белый город одновременно обходили два протопопа: один от Москвы-реки до Тверской, а другой - от Тверской улицы до конца. На Земляной город патриарх отпускал одновременно четырех протопопов с крестными ходами: один из них шел от Москвы-реки до Яузы Александроневской (до больницы с церковью во имя Александра Невского, на Земляном валу в районе Казенных переулков. - В.М.), другой - от Воронцова поля до Тверских ворот, третий - от Тверских ворот до Крымского брода и четвертый - за Москвой-рекой.

Сам патриарх вместе с царем шел служить обедню к празднику в Казанский собор. После обедни они с крестным ходом возвращались в Успенский собор чрез Никольские ворота. К этому времени должны были окончиться все крестные ходы и собраться у этих ворот. Патриарх читал здесь молитву и окроплял святой водой. Иногда отсюда с царем он всходил на Кремль и сам совершал крестный ход по стенам его. В Успенском соборе совершался отпуск святых икон и духовенства".

Царский крестный ход в Казанский собор из Кремля и от него в Кремль, кроме церковного молитвенного значения, приобретал явный политический оттенок: размещение участников в процессии отражало существовавшее на это время положение при дворе того или иного вельможи.

Участие царя в крестном ходе с Казанской иконой способствовало усилению, как говорили тогда, "народной любви" к нему. Поэтому наследовавший трон сын Михаила Федоровича царь Алексей Михайлович проявлял еще большее усердие в почитании чудотворного образа. Если Михаил Федорович иногда пропускал крестный ход 8 июля на так называемую Летнюю Казанскую и обязательно присутствовал только на обедне Зимней Казанской 22 октября, то Алексей Михайлович считал для себя обязательным присутствие, как отметила летопись, "неотступно у всех праздников". Кроме того, он стоял не только обедню, но и вечерню кануна и всенощную праздника.

Сам Казанский собор, являясь фактически царским, придворным (в некоторых документах его называли "теремным", то есть домашним храмом), также находился под властным контролем государя, который использовал его для осуществления влияния на церковную жизнь, ставя туда своих священников.

В Казанском соборе берет начало драма церковного раскола в России, роковое влияние которого на жизнь народа и страны сохраняется до нашего времени.

В 1640-е годы при царе Алексее Михайловиче, выказывавшем интерес к просвещению и нововведениям во всех областях государственной и частной жизни, сложился кружок из нескольких кремлевских священников и молодых бояр, разделявших его стремление к преобразованиям. Они называли себя "ревнителями благочестия" и доказывали необходимость реформирования церковных служб, чтобы сделать их более понятными для народа и тем самым усилить влияние на него церкви, а также считали нужным принять некоторые законы, повышающие статус духовенства.

В кружок "ревнителей благочестия" входили духовник царя Стефан Вонифатьев, ближний боярин Федор Ртищев, священник-ключарь Успенского собора Иван Неронов, талантливый проповедник и писатель протопоп Аввакум и другие. Для успешной проповеди своих взглядов им нужна была кафедра, и не было в Москве лучшей кафедры, чем Казанский собор. Формально назначение священника зависело от патриарха, и царь обращается к нему с ходатайством за Ивана Неронова, в котором, кроме прочего, содержится и оценка выгодного местоположения Казанского собора. "Да поставлен будет, - пишет царь о Неронове, - протопопом к церкви Пречистыя Богородицы Казанские, яже посреди царствующего града на Красной площади, того ради, яко та церковь посреди торжища стоит и мног народ по вся дни непрестанно в ней бывает, да слышаще учение его сладкое народ отвратят сердце своя от злых обычаев и навыкнут добрых дел".

Неронов был назначен протопопом Казанского собора. Он ввел в практику проповеди - "речи с толкованием", к росписи храма добавил надписи - краткие изречения христианских истин - "поучительные словеса" и, как пишет современник, "мног народ прихождаху... в церковь отовсюду".

Но в окружении царя Алексея Михайловича появился новый, более жесткий церковный реформатор - митрополит Новгородский Никон, ставший позже патриархом. Сначала он вошел в кружок "ревнителей благочестия", затем повел против его членов интриги. По его навету была осуществлена расправа над "ревнителями благочестия", они были изгнаны из Казанского собора, многие подверглись пыткам и казням. Все это описано в известном "Житии протопопа Аввакума, им самим написанном".

Будучи публичной кафедрой духовной церковной реформы, Казанский собор также неоднократно становился местом публичной демонстрации гражданских политических акций.

Подчеркнутым вниманием к святыням Казанского собора, частым посещением служб в нем пыталась найти поддержку народа в своих претензиях на власть царевна Софья Алексеевна.

За иконой в Казанском соборе было обнаружено и прочитано народу "подметное письмо", послужившее началом стрелецкого бунта.

У Казанского собора произошло событие, которое стало первым решительным шагом Петра I к трону. 8 июля 1687 года на Летнюю Казанскую состоялся традиционный крестный ход. Нести икону взяла царевна Софья, имевшая титул "правительницы" при малолетних братьях-царях, но пятнадцатилетний Петр, заявив, что он царь, потребовал от сестры передать икону ему, а самой покинуть процессию. Она отказалась, тогда Петр ушел с площади. Это было объявлением открытой борьбы, завершившейся свержением Софьи.

Но было бы совершенно неправильно сводить роль Казанского собора к арене политических интриг и борьбе амбиций. Они захватывали сравнительно небольшой круг.

Зато постоянной и всенародной оставалась память о том, что собор возведен в честь народной победы, и таким же непреходящим и всенародным было почитание его святыни - чудотворной иконы Казанской Божией Матери, хранительницы каждого человека и всей России. Об этом и молитва ей:

"Со страхом, верою и любовью припадающе пред честною иконою Твоею, молим Тя: не отврати лица Твоего от прибегающих к Тебе, умоли, милосердная Мати, Сына Твоего и Бога нашего, Господа Иисуса Христа, да сохранит мирну страну нашу..."

Широко расходились вести о чудесах, явленных иконой Казанской: исцелениях, исполнении желаний. Священники Казанского собора вели летопись этих чудес. В соборной библиотеке, среди прочих, хранилась рукопись "Сказание о чуде от иконы Казанской Божьей Матери", которая, кроме того что служит свидетельством о чуде, является выдающимся произведением древнерусской словесности, известном по курсам древнерусской литературы под названием "Повесть о Савве Грудцыне".

"Повесть о Савве Грудцыне" написана в середине XVII века и современна событиям, в ней описанным.

"Хощу убо вам, братие, - начинает рассказ неведомый автор повести, поведати повесть сию предивную, страха и ужаса исполнену и неизреченного удивления достойну, како человеколюбивый Бог долготерпелив, ожидая обращения нашего, и неизреченными своими судьбами приводит ко спасению".

Герой повести - личность историческая. "Торговые люди" Грудцыны-Усовы принадлежали к богатому купечеству, имели звание "лучших людей", они часто упоминаются в документах конца XVI-XVII веков. Действие повести происходит в первой половине XVII века, автор точен в описании исторических событий, правильно называет имена их участников - боярина Шеина, стольника Воронцова, боярина Стрешнева и других, указывает существовавшие в действительности адреса. Так, например, адрес места жительства Саввы в Москве "на Устретенке в Земляном городе в Зимине приказе в дому стрелецкого сотника именем Якова Шилова" подтверждается городскими переписями того времени: действительно, был на Сретенке дом сотника Шилова, действительно, размещался там полк, или, как его еще называли, приказ, стрелецкого головы Зимы Волкова.

Так вот, на таком достоверном фоне разворачивается действие "предивной" повести.

Сюжет повести таков. Савва влюбился в жену друга своего отца купца Бажена и возжелал ее. Страсть его была такова, что он подумал: "И егда бы кто от человек или сам диавол сотворил ми сие, еже бы паки совокупитеся мне с женою оною, аз бы послужил диаволу". И тут он увидел юношу, бегущего к нему (дело происходило в поле за городом) и махающего рукой: мол, подожди.

Юноша заговорил с ним ласково, сказал, что знает его родню и готов ему во всем служить и помогать. Савва открыл ему свое желание. Юноша говорит ему: "Могу исполнить, что желаешь, если ты подпишешь, что отрекаешься от Христа и готов служить диаволу". Савва подписал.

Желание купеческого сына исполнилось. Затем бес (а этот юноша был бесом) стал исполнять и другие желания Саввы: сделал его воинским начальником, обратил на него благосклонное внимание царя.

Но вот некоторое время спустя Савва разболелся, "и бе болезнь его тяжка зело, яко быти ему близ смерти", а помощи от Бога, поскольку он продал душу диаволу, Савва получить не мог. Он страдал, сильно "умученный". Вдруг хозяин дома, в котором он жил, слышит, что больной вроде с кем-то говорит, и спрашивает: "Что ты во сне увидел? С кем говорил?"

На что Савва ему ответил, обливаясь слезами, что увидел он явившуюся к его одру светолепну жену и понял, что это была Богородица. Она спросила его, о чем он скорбит. Савва ответил, что скорбит о том, что прогневал Господа - подписал диаволу бумагу. На что Богородица, видя его раскаяние, дала обещание умолить Сына Своего, чтобы Он простил Савву, и помочь вернуть от диавола собственноручное Саввы рукописание, но Савва должен исполнить то, что она повелит. Повеление же ее было таково: "Егда убо приспеет праздник явления образа Моего, яже в Казани, ты же прииди во храм мой, иже на площади у Ветошного ряду; и аз пред всем народом чюдо явлю на тебе".

Хозяин, сотник, доложил о видении своего постояльца царю, и царь милостиво разрешил принести болящего на праздник в собор.

"Егда же бысть праздник Казанския Богородицы июля осмаго дня, рассказывается в повести, - тогда бо бысть крестное хождение до церкви тоя Казанския Богородицы со святыми иконами и честными кресты... В том же крестном хождении бысть великий Государь царь и великий князь Михаил Федорович, и священный патриарх со всем освященным собором и множество вельмож. И абие повелевает царь принести болящего Савву до церкви тоя. Тогда же, по повелению цареву, принесоша болящего оного до церкви Казанския Богородицы, скоро на ковре, и положиша его вне церкви в преддверии.

И егда же начата литоргисати (служить литургию. - В.М.), тогда нападе на больного Савву дух нечистый, и нача зле мучити его диавол. Он велием гласом вопия: "Помози, ми, Госпоже Дево, помози ми, Всецарице Богородице!", и егда же начаша херувимскую песнь воспевати, тогда возгреме яко гром и бысть глас глаголющ: "Савво, востани и гряди семо во храм мой!" Он же воспрянув с принесенного ковра, якобы никогда не скорбел, и скоро притече во храм той, паде ниц пред образом Пресвятыя Богородицы Казанския, моляся со слезами. Тогда же низпаде от верху округа церковнаго богоотменное оное писание, яже дади Савва диаволу, все бо заглажено, яко же бы никогда не писано. Еще же повторяя глас бысть: "Савво, се твое рукописание, яже ты писал еси, и исполни заповеди моя и к тому не согрешай!"... Тогда же слышав царь и патриарх и все предстоящие вельможи, и видевши таковое преславное чудо, благодариша Бога и Пречистую Его Матерь..."

Савва вернулся домой совершенно здоровый. Спустя малое время он раздал свое имение церкви и нищим и постригся в иноческий чин в Чудовом монастыре. Он "поживе лета довольна, ко Господу отъиде с миром; и погребен бысть в том монастыре".

В царствование Петра I с переводом столицы и двора из Москвы в Петербург Казанский собор утратил свой придворно-политический статус, но оставался одним из наиболее посещаемых московских храмов.

К концу XVIII века забылось, что храмоздателем Казанского собора был Михаил Федорович. И в народной памяти, и в исторической научной литературе как несомненный и общепризнанный факт утвердилось мнение, что строителем Казанского собора был князь Д.М.Пожарский. Даже такой серьезный ученый историк и архивист, как А.Ф.Малиновский, в работе 1820-х годов "Обозрение Москвы" утверждает: "Казанский собор построен боярином князем Дмитрием Михайловичем Пожарским по случаю незабвенного для Москвы и для всей России происшествия". При этом Малиновский основывался на бывшей в его распоряжении литературе о Казанском соборе. Но, не подвергая сомнению факт строительства собора Пожарским, он в то же время опровергает достоверность другой народной легенды: "Прежде многие думали, что тут (в соборе. - В.М.) похоронен храмоздатель князь Пожарский, но теперь известно уже, что прах его покоится в Спасо-Евфимьевском монастыре, где издавна погребались его предки".

В современных, особенно популярных, работах, как правило, строителем Казанского собора называется князь Пожарский, что в общем-то неверно фактически, но исторически справедливо: нехорошо поступил царь Михаил Федорович, отлучив князя от участия в возведении мемориального храма, и народ своей молвой поправил его.

В 1812 году с начала войны и до самого вступления наполеоновских войск в Москву в типографии возле Казанского собора печатались и раздавались листовки с сообщениями о военных действиях. У собора постоянно, с утра до ночи, шумела толпа ожидающих новостей москвичей. В толпе горячо обсуждалось каждое новое известие, высказывались разные мнения о действиях наших и французских военачальников, строились прогнозы. Кроме официальных сообщений, на ограде церкви вывешивались патриотические лубочные листы предшественники "Окон ТАСС" войны 1941-1945 годов.

22 июня 1941 года фотокамера запечатлела первые минуты, когда москвичи узнали о начале Великой Отечественной войны, также на Никольской, возле того места, где стоял, к тому времени снесенный, Казанский собор. Эта фотография - "22 июня 1941 года. Улица 25-го Октября. Москвичи слушают по радио заявление Молотова" - опубликована во многих книгах о войне. Суровы и прекрасны лица москвичей, случайных прохожих, внезапно настигнутых грозным известием, в них нет смятения перед обрушившейся на страну бедой, но спокойная решимость встать против нее. Лишь одно тогда вызывало сомнение: где Сталин, почему не он выступал по радио?

В XIX веке собор не раз ремонтировали, перекрывали крышу, перестраивали. В результате перестроек он лишился кокошников у основания главы, было разобрано шатровое покрытие колокольни.

В XIX веке торговые ряды из Воскресенского проезда были убраны, осталась только торговля с лотков и вразнос. Но, кроме торговцев, здесь появились люди новой профессии, порожденные развитием бюрократии. О них рассказывает в своих мемуарах "Из жизни торговой Москвы" московский купец И.А.Слонов.

"У Воскресенских ворот, - пишет он, - около здания Губернского правления, с незапамятных времен находилась сутяжная биржа стряпчих, приказных и выгнанных со службы чиновников, занимавшихся писанием разных доносов, ябед и прошений для неграмотного, темного люда.

В простонародье такие лица известны под названием "аблакатов от Иверской". Все они поголовно алкоголики, с опухшими лицами и красно-сизыми носами.

"Аблакат", найдя на улице клиента, приглашал его следовать за ним в трактир "Низок". Там за косушку водки, выслушав клиента, он писал ему такое витиеватое прошение, что понять написанное нельзя было не только постороннему человеку, но оно часто было непонятно и самому автору..."

"Аблакат от Иверской" был настолько характерной и яркой фигурой купеческой Москвы сороковых-семидесятых годов XIX века, что А.Н.Островский вывел его в первой своей комедии "Свои люди - сочтемся". Этот отставной стряпчий Сысой Псоич Рисположенский играет в сюжете комедии заметную роль. В разговоре с Подхалюзиным речь идет о его практике у Воскресенских ворот.

"Подхалюзин. А, наше вам-с!

Рисположенский. К вам, батюшка Лазарь Елизарыч, к вам! Право. Думаю, мол, мало ли что, может, что и нужно. Это водочка у вас? Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью. Что-то руки стали трястись по утрам, особенно вот правая; как писать что, Лазарь Елизарыч, так все левой поддерживаю. Ей-богу! А выпьешь водочки, словно лучше. (Пьет.)

Подхалюзин. Отчего же это у вас руки трясутся?

Рисположенский. (Садится к столу.) От заботы, Лазарь Елизарыч, от заботы, батюшка.

Подхалюзин. Так-с! А я так полагаю от того, что больно народ грабите. За неправду Бог наказывает.

Рисположенский. Эх, хе, хе... Лазарь Елизарыч! Где нам грабить! Делишки наши маленькие. Мы, как птицы небесные, по зернышку клюем.

Подхалюзин. Вы, стало быть, больше по мелочам?

Рисположенский. Будешь и по мелочам, как взять-то негде. Ну еще нешто, кабы один, а то ведь у меня жена да четверо ребятишек. Все есть просят, голубчики. Тот говорит - тятенька, дай, другой говорит - тятенька, дай. Одного вот в гимназию определил: мундирчик надобно, то, другое. А домишко-то эвоно где!.. Что сапогов одних истреплешь, ходимши к Воскресенским воротам с Бутырок-то.

Подхалюзин. Это точно-с.

Рисположенский. А зачем ходишь-то: кому просьбишку изобразишь, кого в мещане припишешь. Иной день и полтины серебром домой не принесешь. Ей-богу, не лгу. Чем тут жить? Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью. (Пьет.) А я думаю: забегу, мол, я к Лазарь Елизарычу, не даст ли он мне деньжонок что-нибудь".

М.И.Пыляев в книге "Старая Москва", описывая тех же "аблакатов" в Воскресенском проезде, отмечает подмеченный им (речь идет о 1880-х годах) "замечательный" обычай, что именно здесь "всегда впервые в Москве появлялись у разносчиков на лотках свежие огурцы, и первые свежие грибы весною можно было найти тут же".

Но еще описи XVII века неизменно отмечают торговлю съестным у ограды Казанского собора: "Стоят у той ограды скамьи и шалаши и торгуют яблок и восчаными свечами и иными съестными товары". С XVII же века идет и обычай приносить сюда первые плоды урожая. В судебных документах конца XVII века сохранилось дело о беззаконном торге "новой редькой" торговцем Огородной слободы Ивашкой Феоктистовым. Его обвинили в том, что он не представил до того, как торговать "новой редькой" у Казанского, свой товар "великому государю вверх". Огородник оправдывался, что он носил редьку во дворец, да у него не купили, это дело расследовали, и в конце концов Ивашке пришлось платить штраф.

В заключение рассказа о Воскресенском проезде приводим его описание из последнего предреволюционного путеводителя "По Москве", изданного в 1917 году.

Автор вспоминает адвокатов от Иверской - типажей Островского и далее переходит к рассказу о современном виде проезда. "Этот тип (имеется в виду пресловутый иверский адвокат. - В.М.) еще не вымер окончательно и теперь. Время от времени можно наблюдать подозрительных, в засаленных "пальтах", с подвязанной щекой и распухшим носом личностей, предлагающих свои услуги. На тротуаре бойко идет торговля "шнурами и гуталином", грецкими губками и туфлями. Иногда среди массы снующей здесь публики пройдет уже вымирающий московский тип - это "сбитенщик", продающий "сбитень". Днем, до 4 часов, это самое многолюдное место в Москве".

Во время октябрьских боев 1917 года Казанский собор оказался свидетелем и в некотором роде местом действия главного эпизода боев штурма Кремля: у собора поставили орудие, которое прямой наводкой било по Никольским воротам.

Обстрел Никольской башни стал первым случаем осквернения и разрушения православных святынь коммунистами: пострадал надворотный образ святителя Николая, почитаемый в Москве чудотворным за то, что при взрыве французами в 1812 году Никольской башни остался неповрежденным.

Свидетель обстрела Кремля, составивший отчет о его повреждениях, тогда же, в 1917 году, опубликованный, епископ Нестор Камчатский пишет в этом отчете о состоянии Никольской башни:

"На Никольской башне, которую разбили в 1812 году французы, образ святителя Николая, оставшийся невредимым от французского нашествия, ныне подвергся грубому расстрелу. Как Никольская башня, так и Никольские ворота совершенно изрыты снарядами, пулеметами, ручными гранатами и ружейными пулями. Совершенно уничтожен киот, прикрывающий икону Св. Николая, сень над иконой сбита и держится на одном гвозде. С одной стороны изображение Ангела сбито, а с другой прострелено. Среди этого разрушения образ Св. Николая уцелел, но вокруг главы и плеч святителя сплошной узор пулевых ран. При первом взгляде кажется, что иконы нет, но, всматриваясь внимательнее, сквозь пыль и сор, вырисовывается сначала строгое лицо святителя Николая, и в правом виске видна рана, а затем становится яснее и весь чудотворный образ - стена и ограждение Священного Кремля".

Власти закрыли поврежденный образ красным полотнищем. "Красною тряпкой затмили - Лик", - писала об этом в одном из стихотворений 1918 года Марина Цветаева. Позднее к этой строке она сделала примечание-объяснение: "Красный флаг, которым завесили лик Николая Чудотворца. Продолжение - известно".

А продолжение было таково.

В праздник 1 Мая 1918 года (в тот год он пришелся на Страстную среду) Красная площадь стала центром торжеств. Было организовано мощное "общенародное" шествие, здания на площади, стены Кремля задекорировали красными флагами и лозунгами.

В.Д.Бонч-Бруевич в статье "Первое мая и В.И.Ленин" описал это празднество:

"Рабочий класс революционной России впервые держал власть в своих собственных руках. Никогда нигде на всей нашей планете еще не было празднования Первого мая при таких неожиданных обстоятельствах... Все районы были на ногах, и великими потоками лилась человеческая стихия на Красную площадь под стены древнего Кремля, где теперь вытянулся громадный фронт братских могил борцов революции, погибших в первых кровавых боях Октября во время вооруженного восстания в Москве, во время первых битв нашей гражданской войны.

Мы все, ответственные работники, конечно, были в рядах демонстрантов-рабочих и шли каждый со своим районом или со своей организацией. Я шел с организацией рабочих и служащих Кремля. Пройдя мимо трибуны, где назначенные от правительства товарищи, с Л.Д.Троцким и Я.М.Свердловым во главе, принимали демонстрацию, я отделился от рядов демонстрантов и присоединился к рядам правительства, собиравшегося на трибуне. Мне хотелось поделиться впечатлениями с Владимиром Ильичем, и я знал, что он наверное сейчас находится на Кремлевской стене, откуда он хотел посмотреть на всю демонстрацию. Его выступление на площади должно было совершиться несколько поздней, когда демонстранты подойдут и займут площадь.

Я пришел в Кремль и поднялся на Кремлевскую стену, с которой когда-то Наполеон смотрел на пожар Москвы.

Владимир Ильич радостный ходил по широченному проходу стены, часто останавливаясь между ее зубцами, и смотрел пристально на площадь.

Я подошел к нему.

- Вы шли с демонстрантами? Я видел вас... - встретил меня Владимир Ильич, весело и юно смотря поблескивающими глазами.

- А как же? - ответил я ему. - Первого мая мы все должны быть там...

- Это хорошо, это верно! - одобрил Владимир Ильич. - Не надо отрываться от масс, несмотря на всю занятость. Самое важное - не потерять постоянную связь с массами. Надо чувствовать жизнь масс..."

Затем Ленин спустился со стены, вышел на площадь и произнес краткую речь.

Торжества продолжались весь день, ораторы сменяли один другого. Конечно, никто им возражать не смел. Но к вечеру произошло неожиданное. Вот как об этом рассказывает современник Н.П.Окунев в своем дневнике:

"Первого мая к вечеру огромное красное полотнище, закрывавшее изъяны, причиненные Никольским воротам во время октябрьского переворота, когда была разбита икона Николая Чудотворца, порывом ветра было разорвано, и таким образом ясно обнаружилось как раз то место, где скрывался под красной тканью образ. На другой день собралась к воротам огромная толпа людей, видевшая в этом чудо. По требованию верующих был совершен из Казанского собора к Никольским воротам крестный ход, и там отслужен молебен. А затем явились конные стражники и разогнали всех, сделав даже несколько выстрелов, к счастью, в воздух".

Явление иконы Николая Чудотворца было воспринято как знак. По всем московским приходам заговорили об общем крестном ходе к Никольским воротам. Крестный ход состоялся 22 мая. Репортер газеты "Новая жизнь", явно настроенный к нему враждебно, невольно создает грандиозную картину:

"С утра улицы Белокаменной переполнены народом. Со всех концов, от всех сорока сороков церквей по направлению к Красной площади движутся процессии молящихся, развеваются, сверкая на солнце, тысячи хоругвей, несется торжественное церковное пение. У Никольских ворот, где на днях наблюдалось "чудо", совершается непрерывная церковная служба. Десятки тысяч фанатизированных женщин наполняют Красную площадь, толпясь у могил жертв революции. Поражает обилие интеллигенции: масса вылощенных лиц в котелках, студентов в кителях, дам в шляпах. Подавляющее большинство - серая мещанская пыль, озлобленная, угрюмая, полная ненависти ко всем и ко всему".

Репортер не говорит, по понятным соображениям, что все же большинство крестного хода составляли пролетарии - рабочие, работницы, солдаты, крестьяне.

А "полная ненависть ко всем и ко всему" исходила с другой стороны: весной и летом 1918 года как мирный народный протест против новой власти многолюдные крестные ходы проходили по всей России, и в некоторых городах они были расстреляны.

Образ Николая Чудотворца на Никольских воротах через некоторое время был заложен кирпичом.

В 1925 году, когда подошло время в очередной раз ремонтировать Казанский собор, община верующих храма решила по возможности вернуть собору прежний облик. Произвести реставрацию предложили тогда уже известному своими реставрационными работами П.Д.Барановскому. Средства на реставрацию давала община.

Барановский начал реставрационные работы с барабана главы собора и восстановления кокошников. Понимая, что работа продлится долго, он, чтобы не портить вида Красной площади, работал без лесов, и Казанский собор преображался, обретая прежнюю красоту, на глазах москвичей.

Но довести реставрацию Казанского собора до конца Барановскому не удалось: в 1930 году храм был закрыт, община распущена. Здание собора было наскоро переоборудовано под жилые коммунальные квартиры.

В.И.Березина, бывшая жилица дома № 1 по Никольской улице, как стал именоваться Казанский собор, поселившаяся в нем в 1934 году "по замужеству", рассказывает об условиях жизни в переоборудованном под жилье соборе.

"Жизнь в церкви я до сих пор вспоминаю с содроганием. Бытовые условия были такие, что никому не пожелаю. Комнатки тесные, в каждой по 4-5 человек. Стены голые: от церковных интерьеров и утвари нам ничего не осталось. Окошечки узенькие, света почти не давали. Кухни и ванной комнаты как таковых не было вовсе. Но в каждой комнате - раковина с холодной водой, и паровое отопление у нас было: печки не топили, это я точно помню...

В то время Казанская церковь вместе с Иверской часовней выглядели как несуразный двухэтажный дом с деревянным грубо сколоченным чердаком... Бывший собор обнесли дощатым забором... Один вход был со стороны Исторической площади, другой - с Никольской... Туалет находился на первом этаже, это был деревянный сортир в три очка".

На старых фотографиях видны и забор, и "чердак". По всей видимости, это оставшиеся от реставраторов ограждения и леса.

"Ордерa на столь "центровую" жилплощадь, - продолжает рассказ Березина, - выдавались только "классово устойчивому элементу", в основном рабочим. Но все равно жизнь в соборе протекала под неусыпным контролем Лубянки. Во время парада или демонстрации в каждой комнате сидел у окна их сотрудник, а еще один - на чердаке. Помню, один раз на майские праздники такая духота была, что энкавэдэшник наверху в обморок свалился. Мы, жильцы, хотели было ему помочь, а он нас не впустил - ждал, покуда свои заберут. Накануне каждого мероприятия с нас слово брали: будем дома или уедем. И ни разу никто не ослушался. Бывало, если раньше вернешься - демонстрация еще не кончилась, - идешь себе на бульвар гулять или еще куда-нибудь..."

Но кроме неудобств были и выгоды, о которых многие советские люди тогда мечтали: жильцы собора могли из своих окон видеть парады и демонстрации и, главное, - Сталина.

"Мы, жильцы, - вспоминает Березина, - Сталина в окна высматривали все ждали, когда на трибуну выйдет. А если колонна демонстрантов шла мимо Мавзолея, когда на нем товарища Сталина не было, люди потом очень сокрушались, даже в истериках бились".

Корреспондент газеты, в которой было опубликовано это интервью, спросил, испытывали ли жильцы чувства стеснения или неловкости не из-за бытовых неудобств, а из-за того, что жили в храме. "Нет, - получил он ответ. - Мне было двадцать лет, но и моя свекровь, и люди более старшего возраста об этом не думали. Наверное, время было другое".

В конце 1920 - начале 1930-х годов развернулась массовая общегосударственная кампания по уничтожению архитектурных памятников и прекращению всех реставрационных работ. Она сопровождалась шумной агитационной пропагандой: "разоблачали" церковь и попов, "разоблачали" и ученых-реставраторов. "Они, - писал о реставраторах журнал "За коммунистическое просвещение", - надували советскую власть всеми средствами и путями. Создав вокруг себя "верное" окружение, они и чувствовали себя в ЦГРМ (Центральных Государственных реставрационных мастерских. - В.М.), как за монастырской стеной. Советская лояльность была для них маской. Они верили, что советская власть скоро падет, они ждали с нетерпением ее падения, а пока старались использовать свое положение... Они всегда говорили с пафосом о чистой науке, о чистом искусстве. Они жаловались на то, что при старом, при царско-поповском строе церковь мешала развернуть по-настоящему научно-исследовательскую работу по древнерусскому искусству. Они были всегда столь возвышенными идеалистами - людьми-бессребрениками! А когда пролетарская власть предоставила им возможность полностью отдаваться науке и искусству... что они сделали, верные сыны буржуазии? Они снова превратили науку в церковь, искусство в богомазню, а все вместе - в обыкновенное церковно-торговое заведение, в монастырь-лавочку". Последнее обвинение было направлено персонально против Барановского, производившего реставрацию Казанского собора на средства общины. Вскоре это же обвинение он услышит на Лубянке.

В сентябре 1933 года П.Д.Барановский и архитектор Б.Н.Засыпкин как члены Комитета по охране памятников при ВЦИК были вызваны к заместителю председателя Моссовета Усову.

"В длительной беседе с ним, - рассказывает П.Д.Барановский, выяснились две противоположных и непримиримых позиции. Наши аргументы за защиту памятников на основе установок, данных В.И.Лениным, полностью отвергались, и нам с полной категоричностью было заявлено, что Московским Советом принята общая установка очистить город полностью от старого хлама, который мы именуем памятниками и который тормозит социалистическое строительство. По-видимому, для большего убеждения в непререкаемости своей точки зрения и своей мощи, а также в бесполезности какого-либо сопротивления с нашей стороны, при нас были вызваны начальник отдела благоустройства тов. Хорошилкин и начальник Мосразбортреста тов. Иванюк и им дано распоряжение немедленно снабдить нас лестницами, веревками и т.п. для того, чтобы произвести обмер и прочую фиксацию храма Василия Блаженного на Красной площади, так как в течение ближайших дней он подлежит сносу".

Барановский сказал Усову: "Это преступление и глупость одновременно. Можете делать со мной, что хотите. Будете ломать - покончу с собой". Тогда же он послал соответствующую телеграмму Сталину.

Храм Василия Блаженного не снесли, но 4 октября 1933 года Барановского и Засыпкина арестовали. По статье 58, пункты 10, 11 - антисоветская агитация, организация антисоветской группы - Барановский был осужден на три года лагерей с последующим поражением в правах, в том числе в праве жить в Москве и других крупных городах. Он вернулся из заключения в мае 1936 года и прописался в Александрове - ближайшем к Москве городе, в котором разрешалось жить отбывшим срок по политической статье.

Как раз в эти дни, летом 1936 года, сносили Казанский собор. Барановский ежедневно приезжал в Москву из Александрова и в тот же день уезжал обратно. Как поднадзорный он обязан был ежедневно в 17 часов 30 минут являться в Александровское НКВД на отметку. Он приезжал в Москву и делал обмеры и фотофиксацию сносимого Казанского собора. Эти чертежи и обмеры Барановский передал впоследствии О.И.Журину.

На освободившейся после сноса Казанского собора площадке поставили павильон в виде навеса и устроили летнее кафе. Не знаю, может быть, в проекте этой веранды и был заложен какой-то идейный смысл, а может быть, просто какой-то остроумец пустил шутку, но говорили, что она возведена в честь 3-го Интернационала и что строил ее прославившийся тогда проектом Дворца Советов архитектор Б.Иофан. Эти сведения в настоящее время попали даже в специальную искусствоведческую литературу. Правда, в других работах авторами павильона называют архитекторов Л.И.Савельева и О.А.Стапрана.

Во время войны павильон на углу Красной площади и Никольской сломали. В послевоенные годы на этом месте был разбит газон, в правом дальнем углу которого открыли подземный общественный туалет.

В 1985 году в недрах Музея В.И.Ленина, занимавшего здание бывшей Городской Думы, зародилась идея о расширении музея за счет прилегающих к нему зданий: Губернского правления, Монетного двора, Заиконоспасского монастыря, Никольских рядов и других. Музей должен был занять весь квартал между площадью Революции, Историческим (Воскресенским) проездом, Никольской улицей. По идее все эти здания и внутренние дворы приспосабливались под музейные помещения: под выставочные залы, аудитории, библиотеку, буфеты, "чтобы в них, - сформулировал тогда директор музея, - было удобно учиться и работать, впитывать великие идеи Владимира Ильича Ленина". Реконструкция должна была завершиться в 1995 году к 125-летию со дня рождения В.И.Ленина.

Ввиду большого количества исторических памятников на реконструируемой площади, директор обещал, что "будут учтены все ценные предложения по использованию памятников архитектуры".

От Казанского собора сохранились фундаменты XVII века, являющиеся охраняемым памятником архитектуры и истории, и авторы проекта обещали их не уничтожать.

"В этом соборе в октябрьские дни 1917 года была установлена пушка, выстрелом из которой были пробиты Никольские ворота, открывшие Красной гвардии дорогу в Кремль, - рассказывал журналист о проекте расширения Музея В.И.Ленина в предпраздничном номере газеты "Московская правда" от 6 ноября 1986 года. - Сейчас рассматривается вариант создания в сохранившейся подземной части собора постоянной выставки".

Проект расширения Музея В.И.Ленина был столь невежественно-варварским по отношению к памятникам отечественной истории и архитектуры, что вызвал широкое общественное возмущение. К тому же изменилась и общественно-политическая ситуация в стране. Даже всегда послушный Центральный совет Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, который по закону должен был дать согласие на строительство в зоне исторических памятников, этот проект поддержал лишь частично. Одобрив общую идею, он поставил важное условие, указав на необходимость "воссоздания бывшего Казанского собора как памятника истории государственной независимости Руси и являющегося составным градостроительным композиционным элементом Красной площади". Однако в этом предложении был пункт, который делал возведение собора почти неосуществимым: средства на восстановление должно было выделить не государство, его разрушившее, а предлагалось Московскому городскому обществу охраны памятников самому "решить вопрос о финансировании", то есть собрать пожертвования среди москвичей...

В группу энтузиастов, добивавшихся восстановления Казанского собора, вошли и реставраторы - ученики П.Д.Барановского, в том числе О.И.Журин. Им удалось поднять не только общественность, но сделать своими союзниками патриархию и обновленный Моссовет, что было очень важно, потому что, хотя отовсюду и поступали пожертвования, но их было недостаточно, и руководство Моссовета выделило недостающую сумму из городского бюджета.

Летом 1989 года начались археологические исследования фундаментов Казанского собора. 5 июня 1990 года Моссовет принял официальное решение о его воссоздании, окончание работ намечалось на 1995 год, причем - что особо подчеркивалось - храм будет действующим. 4 ноября 1990 года, в день праздника Казанской Божией Матери, был заложен и освящен Патриархом Московским и всея Руси Алексием II первый символический камень Казанского собора.

История воссоздания Казанского храма - первого в послереволюционной Москве восстанавливаемого не только в качестве архитектурной формы, но и ради его настоящего предназначения - сложна и драматична. Множество разнообразных сил пришли в движение. Кроме четкого противопоставления сторонников и противников его воссоздания, были противники, скрывающиеся под маской друзей, и друзья, вынужденные публично выступать как противники. События, взаимоотношения людей, тайные и явные пружины происходившего - все это может составить содержание большой и поучительной книги. Наверное, она когда-нибудь будет написана.

Воссозданный Казанский собор был освящен 4 ноября 1993 года. Освятил собор Патриарх. На освящении присутствовали президент Б.Н.Ельцин, мэр Москвы Ю.М.Лужков и прочие официальные лица.

"А на торжественном приеме по случаю восстановления и освящения собора, состоявшемся в ресторане гостиницы "Россия", - сообщил репортер "Вечерней Москвы", - Патриарх вручил мэру Москвы Юрию Лужкову орден Святого равноапостольного князя Владимира первой степени. Медалью Святого Даниила II степени награжден министр московского правительства Александр Матросов, отвечавший за восстановление храма".

Восстановлением Казанского собора - с первого до последнего дня руководил Олег Игоревич Журин. Он исполнил завещание своего учителя. Казанский собор восстановлен в том, близком к первоначальному своему облику XVII века, как предполагал его восстановить П.Д.Барановский.

Так вернулся дом № 1 на угол Красной площади с Никольской улицей, и вновь левая сторона старинной московской улицы начинается не пустырем, а храмом.

А с правой стороны Никольская улица начинается боковым фасадом ГУМа.

ГУМ - Государственный универсальный магазин (так он был назван в 1921 году) строился в 1888-1893 годах как часть комплекса помещений для розничной торговли в Китай-городе и назывался, как и предшествовавшие ему в этом месте постройки, Верхними торговыми рядами. Но поскольку главным своим фасадом эти ряды выходили на Красную площадь, то перед архитекторами (на проектирование здания был объявлен конкурс) ставилась идейная градостроительная задача ни в коем случае не нарушить ансамбль площади. На конкурсе первое место занял А.Н.Померанцев - архитектор, разрабатывавший в своем творчестве национальный русский стиль. Его проект органично вписывался в ансамбль Красной площади, при этом в своей планировке, конструкциях и оборудовании он соответствовал мировому уровню торговых сооружений. Верхние торговые ряды включают в себя более полутора тысяч помещений. До сих пор ГУМ остается одним из крупнейших и удобнейших торговых помещений Москвы.

Сразу после переезда в Москву в 1918 году Советского правительства в Верхних торговых рядах были устроены закрытые кремлевские распределители. В 1921 году в связи с введением нэпа, по указанию В.И.Ленина, в Верхних торговых рядах открыли общедоступный торговый центр, названный Государственным универсальным магазином - ГУМом. Ему отводилась роль витрины новой экономической политики. Но через несколько лет он снова был закрыт, и в него вернулись правительственные организации. Лишь двадцать лет спустя, в 1953 году, ГУМ снова стал универмагом.

С 1953 до конца 1980-х годов ГУМ действительно был главным магазином страны с богатым ассортиментом товаров и ценами, не отличающимися от цен в других магазинах. Сюда шли, чтобы купить и катушку ниток с иголкой, и дорогой музыкальный комплекс - и обязательно находили то, что нужно. Конечно, как и всюду в советское время, в этом магазине оставались "закрытые" секции для обслуживания привилегированных групп граждан партийной номенклатуры. Но народу туда доступа не было, и поэтому их прилавки, богатые дефицитным товаром, продаваемым по символически низким ценам, не мозолили глаза простым гражданам. Хотя в общем-то все знали об этих "закрытых" кормушках.

Подобное учреждение - Государев Сытный отдаточный двор спецраспределитель для тогдашних государственных служащих существовал еще во времена Ивана Грозного и первых Романовых, и находился он неподалеку, возле Арсенальной башни. Любопытно, что ликвидированный во второй половине XVII века Сытный двор двести пятьдесят лет спустя, уже при советском строе, был возобновлен под другим названием почти на том же месте, где получали свои пайки опричники Ивана Грозного.

В 1990-1991 годах ГУМ перешел в частные руки, и он стал называться АО "Торговый Дом ГУМ". В 1993 году ГУМ отметил свое столетие.

Теперь в ГУМе торгуют сотни иностранных и отечественных фирм, товаров - изобилие, вывески - на всех языках (как на легендарном Кузнецком мосту начала прошлого века), но он уже не магазин для народа, в нем практически нет товаров так называемого "широкого и повседневного спроса".

Современный журналист в проблемной статье о ГУМе пишет: "Состояние ГУМа всегда отражало состояние российской торговли. Сегодня АО "Торговый Дом ГУМ" представляет собой огромную барахолку. Былых отделов по группам товаров не существует, под общей крышей масса магазинов торгует одним и тем же...

Покупатель чувствует себя, почти как на барахолке в Лужниках, поскольку принцип организации торговли один и тот же. Разница только в уровне качества товаров и, соответственно, в ценах".

Выгоду от приватизации ГУМа, как это видно невооруженным глазом, получили его собственники и правительство Москвы, но никак не те миллионы простых москвичей и гостей столицы, которые прежде были его благодарными покупателями.

Сегодня на вопрос, обращенный к москвичу, "как вам нынешний ГУМ?", обычно получаешь ответ: "Сто лет там не был".

Вроде бы и есть в Москве такая общероссийская достопримечательность главный универсальный магазин, известный и в ближнем, и в дальнем зарубежье под кратким названием ГУМ, и в то же время и нет его... Но, думается, такое положение не вечно, и верно служивший людям в течение целого века и любимый ими ГУМ перестанет быть фантомом, призраком магазина, и, став настоящим и главным Торгом-праздником, вновь наполнится оживленным людом, и каждый сможет приобрести то, что ему по вкусу и по карману...

НИКОЛЬСКАЯ УЛИЦА

Кому в Москве неизвестна Никольская?" - во-прошал В.В.Маяковский в одном из стихотворений двадцатых годов. Хотя Москва с тех пор, как были написаны эти строки, увеличилась в десять раз и жителей в ней стало соответственно больше, известность Никольской осталась прежней.

Свое название улица получила от Николаевского, или Никольского, монастыря - одного из древнейших московских монастырей, основанного в начале улицы, по левой ее стороне, на берегу Неглинной, в первой половине ХIV века, при Иване Калите. О первоначальном Никольском монастыре не сохранилось почти никаких сведений, кроме того, что в середине ХVI века его называли Николой Старым, отмечая его древность, а монастырский храм имел название Никола Большая Глава, видимо, из-за размера купола.

Само название - Никольская - быстро и крепко прижилось и, несмотря на последующие переименования, неизменно возвращалось; сейчас это одно из самых старых московских названий: ему по крайней мере 600 лет. Способствовало сохранению названия и то, что в Москве, как и по всей Руси, чудотворец Николай издревле был особо чтимым и любимым святым.

Известный писатель начала XX века Алексей Михайлович Ремизов, происходивший из старой московской купеческой семьи, выросший на почитании Николы, собрал и издал сборник народных преданий о святом - "Николины притчи". В нем он пишет, что имя святого Николая - "заветное", "первое" имя русской веры, и приводит старинное украинское присловье, показывающее силу народной веры в Николу: "А що будет, як Бог помре?" - "А Микола святый на що?"

В Москве было много церквей и престолов во имя Николая Чудотворца. В "Указателе московских церквей" М.Александровского (1915 г.) их насчитывается 58 церквей и 107 престолов. При таком количестве Никольских церквей москвичи, чтобы различать их, для каждой указывали в названии какую-нибудь особую примету.

Чиновник и театрал пушкинской эпохи С.П.Жихарев в своих мемуарах приводит любопытный разговор со своим учителем и воспитателем, университетским преподавателем словесности П.И.Богдановым. Разговор происходил 5 декабря 1805 года - накануне праздника Николы Зимнего. Автор мемуаров тогда учился в Университетском благородном пансионе и жил на одной квартире с воспитателем. Заметив, что Богданов находится в некоторой растерянности, он спросил, о чем тот задумался.

"А вот, любезный, о чем я думаю, - пресерьезно отвечал мне Петр Иванович, - у какого Николы завтра слушать обедню? У Николы Явленного, у Николы Дербенского, у Николы Большой Крест, у Николы Красный Звон, у Николы на Щепах, у Николы в Столпах, у Николы в Кошелях, у Николы в Драчах, у Николы в Воробине, аль у Николы на Болвановке, у Николы в Котелках, или у Николы в Хамовниках? Ко всем не поспеешь, а поехать к одному, так чтоб другие причты не обиделись: все приглашали на храмовый праздник и угощение".

Сам же Жихарев, как он пишет, отправился на обедню к Николе на Курьих Ножках.

В ХV - начале ХVI века, после основания нового Сретенского монастыря, Никольскую некоторое время называли Сретенской улицей. Но с постройкой стены Китай-города в 1534-1535 годах, когда границы улицы четко определились - от Никольской башни Кремля до Никольской башни Китай-города, - ее вновь стали называть Никольской.

После революции, в 1918 году, в ответ на призыв В.И.Ленина "спешно подготовить замену названий улиц новыми, отражающими идеи и чувства революционной трудовой России", Замоскворецкий райком партии (Китай-город административно тогда входил в Замоскворецкий район) переименовал Никольскую улицу в Октябрьскую, так как по ней отряды Красной гвардии вели наступление на Кремль. Но год спустя общегородские власти отменили переименование, так как оказалось, что почти в каждом районе Москвы появились улицы с таким же названием, и это вносило большую путаницу в работу городских государственных и коммунальных служб. Никольской вернули ее название. Однако в 1935 году она все же была переименована, на этот раз в улицу Двадцать Пятого Октября в честь даты (по старому стилю) Великой Октябрьской социалистической революции.

Решением президиума Моссовета от 5 ноября 1990 года улице возвращено ее историческое название. Это был первый законодательный акт Моссовета подобного рода. Любопытно, что извещение об отмене названия - "улица 25-го Октября" - в московских газетах опубликовано 7 ноября. Надобно сказать, что историческое название, под которым улица была известна москвичам около семи веков, за эти тридцать пять лет, пока она носила календарное название, не забывалось, и в живой речи его можно было услышать довольно часто.

Самые старые планы Москвы представляют город конца ХVI - начала XVII века. Поскольку они выполнены не в виде условно-геометрического чертежа, а в виде рисунка, на котором изображаются постройки, сады, огороды, замощена или не замощена улица, то по ним можно представить внешний вид города и его отдельных частей. Никольская на них предстает уже плотно застроенной улицей, с торговыми рядами, церквями, монастырскими постройками, с отступающими в глубину квартала усадьбами знати, в которых еще сохраняются сады и огородная земля.

Заинтересованному и внимательному исследователю эти планы могут рассказать очень много, как о Москве того времени, в которое планы составлялись, так и о прошлых временах, потому что следы их остаются в городе веками. Аполлинарий Михайлович Васнецов много работал с планами. "Вооружившись лупой, при дальнейшем рассматривании Сигизмундова плана (один из планов XVII века. - В.М.), - писал Васнецов в очерке "Облик старой Москвы", - можно увидеть столько неожиданных подробностей, говорящих о внутренней жизни города, что не даст того иная книга. Тут и однодворицы с садами и грядами для овощей при них, бревенчатые мостовые, бани с журавцами для подъема воды, уличные решетки в конце улиц..."

Изучение планов, а также литературных свидетельств, археологических находок, дополняя и поясняя одно другое, позволяли Васнецову-художнику зрительно, иллюзорно увидеть Москву разных веков и писать ее почти с натуры.

На картине Васнецова "На крестце в Китай-городе" изображен крестец, то есть перекресток на Никольской улице возле Никольского монастыря. Этот перекресток был известен в Москве так же, как и монастырь. Монастырь называли Никола Старый у Большого Крестца, а перекресток Никольским крестцом.

Китайгородские крестцы были средоточием народной уличной жизни. На картине Васнецова изображен Никольский крестец конца ХVI века, а в очерке "Облик старой Москвы" он дает литературное описание этого сюжета.

"В Китай-городе - кружала и харчевни, погреба в Гостином дворе с фряжскими винами, продаваемыми на вынос в глиняных и медных кувшинах и кружках... Здесь же, на крестцах неожиданно раздававшийся вопль и причитание о покойнике говорили о том, что родственники узнали в выставленном божедомами покойнике своего родственника... Здесь же зазывали прохожих в кружала и притоны словоохотливые веселые женщины с бирюзовыми колечками во рту ("знак продажности бабенок", - по объяснению иностранца-дипломата того времени. - В.М.). Слышен был плач детей-подкидышей, вынесенных сюда в корзинах все теми же божедомами, собирающими добровольные приношения на их пропитание... Пройдет толпа скоморохов с сопелями, гудками и домрами... Раздастся оглушительный перезвон колоколов на низкой деревянной колокольне на столбах... Склоняются головы и спины перед проносимой чтимой чудотворной иконой... Разольется захватывающая разгульная песня пропившихся до последней нитки бражников... Гремят цепи выведенных сюда для сбора подаяния колодников... Крик юродивого, песня калик перехожих... Смерть, любовь, рождение, стоны и смех, драма и комедия - все завязалось неразрывным непонятным узлом и живет вместе как проявление своеобразного уклада средневекового народного города".

С самого своего возникновения ближайший к Кремлю отрезок Троицкой дороги представлял собой многолюдную, оживленную часть посада - с лавочками, кузницами, харчевнями. Хотя земли по улице принадлежали крупнейшей знати - боярам Салтыковым, Шереметевым, князьям Воротынским, Буйносовым-Ростовским, Хованским, Хворостиным, Телятевским, Трубецким и другим того же положения людям и здесь находились их дворы, торговый характер улицы накладывал свою печать на ее облик: перед боярскими дворами вдоль улицы были выстроены торговые помещения.

Торговой Никольская улица оставалась и в последующие столетия, хотя постройки на ней, естественно, с течением времени изменялись в соответствии с новыми запросами ее обитателей и общими изменениями в быту и строительстве.

Подробное описание Никольской улицы семидесятых годов ХVII века приводит в своем "Описании путешествия польского посольства в Москву" чешский путешественник Бернгард Леопольд Таннер:

"Есть еще одна большая улица, по которой проезжает царь, куда бы он ни отправился; она простирается от Кремля и занята не иным кем, как живописцами. Они много делают образов на продажу, потому она у москвитян и заслужила название священной (Никольской) улицы. (Видимо, автор имеет в виду особое почитание святого чудотворца Николая и воспринимает его имя как синоним понятия "святой, священный" вообще. - В.М.)

Любо в особенности посмотреть на товары или торговлю стекающихся туда москвитянок; несут ли они полотна, ниток, рубах или колец на продажу, столпятся ли так позевать от нечего делать, они поднимают такие крики, что новичок, пожалуй, подумает, не горит ли город, не случилось ли внезапно большой беды. Они отличаются яркой пестротой одежды, но их вот за что нельзя похвалить: весьма многие, и по преимуществу пожилые, с летами утратившие прелесть красоты, имеют обыкновение белиться и румяниться примесью безобразия подделывать красоту либо юность...

Напротив - великолепное здание, где имеется типография греческого языка, хотя и испорченного, и хранится московская библиотека.

Немало и больших обитаемых московскими князьями хором; при каждых находится по две, по три церкви с красивыми куполами, со столькими же башнями, где много колоколов; у них ведь чем больше церквей заведет вельможа при своих хоромах, тем он благочестивее. (Таннер принимает монастыри за часть усадеб их соседей - вельмож. - В.М.) Этого мало москвитяне еще имеют обыкновение строить на улицах часовни во имя святых; против каждого подворья были часовни - святого Николая, коего особенно чтут, и Блаженной Девы, тут - святого Георгия, там других, даже неизвестных святых. Не оставляют они без украшений и те нарисованные на доске чудеса, кои считают вымоленными у святых, - привешивают восковые свечи, лампады и тому подобные пожертвования и стоящему обыкновенно при часовне монаху дают щедрую милостыню. Чаще наблюдал я такие дела их благочестия, но что хотелось мне увидать, преклоняющих колена и молящих о чем-нибудь, не видал я никого; проходившие мимо часовен часто крестились да низко кланялись, и больше ничего".

Вообще-то в Москве селились просторно: дворы, сады, огороды отделяли один дом от другого. Однако английский путешественник второй половины XVIII века Уильям Кокс, описывая Москву, отметил, что, в отличие от других улиц, Никольская не имела разрыва между домами.

В начале XIX века наряду с прекрасным зданием Синодальной типографии, монастырскими строениями, роскошными домами вельмож целые кварталы Никольской представляли собой настоящие трущобы. "В то время, рассказывает историк и статистик М.Гастев, - во всем Китай-городе самое грязное и неблагообразное место было - Певчие улицы, большая и малая, то есть домы, принадлежавшие владению Синодальных певчих (квартал Никольской улицы между Ветошным и Богоявленским переулками. - В.М.), которые, не имея сами тут жительства, отдавали их внаймы. Домы были большей частью деревянные, разделенные перегородками на малые комнаты, углы, чуланы, из которых в каждом помещалось особое заведение или жила особая семья. В них с давних пор блинни, харчевни, малые съестные трактиры, кофейныя и разные мастерские были стеснены чрезвычайно, набиты мастеровыми и жильцами. Оттого не было здесь ни малейшей опрятности, а в случае пожара предстояла великая опасность, по близости к рядам и по невозможности действовать тут пожарными инструментами. А.Л.Беклешов (московский генерал-губернатор в 1804-1806 годов. - В.М.) по донесению о том обер-полицмейстера Спиридонова, приказал: "Все блинни, харчевни и другие огнеупотребительные заведения немедленно отсюда вывести; все деревянные здесь строения, как противоуказанные, сломать и оставить один только трактир".

Никольскую 1840-х годов запечатлел И.Т.Кокорев - замечательный писатель так называемой "натуральной школы", его описание - действительно снимок с натуры:

"Домище на домище, дверь на двери, окно на окне, и все это, от низу до верху, усеяно вывесками, покрыто ими, как обоями. Вывеска цепляется за вывеску, одна теснит другую; гигантский вызолоченный сапог горделиво высится над двухаршинным кренделем; окорок ветчины красуется против телескопа; ключ в полпуда весом присоединился бок о бок с исполинскими ножницами, седлом, сделанным по мерке Бовы-королевича, и перчаткой, в которую влезет дюжина рук; виноградная гроздь красноречиво довершает эффект "Торговли российских и иностранных вин, рому и водок".

Это - вывески натуральные, осязательно представляющие предметы; а вот богатая коллекция вывесок-картин: узкоглазые жители Срединного царства красуются на дверях чайного магазина; чернокожие индийцы грациозно покуривают сигары при входе в продажу табака, а над ними длинноусый турок, поджав ноги, тянет наслаждение кейфа из огромного кальяна; пышные платья и восхитительные наколки обозначают местопребывание парижской модистки; процесс бритья и пускания крови представляет разительный адрес цирюльни; различные группы изящно костюмированных кавалеров образуют из себя фамилию знаменитости портного дела; ряд бутылок, из которых бьет фонтан пенистого напитка с надписью "Эко пиво!", приглашает к себе жаждущих прохлады; Везувий в полном разгаре извержения коптит колбасы; конфеты и разные сласти сыплются из рога изобилия в руки малюток, а летящая Слава трубит известность кондитерской; ярославец на отлете несет поднос с чайным прибором; любители гимнастики упражняют свои силы в катании шаров по зеленому полю...

Но что ж тут удивительного? Товар лицом продается, а публика, хоть и почтенная особа, однако любит разные приманки. Все это тешит взор... Какой прогресс, какое быстрое развитие, какая скороспелость!.. Смотришь - и не верится, начнешь думать - и мысли врозь от радости".

Для характеристики движения по Никольской другой писатель М.Е.Салтыков-Щедрин употребил народное выражение "труба нетолченая", т.е. "движущаяся толпа, сквозь которую невозможно даже протолкнуться".

Ко времени Кокорева Никольская нашла свой характерный и законченный облик. В дальнейшем строились новые дома, повыше этажами, иной архитектуры, менялись вывески - их стиль и форма, но общий вид улицы оставался тем же: "домище на домище, дверь на двери, окно на окне, и все это, от низу до верху, усеяно вывесками, покрыто ими, как обоями".

К началу XX века живописные, аляповатые и простодушные вывески, описанные Кокоревым, начинают пропадать с Никольской, их заменяют не менее выразительные, но выполненные с большим художественным вкусом. Никольская приобретает цивилизованный, европейский вид. Замечательный бытописатель Москвы, популярный и известный беллетрист конца XIX - начала XX века П.Д.Боборыкин в очерке "Современная Москва" описывает эту новую Никольскую. Две улицы "придают самую яркую окраску Китай-городу - Ильинка и Никольская", - утверждает он, но при сравнении отдает первенство Никольской.

"Никольская yже Ильинки, - пишет Боборыкин, - но зато жизнь ее скученнее, и по архитектуре зданий она характернее. От одиннадцати до четырех жизнь кипит в ней круглый год - и зимой и летом. Приезжий петербуржец, никогда не бывавший в Москве, попади он прямо в Никольскую, хотя бы в летний день, в жару, будет поражен этой кипучей городской жизнью. В Петербурге и на Невском в эти часы летом сонно и малолюдно, а тут неумолкаемый гул и водоворот бойкой ярмарки. Никольская извивается неправильной линией от Казанского собора до Владимирских ворот, и на всем своем протяжении тешит взгляд приезжего своими красками и сгущенностью бытовой жизни. Сначала идут лавки с писчебумажным, медным, серебряным, книжным товаром и прерываются часовнями и воротами монастырей. По левую руку выступает нарядное, изящное здание синодальной типографии светло-голубого цвета, потом "Славянский базар" - средоточие движения приезжих туристов. Правее идут трех- и четырехэтажные дома сплошной линией, усеянные вывесками, с внутренними дворами, переполненными конторами и складами. Замыкается улица старинной церковью и аркой ворот, откуда с Лубянской площади вид в глубь Никольской - один из самых оригинальных, дающих вам и чувство исторической старины, и впечатление новой городской бойкости".

В послереволюционное время вывесок на Никольской несколько поубавилось, но главное - кардинально изменился их вид и характер. Исчезло многоцветье, разностильность шрифтов и узоров, пропали привлекавшие в течение, по крайней мере, века неизменное и заинтересованное внимание детей и литераторов-очеркистов изображения на вывесках различных фигур и предметов. Новые вывески не задавались целью привлечь к себе внимание, возбудить любопытство, воздействовать на чувства, удивить, поразить воображение, они были все исключительно текстовые и выполняли лишь нейтрально информационную функцию, потому что это были вывески контор и учреждений, занявших почти все бывшие торговые помещения.

В описании Кокорева Никольской 1840-х годов вывески послужили великолепным материалом для ее характеристики. Выписанные из справочника названия учреждений, естественно представлявшие собой и тексты вывесок, размещенных у парадных дверей и по обеим сторонам ворот, ведущих во внутренние дворы, также дают некоторое представление о Никольской 1929 года:

"Льно-пеньковый комитет", "Управление сплава и древесины", "Управление продуктов питания", "Управление территориального округа города Москвы и Московской губернии", "ОМЕС - Окружное управление местного транспорта", "Представитель Бурятско-Монгольской Автономной республики РСФСР" (там же представители Дагестанской, Киргизской, Чувашской и Вотской республик), "Московская губернская коллегия защитников", "Осоавиахим СССР и РСФСР" (Общества друзей обороны и авиационно-химического строительства), "Крестинтерн" (Международный крестьянский совет), "Международный комитет Красного Креста", "Московское рабочее общество шефства над деревней", "Просветительское общество и издательство "Прометей", "ОЗЕТ - Общество по земельному устройству трудящихся евреев в СССР", "Институт торфяной промышленности", "Дом Общества друзей радио", "Центральный клуб строителей им. Ленина", "Центриздат", "Газета "Московская деревня", "Городская товарная станция железных дорог Московского узла", "Военно-кислотный трест", "Трест "Галантерейщик", "Льнотрест", "Москвотоп" (трест), "2-й Хлопчатобумажный трест", "Дачное хозяйство" (трест); акционерные общества: "Восток-кино", "Гармония", "Домострой", "Парча-утварь", "Всекохотсоюз", "Союзкартофель", "Архторг", "Нижневолжский союз" (потребкооперация), "ЦБРИЗ - Центральное бюро по реализации изобретений и содействию изобретательству" и другие.

В 1990-е годы на Никольской снова открылось много магазинов и лавочек. Кроме приспособленных под торговлю помещений, различные магазинчики, закусочные, пункты обмена валюты ютятся в подъездах, нишах-"шкафах", на незастроенных пятачках, как, например, на месте разрушенного в войну дома на углу Никольской и Богоявленского переулка выросли ряды палаток, подобных тем, что стояли здесь в ХVII веке. Вернулась на Никольскую и торговая реклама. Она не столь фигуративна, как в кокоревские времена, но столь же разнообразна по тематике: от классических вывесок "Булочная" и ностальгически архаичной "Мясная лавка" до салона "Роскошь" и магазина "Одежда из Европы" под названием "Зайка моя" - по модной года три назад эстрадной песенке, ставшей символом пошлости. Вообще, надобно сказать, современная торговля на Никольской унаследовала в полной мере смешные и убогие претензии мелких коммерсантов прошлого на заграничный шик, но не респектабельность фирм начала XX века.

Вот уже лет десять на Никольской идет ремонт. Ремонтируют все: подземные коммуникации, дома, дворовые постройки. Улица разрыта и перегорожена, пройти по ней можно с трудом. Не будем гадать, какой явится нашему взору улица после окончания этого всеобщего ремонта, но, думается, ее облик изменится, как менялся на протяжении веков, что-то снесут, что-то перестроят, но хочется верить, что при этом, как и бывало прежде, она останется все той же истинно московской улицей.

Начинающие улицу Казанский собор и ГУМ - церковь с выходящей на улицу иконно-книжной лавкой и универмаг - олицетворяют собою две главные черты, два лица Никольской, с которыми она является миру в течение всей своей многовековой истории - улицей торговли, коммерции и улицей духовности, учения, грамотности, "улицей просвещения", как назвал ее известный историк Москвы начала XIX века И.М.Снегирев. А наш современник замечательный знаток Москвы Ю.А.Федосюк выразился о Никольской несколько выспренне, но так же образно и точно: "Здесь... царство Минервы соседствовало и соперничало с царством Меркурия".

При всем различии этих царств, при очевидной противоположности целей и характера деятельности их повелителей и подданных, а порой и прямой враждебности друг другу, царства Минервы и Меркурия на Никольской улице, в течение многих веков соседствуя друг с другом, образовали если не сплав, то некое переплетение, подобное переплетению цветных нитей в ковре, которые, оставаясь каждая своего цвета, в целом образуют единый узор.

В разные исторические периоды этот ковер приобретал тот или иной общий тон: то торговля теснила просвещение, то наука и искусство выходили на первый план и на них зиждились в то время известность и слава Никольской, но чаще они пребывали в таком состояния равновесия, что в зависимости от симпатий и склонности наблюдателя ее называли одновременно и "центром торговли", и "улицей просвещения". Однако и то и другое имело в этих местах одинаково древние корни.

Что касается торговли, то современный главный магазин улицы - ГУМ, которому стоило бы вернуть его историческое наименование - Верхние торговые ряды, - своим устройством и планировкой является прямым продолжением и преемником традиционного старинного торга - торговых рядов на Красной площади и на ближайших к ней окрестных улицах и в переулках.

Иностранцы, посещавшие Москву, всегда обращали на торговые ряды особое внимание.

"Здесь, - говоря о Красной площади, писал в 1670-е годы курляндец Якоб Рейтенфельс, - и на соседних площадях постоянно производится торговля съестными припасами и иными предметами, необходимыми в жизненном обиходе, при густейшем стечении народа. К этому рынку примыкает другой... где лавки для разного товара устроены так, что каждый отдельный, какой угодно товар выставлен для продажи только в назначенном для него месте. Так, например, в одном месте видишь шелковые ткани, в другом - шерсть, в третьем полотно... Особый ряд занимают масло, сало и ветчина, особый - свечи и воск..." Рейтенфельс свое очень длинное перечисление рядов заканчивает похвалой такому устройству рынка: "...всему точно определен свой ряд, и все они прекрасно и удобно расположены так, что покупающему дается полная возможность выбрать наилучшее из всех собранных в одном месте тех или других товаров". Хвалит ряды и Адам Олеарий: "Этот порядок очень удобен, каждый благодаря ему знает, куда ему пойти и где получить то или иное".

Постоянство и специализация торговых рядов держались очень долго - до конца XVIII века. В начале XIX века вместо рядов лавок на Красной площади было построено общее торговое здание, за ним осталось прежнее название ряды. В новом помещении уже не так строго соблюдалось расположение определенного вида товара в одном месте, но в общем прежний принцип соблюдался, как соблюдается и сейчас.

Память о торговых рядах вокруг Красной площади, их местоположении и названиях остается в названиях современных переулков: Рыбный переулок находится на месте Рыбного ряда, Хрустальный - Хрустального...

Первый переулок на правой стороне Никольской, между нею и Ильинкой, сразу за ГУМом, называется Ветошным. Его название такого же происхождения: здесь был Ветошный ряд.

П.В.Сытин в своем справочнике "Откуда произошли названия улиц Москвы" (1959 г.) утверждает, что Ветошный ряд состоял из лавок, "в которых продавали всякую ветошь: старую поношенную одежду, обувь, предметы домашнего обихода и проч.". Такого же мнения придерживаются и авторы справочника "Имена московских улиц" (последнее, 5-е издание вышло в 1988 г.).

Однако это объяснение неправильно. Оно - типичный пример так называемой народной этимологии, то есть истолкования старинного названия по его созвучию с каким-либо современным словом. Да, в современном русском языке, как утверждает академический "Словарь русского языка", слово "ветошь" имеет единственное значение: "ветхое, изношенное платье; тряпье". Но в ХVI-ХVII веках, когда существовал возле самой Красной площади, на престижном, как сказали бы сейчас, месте Ветошный ряд, название его товара - "ветошь, ветошка" имело иной смысл. Это слово не содержало в себе однозначно отрицательного, пренебрежительного оттенка. Оно было названием определенного сорта ткани с редкой основой, вытканной по старинному ветхому - способу, не такой плотной, какая получалась на новых, более поздних, станах. (Слово "ветхий" с нейтрально-уважительным оттенком - в значении "древний, старинный" - сохраняется ныне в словосочетании "Ветхий Завет".)

Ветошка, продаваемая в Ветошном ряду, была товаром недешевым. Она шла на легкую одежду, использовалась как приклад и для укрепления грунта на иконах. В руководстве ХVII века для иконописцев рекомендуется: "Прежде иконы выклеити дску да поволочи ветошью тонкою, да погладити каменем". В бумагах Петра I приведен счет 1689 года, в котором указано, что для него приобретено "тридцать ветошек рубашечных добрых, дано рубль, 16 алтын, 4 денежки". В 1634 году для патриарха Иоасафа шили шубу, и к ней "на настилки пошло две ветошки - гривна". Как видно из приведенных цитат, цены на эту ветошь были высокие, да и покупатели не такие, чтобы носить старье.

Всего на Красной площади и вокруг нее в ХVII веке было около 120 специализированных торговых рядов; конечно, не все они попадают в перечисления иностранных путешественников. Но обязательно упоминаются, вероятно, не виданные ими на других базарах ряды с книгами и иконами.

"Для продажи книг есть особый ряд, для икон - особый", - читаем в "Путешествии антиохийского патриарха Макария в Россию в 1655-1656 годах, описанном архидиаконом Павлом Алеппским". "Один ряд, протянувшийся на добрую милю, занят живописцами, торгующими образами", - сообщает Эрколе Зани (вторая половина XVII века). "Тут же, невдалеке от Кремля, - указывает Олеарий, - в улице направо, находится их Иконный рынок, где продаются исключительно писаные изображения старинных святых. Называют они торговлю иконами не куплею и продажею, а "меною на деньги", при этом долго не торгуются".

Первоначально иконный ряд находился по левой стороне Никольской, между Казанским собором и Николой Старым, но царь Федор Иоаннович, найдя, что на бойком, проезжем месте торговать иконами непристойно, распорядился перевести его в более тихое место. В 1681 году он издал указ: "Иконному ряду впредь в том месте не быть, а вместо того ряду тем торговым людям для промену святых икон построить деревянные лавки на Печатном дворе, подле каменной ограды, чтобы промен святых икон и иконные ряды были в сокровенном месте". Но, возможно, иконные лавки у Печатного двора, находившиеся дальше от Красной площади, приблизительно на середине Никольской, были и раньше, до указа: на так называемом Сигизмундовом плане Москвы 1610 года на этом месте обозначены "лавки художников". В то же самое время некоторые торговцы иконами оставались на прежнем месте. Современная иконно-книжная палатка Казанского собора торгует нынче там же, где в ХVI-ХVII веках был первоначальный иконный ряд.

Отмеченный Олеарием обычай не продавать иконы, а "менять на деньги" держался до самой революции. В воспоминаниях московского купца И.А.Слонова "Из жизни торговой Москвы", описывающих Москву конца XIX - начала XX века, рассказывается и об иконных лавках на Никольской.

"Очень типичен был иконный ряд. Одну половину его занимали иконные лавки, а другую - бабы, торговавшие в маленьких шкафчиках ручными кружевами.

В иконных лавках иконы не продавались, а "выменивались". Это делалось таким образом. Покупатель, входя в лавку, говорил:

- Я бы желал выменять икону.

Продавец в ответ на это быстро снимал с своей головы картуз и клал его тут же на прилавок.

Покупатель следовал примеру продавца и стоял также с непокрытой головой.

Икона выбрана. Покупатель спрашивает:

- Сколько стоит выменять икону?

Купец назначает за нее баснословную цену.

Начинался торг. Для большей убедительности продавец говорил, что он назначил цену божескую, потому что за иконы торговаться грешно.

Покупатель с ним соглашался и покупал икону за "божескую цену". Иконы "выменивали" большей частью рогожские и замоскворецкие купцы. Более интеллигентные покупатели не соглашались с "божескими ценами", назначаемыми купцом. Просили его покрыть голову картузом и взять за икону половину "божеской цены".

Продавец быстро шел на уступки и продавал икону за предлагаемую цену...

Как известно, во всех магазинах и лавках имеются свои особые метки, которыми размечают товар. Для этого купец выбирает какое-нибудь слово, имеющее десять разных букв, например "М е л ь н и к о в ъ"; с помощью этих (1 2 3 4 5 6 7 8 9 0) букв он пишет единицы, десятки, сотни и тысячи.

Однажды я был очевидцем следующей интересной сценки.

В иконную лавку пришли два купца, старый и молодой, и с ними три женщины - покупать для свадьбы три иконы. Они выбирали их довольно долго, затем спросили, сколько стоит выменять вот эти иконы. Продавец назначил за них 150 рублей. Купцы нашли эту цену слишком дорогой и начали объясняться между собой своей меткой следующим образом: молодой человек, очевидно жених, обращаясь к отцу, произнес: "Можно дать арцы, иже, покой" (названия букв старославянского алфавита. - В.М.). Старик на это ответил: "Нет, это дорого, довольно будет "твердо, он" и, обращаясь к продавцу, сказал: "Хочешь взять 90 рублей, больше гроша не дадим, а то купим в другом месте". Продавец быстро пошел на уступки, и иконы были проданы купцам за "твердо, он"..."

С самой Никольской улицы иконные лавки практически пропали с постройкой Верхних торговых рядов, куда они и перешли, заняв помещения в общих рядах с торговлей самыми разными товарами. Иконная лавка потомственного торговца иконами Дмитрия Ивановича Силина занимала в Верхних торговых рядах во 2-м пассаже (позже "пассажи" стали называть "линиями") № 153.

В 1906 году архитектор И.Е.Бондаренко строил по заказу фабриканта-старообрядца А.И.Морозова храм в Богородске (ныне Ногинск), и тот искал для храма старинный иконостас. Однажды, рассказывает Бондаренко, Морозов пришел к нему возмущенный и поведал о приобретении иконостаса целую историю:

"- Какой жулик Силин Дмитрий?.. Понимаете, что он сделал. Я как-то у Большакова (известный московский антиквар. - В.М.) присмотрел царские врата, показались они мне очень хорошими, древними. Да и Большаков клялся, что они XVI века московских писем. Сторговались. Поехал я к Силину и прошу его как знатока: пойди, посмотри и оцени. Заезжаю потом к Силину.

- Видел?

- Видел, - говорит.

- Ну и что же?

- Да что, дрянь, подделка, и цена им рублей сто.

- Как сто? С меня Большаков просит две тысячи рублей.

- Ну и плюньте ему в глаза. Ведь подделка.

- Так что, не стоит покупать?

- Ну что вы, Арсений Иванович, для вас, для такого храма, какой вы строите, надо что-нибудь действительно хорошее.

Разубедил. Поехал к Большакову и отказался.

Через две недели заезжаю к Силину. Вижу: эти царские врата подчищены, прямо сияют красотой письма.

- Ну, а ты зачем купил? - спрашиваю.

- Да как же не купить? Ведь это подлинник XVI века, из Благовещенского собора, замечательная вещь.

- Как же ты говорил, что подделка?

- Думал, что подделка, да и другие так определяли, а оказались подлинные, да еще какие. Вторых нет и не будет.

- Сколько же ты просишь?

- Да меньше чем за 5000 рублей не отдам; их у меня уже подторговал Степан Павлович Рябушинский.

Нечего делать, купил за 5000 рублей. Вот сукин сын, жулик! Славный парень Дмитрий, а жулик!"

Наряду с иконной торговлей на Никольской улице большое место занимала также книжная. В первой четверти XIX века из 31 книжной лавки, существовавших в Москве, 26 находились на Никольской. В Адресной книге Москвы на 1826 год указаны следующие книжные лавки на Никольской: И.Глазунова, Синодальной типографии, Струкина, Душина, Телепнева, Свешникова, Логинова, Порывкина, Ферапонтова, Ильина, Базунова, Пономарева, Немцова, Андреева, Трухачева, Кривцова, нотный магазин Рейнздорфа. Кроме того, книгами торговали с многочисленных лотков "под воротами", эти торговцы, конечно, ни в какие адресные книги не попадали.

Книжные лавки на Никольской были известны по всей России, их посещала вся тогдашняя читающая публика: как москвичи, так и приезжие провинциалы. При лавках Глазунова и Базунова были библиотеки для чтения, они играли роль своеобразных клубов, где встречались литераторы. В.Г.Белинский в первый же день своего приезда из Пензы в Москву, в декабре 1829 года посетил книжную лавку Глазунова на Никольской и описал это посещение в письме к пензенским друзьям: "Потом мы пошли в книжные лавки... Иван Николаевич имел поручение от Алексея Михайловича купить книг рублей на 60. Комиссию эту он исполнил в одной из лавок Глазунова. Сидельцами оной мы увидели двух молодых людей, довольно образованных, как видно, начитанностию. Их вежливость, их разговоры о литературе пленили меня. Взявши одну книгу и разогнувши оную, я увидел, что это есть том сочинений пресловутого Хвостова. "Расходятся ли у вас толстотомные творения сего великого лирика?" - спросил я. "О, милостивый государь, - отвечал один из них с насмешливой улыбкой, - мы от них никогда внакладе не бываем, ибо имеем самого усерднейшего покупателя оных, и этот покупатель есть сам Хвостов!!!" С этого времени Белинский стал постоянным посетителем этой лавки. В 1837 году, рассказывая о своем времяпрепровождении в письме к одному из друзей, он пишет: "Я бросаю перо и иду - куда-нибудь, иногда в лавку Глазунова, где часов 6 сряду болтаю черт знает что".

Книжную лавку Глазунова, бывая в Москве, посещал А.С.Пушкин.

Книжная торговля Глазунова, Свешникова, Базунова и других владельцев больших книжных лавок была рассчитана на покупателя обеспеченного и в достаточной степени культурного. Но малограмотный и даже вовсе не грамотный любознательный простолюдин, а таких в Москве всегда бывало много, тоже мог на Никольской удовлетворить свою любознательность. С конца ХVII века в Москве было налажено производство лубков - примитивных гравюр, раскрашенных вручную. Рисунки сопровождались подписями, иногда весьма длинными и обстоятельными. Эти гравюры резались на досках мягких пород дерева, например липы, которая поддавалась ножу так же легко, как слой луба, находящегося под корой, поэтому оттиснутая с такой доски картинка называлась лубком.

Лубки выпускались разные, на всякий вкус, продавались они по всей Никольской.

Об их сюжетах рассказывает выросший в Китай-городе поэт и мемуарист, автор широко известной книги "Ушедшая Москва" И.А.Белоусов: "Картины были "божественные", то есть духовного содержания, как, например, "Хождение души человеческой по мукам", "Смерть грешника", "Страшный суд", "Чудеса Николая-угодника", "Вид Афонской горы" и пр. Светские картины изображали современные события или сцены тропических стран - охоту на львов, тигров, слонов; были картины с сюжетами на русские песни: "Не брани меня, родная", "Песня о камаринском мужике"... К старинным лубочным картинам относится и лист "Как мыши кота хоронили"". Этот сюжет принадлежит к еще одной, также очень популярной, разновидности лубочных картин - к сатирической. Полное первоначальное название этого лубка - "Мыши кота погребают, недруга своево провожают", он создан в начале XVIII века и является народной сатирой на Петра I; морде кота с торчащими усами прежде старались придать портретное сходство с царем-преобразователем, осуществлявшим свои преобразования на народных костях и крови. Много было сатирических сюжетов на бытовые темы: "О глупой жене", о пьянстве: "Аз есть хмель, высокая голова", "Жизнь грешника", "Урок мужьям-простакам и женам-щеголихам" и другие тому подобные. Одному из московских бытописателей второй половины XIX века актеру П.И.Богатыреву особенно нравился лубок "Как купец в трубу вылетел", на котором был изображен "вылетевший из трубы купец в длинном сюртуке, в сапогах с бураками и с цилиндром-шляпой в руках".

Лубки были сравнительно дешевы, покупали их много. "Торг малоценный, говорит о них А.Ф.Малиновский в "Обозрении Москвы", писавшемся в 1818-1820 годах, - но много значащий, потому дает удобство говорить с народом и давать общее направление умам. Сии картинки прежде выставлялись близ Спасского моста против книжных же лавок близ шатра, под которым стояли грозные московские пушки (на Красной площади. - В.М.), потом на Никольской улице; быв на виду развешены, они служили для народа вместо картинной галереи и привлекали любопытство мимоходящих. Более ста лет развозят их по всем ярмаркам: крестьяне по дешевизне охотно покупают их и налепливают в избах своих по стенам; духовного содержания листки помещаются близ образов в переднем углу, а забавные поодаль. Грамотные читают неграмотным написанное под изображениями объяснение и тем либо наставляют, либо забавляют слушающих. В городах у простолюдинов бывает то же. После неудачного под Нарвою при Петре Великом сражения со шведами оттиснули Мамаево побоище. Сие припамятование о славном подвиге Дмитрия Донского ободрило унывавших тогда жителей столицы. Победы над королем прусским Фридрихом II и над турками также передавались во известие низшему состоянию, чрез что открывалась оному возможность участвовать во славе отечества. Появившиеся в 1812 году листки с изображением мочного мужика Долбилы и ратника Гвоздилы немало способствовали воспламенению мужества поселян. Торжествующая справедливость и посрамленный порок были и будут отрадным занятием для русских, по свойству добрых и правдолюбивых. И так легко обратить лубочные картины в научение. Когда б занялись тем постоянно с благонамеренным планом, то б они далеко распространить могли пользу".

Лубочные картины широко выпускали у нас в 1920-е годы и во время Великой Отечественной войны с агитационными и просветительскими целями. Сейчас, когда художники обращаются к лубку, они таких целей уже не преследуют, а используют лишь его стилистические особенности, его декоративность. Впрочем, на дальнейшем пути по Троицкой дороге мы еще встретимся с современным лубком и тогда поговорим о нем подробнее.

В середине XIX века, вспоминает П.И.Богатырев, "Никольская улица была вся усеяна торговыми заведениями, торговавшими преимущественно церковными вещами и книгами; торговля здесь больше розничная, но довольно обширная. В то время, о котором я говорю, то есть лет сорок-пятьдесят тому назад, Никольская улица не представляла из себя такого великолепия, как сейчас; тогда не было таких прекрасных домов, рядов и гостиниц".

На современной Никольской за Казанским собором по левой стороне идут три дома - 5, 7 и 9 - типичные для Китай-города торговые здания конца XIX начала XX века, те самые, которыми восхищался Богатырев. Первый из них Никольские ряды - построен в 1900 году по проекту известного московского архитектора Л.Н.Кекушева, одного из создателей стиля, получившего название московского модерна. Дома 7 и 9 относятся к тому же времени и принадлежали, как официально значилось, "Синодального ведомства Заиконоспасскому монастырю", москвичи называли их "Заиконоспасскими рядами". Среди многих магазинов, размещавшихся в доме, был и большой книжный магазин известного издателя Ивана Сытина.

На доме 9 - мемориальная доска серого гранита с надписью: "На этом месте находилось здание Славяно-греко-латинской академии, в которой с 1731 по 1735 год учился великий русский ученый М.В.Ломоносов". Наверное, нет в России ни одного грамотного человека, который не знал бы имени М.В.Ломоносова и не читал бы о том, как он, крестьянский сын, пришел с рыбным обозом из своей далекой северной деревни в Москву и, скрыв свое крестьянское происхождение, потому что в академию крестьян не принимали, поступил учиться в нее, как он, двадцатилетний, сел за парту рядом с малыми ребятами и, терпя насмешки, постигал науки...

Идут мимо прохожие, иные проходят и не заметив доски, другие скользнув по ней взглядом, но кое-кто остановится, прочтет и станет разглядывать дом с пытливым любопытством...

Есть великая, магическая власть над человеком тех мест и тех зданий, где когда-то разыгрывался тот или иной памятный в истории отечества эпизод. Замечательно сказал об этом В.И.Суриков, рассказывая о создании своей знаменитой картины "Утро стрелецкой казни": "Я на памятники, как на живых людей смотрел, расспрашивал их: "Вы видели, вы слышали, вы - свидетели". Только они не словами говорят... А памятники все сами видели: и царей в одеждах, и царевен - живые свидетели. Стены я допрашивал, а не книги".

Стены же зданий старинной Никольской были свидетелями многому.

С 1900-х годов, с тех пор как среди москвичей, интересующихся историей города, вошли в обычай экскурсии по его улицам, одним из самых популярных маршрутов стала экскурсия по Никольской. В замечательном дореволюционном путеводителе "По Москве", вышедшем в издательстве "М. и С. Сабашниковых" в 1917 году под редакцией Н.А.Гейнике, в отдельный маршрут выделена единственная улица - Никольская.

На Никольской - что ни дом, то памятное место, связанное с историческими событиями и именами, известными и чтимыми по всей России. В том числе известными и пробегающему по улице пешеходу, пробегающему только потому, что не знает, мимо чего он бежит. К сожалению, сейчас по Никольской экскурсий не водят.

Однако продолжим рассказ о Славяно-греко-гатинской академии, называвшейся также Спасскими школами, поскольку помещалась в Спасском монастыре.

Нынешнее здание Спасского монастыря, выходящее на Никольскую улицу, на котором укреплена мемориальная доска, - новое, оно построено в начале XX века, но если войти во двор, то можно увидеть уголок монастыря, каким он был, когда в нем помещалась Славяно-греко-латинская академия, и каким его видели ее знаменитые ученики - Ломоносов, Кантемир, Тредиаковский.

Главный вход в монастырь - Святые ворота - находились там, где сейчас висит памятная доска, сейчас они заложены. Мы войдем через соседние ворота. Они называются Школьными и были пробиты, когда открылась Академия.

Справа, у ворот, высокая двухэтажная церковь с гульбищем на уровне второго этажа - монастырский собор Спаса Нерукотворного Образа. Первый каменный собор в монастыре построил царь Алексей Михайлович в 1660 году. Ныне существующий стоит на его месте и построен уже в петровские времена, в 1710-е годы, архитектором И.П.Зарудным, который строил также хорошо известную в Москве церковь Михаила Архангела - Меншикову башню. Служба сейчас идет только в нижнем храме.

За церковью проходит самое старинное сооружение этого двора Китайгородская стена, у нее стоит старинное здание - это Братский корпус Академии, в котором жили ее преподаватели.

Спасский монастырь в Китай-городе возле Никольского монастыря был основан, по одним сведениям, около 1600 года, в царствование Бориса Годунова, по другим - гораздо раньше. Самый ранний известный документ, в котором он упоминается, относится к 1620 году, и в нем монастырь назван "Спас на Старом". Из других документов можно узнать, что когда-то он назывался более распространенно, с московской обстоятельностью: Спасский монастырь "на Никольском крестце, на Песках, на Старом месте". Это название позволяет предположить, что монастырь был здесь еще до возведения Китайгородской стены, стоял на высоком песчаном берегу Неглинной, был когда-то снесен и затем восстановлен на прежнем месте. Поэтому можно предположить, что основан он был в ХIV-ХV веках.

Уже в первой половине ХVII века название Спасского монастыря сопровождалось определением "учительный", это означало, что при нем действовала школа. Адам Олеарий в своем "Описании путешествия в Московию" (1630-е годы) пишет: "В настоящее время они (русские)... уже устроили, рядом с дворцом патриарха, латинскую и греческую школу, находящуюся под наблюдением и управлением монаха грека Арсения. Если это предприятие увенчается счастливым успехом и они окажутся в состоянии читать и понимать в подлинниках писания святых отцов и других православных, то нужно надеяться, что с Божией помощью они придут к лучшим мыслям и в своей религии. У них нет недостатка в хороших головах для учения. Между ними встречаются люди весьма талантливые, одаренные хорошим разумом и памятью". В 1650-е годы ученый монах Арсений жил в Спасском монастыре.

В ХVII веке монастырь получил к своему названию уточняющее его местоположение указание: "Спасский за Иконными рядами", затем в живой речи это название преобразовалось в одно слово - "Заиконоспасский".

Весной 1664 года по приглашению царя Алексея Михайловича в Москву переехал на жительство ученый монах полоцкого Богоявленского монастыря Симеон Петровский. Ему было указано жить в Заиконоспасском монастыре и обучать латыни молодых подьячих Приказа тайных дел - личной канцелярии царя, контролировавшей деятельность всех других приказов. Тогда в монастыре поставили "хорошее строение" для школы и флигель с кельями, в которых жили преподаватели и Симеон, за которым в Москве закрепилось прозвище Полоцкий.

Симеон Полоцкий был энциклопедически образованным человеком, в круг его занятий и интересов, кроме богословских и гуманитарных наук, входили естественные, математические, а также алхимия и астрология.

Вскоре царь Алексей Михайлович приближает его ко двору, и Симеон Полоцкий становится учителем царских детей - ему обязаны своим первоначальным образованием царевна Софья и ее братья Федор и Петр. Будучи одним из самых приближенных к царю людей, Симеон не домогался ни богатства, ни власти, предпочитая всему занятия наукой и словесностью. Грамотность, просвещение, издание книг по их пользе и значимости для страны он считал ничуть не меньшими, чем военная мощь: "Россия славу расширяет не мечом токмо; но и... через книги", - утверждал он. Россия того времени еще не знала такой профессии - поэт. Но Симеон Полоцкий был поэтом, он писал много, увлеченно. Его ученик и друг Сильвестр Медведев сообщает, что Симеон "на всякий же день име залог писати в полдесть (десть - единица измерения количества писчей бумаги: пачка в 24 листа. - В.М.) по полутетради, а писание его зело мелко и уписисто".

В сочинениях Симеона Полоцкого не раз упоминается Москва. Он написал стихотворение, посвященное замечательному архитектурному сооружению тогдашней Москвы - царскому дворцу в Коломенском. Это первое в русской поэзии стихотворение о Москве, им открывается поэтическая летопись столицы России.

В январе 1771 года царь Алексей Михайлович, овдовевший два года назад, вступил во второй брак. Он женился на Наталье Кирилловне Нарышкиной восемнадцатилетней красавице. Видя любовь царя к юной жене, Симеон полагал, что в скором времени должен явиться и зримый плод этой любви - царское дитя.

В ночь на 11 августа 1671 года, наблюдая с гульбища Спасского монастыря звездное небо, Симеон Полоцкий увидел близ Марса "новоявившуюся звезду пресветлую". Эту звезду он посчитал небесным знаком того, что в это время в утробе царицы был зачат сын.

Современник Петра I дворянин Петр Никифорович Крекшин, собравший обширные материалы по истории своей эпохи, написал сочинение "О зачатии и рождении великого государя императора Петра Первого, самодержца Всероссийского", основанное на бумагах личного императорского архива, к которому он имел доступ, и на устных сообщениях современников. В нем он сообщает, что Симеон на следующий же день после явления звезды (надо сказать, французский астроном Антельм и итальянский Кассини действительно в это время наблюдали так называемую новую звезду 3-й величины в созвездии Лебедя) сообщил Алексею Михайловичу о зачатии сына, назвал день его рождения - 30 мая 1672 года (предсказание оправдалось), сказал, что имя ему будет Петр, что он будет царем.

Будущее царствование Петра ученый монах охарактеризовал в следующих словах: "Подобных ему в монарсех не будет; и всех бывших в России славою и делами превзойдет, вящими похвалами ублажен имать быти, и славу к славе пристяжати имать; чудный победоносец явится, многие от меча его соседи враждующие смирит, и толикия преславные победы содеет, елико никто от предков Ваших благочестивых государей мог содеять, и страх его будет на многих; дальние страны, яко близ сущие, посетит; но свои ему много в благоденствиях помешательства учинят; многие нестроения и мятежи прекратит, многие здания на море и на суше в лета его будут созданы; злых истребит, трудолюбивых же возлюбит; насадит благочестие, идеже не бысть и покою тамо приимет, и ина многая преславная деяния содеет".

Все это Симеон Полоцкий представил царю и в письменном виде, "во уверение истинное подписася", сообщает Крекшин.

Кроме обычного гороскопа, Симеон Полоцкий изложил свое предсказание в стихах:

И ты, плането Аррис и Зевес, веселися,

в ваше бо сияние царевич родися,

четвероугольный аспекут произыде,

царевич царствовати во вся прииде...

В XVIII и первой половине XIX века астрологические предсказания Симеона Полоцкого вызывали большой интерес. А.С.Пушкин, собирая материал для задуманной им "Истории Петра", занимался специальными исследованиями этого эпизода и в подготовительных набросках записал, что Симеон Полоцкий "предрек за девять месяцев до рождения Петра славные его деяния и письменно утвердил".

В конце 1670-х годов Симеон Полоцкий трудился над проектом преобразования Заиконоспасской школы для подьячих в высшее учебное заведение - Академию, необходимость которой для Москвы становилось всё острее и настоятельнее. Он разработал ее программы, имея в виду интересы церкви, но в еще большей степени интересы светские - развивающегося государства и всего общества.

Уже после смерти царя Алексея Михайловича, в царствование Федора Алексеевича, им был составлен царский указ о создании Академии: "Божией милостью Великий Государь, Царь и Великий Князь Феодор Алексеевич... благоволим в царствующем нашем и богоспасаемом граде Москве при монастыре премудрости и смысла подателя Всемилостивого Спаса, иже в Китае... на взыскание юных свободных учений мудрости, и собрания общего ради от благочестивых и в писании божественном благоискусных дидаскалов (учителей. - В.М.), изощрения разумов, храмы чинов Академии устроити: и во оных хощем семена мудрости, то есть науки гражданския и духовныя, наченше от грамматики, пиитики, риторики, диалектики, философии разумительной, естественной и нравной, даже до богословия учащей вещей божественных, и совести очищения постановити".

Симеону Полоцкому не довелось увидеть своими глазами Академию, его идею осуществляли его ученики и преемники, он скончался в 1680 году, а указ был издан в 1682-м.

Этим указом определялось место для Академии - "монастырь Всемилостивого Спаса, иже во Китае граде близ Неглиненских ворот" и указывалось строить "каменные школьные палаты" и каменные же "хоромы для преподавателей и библиотеки".

Симеон Полоцкий похоронен в нижней церкви Спасского монастыря. Над его могилой была установлена каменная плита со стихотворной эпитафией в сорок восемь строк, сочиненной его учеником и другом Сильвестром Медведевым, в которой он характеризует учителя как человека, монаха, ученого, поэта, пишет о его заслугах перед церковью и царем, перечисляет его сочинения как изданные, так и оставшиеся в рукописи. "Епитафион Симеону Полоцкому" - одна из первых русских стихотворных эпитафий, помещенных на надмогильном памятнике, а может быть, и самая первая. Вот начало этой эпитафии:

Зряй, человече! сей гроб, сердцем умилися,

О смерти учителя славна прослезися.

Учитель бо зде токмо один таков бывый,

Богослов правый, церкве догмата хранивый,

Муж благоверный, церкви и царству потребный,

Проповедию слова народу полезный,

Симеон Петровский, от всех верных любимый...

В течение 70 лет, вплоть до открытия в 1755 году Московского университета, Славяно-греко-латинская академия была единственным высшим учебным заведением Москвы. Своим образованием ей обязаны многие известные русские деятели XVIII века.

Курс обучения в Академии включал в себя широкий перечень гуманитарных и естественно-математических предметов: языки, словесность, риторику, философию, богословие, историю, логику, диалектику, арифметику, геометрию, физику, астрономию, практическое стихосложение и ряд других. В этих областях учащиеся Академии получали основные первоначальные знания, которые позволяли им затем выбрать область деятельности, соответствующую их личным интересам и склонностям. Выпускниками Академии были многие выдающиеся деятели XVIII века, избравшие как духовную карьеру, так и светскую.

В Академии существовал свой театр, пьесы для которого писали преподаватели, а разыгрывали их учащиеся. Среди построек Академии в документах начала XVIII века значится "комедийный амбар". В репертуар театра входили пьесы на библейские темы, разные интермедии, театральные представления по тем или иным торжественным поводам. Например, большое представление состоялось на Никольской возле Академии в честь победы под Полтавой - говорились "орации", пелись канты.

В Академии учились: Антиох Кантемир - дипломат, поэт-сатирик, один из зачинателей новой русской литературы; В.К.Тредиаковский - поэт, переводчик, теоретик стиха, им была введена в русскую поэзию силлаботоническая система стихосложения, действующая и поныне; М.В.Ломоносов - ученый-энциклопедист, выдающийся поэт; математик Л.Ф.Магницкий; философ-просветитель профессор Н.Н.Поповский; архитектор В.И.Баженов; известные поэты XVIII века В.П.Петров и Е.И.Костров; историк Н.Н.Бантыш-Каменский; выдающийся духовный деятель митрополит Евгений Болховитинов; географ-путешественник, исследователь Камчатки С.П.Крашенинников, автор первого путеводителя по Москве "Описание императорского столичного города Москвы", вышедшего в 1782 году, В.Г.Рубан и многие другие, оставившие заметный след в истории России деятели.

В 1814 году Славяно-греко-латинская академия была преобразована в Духовную академию и переведена в Троице-Сергиеву лавру для удаления студентов, как писалось в решении, от "вредных развлечений", которые богато представляла Никольская улица. В монастыре остались лишь семинария и училище, находившиеся там до 1918 года.

Спасский собор в 1920 году был отдан обновленцам, а в 1929-м - закрыт. С тех пор и до 1992 года в нем помещались различные учреждения и склады. В 1992 году храм возвращен верующим, сейчас в нем бывает ежедневная служба. За годы от закрытия и до возвращения верующим храм подвергался разрушениям, уничтожен интерьер, но в то же время в нем работали реставраторы, не давая выдающемуся памятнику архитектуры разрушиться окончательно.

Учебные здания Славяно-греко-латинской академии XVII-XVIII веков были отданы под учреждения и общежития. Одно время на территории Академии находился спецгараж НКВД, затем - общежитие Метростроя и другие организации и учреждения. Их хозяйственная деятельность привела к тому, что возникло мнение, будто от Заиконоспасского монастыря не осталось никаких следов.

Но в 1960-е годы, благодаря исследованиям археологов и реставраторов, выяснилось, что сохранились, хотя и в перестроенном виде, но представляющем возможность реставрации два главных здания Славяно-греко-латинской академии - учебный и жилой корпуса. В 1971 году Московским университетом им. М.В.Ломоносова и Историко-архивным институтом было принято решение создать в этих зданиях Музей истории русского просвещения. В газетах прошли сообщения о начатых работах по реставрации зданий, участии в них студентов, большой культурной перспективе. Поскольку такой музей очень нужен Москве, эту идею поддержали самые широкие круги общественности. Создание музея представлялось бесспорно обоснованным еще и потому, что Китай-город и Никольская были объявлены заповедной зоной.

Музей был создан, но, к сожалению, из-за отсутствия средств через несколько лет закрылся.

Затем наступила перестройка. Здания бывшей Академии получил Российский государственный гуманитарный университет, в них разместились учебные аудитории. В начале 1990-х годов на территорию Академии проникли торговые структуры, потеснили университет, тут появились торговые точки, питейные заведения и наметилась тенденция их распространения на всю площадь двора, на старинное монастырское кладбище. Здесь должен встать трехэтажный универмаг.

Патриарх Московский и всея Руси Алексий II обратился к московскому руководству с просьбой возвратить Церкви старейший московский монастырь, но просьба осталась без ответа.

Такова нынешняя судьба гордости и славы русского просвещения Славяно-греко-латинской академии. Пока двор не застроен, загляните в ворота, пройдитесь там, где некогда ходил Михаил Васильевич Ломоносов.

С Заиконоспасским монастырем соседствует Никольский монастырь, основанный ранее Заиконоспасского и давший, как уже говорилось раньше, название улице.

Дома под номерами 11 и 13 до революции составляли часть Никольского монастыря. Мы привыкли к иному облику монастырских построек, и эти здания по своему виду не похожи на них, но зато прекрасно вписываются в ряд соседних торговых зданий конца XIX - начала XX века. Эти корпуса Никольского монастыря построены в 1893-1902 годах по проекту архитекторов К.Ф.Буссе и Г.А Кайзера, по определению авторов, "в византийском стиле".

В центральной своей части новое здание включило в себя Константино-Еленинскую церковь и часовню святого Николая, над ними возвышалась колокольня, увенчанная луковичной главой с крестом. Сейчас лишенная главы колокольня выглядит декоративной беседкой.

В начале XX века Никольский монастырь был уже не столько монастырем (в нем в это время жило, включая архимандрита, всего шесть монахов), сколько монастырским подворьем с гостиничными и торгово-конторскими помещениями, для увеличения которых и был выстроен новый корпус.

Собственно монастырские обители находились во дворе, отгороженные этим корпусом от улицы. Но и там от древних построек монастыря ничего не сохранилось. Частично они были в конце XIX - начале XX века заменены новыми, остававшиеся снесены в 1930-е годы.

В 1711 году Петр I пожаловал землю возле Никольского монастыря молдавскому господарю князю Дмитрию Кантемиру, союзнику царя, вынужденному после неудачного Прутского похода бежать с родины в Россию. Князья Кантемиры, став прихожанами и вкладчиками Никольского монастыря, выстроили посреди монастырского двора собор Николая Чудотворца, церковь Константина и Елены при братских кельях, перестроили и расширили часовню святого Николая, выходящую на улицу. В соборном храме находилась усыпальница Кантемиров, в которой были похоронены господарь Дмитрий Кантемир и его сын князь Антиох Кантемир.

В начале 1920-х годов монастырь был закрыт, его здания переданы различным учреждениям. В 1935 году собор взорвали. Перед этим правительство Румынии перенесло останки господаря Дмитрия Кантемира в Яссы, захоронение же Антиоха Кантемира было уничтожено при разрушении собора.

Сохранившиеся корпуса монастыря - дома 11 и 13 - поставлены на государственную охрану как памятники истории.

С Николаевским греческим монастырем связано распространение в России обычая пить кофе.

В своем "Обозрении Москвы" архивист и историк начала XIX века А.Ф.Малиновский, основываясь на воспоминаниях деда и отца, учившихся в Славяно-греко-латинской академии, пишет: "Первый кофейный дом открыт был неподалеку от Греческого монастыря на левой руке, по дороге к Кремлю, в узком переулке. Сыны еллинов после обедни в праздничные дни и по вечерам собирались в построенных там для них двуэтажных храминах и, совещаясь о купеческих делах, пили гретое вино, кофе и курили табак, между тем как одноземный содержатель дома изготавливал съестные блюда, на вкус им привычные. Сборище сие греки называли Еститорион, т.е. местом пирования, но русские скоро исказили иностранное название и начали называть как сию естиаторию, так и другие подобные сему гостиницы истериями, а потом австериями".

В Петербурге подобное заведение открылось позже, но судьба рассудила, что, несмотря на это, кофе стало любимым напитком не москвичей, а петербуржцев, москвичи же предпочитали чай. Это различие нашло свое отражение в поэзии.

Поэт-петербуржец Гаврила Романович Державин писал:

А я, проспавши до полудни,

Курю табак и кофий пью.

Москвич же Петр Андреевич Вяземский воспевал:

Час дружеских бесед у чайного стола!

Хозяйке молодой и честь и похвала!

По-православному, не на манер немецкий,

Не жидкий, как вода или напиток детский,

Но Русью веющий, но сочный, но густой,

Душистый льется чай янтарною струей.

Прекрасно!..

К владениям князя Кантемира примыкал Печатный двор - древнейшая московская типография. Когда-то он действительно представлял собой обширный двор с различными постройками на его территории. Сейчас по всей длине бывшего Печатного двора стоит выходящее фасадом на Никольскую здание, в котором располагается Историко-архивный институт.

На здании института укреплена мемориальная гранитная доска, на которой шрифтом, стилизованным под старославянский, написано: "На этом месте находился Печатный двор, где в 1564 году Иван Федоров напечатал первую русскую книгу".

Об основании в Москве типографии рассказал сам Иван Федоров в послесловии к "Апостолу" - первой напечатанной в ней книге. В нем говорится, что после завоевания Казанского ханства царь Иван Грозный повелел для открываемых в нем церквей покупать на торгу святые книги, но "из них мало оказалось годных", потому что многие были "искажены несведущими и неразумными переписчиками". Тогда царь сказал, что надо эти книги печатать, как делается это "у греков и в Венеции, и в Италии". Его идею поддержал и благословил московский митрополит Макарий, муж ученый и знающий. После этого "царь повелел устроить на средства своей царской казны дом, где производить печатное дело, и, не жалея, давал от своих царских сокровищ делателям - диакону церкви Николы Чудотворца Гостунского Ивану Федорову да Петру Тимофееву Мстиславцу на устройство печатного дела".

В биографии Ивана Федорова много белых пятен, неизвестно, как он стал "делателем печатного дела". История же создания Печатного двора в Москве, в которой говорится, что как только пришла царю мысль печатать книги, сразу же нашлись в Москве мастера-печатники, позволяет предположить, что эта мысль была подсказана ими царю или лично, или через митрополита Макария.

Место для Печатного двора было отведено на Никольской улице. Территория двора была огорожена забором со въездными воротами с улицы, в глубине двора построено каменное здание типографии. Надстроенное и перестроенное, но дошедшее до нашего времени, оно в нижней, сейчас оказавшейся под землей части, сохраняет остатки типографии Ивана Федорова.

В годы опричнины Иван Федоров с его помощником Петром Мстиславцем был обвинен, как рассказывал он сам, "от многих начальников и духовных властей" в ереси и изгнан из России. Печатный двор был разорен.

Восстановлен Печатный двор был лишь после Смуты, уже при царе новой династии Михаиле Федоровиче Романове, в 1640-е годы. "И повеле царь, повествуется в рукописном сказании ХVII века о создании книг печатного дела, - собрати тех хитрых людей, иже разбегошася от тех супостат, искусни быша к тому печатному делу... И повеле царь дом печатный в ново состроити в царствующем сем граде Москве на древнем сем месте".

На фундаменте прежней типографии было построено двухэтажное здание Правильная палата, в которой находилась сама типография и работали правщики, то есть корректоры. По улице выстроены также двухэтажные каменные палаты с каменными же воротами-башней посредине. Башню строили подмастерье Иван Неверов и англичанин, известный часовщик и строитель Христофор Галовей, который установил первые часы на Спасской башне Московского Кремля. Ворота с центральным проездом и двумя боковыми проходами венчались шпилем таким же, какие в это время устанавливались на кремлевских башнях. Фасадную часть украшали резные каменные колонны, над центральным проездом были помещены изображения единорогов и двуглавого орла. Кроме того, над каждым из боковых проходов укреплены солнечные часы, "служившие поверкою для боевых городских часов".

Впоследствии в боковых проходах устроили лавки "для учинения книжной продажи".

Сначала на Печатном дворе печатали лишь духовные книги, при Петре I начали печатать и светскую литературу. В январе 1703 года здесь была напечатана первая русская газета - "Ведомости", среди выпущенных Печатным двором светских книг было и знаменитое руководство - "Приклады, како пишутся комплименты".

При Екатерине II к палатам вдоль Никольской улицы была сделана пристройка, в 1811 году Александр I подписал распоряжение о сносе обветшавшего здания, построенного при Михаиле Федоровиче, и постройке нового, что и было осуществлено в 1814 году.

В петровские времена Печатный двор стал называться Духовной типографией Святейшего Синода, впоследствии название, упростившись, преобразовалось в Синодальную типографию.

Здание Синодальной типографии, построенное в 1814 году архитектором И.Л. Мироновским, практически осталось до настоящего времени неизменным. Об этом свидетельствует описание "новейшего построения" типографии в "Обозрении Москвы" А.Ф. Малиновского, относящееся к середине 1810-х годов, то есть сделанное сразу после завершения строительства: "Теперь мы видим на том месте воздвигнутое здание готической архитектуры новейшего вкуса с порталом о четырех полуколоннах, испещренных лепною работою с капителями коринфического ордена и с пирамидами под карнизом. Во фронтоне изображен орел, а над готическою аркою, составляющую ворота, помещен по-прежнему лев с единорогом, держащие вензелевое имя царствующего созидателя. По сторонам арки, между окон верхнего и нижнего этажей, находятся двое солнечных часов, а над ними две надписи. На одной повторено прежнее изваяние о построении типографского дома царем Михаилом Федоровичем, а другая означает новую постройку оного в 1814 г." Совершенно очевидно, что Мироновский поставил перед собой задачу сохранить образ старинной постройки и вообще историческую память о Печатном дворе, и это ему удалось.

Новое здание Синодальной типографии у современников вызывало восхищение. "Вот главный фасад сего здания, - писал один из них, - поистине красивейшего не только на Никольской улице, но и по всей Москве... Посмотрите на одни ворота, и вы принуждены будете сознаться, что едва ли где есть подобное!"

Автор путеводителя конца XX века более скромен в своей оценке этого же здания: "Оно привлекает внимание своеобразной архитектурой в стиле русской готики, получившей некоторое развитие в конце ХVIII - начале XIX века".

Однако как художники XIX века, рисовавшие Никольскую улицу, так и в наше время фотографы, снимающие ее, чаще всего выбирают своим объектом Синодальную типографию. Она действительно выделяется среди окружающей застройки своей необычностью, декоративностью и яркостью покраски.

В послереволюционное время во внешнем облике здания произошли небольшие изменения: фасад Синодальной типографии лишился орла на фронтоне (вместо него - герб СССР) и "вензелевого имени" Александра I (вензель просто сбит).

Когда в конце XIX века проводили конкурс на памятник Ивану Федорову, один из конкурсантов предложил установить фигуру первопечатника не на улице или площади, а на кронштейне, прикрепленном к фасаду Синодальной типографии.

В 1920-е годы богатейшая библиотека и архив Синодальной типографии были переданы в государственные музеи и архивы; ее помещения заняты различными учреждениями, в том числе Центральным архивным управлением, при котором в 1930 году был открыт Институт архивоведения. Этот институт, называющийся сейчас Историко-архивным, занимает их до сих пор.

Время от времени у руководства института возникает идея организовать в одном из старинных помещений музей Ивана Федорова, но, к сожалению, осуществить эту идею никак не удается.

Здание Правильной палаты в 1870-е годы было отреставрировано, надстроено и декорировано в "русском стиле". Тогда же оно получило название "Теремок". "Теремок" сохранился и находится во внутреннем дворе Историко-архивного института.

Нельзя, идя по одной стороне улицы, не смотреть на другую, а поскольку наш рассказ касался левой стороны Никольской, теперь поговорим о правой.

Квартал от Ветошного переулка до Богоявленского начинается старинным, в основе своей допожарным (то есть построенным до пожара 1812 года), много раз переделанным и перестроенным зданием, сдававшимся в аренду под лавки. Затем идет щеголеватый, облицованный глазурованными плитками дом 6, построенный в 1910 году (архитектор Н.И.Благовещенский). Это здание предназначалось для конторских помещений.

На углу Богоявленского переулка - бросающийся в глаза странный среди плотной застройки улицы пустырь, на котором сейчас стоят торговые палатки и павильоны. Этот пустырь появился во время Великой Отечественной войны: на стоявший здесь трехэтажный дом в 1941 году рухнул сбитый немецкий бомбардировщик, дом был разрушен, позже его разобрали.

В переулке, за палатками, видно советское административное здание с дежурной казенной колоннадой. Строился дом для НКВД, еще при Берии.

За административным зданием виден собор Богоявленского монастыря. Раньше перед ним, на углу Никольской и Богоявленского переулка находилась часовня, принадлежавшая монастырю. Ее снесли в 1920-е годы.

Богоявленский монастырь, древнейший в Москве, был основан первым московским князем Даниилом Александровичем в конце XIII века. В ХV веке игуменом в нем был старший брат Сергия Радонежского Стефан. Нынешний собор построен в XVII-XVIII веках.

В очерке 1917 года "Улица просвещения старой Москвы", посвященном Никольской и помещенном в известном путеводителе "По Москве" издания Сабашниковых, автор (очерк анонимен, но, видимо, им является редактор путеводителя профессор Н.А.Гейнике) описывает вид на Богоявленский собор с Никольской:

"Выйдя со двора Никольского монастыря, мы увидим через улицу на углу тесного Богоявленского переулка и Никольской улицы, среди небольших строений, занятых магазинами, часовню, ушедшую на три ступени в землю, неширокий проход, далее колокольню и царящую над всем этим высокую, стройную церковь - это Богоявленский монастырь, что за Ветошным рядом...

За свое более чем 500-летнее существование монастырь много пережил. До нас не дошли его древнейшие постройки. Из пяти монастырских храмов самыми старыми по основанию являются: нижний, во имя Казанской иконы Божией Матери и над ним великолепный соборный храм во имя Богоявления Господня.

Храм этот - один из совершеннейших типов московского барокко. Он весь покрыт каменной "резью", так что, стоя на монастырском дворе и любуясь на это создание московских зодчих, получаешь впечатление, что все наличники над окнами и фронтоны как бы покрыты кружевной отделкой.

Это один из самых красивых храмов Китай-города; его изящный верх как бы царит над окружающими, по большей части заурядными зданиями".

После реставрации Богоявленский собор вновь "царит" над окружающими зданиями. Причем если прежде с ним могли соперничать, отвлекая внимание, другие церкви и колокольни Никольской, то сейчас они почти все снесены.

Богоявленский стал одним из первых московских соборов, в который была вселена советская организация. Этой организацией оказалась обосновавшаяся в монастыре в начале 1920-х годов Ассоциация художников революционной России - АХРР, ядро будущего Союза художников СССР.

"Я занял комнату, похожую на склеп, в трапезной церкви Богоявленского монастыря на Никольской улице, - рассказывает один из основателей АХРРа П.А.Радимов в книге воспоминаний "О родном и близком". - Рядом была большая комната, где три художника-ахрровца: я, Н.Котов и Карев, поставили свои холсты. В другой комнате в три аршина жил скульптор Сергеев, ему с женой тоже негде было приткнуться в Москве. За комнаты мы никому ничего не платили, помещение числилось за АХРРом... Здесь же проводились наши первые собрания и здесь же был клуб АХРРа. Через год это помещение пополнилось молодыми художниками-беспризорниками, и, поставив двадцать коек в ряд, мы прожили там четыре года.

В моей комнате никто жить не решался, были сырость и затхлый запах, шедший снизу из склепа, где лежали кости сына Меншикова и князя Голицына, министра просвещения при Александре I. Через церковную дверь была комната, где четыре года жил первопечатник Иван Федоров, а еще раньше, при Иване Калите, двадцать семь лет провел иноком митрополит Алексей, столп зачинавшегося великого Московского княжества.

За стеной моей комнаты была еще церковь, там совершалась служба; засыпая, я слушал распевы тропарей и кафизмы. В церкви были две скульптуры Гудона. На дверях трапезной мы повесили плакат: "Студия АХРРа". Рядом в комнате жил иеромонах отец Иван, большой, полный, одутловатый. Он ходил с ключами и сумрачным взглядом окидывал нас, художников, которые разогревали на железной печке чай, и иногда сибиряк Котов на мраморном полу неподражаемо изображал танец сибир-ского шамана. Впрочем, мы плясали в церкви не потому, что боролись с религиозными предрассудками, а потому, что на мраморном полу в большой комнате зимой нам было здорово холодно.

Через год умер монах Иван. Хоронили его все московские архиереи и патриарх Тихон. Человек тридцать духовенства ходили перед алтарем в византийских мантиях, они кланялись друг другу по чину, пели древними напевами и все были похожи на странных ночных птиц, которые не в меру суетятся перед рассветом. В церкви было десять старух и пять стариков. И эта пышность обряда была похожа на багряный закат над черным вспаханным полем.

Иногда в нашу мастерскую по нечаянности забегали богомольные старушки, они даже не охали, а молча пятились в дверь, увидя на наших картинах не крылатых ангелов, а суконные шлемы красноармейцев".

Рассказ П.А.Радимова интересен тем, что наряду с яркими бытовыми зарисовками он пересказывает легендарные предания, например, о пребывании Ивана Федорова в Богоявленском монастыре. Возможно, автор слышал их от последнего монаха монастыря Ивана, так как Радимов, происходивший из семьи священника и сам окончивший семинарию, мог найти с ним общий язык.

На самой Никольской улице в лавках, с лотков и вразнос шла бойкая ярмарочная и красочная розничная торговля, иной вид имели внутренние дворы, также отданные торговле. Сейчас многочисленные мрачноватые торговые здания конца XIX - начала XX века, которыми эти дворы застроены, заняты бесчисленными конторами и учреждениями. Но в этих ныне малолюдных дворах, образующих сложный лабиринт, еще витает дух российского дореволюционного купеческого капитала, известного по мемуарам и произведениям писателей начала века, ставшими уже классикой.

"Тут ворочают огромными капиталами в сотни миллионов рублей, описывает внутренние дворы Никольской П.И.Богатырев, - это центр всероссийской торговой силы. Здесь каждый торговый угол носит свое название: Мещаниново подворье, Суздальское подворье, Чижовское подворье и много других. На дворах этих подворий и находятся лавки и амбары, где происходит эта громадная торговля. Здесь мелкого покупателя нет, здесь "оптовик", который наезжает в Москву сам редко, а требования свои выражает или письменно, или "эстафетой", оттого здесь покупателя мало и видно. Но зато суета здесь большая: с утра до вечера рабочие, русские и татары, запаковывают и распаковывают товары, кладут на воза "гужевых" извозчиков, которые своими возами застанавливали, бывало, все подворья. Товары привозились и отвозились, грузились и разгружались, и жизнь кипела, как смола в котле. Тогда на этих подворьях такого простора, за исключением немногих, уж очень больших, и удобств не было, все было грязновато и темновато, особенно осенью и зимой".

За Богоявленским переулком вдоль Никольской тянется длинный трехэтажный дом со сплошными магазинами на первом этаже, с несколькими въездными воротами, через которые видны дворы, застроенные складскими и конторскими корпусами. Это так называемое Чижовское подворье, построенное в 1852 году купцом и промышленником Ф.В.Чижовым. Тогда этот комплекс зданий, соединявший в себе торговые помещения - лавки, склады, конторы, гостиницы, был одним из самых крупных в Москве и внушал удивление своими размерами.

Как наглядный пример роста русского капитала привел его М.Е.Салтыков-Щедрин. Герой одного из его рассказов, приехав в Москву в 1850-е годы, после долгого отсутствия, отмечает: "Я понял, что Москва уже не прежняя. На Никольской появилось Чижовское подворье..."

Ф.В.Чижов действительно был предприниматель нового поколения: дворянин, профессор математики, человек государственно мыслящий, понявший роль развития железных дорог и на их акциях составивший свое миллионное состояние, он, кроме того, был ценителем и коллекционером живописи. В круг его близких знакомых входили писатели и художники, в том числе Н.В.Гоголь и А.И.Иванов.

Чижов был ярким и глубоким мыслителем, он создал оригинальную концепцию исторического развития России, много выступал в печати с публицистическими статьями, очерками. В конце 1840-х годов московские славянофилы намеревались издавать свой журнал. Его главным редактором должен был стать Чижов. Издание журнала не состоялось, но Чижов попал под подозрение. Будучи за границей, он посетил Рим, Париж и побывал в южно-славянских землях. По возвращении в Россию, на границе, его арестовали и доставили в Петербург в Третье отделение. Чижова допросили о его взглядах, поинтересовались, с кем он встречался за границей, что думает насчет объединения славянских земель, не является ли носимая им борода знаком принадлежности к тайному сообществу. Никаких обвинений против него не выдвинули, но запретили жить в столичных городах и печатать что-либо без дозволения цензуры Третьего отделения. Впоследствии оказалось, что его подозревали в том, что он ездил в славянские земли эмиссаром московских славянофилов, участвующих в заговоре южных славян против австрийского владычества.

Чижов поселился в Киеве и, осуществляя на практике свою идею создания национального предпринимательства, арендовал имение и занялся шелководством. В конце 1850-х годов он возвращается в Москву, и здесь его предпринимательская деятельность принимает широкие размеры.

В энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона Чижов характеризуется как крупный деятель эпохи русского экономического возрождения после Крымской войны, когда "крупное промышленное торговое движение в Москве является окрашенным в национальный цвет, крупные предприятия основываются по патриотическим соображениям".

Строительство и эксплуатация железных дорог в России в 1850-1860-е годы осуществлялись иностранными предпринимателями и специалистами, фактически все железные дороги находились в руках иностранцев. В 1902 году, когда еще были живы современники и соратники Чижова, что является порукой достоверности рассказа, была издана единственная биографическая книга о Чижове. Ее автор А.Чероков писал: "Он (Чижов) задал себе задачу - вырвать русские дороги из рук иноземцев... Чижов затеял доказать, что и русские смогут строить такие же дороги на русские деньги и управлять ими, и для этого избрал на первый раз линию к Троицко-Сергиевой лавре как несомненно, по его соображениям, наивыгоднейшую". Чижову удалось убедить в справедливости своих расчетов И.Ф.Мамонтова, они строили дорогу в компании - и не прогадали.

Следующее поколение русских предпринимателей - Третьяковы, Морозовы, Мамонтовы - считали Ф.В.Чижова своим учителем.

Чижовское подворье не значится в числе памятников архитектуры, хотя, наверное, напрасно: уж не говоря о том, что оно - безусловный памятник истории, свидетель экономического взлета России в середине прошлого века, это характерная постройка Китай-города того времени, каких осталось совсем мало. Да и вообще, если не ограничиться двумя-тремя беглыми взглядами на витрины, проходя мимо, а приостановиться и посмотреть не спеша на окна, карнизы, на скромную отделку фасадов, то окажется, что у дома есть свое лицо и он вовсе не скучен, хотя и совершенно справедливо его относят к так называемой "рядовой застройке".

Во двор Чижовского подворья (без двора подворье - не подворье) лучше зайти через вторые от Богоявленского переулка ворота.

Направо - отреставрированная небольшая церковь Успения Божией Матери. В ХVII веке здесь была усадьба Салтыковых, на их средства и построен в 1691 году храм. В XVIII веке церковь была открыта со стороны улицы, возле нее было кладбище. Затем перед ней, по линии улицы возникли лавки, а во второй половине XIX века здания Чижовского подворья совсем отгородили ее от Никольской. После революции в подворье устроили общежитие Реввоенсовета, церковь, закрытая в 1925 году, была занята Наркомвоенмором.

В левом дальнем углу двора небольшая вывеска: "Русское географическое общество (основано в 1845 году). Московское отделение". В этом здании на заседании Топонимической комиссии Общества в 1952 году в докладе известного московского краеведа А.Ф.Родина впервые официально был поднят вопрос о возвращении исторических названий переименованным улицам Москвы. Борьба за возвращение названий, которые улицы носили по 300-500 лет и одним росчерком пера были заменены полуграмотными комиссарами на "революционные", растянулась на сорок лет. Только в начале 1990-х годов Никольская стала вновь называться Никольской, а не улицей 25-го Октября - цифровым монстром, чуждым русскому языку и русской топонимической традиции.

К Чижовскому подворью примыкает обширное Шереметевское подворье, состоящее из многих разнообразных зданий по Никольской улице и во дворах. Все они - постройки второй половины ХIХ и начала XX века и были приспособлены под лавки, конторы, гостиницы, склады, сдаваемые владельцем внаем. Сейчас Шереметевское подворье реконструируется, ремонтируется, по проекту оно должно стать многофункциональным торгово-офисным центром.

Шереметевы были старинными обитателями Никольской. Земли рядом с Печатным двором им были пожалованы еще Иваном Грозным, владение же, занимаемое Шереметевским подворьем, перешло к ним в 1740-е годы как приданое за княжной Варварой Алексеевной Черкасской, на которой женился граф Петр Борисович Шереметев.

Два вельможи Петра I - князь Алексей Михайлович Черкасский (память о том, что здесь находились его владения, сохраняют названия Большого и Малого Черкасских переулков) и граф Борис Петрович Шереметев генерал-фельдмаршал, командующий русскими войсками в Полтавской битве, дружили семьями.

В 1730 году дом князя Алексея Михайловича Черкасского на Никольской стал главным центром государственных политических событий, где решалась судьба будущего государственного устройства России.

В 1730 году умер малолетний царь Петр II, вельможи, входившие в Верховный совет - Долгорукие, Голицыны, Остерман и Головин - призвали на царство дочь царя Ивана - Анну Иоанновну, но ограничили ее жесткими условиями, то есть самодержавная монархия должна была стать конституционной. Но в Москве еще живы были воспоминания о Семибоярщине правлении бояр в Смутные времена. Их правление принесло России много бед, и о нем осталась пословица "У семи нянек дитя без глазу". Поэтому, как только стало известно об условиях "верховников", благодаря которым фактическими правителями становились они сами, среди дворянства возник заговор против них. Во главе заговора встали соратники Петра I - Феофан Прокопович, князь Черкасский, Василий Татищев, граф Матвеев, Мусин-Пушкин, Федор Апраксин. В заговоре участвовал и Антиох Кантемир, причем его роль была одной из главных: он составлял челобитную, на основании которой Анна Иоанновна должна была порвать договор с "верховниками" и принять власть самодержавную. Совещания заговорщиков проходили у Черкасского на Никольской. Заговор удался, страна была избавлена - то ли от боярской олигархии, то ли от конституционной монархии. Правда, царствование Анны Иоанновны не принесло добра, но, к сожалению, не всегда, избавляясь от явной беды, можно предвидеть скрытую. Заговорщики получили награды, однако Кантемир - к тому времени уже автор сатир на невежд, на "дворян злонравных", на чиновников-взяточников, мотов, пустых щеголей и щеголих - в общем, персонажей, в которых узнавали себя те, кто входил во власть при новом царствовании, - пришелся явно не ко двору и получил награду, благодаря которой они от него просто избавлялись: его отправили полномочным послом в Англию.

С отъездом Кантемира за границу для него разрешилась еще одна проблема - проблема личного плана. Князь Черкасский прочил отдать за него свою дочь Варвару, однако Кантемир не был склонен жениться на ней. Княжна Варвара Черкасская отличалась веселым и легким характером, с юных лет она участвовала в развлечениях при дворе, танцевала на ассамблеях, скакала верхом, играла в домашних спектаклях - одним словом, была в полной мере девушкой галантной и кокетливой, полным воплощением петровского ассамблейного просвещения. Кантемир изобразил ее в одной из своих сатир:

Сильвия круглую грудь редко покрывает,

Смешком сладким всякому льстит, очком

мигает,

Белится, румянится, мушек с двадцать носит;

Сильвия легко дает, кто чего ни просит,

Бояся досадного в отказе ответа...

Впрочем, стихи эти были написаны десять лет спустя после того, как они расстались.

Княжна Варвара Черкасская вышла замуж за сына отцовского друга Петра Борисовича Шереметева, такого же, как и она, любителя светских развлечений и театра.

В их доме на Никольской улице, называвшемся Китайским, так как он находился в Китай-городе, бывшей усадьбе Черкасских (нынешнее домовладение № 10, дом не сохранился) был устроен театр. Труппа из крепостных актеров разыгрывала сложные пьесы, иногда устраивались любительские спектакли, в которых участвовали "знатные персоны", был также крепостной оркестр. В числе крепостных Шереметева и Черкасского было немало талантливых людей: художник И.П.Аргунов, написавший портреты А.М.Черкасского и В.А.Шереметевой, композитор С.А.Дегтярев, писатель и переводчик В.Г.Вороблевский и другие.

Сын П.Б.Шереметева и Варвары Алексеевны - Николай Петрович, получивший великолепное образование в России и за границей, унаследовал их любовь к театру и музыке, но у него она превратилась в страсть. Его театр на Никольской, в котором играли крепостные, считался лучшим в Москве. На его сцене впервые сыграла свою знаменитую роль Элианы в героической опере А.Гретри "Браки самнитян" легендарная Параша Жемчугова, именно в этой роли она обратила на себя внимание графа Н.П.Шереметева.

У НИКОЛЬСКИХ ВОРОТ

Возле Историко-архивного института, бывшей Синодальной типографии, Никольская делает легкий, чуть заметный изгиб влево. Им намечается как бы граница двух частей улицы; одна - до Синодальной типографии - тяготеет к Красной площади, другая - за ней - к Никольским воротам Китай-города. Эти граница и зоны притяжения ощутимы и сейчас, хотя Никольские ворота давно снесены.

Первое здание, находящееся в зоне притяжения Никольских ворот - по современной нумерации дом 17, - ресторан "Славянский базар", один из самых известных московских ресторанов.

Здание "Славянского базара" свой современный облик приобрело в начале 1870-х годов. Это домовладение принадлежало Синодальной типографии, которая в XVIII веке выстроила на нем один из своих корпусов, в начале XIX века он был приспособлен под торговые помещения, в одном из помещений торговали издаваемыми типографией книгами, остальные сдавались в аренду. Здание, выходящее на Никольскую улицу, и его дворовые флигеля к середине XIX века заняли многочисленные и разнообразные лавки, поэтому это место москвичи называли базаром.

В 1860-е годы "базар" арендовал крупный промышленник и предприниматель А.А.Пороховщиков. На месте лавок он решил построить фешенебельную гостиницу с рестораном.

Прекрасно понимая необходимость сохранения в торговом деле традиционного названия, известного публике, и в то же время желая заявить об образовании и расширении дела, Пороховщиков дает гостинице удовлетворяющее обоим этим требованиям название: "Славянский базар".

Пороховщиков по своим убеждениям был славянофилом, и поэтому внутренние помещения гостиницы он решил оформить так, чтобы они соответствовали названию. Кроме собственно номеров, в комплекс гостиницы входили ресторан и концертный зал, который Пороховщиков именовал "Беседой" или "Русской палатой".

Само здание под гостиницу перестраивали, вернее, строили почти заново "в современном вкусе" архитекторы Р.А.Гедике и А.Е.Вебер. Концертный зал декорировали известные архитекторы А.Л.Гун и П.И.Кудрявцев, работавшие во входящем в моду русском стиле. (А.Л.Гуном построен сохранившийся до нашего времени особняк А.А.Пороховщикова в Староконюшенном переулке - деревянный дом в русском стиле.) Колонны, мебель, рамы портретов русских деятелей культуры разных веков, развешанные по стенам зала, были украшены резьбой по мотивам русского национального орнамента.

Пороховщикову пришла идея изобразить на панно композиторов славянских стран. Он обратился к модному тогда художнику Константину Маковскому, тот запросил за четырехметровое полотно двадцать пять тысяч рублей. Пороховщиков располагал лишь полутора тысячами. За эту цену согласился написать панно только что окончивший Академию художеств И.Е.Репин. В своих воспоминаниях он пишет, что ему "назначенная за картину цена представлялась огромной" и, сознавался он, "я только из приличия умалчивал о своей радости от этого богатого заказа".

По просьбе Пороховщикова список композиторов, которых следовало изобразить на панно, составил директор Московской консерватории Н.Г.Рубинштейн. В этот список он включил русских композиторов: основоположника новой русской музыки М.И. Глинку, духовных композиторов XVIII века Д.С.Бортнянского и П.И.Турчанинова, композиторов начала XIX века и своих современников: Н.А.Львова, А.Н.Верстовского, А.Е.Варламова, В.Ф.Одоевского, А.С.Даргомыжского, М.А.Балакирева, Н.А.Римского-Корсакова, А.Н.Серова, А.Г. и Н.Г. Рубинштейнов, польских композиторов - Шопена, Монюшку, Липинского, чешских - Сметану, Направника, Бенду Гораха...

В.В.Стасов, с которым Репин советовался при работе над "Славянскими композиторами", заметил, что в картину необходимо включить еще А.П.Бородина и М.П.Мусоргского. Репин был с ним согласен и попросил Пороховщикова пополнить список этими именами.

- Вот еще! - вспылил Пороховщиков. - Вы всякий мусор будете сметать в эту картину! Мой список имен музыкантов выработан самим Николаем Рубинштейном, и я не смею ни прибавить, ни убавить ни одного имени из списка, данного вам... Одно мне досадно, что он не вписал сюда Чайковского... Тут что-то есть. Но что делать?

Репин вынужден был подчиниться.

Наступил день торжественного открытия концертного зала "Славянского базара". "Московские ведомости" поместили объявление о том, что 10 июня 1872 года состоится с 8 часов вечера "осмотр "Русской палаты" и выставка, при вечернем освещении, картины известного художника Императорской Академии И.Е.Репина... Во время выставки играет славянский оркестр под управлением известного цитриста Ф.М.Бауэра..."

"А вот и самое торжество пришло, - рассказывает в своих воспоминаниях об этом дне И.Е.Репин. - К назначенному часу открытия вечером зашипели щегольские шины красивых новых карет; великолепные гайдуки, ливрейные джентльмены в высоких цилиндрах, разодетые дамы и панство, панство без конца: всё уже дворянством стало, о "степенстве" и помину уже не было; мундиры, мундиры! А вот и само его преосвященство. Сколько дам, девиц света в бальных туалетах! Ароматы духов, перчатки до локтей, свет, свет! Французский, даже английский языки, ослепительные фраки. Появился даже некий заморский принц с целой свитой; сам высокого роста, в кавалерийском уланском мундире. Пороховщиков торжествует. Как ужаленный, он мечется от одного высокопоставленного лица к другому..."

Звучит туш трубачей. Ярко пылает свет. Блестят, переливаются позолота, лак, краски, резьба. Но при всем этом разнообразном великолепии прежде всего внимание посетителей привлекало ярко освещенное панно.

"И вообразите, - продолжает Репин свой рассказ, - все-таки главным центром и тут заблистала моя картина: "особы" и даже иностранцы повлеклись к ней, и она надолго приковала к себе их просвещенное внимание. Идут толки, разговоры и расспросы на разных языках, и в общем слышится большое одобрение.

Пороховщиков сияет счастьем и блестит, раскрасневшись: косит глазом, вижу, ищет меня.

- Где же вы? Ведь вы и не воображаете, какой успех! Вас все спрашивают, хотят видеть; а иностранцы даже не верят, что картина писана в России. Пойдемте скорее, я вас представлю..."

Картину Репина "Славянские компози-торы" хотел перекупить для своей галереи П.М. Третьяков, но Пороховщиков запросил за нее огромную цену, и покупка не состоялась. После революции картина была передана Московской консерватории, и сейчас висит в одном из ее фойе.

С таким же великолепием, как концертный зал, был отделан ресторан "Славянского базара". П.Д.Боборыкин в романе "Китай-город" описывает вид ресторана, каким он был в первое десятилетие своего существования.

"Зала, - пишет Боборыкин, - переделанная из трехэтажного базара, в этот ясный день поражала приезжих из провинции, да и москвичей, кто в ней редко бывал, своим простором, светом сверху, движеньем, архитектурными подробностями. Чугунные выкрашенные столбы и помост, выступающий посредине, с купидонами и завитушками, наполняли пустоту огромной махины, останавливали на себе глаз, щекотали по-своему смутное художественное чувство даже у заскорузлых обывателей откуда-нибудь из Чухломы или Варнавина. Идущий овалом ряд широких окон второго этажа, с бюстами русских писателей в простенках, показывал изнутри драпировки, обои под изразцы, фигурные двери, просветы площадок, окон, лестниц. Бассейн с фонтанчиком прибавлял к смягченному топоту ног по асфальту тонкое журчание струек воды. От них шла свежесть, которая говорила как будто о присутствии зелени или грота из мшистых камней. По стенам пологие диваны темно-малинового трипа успокаивали зрение и манили к себе за столы, покрытые свежим, глянцевито-выглаженным бельем. Столики поменьше, расставленные по обеим сторонам помоста и столбов, сгущали трактирную жизнь. Черный с украшениями буфет под часами, занимающий всю заднюю стену, покрытый сплошь закусками, смотрел столом богатой лаборатории, где расставлены разноцветные препараты. Справа и слева в передних стояли сумерки. Служители в голубых рубашках и казакинах с сборками на талье, молодцеватые и степенные, молча вешали верхнее платье. Из стеклянных дверей виднелись обширные сени с лестницей наверх, завешанной триповой веревкой с кистями, а в глубине мелькала езда Никольской, блестели вывески и подъезды".

"Славянский базар" был рестораном, что называется, приличным и даже респектабельным. В.А.Гиляровский в своем перечне московских трактиров и ресторанов, в котором особое внимание уделил описанию разгулов, маленьких и больших купеческих "безобразий", "Славянскому базару" посвятил неполную страничку - и весьма пресную:

"Фешенебельный "Славянский базар" с дорогими номерами, где останавливались петербургские министры, и сибирские золотопромышленники, и степные помещики, владельцы сотен тысяч десятин земли, и... аферисты, и петербургские шулера, устраивавшие картежные игры в двадцатирублевых номерах. Ход из номеров был прямо в ресторан через коридор отдельных кабинетов...

Обеды в ресторане были непопулярными, ужины - тоже. Зато завтраки, от двенадцати до трех часов, были модными, как и в "Эрмитаже". Купеческие компании после "трудов праведных" на бирже являлись сюда во втором часу и, завершив за столом миллионные сделки, к трем часам уходили. Оставшиеся после трех кончали "журавлями".

"Завтракали до журавлей" - было пословицей. И люди понимающие знали, что, значит, завтрак был в "Славянском базаре", где компания, закончив шампанским и кофе с ликерами, требовала "журавлей".

Так назывался запечатанный хрустальный графин, разрисованный золотыми журавлями, и в нем был превосходный коньяк, стоивший пятьдесят рублей. Кто платил за коньяк, тот и получал пустой графин на память. Был даже некоторое время спорт коллекционировать эти пустые графины, и один коннозаводчик собрал их семь штук и показывал свое собрание с гордостью".

Кроме истории про "журавлей", Гиляровский рассказывает такой анекдот: "Сидели однажды в "Славянском базаре" за завтраком два крупных афериста. Один другому и говорит:

- Видишь, у меня в тарелке какие-то решетки... Что это значит?

- Это значит, что не минуешь ты острога! Предзнаменование!

А в тарелке ясно отразились переплеты окон стеклянного потолка".

В дальнейшей своей судьбе "Славянский базар" оправдал мечты его основателя, и его история оказалась связана с историей русcкой культуры музыки, литературы, искусства. Среди постояльцев гостиницы можно назвать много известных имен: П.И.Чайковский, В.В.Стасов, Н.А.Римский-Корсаков, Г.И.Успенский, И.С.Тургенев, А.П.Чехов, А.М.Горький и другие.

В июне 1897 года в одном из кабинетов "Славянского базара" в традиционное для ресторана время завтраков, в два часа дня, встретились руководитель театральных курсов, драматург Вл.И.Немирович-Данченко и режиссер любительской труппы К.С.Станиславский. Немирович-Данченко предложил, объединив курсы и труппу, создать свой театр. Станиславский тоже не раз задумывался об этом же. Близки были их взгляды на театр, его общественную роль, художественные принципы.

"Заседание наше, - вспоминал позже Станиславский о разговоре в "Славянском базаре", - началось в два часа дня и окончилось на следующий день утром, в 8 часов. Таким образом оно длилось без перерыва 18 часов. Зато мы столковались по всем основным вопросам и пришли к заключению, что мы можем работать вместе". Так было положено начало Московскому Художественному театру - гордости русской театральной культуры.

В "Славянском базаре" часто останавливался А.П.Чехов. Однажды писатель Б.А.Лазаревский заметил ему: "А из московских гостиниц вы очень любите "Славянский базар", - и перечислил произведения, в которых Антон Павлович упомянул ее: "Чайка", "Дама с собачкой", "Три года", "Мужики". На что Чехов ответил: "Это оттого, что я москвич. В "Славянском базаре" можно было когда-то вкусно позавтракать..." Но, видимо, иронично снижающие тему слова о завтраке скрывали за собой что-то гораздо более значительное для Чехова.

Литературоведы потратили немало сил, чтобы установить прототип "дамы с собачкой". Почти все они уверены, что рассказ автобиографичен, назывались разные имена, но сам Чехов хранил тайну, и ни один из множества мемуаристов, писавших о нем, не назвал имени этой дамы...

После революции "Славянский базар" - основное здание, флигеля, театр занимали учреждения. Гостиничные номера были превращены в жилые комнаты. Мне довелось слышать рассказ одного человека, детство которого - это тридцатые годы - прошло на Никольской, в бывшем "Славянском базаре". "Мы жили в том самом номере, - утверждал он, - куда приходила к Чехову "дама с собачкой"..."

Раньше всех - в конце 1930-х годов - из помещений "Славянского базара" стало использоваться по своему прямому назначению театральное помещение: еще до войны в нем давали спектакли Театр юного зрителя и Московский кукольный театр. В 1965 году в нем открылся Музыкальный театр для детей под руководством Наталии Сац, сейчас это помещение получил Московский государственный академический камерный музыкальный театр Бориса Покровского.

В середине 1960-х годов в прежнем своем здании вновь открылся ресторан, сохранивший название "Славянский базар".

Примыкающий к "Славянскому базару" участок, когда-то принадлежавший Шереметевым, во второй половине XIX века приобрели Третьяковы - владельцы торгового дома "Братья П. и С. Третьяковы и В.Коншин. Мануфактурные товары, полотно, бумажные и шерстяные товары". Хотя Третьяковы в московском промышленном мире занимали одно из первых мест, память по себе и настоящую славу они оставили не как промышленники, но как коллекционеры и основатели главной московской картинной галереи. В 1870-1873 годах Третьяковы проложили через свою землю переулок с Никольской улицы к Театральному проезду и подарили его городу. Городская Дума назвала подаренный переулок Третьяковским проездом.

Архитектор Третьяковского проезда А.С.Каминский решил его в едином архитектурном стиле (как в свое время К.И.Росси Театральную улицу в Петербурге). В специальной литературе имя Каминского часто сопровождает эпитет "стилизатор". А по отношению к архитектуре Третьяковского проезда было сказано, что он "неразличимо вписывается в линию застройки Никольской улицы". Въезды Третьяковского проезда с Никольской и Театрального проезда оформлены в виде ворот-башен - фантазий на тему Китайгородской стены. Они не копируют какую-то конкретную башню, для оформления их фасадов использованы архитектурные детали, вообще характерные для русского стиля, а поверху идут зубцы - ласточкины хвосты, по форме имитирующие зубцы на Кремлевских стенах и некоторых башнях Китай-города. Со стороны Театрального проезда рядом с построенной Каминским находится подлинная башня как раз с такими зубцами.

Если уж специалисты так высоко ставят мастерство стилизации Каминского, то неспециалисты нередко принимают их за подлинные исторические постройки. Так, недавно в одной московской газете к статье о восстановлении снесенной части стены Китай-города для иллюстрации были выбраны въездные ворота Третьяковского проезда.

Сейчас Третьяковский проезд отремонтирован, на нем поставлены фонари "под старину", и он объявлен пешеходной зоной.

Здание аптеки (дом № 21) - безусловная достопримечательность не только Никольской улицы, но и общемосковская. Ныне официальное ее название "Аптека № 1", в 1930-е годы ее именовали "Центральной", "Главной", "Аптекоуправлением", но москвичи упорно называли и называют ее до сих пор аптекой Феррейна, по имени ее основателя и владельца.

В конце XVIII - начале XIX века на месте нынешнего здания аптеки находился дом Академии наук с книжной лавкой, которые затем перешли к московскому книготорговцу Глазунову. В начале 1860-х годов дом приобрел купец "потомственный почетный гражданин, аптекарь Карл Феррейн". К этому времени он уже имел крупный капитал и его дела шли успешно. Фирма Феррейна была крупнейшей московской фармацевтической фирмой. Она имела плантации лекарственных растений, фабрику химических продуктов, стеклодувную мастерскую, сеть аптек и магазинов в Москве, в 1896 году на Всероссийской Нижегородской ярмарке изделия фирмы были награждены золотой медалью.

После революции аптеку национализировали, ее бывший владелец Владимир Карлович Феррейн - сын основателя - продолжал работать в ней в качестве заведующего складом аптекоуправления.

Карла Феррейна, приобретшего здания на Никольской, первые два десятилетия удовлетворяли помещения бывшей книжной лавки, но в начале 1890-х годов, с расширением дела, он задумывает перестроить дом, увеличить торговые и складские помещения. Проект перестройки он заказывает начинающему архитектору, выпускнику Московского училища живописи, ваяния и зодчества А.Э.Эрихсону, в недалеком будущем одному из самых заметных и много строивших в Москве архитекторов модерна (редакция газеты "Русское слово" на Тверской, типография Сытина на Пятницкой, ресторан "Яр" на Петербургском шоссе и др.). Перестройка вылилась в строительство, которое, растянувшись на десятилетие, было закончено только в 1904 году. В процессе реконструкции архитектор создал совершенно новое здание с другим фасадом, другой планировкой и другим стилем интерьеров. Оно обращает на себя внимание своей непохожестью на окружающую застройку и сочетанием функциональной строгости первого этажа - типичного торгового помещения и верхнего этажа, украшенного по фасаду четырьмя скульптурами Гигеи древнегреческой богини здоровья, держащей в руке змею - символ медицины. Интерьеры аптеки отделаны мрамором, украшены бронзовыми скульптурами светильниками, коваными решетками, деревом. Многое из этого убранства сейчас утрачено, но при некотором воображении можно представить себе былое великолепие залов аптеки.

Соседний с аптекой трехэтажный дом № 23, построенный в ХVII веке и неоднократно перестраивавшийся, - типичный образец самой что ни на есть рядовой московской застройки. В XVII веке участок принадлежал князьям Хованским, во второй половине XVIII века перешел к Шереметевым. Видимо, при Шереметевых в домовладении были построены здания, которые сдавались под лавки и жилье.

В 1770-е годы здесь снял помещение для книжной лавки купец-старообрядец Никита Никифорович Кольчугин - комиссионер Н.И.Новикова по распространению его изданий, затем открывший свою книжную торговлю. При аресте Новикова Кольчугин был арестован в числе других московских книготорговцев, у которых обнаружили в продаже недозволенные масонские издания. По окончании следствия новиковские издания у него были конфискованы, а сам он отпущен.

Книжная лавка Н.Н.Кольчугина на Никольской считалась одной из лучших в Москве, отличаясь хорошим подбором литературы.

О наиболее ценных и интересных новинках Кольчугин помещал объявления в "Московских ведомостях". В номере этой газеты от 5 декабря 1800 года было опубликовано очередное его объявление. Публикация объявления о поступивших в продажу книгах - факт сам по себе рядовой и незначительный, но эта публикация отмечена в истории русской литературы тем, что объявлялось о выходе из печати и поступлении в продажу первого издания "Слова о полку Игореве". Это объявление стало первой информацией для широкой публики о великом памятнике.

Приводим это объявление. Кольчугин, конечно, не предполагал, о каком великом явлении ему выпало объявить миру, поэтому сообщение о "Слове" он включил в общий список из четырех названий. "Слово" значилось под вторым номером.

"2. Ироическая Песнь о походе на Половцев Удельного князя Новагорода-Северского, Игоря Святославича, писанная старинным языком в исходе ХII столетия, с переложением на упо-требляемое ныне наречие. М. 1800. - В поэме сей описан неудачный поход князя Игоря Святославича против половцев в 1185-м г., и сочинитель, сравнивая сие несчастное поражение (приведшее всю Россию в уныние) с прежними победами, над половцами одержанными, припоминает некоторые достопамятные происшествия и славные дела многих российских князей, - любители российской словесности найдут в сочинении сем дух русского Оссиана, оригинальность мыслей и разные высокие и коренные выражения, могущие послужить образцом витийства. Почтеннейший издатель сверьх прекрасного и возвышенности слога соответствующего преложения, присовокупил еще разные исторические примечания, к объяснению материи служащие.

...Все вышеупомянутые четыре книги продаются по комиссии в книжных купца Кольчугина лавках, что на Никольской улице, по нижеследующим ценам:

...Ироическая Песнь и пр. в бум. 30 коп.".

"В бум." - значит в бумажной обложке.

Впоследствии, ближе к середине XIX века, наследники Кольчугина, его сын и внук, также книготорговцы, перебрались в другое помещение, но тут же, на Никольской, возле Казанского собора.

В 1808 году Шереметев продал дом Московской ремесленной управе, которая в 1820-е годы его перестроила. Управа также сдавала дом в аренду.

В январе 1835 года в нем снял квартиру и прожил почти год Николай Владимирович Станкевич - человек, без которого невозможно представить Москву тридцатых годов XIX века. Когда он поселился на Никольской, ему шел 22-й год, он только что окончил Московский университет со званием кандидата словесных наук и теперь, вступив, как он говорил, в "возраст деятельности", метался в поисках будущего своего пути. Его влекли история, философия, он думал о занятиях наукой, писал стихи, издал к тому времени историческую трагедию в стихах "Василий Шуйский", задумывался и об административной, служебной деятельности. Но все размышления Станкевича сводились к одному вопросу: как и чем он мог бы, исполняя свой долг, "служить человечеству".

В его раздумьях и мечтах (в письме к ближайшему другу Я.Неверову он признавался в это время: "Часто я, Бог знает как, расфантазируюсь о своих подвигах") размышления о прошлом России сливались с мыслями о современности. Работая вечерами, он прислушивался к доносящемуся с недалекой Красной площади бою часов на Спасской башне. Так родилось стихотворение:

Как часто, вечером, часов услыша бой,

О Кремль, с высот твоих священных,

Я трепещу средь помыслов надменных!

Невольным ужасом, мольбой

Исполнена душа, и мнится, надо мной

Витают тени незабвенных!

В своих поисках пути и мировоззрения Станкевич был не один. Вокруг него образовался дружеский кружок из молодых людей - его университетских товарищей, а также их родных и знакомых.

Этот кружок, существовавший всего около пяти лет, оставил заметный след в истории русской общественной и культурной жизни. Его посещали поэты И.П.Клюшников, В.И.Красов, А.В.Кольцов, В.Г.Белинский, тогда только начинавший свою деятельность критика, историки С.М.Строев и О.М.Бодянский, будущие публицисты К.С.Аксаков, В.П.Боткин, М.П.Катков и другие. Они называли друг друга братьями, и это действительно было духовное братство. Они были людьми разного социального положения: сам хозяин - сын богатого помещика, Белинский - сын лекаря, выгнанный из университета студент, существовавший на грошовые заработки, Боткин - наследник купцов-миллионеров, Бодянский - провинциальный попович. У каждого из них был свой жизненный опыт, свое понимание жизни, но всех объединяло сознание, что они принадлежат к одному народу, что у них одно Отечество и одинаково страстное желание благоденствия Отечеству и народу.

"Товарищество, общие интересы, взаимное влечение, - вспоминал ежесубботние собрания у Станкевича Константин Аксаков, - связывали между собою человек десять студентов. Если бы кто-нибудь заглянул вечером в низенькие небольшие комнаты, наполненные табачным дымом, тот бы увидел живую, разнообразную картину: в дыму гремели фортепианы, слышалось пение, раздавались громкие голоса; юные, бодрые лица виднелись со всех сторон; за фортепианами сидел молодой человек прекрасной наружности; темные, почти черные волосы опускались по вискам его, прекрасные, живые, умные глаза одушевляли его физиономию..." Станкевич был не только поэтом, но и хорошим музыкантом.

На субботах у Станкевича читали рефераты, обсуждали книги и журнальные статьи, декламировали стихи, звучала музыка.

Написанные тогда стихи поэтов кружка Станкевича воссоздают для нас душевную атмосферу кружка. Они, как все юношеские стихи, полны печали и картинного разочарования в непознанной еще жизни и одновременно - молодой силы и надежды. Вот, например, стихотворение К.С.Аксакова, написанное 13 сентября 1835 года. Характерно и значительно его название: "Думы".

Меня навещают угрюмые гостьи,

Тяжелые думы приходят ко мне,

Придут и обсядут - и трепет невольный

По членам и жилам моим пробежит...

О многом узнал, но ко многому только

Едва прикоснулся я слабым умом,

И то, что постигнул, волнует мне душу

И силится тщетно излиться в словах.

Но твердо я знаю, что день тот наступит,

Когда разрешится бессильный язык,

В устах заколеблется мощное слово,

И миру я тайны свои прореку.

В 1835 году, когда друзья встречались у Станкевича в доме на Никольской, В.Г.Белинский напечатал первую свою крупную статью "Литературные мечтания", которая открыла новую эпоху в русской литературной критике. В том же году Станкевич издал первую книгу стихотворений А.В.Кольцова. Позже А.И.Герцен писал в "Былом и думах": "Весьма может быть, что бедный прасол, теснимый родными, не отогретый никаким участием, ничьим признанием, изошел бы своими песнями в пустых степях заволжских, через которые он гонял свои гурты, и Россия не услышала бы этих чудных, кровно родных песен, если б на его пути не стоял Станкевич". На Никольской отбирались и переписывались стихотворения первого сборника Кольцова и отсюда были отправлены в типографию.

Для самого же Станкевича этот год стал важнейшей вехой в развитии его мировоззрения. Через споры, разномыслие, блуждания в философских системах и эстетических теориях он пришел к четкому осознанию характера своей "гражданской деятельности". Его программа заключала в себе две цели: распространение образования в народе и отмену крепостного права. Он считал, что просвещение ускорит падение крепостного права. "Надлежит желать избавления народа от крепостной зависимости и распространения в среде его умственного развития, - утверждал он. - Последняя мера сама собою вызовет и первую, а потому, кто любит Россию, тот прежде всего должен желать распространения в ней образования".

Станкевич умер молодым - в 27 лет, и в памяти современников и истории он остался воплощением, символом всего того, чем бывает прекрасна юность.

Рационалист и аналитик А.И.Герцен со своей логической и материалистической точки зрения определил историческую роль Станкевича: "Станкевич, умерший молодым... не сделал ничего, что вписывается в историю, и все же было бы неблагодарностью обойти его молчанием, когда заходит речь об умственном развитии России. Станкевич принадлежал к тем широким и привлекательным натурам, самое существование которых оказывает большое влияние на все, что их окружает".

В настоящее время в доме № 23 помещается Мосгорвоенкомат, и на нем обрывается историческая застройка Никольской. Обрывается, потому что до начала 1930-х годов улица здесь не кончалась, но продолжалась еще одним кварталом до Китайгородской стены. Здесь, на небольшом пространстве, оказались собраны замечательные памятники московской архитектуры, известные также и по событиям, с ними связанным.

Сейчас на их месте - чахлый треугольник сквера и торговые палатки. С помощью не так уж давних фотографий и старых гравюр мы можем восстановить прежний вид квартала у Никольских ворот.

По границам сквера с Лубянской площадью и Театральным проездом проходила Китайгородская стена, справа возвышалась Никольская башня, называвшаяся также Владимирской, и стояла церковь Владимирской Божией Матери, на левой стороне возвышалась над стеной большая часовня святого Пантелеймона.

Литография 1839 года по рисунку немецкого художника Эдуарда Гартнера "Церковь Владимирской Богоматери у Никольских ворот Китай-города" дает возможность рассмотреть эту небольшую церковь, построенную по желанию и на средства царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной в 1691-1692 годах в стиле так называемого "нарышкинского барокко". На фоне суровой и мощной Китайгородской стены и одной из самых мощных башен Китай-города Никольской - церковь выглядит особенно изящной. Слева от нее, сквозь Проломные, то есть сделанные не при постройке, а позже "проломленные" в стене, ворота, видна широкая Лубянская площадь и дома на ней. Проломные ворота были устроены в 1820 году, до этого здесь проходила сплошная стена. Между церковью и стоящим справа домом расстилался церковный двор.

Напротив Владимирской церкви, на другой стороне улицы, стояла часовня Пантелеймона-целителя.

Пантелеймоновская часовня на Никольской была построена в 1881-1883 годах по проекту архитектора А.С.Каминского, проектировавшего, как было сказано, Третьяковский проезд. Традиционно часовни строились небольшими и скромными по убранству, но Пантелеймоновская часовня была задумана и построена как большой величественный храм. Она была приписана к Пантелеймоновскому монастырю, находившемуся на Афоне, и поэтому архитектор совершенно закономерно избрал при ее проектировании "византийский" стиль (конечно, в варианте московского модерна). Эта часовня-храм, красивая и светлая, легкий купол которой, вознесенный белой ротондой, сиял высоко в небе, царила над окрестными улицами и площадями.

Крупнейший специалист нашего времени по русской архитектуре модерна Евгения Ивановна Кириченко отмечает огромную градостроительную роль, которую играла Пантелеймоновская часовня. "В конце Никольской улицы неподалеку от древних сооружений - башни Китайгородской стены и церкви Владимирской Божией Матери - сооружается часовня Пантелеймона (А.С.Каминский), - пишет она. - Вместе с куполом бывшего Лубянского пассажа (И.И.Кондратенко) все эти здания создавали выразительную систему вертикалей, окаймлявшую Лубянскую площадь. В ее панораме и силуэте органично сосуществовали, перекликаясь, дополняя и вторя друг другу, вертикали разновременных сооружений".

В Пантелеймоновской часовне хранились святыни: частица мощей великомученика Пантелеймона, перенесенная из Пантелеймоновского монастыря на Афоне, и икона Божией Матери, называемая "Скоропослушница".

В России очень почитали великомученика Пантелеймона. На богомольном пути к Троице после Иверской первая и единственная остановка на Никольской - в часовне Пантелеймона. О ней пишет Шмелев: "Мы проходим Никольскую... В голубой башенке - великомученик Пантелеймон. Заходим..."

Святой Пантелеймон жил в III веке в римской провинции Никомидии в правление императора Максимиана II. Он был врачом, а крестившись и став христианином, лечил больных не только лекарствами, но и молитвой, и проповедовал учение Христа. Слава о том, что он имеет силу исцелять самые тяжкие болезни и делает это безо всякой платы, широко распространилась по провинции. Врачи-язычники, завидуя ему, подали донос, что он тайно исповедует христианство. Пантелеймона арестовали, подвергли мучениям и казнили. Так рассказывает о святом великомученике-целителе его житие.

На Руси образ Пантелеймона, несмотря на то что на иконах он изображался юношей, в народном представлении слился с образом русского народного целителя - мудрого старца-травника, исцеляющего не только телесные недуги, но и духовные.

Именно таким нарисовал его Н.К.Рерих на картине "Пантелеймон-целитель" (1916 г.). В этой же традиции написана Алексеем Константиновичем Толстым баллада "Пантелей-целитель". На написание этой баллады поэта подтолкнула народная песня "Пантелей-государь", напетая ему Н.В.Гоголем.

Художественный образ Пантелея, созданный народной фантазией, эпичен и вневременен, он выражает черту национального характера и национальной жизненной философии. А.К.Толстой совершенно справедливо воспринимает его как своего современника, живущего в эпоху торжества нигилизма и начинающейся нечаевщины.

Несмотря на то что эта баллада при своем выходе в 1866 году пользовалась успехом (в журнале "Литературные новости" критик отметил: "В "Русском вестнике" очень читались два стихотворения гр. А.К.Толстого "Пантелей-целитель" и "Чужое горе". В наше время успех стихов - дело удивительное..."), либерально-нигилистическая общественность посчитала ее клеветнической сатирой на себя, и впоследствии, включая и советское литературоведение, балладу старались не популяризировать, и она до сих пор пребывает в тени, хотя и достойна внимания. Кроме отражения тогдашней злобы дня, она создает великолепный народно-традиционный образ святого целителя. Полагаю, что читатель от ее чтения получит истинное художественное наслаждение.

Пантелей-целитель

Пантелей-государь ходит по полю,

И цветов и травы ему по пояс,

И все травы пред ним расступаются,

И цветы все ему поклоняются.

И он знает их силы сокрытые,

Все благие и все ядовитые,

И всем добрым он травам, невредныим,

Отвечает поклоном приветныим,

А которы растут виноватые,

Тем он палкой грозит суковатою.

По листочку с благих собирает он,

И мешок ими свой наполняет он,

И на хворую братию бедную

Из них зелие варит целебное.

Государь Пантелей!

Ты и нас пожалей!

Свой чудесный елей

В наши раны излей,

В наши многие раны сердечные!

Есть меж нами душою увечные,

Есть и разумом тяжко болящие,

Есть глухие, немые, незрящие,

Опоенные злыми отравами,

Помоги им своими ты травами!

А еще, государь,

Чего не было встарь,

И такие меж нас попадаются,

Что лечением всяким гнушаются.

Они звона не терпят гуслярного,

Подавай им товара базарного!

Всё, чего им не взвесить, не смеряти,

Всё, кричат они, надо похерити!

Только то, говорят, и действительно,

Что для нашего тела чувствительно;

И приемы у них дубоватые,

И ученье-то их грязноватое!

И на этих людей,

Государь Пантелей,

Палки ты не жалей

Суковатыя!

Рядом с Пантелеймоновской часовней по Никольской улице стояли два жилых дома постройки второй половины XVIII - начала XIX века. Между ними отходил влево переулочек - Никольский тупик, ведущий к старинной церквушке - Троицы в Старых полях. Тупик упирался в Китайгородскую стену, к которой почти вплотную стояла церковь. (Сейчас археологами при работах по реставрации Третьяковского проезда раскрыты ее фундаменты и доступны для обозрения.)

В Никольском тупике и вокруг церкви Троицы в Старых полях в конце XIX - начале XX века располагались многочисленные лавочки мелких книготорговцев, торговавших новыми и старыми книгами самого разнообразного содержания и ценности. Этот "книжный ряд" пользовался широкой известностью в Москве, сюда заходили и крупные библиофилы, и полуграмотные читатели бесконечных выпусков романа о похождениях разбойника Чуркина.

Кроме книжной торговли, это место известно своим историческим прошлым. Здесь, на берегу Неглинной, в ХV-ХVI веках находилось "поле", где вершился "Божий суд". (Отчего и церковь называлась - "В Старых полях".) Все, конечно, помнят замечательное описание его в романе А.К.Толстого "Князь Серебряный". На этом поле тяжущиеся сходились в судебном поединке: кому Бог дарует победу - тот и прав.

Построенная в ХVI веке Китайгородская стена отделила церковь от собственно "поля", где проходили поединки, старинная церковка оказалась в углу под стеной.

Этот необычайно живописный и характерный уголок старой Москвы с огромной теплотой и любовью изобразил на нескольких цветных гравюрах художник И.Н.Павлов.

Книжные лавочки в Никольском тупике, хотя на их вывесках и значилась с некоторой претензией фирма: "Книжная торговля такого-то" были, как правило, малы, тесны, располагались в сараюшках, чуланах, загороженных переходах щелях между домами. Темный узкий полуподвал без окон, дневной свет в него проникает лишь через дверь, поэтому здесь всегда темно, и днем горит подвешенная к потолку коптящая керосиновая лампа. Такой описывает коллекционер П.И.Щукин лавку одного из самых известных букинистов Никольской - П.Л. Байкова.

На одной из гравюр И.Н.Павлова изображена "Книжная торговля А.А.Астапова" - маленький чулан с раскрытой дверью, у которой сидит хозяин с книгой в руках, а за ним видны книжные полки.

Афанасий Афанасьевич Астапов пользовался большой известностью среди книжников конца XIX - начала ХХ века, особенно собиравших литературу по истории и по Москве. Именно эти книги привлекали в его лавочку архитектора И.Е.Бондаренко, который в своих воспоминаниях пишет о нем с любовью и уважением:

"Низенькая деревянная лавочка с одним маленьким оконцем была сплошь упресованна книгами настолько, что, когда я однажды спросил нужную мне книгу, Астапов ответил: "Да вон она, только достать ее нельзя, потолок рухнет", - и указал на столб из книг, поддерживающий провисшую балку. Кроме этой лавки был у него тут же во дворе, в подвале, еще склад. И книг было изобилие. Весь ученый мир шел к Астапову, зная, что у него наверное есть какая-нибудь редкая книга на нужную тему. Здесь бывали и московские коллекционеры. Особенно часто я встречал толстого Алексея Петровича Бахрушина, А.В.Орешникова, Д.В.Ульянинского, Е.В.Барсова и других книголюбов.

И как был любопытен сам Астапов! Низенький, сутулый, щупленький старичок, с мягкими манерами и добрыми глазами, он усаживал покупателя, только знакомого, в единственное кресло, большое, красного дерева, говоря: "Это креслице покойного профессора Бодянского Осипа Максимовича"..."

Об А.А.Астапове шла слава, что у него все есть, и он ее поддерживал всеми силами. Может быть, книга в основании книжного столба, подпиравшего потолок, действительно там имелась, а может быть, это была хитрая уловка умного книгопродавца.

Как правило, никольские книготорговцы были необычайно преданы своему делу. Тот же Астапов, много лет торговавший на Никольской возле Троицы в Старых полях, когда состарился, "почувствовал старческую слабость" и вынужден был продать лавочку со всеми ее запасами книг, но с одним обязательным условием - "вместе с самим собой", то есть он оговорил себе право беспрепятственно находиться в лавке до конца своих дней. Новый хозяин лавки - не менее известный в истории московской букинистической торговли И.М.Фадеев - согласился на его условия. Для Астапова было приобретено "какое-то особое историческое кресло, - вспоминает П.П.Шибанов (также никольский букинист), - на котором он и восседал, не неся никаких обязанностей по обслуживанию магазина, а только служа, так сказать, почетной его реликвией".

В конце XIX - начале XX века традиционная книжная торговля на Никольской изменила свой характер. Если прежде книжные лавки "улицы просвещения" удовлетворяли спрос всей читающей Москвы, то после отмены крепостного права и резкого подъема грамотности в стране вырос спрос на книгу, и книжные магазины начали открываться по всему городу. В то же время наряду с состоятельным и образованным покупателем, приобретавшим серьезную научную и художественную литературу, необычайно расширился круг читателей из низших слоев общества - ремесленников, рабочих, мелких торговцев, крестьян, чье образование ограничивалось несколькими классами церковно-приходской или начальной городской школы, а порой лишь уроками какого-нибудь грамотного доброхота. Многие из таких грамотеев становились страстными любителями чтения. Но им требовалась литература, соответствующая их знаниям, интересам и вкусам, да и по цене ей следовало быть доступной.

Никольские книжные лавочки вокруг Троицы в Старых полях, не имея возможности конкурировать с фирменными книжными магазинами крупных издательств, вышли из положения, изменив направление своей торговли: они перешли на продажу старых книг, продажная цена которых была ниже, чем новых, и этим привлекательна для малообеспеченных покупателей. Прежде торговцы старыми книгами и рукописями, многие из которых были действительно редкими, именовали себя антикварами. Но это название не подходило к книготорговцу, в лавке которого большую часть товара составляли книги, изданные всего лишь два-три года назад и успевшие побывать за это время в руках нескольких владельцев. Позже, в советское время, широкое распространение получил книготорговый термин "подержанная книга", точный, но звучавший несколько пренебрежительно. Никольские книготорговцы предпочитали называть свою торговлю на французский лад - букинистической, а себя - букинистами, тем более что характер торговли парижских коллег на берегах Сены вполне соответствовал московской.

И второе изменение в характере деятельности никольских книготорговцев, которое может быть названо главным, заключалось в том, что они стали выступать в роли издателей так называемой лубочной литературы.

Лубочная литература, как и листы-лубки, предназначалась для не имевшего образования, малограмотного читателя, но выпускалась не листами, а в виде книг и была следующей ступенью в его просвещении и приобщении к знанию.

Любовь московского простого люда к чтению засвидетельствована многочисленными историческими документами. Издавна центром торговли литературой для народа был Спасский мост на Красной площади через ров перед Спасской башней Кремля.

Первый автор русской новой письменной литературы Антиох Кантемир в стихотворном обращении "К стихам своим", сетуя на то, что они, весьма возможно, будут не поняты и отвергнуты современниками (вечная тема поэтов!), так рисует их судьбу:

Когда, уж иссаленным, время ваше пройдет,

Под пылью, мольям на корм кинуты, забыты,

Гнусно лежать станете, в один сверток свиты

Иль с Бовою, иль с Ершом...

и при стихах дает примечание-справку: "Две весьма презрительные рукописные повести о Бове-королевиче и о Ерше-рыбе, которые на Спасском мосту с другими столь же плохими сочинениями обыкновенно продаются".

Торговля лубочными изданиями в Москве изображена на картине А.М.Васнецова "Книжные лавочки на Спасском мосту в ХVII веке".

В середине XVIII века в связи с засыпкой Кремлевского рва и ликвидацией Спасского моста эта торговля переместилась на Никольскую улицу.

Как особый род литературы лубочная литература конца XIX - начала XX века имела своих профессиональных авторов и своих издателей. Никольские книготорговцы, как никто, знали читателя и покупателя этих изданий.

Знаменитый московский книгоиздатель конца XIX - начала XX века Иван Дмитриевич Сытин, затеяв свое большое дело издания книг для народа, начал с издания лубочной литературы.

В своих воспоминаниях Сытин называет себя "издателем Никольского рынка" и рассказывает об этой литературе и ее авторах.

Никольский рынок издавал литературу на всякие вкусы и потребности: уголовные романы "Джек - таинственный убийца женщин", "Кровавые ночи Венеции", "Злодей Чуркин", "Убийство княгини Зарецкой"; исторические "Рассказ о том, как солдат спас Петра Великого", "Битва русских с кабардинцами", "Атаман Иван Кольцо", "Ермак - покоритель Сибири"; продолжали выходить и старинные сказочные истории про Бову-королевича, Еруслана Лазаревича; издавались различные гадательные книги, сонники, письмовники - "для влюбленных", "для желающих добиться успеха в торговле", самоучители танцев, руководства - "Искусство спорить и острить", "Самоучитель всех ремесел", "Самоучитель для тех, кто хочет быть замечательным актером - артистом" и тому подобное.

Все эти сочинения издавались анонимно, без указания имени автора. Такова уж была традиция лубочной литературы.

Но конечно, каждая книга имела автора. В лубочном жанре работала большая группа профессиональных лубочных писателей.

Сытин, хорошо знавший всех постоянных авторов Никольского рынка, говорит, что они состояли из "неудачников всех видов": недоучившихся семинаристов, гимназистов, изгнанных за какие-либо провинности из гимназий, пьяниц - чиновников и иереев. Иные из них обладали незаурядным литературным талантом. Как пример можно привести знаменитого фельетониста Власа Дорошевича, который начал свой литературный путь с романа "Страшная ночь, или Ужасный колдун", проданного Сытину за пятнадцать рублей.

Вот как Сытин описывает характер деловых взаимоотношений между автором и издателем на Никольской:

"Никольский рынок никогда не читал рукописей, а покупал, так сказать, на ощупь и на глаз.

Возьмет купец в руки роман или повесть, посмотрит заглавие и скажет:

- "Страшный колдун, или Ужасный чародей"... Что ж, заглавие для нас подходящее... Три рубля дать.

Заглавие определяло участь романа или повести. Хлесткое, сногсшибательное заглавие требовалось прежде всего. Что же касается содержания, то в моде были только три типа повестей: очень страшное, или очень жалостливое, или смешное. Эта привычка покупать "товар" не читая и не читая же сдавать его в печать иногда оканчивалась неприятностями. С пьяных глаз или просто из озорства авторы всучивали покупателям такие непристойности, что издатель хватался потом за голову и приказывал уничтожить все напечатанное.

Случались, конечно, и плагиаты, работая по три рубля за лист, никольские авторы широко прибегали к "заимствованиям". Но плагиат, даже самый открытый, самый беззастенчивый, не считался грехом на Никольском рынке".

Отношение у никольского писателя к чужому произведению было такое же, как у простого человека к народной песне: как хочу, так и спою, ты так поешь, а я по-другому, на это запрета нет.

Поэтому никольский писатель, вовсе не скрываясь, заявлял:

- Вот Гоголь повесть написал, но только у него нескладно вышло, надо перефасонить.

И потом выходила книжка с каким-нибудь фантастическим названием, таинственным началом и ужасным концом, в которой с трудом можно было угадать первоначальный образец.

Между прочим, "Князь Серебряный" после переработки и "улучшений" получил название "Князь Золотой".

Издатели получали прибыль, сочинители влачили самое жалкое существование: никольские авторы получали по пять-десять рублей за роман в двух-трех частях.

Сытин даже удивлялся: "Ни один нищий не мог бы прожить на такой гонорар, но никольские писатели как-то ухитрялись жить и даже заливали вином свои неудачи".

Никольских писателей ни в коем случае нельзя назвать халтурщиками. Скорее, это были энтузиасты, разрабатывавшие - и надо сказать, очень умело, с большим знанием дела и психологии читателя - особый жанр литературы лубочный, который, на мой взгляд, стоит в том же ряду литературных жанров, ничуть не ниже, чем научно-фантастический, детективный или приключенческий. Перед ними вставали свои творческие задачи, у них была своя авторская гордость, которая - увы! - слишком часто и грубо попиралась невежественными издателями. Они знали и высшую радость писательского труда удовлетворенность своим созданием.

Сытин описывает, как один из таких авторов, по прозвищу Коля Миленький, отличавшийся удивительной робостью, принеся очередное свое произведение купцу и отдавая его приказчику (по робости он предпочитал вести переговоры не с хозяином, а с приказчиком), говорил:

- Вот что, Данилыч, голубчик... Принес я тут одну рукопись... Ужасно жалостливая штучка... Ты прочитай и пущай "сам" прочитает, а я после за ответом зайду... Очень жалостливо написано, плакать будешь...

Несмотря на установившееся в "образованных кругах" со времен Кантемира высокомерное пренебрежение к лубочным изданиям, на Никольской к ним относились серьезно и с уважением, здесь они назывались "народные книги и романы".

Но еще в XVIII веке в защиту лубочной литературы выступил Н.М.Карамзин. В его время символом дурного вкуса и нелепости считали необычайно популярный в народе (впрочем, его почитывали и многие дворяне) роман Матвея Комарова (автора "Милорда Георга" и "Ваньки Каина") "Несчастный Никанор, или Приключения жизни российского дворянина Н.".

Про него и подобную литературу Карамзин пишет в статье "О книжной торговле и любви ко чтению в России":

"Не знаю, как другие, а я радуюсь, лишь бы только читали! И романы самые посредственные - даже без всякого таланта писанные, способствуют некоторым образом просвещению. Кто пленяется "Никанором, злощастным дворянином", тот на лестнице умственного образования стоит еще ниже его автора, и хорошо делает, что читает сей роман: ибо, без всякого сомнения, чему-нибудь научится в мыслях или в их выражении. Как скоро между автором и читателем велико расстояние, то первый не может сильно действовать на последнего, как бы он умен ни был. Надобно всякому что-нибудь поближе: одному Жан-Жака, другому Никанора. Как вкус физический вообще уведомляет нас о согласии пищи с нашею потребностию, так вкус нравственный открывает человеку верную аналогию предмета с его душою; но сия душа может возвыситься постепенно - и кто начинает "Злощастным дворянином", нередко доходит до Грандисона".

Лубочными книжками торговали не только на Никольской, но и на Сухаревском и Смоленском рынках, на гуляньях и в других местах. Но всё это была, как говорится теперь, выездная торговля, на Никольской же был стационар. После революции, когда Китай-город стали занимать, вытесняя торговлю, бесчисленные советские учреждения, торговля "подержанными" книгами переместилась с внутренней стороны Китайгородской стены на внешнюю, где и возник знаменитый развал. Об этой заключительной странице истории книжной торговли на Никольской улице пойдет рассказ в главе о Лубянской площади.

На фотографиях Пантелеймоновской часовни начала XX века рядом с ней, слева, виден ничем внешне не примечательный старый двухэтажный жилой дом, принадлежавший перед революцией табачному фабриканту М.Н.Бостанжогло. Если бы не соседство с часовней, он никогда не попал бы в объектив фотографа.

В этом доме в 1800-1802 годах жил Н.М.Карамзин. "Я переменил квартиру и живу на Никольской в доме Шмита, - сообщает он в письме к И.И.Дмитриеву 20 июня 1800 года, - если не покойнее, то по крайней мере красивее". Можно понять последние слова Карамзина: его окна выходили на Владимирскую церковь.

Квартира и место настолько нравились Карамзину, что, ожидая приезда И.И.Дмитриева в Москву, он писал ему: "Я надеюсь, что ты согласишься жить со мною в одном доме, на Никольской, у Шмита, где во втором этаже есть прекрасные комнаты (шесть или семь), а я живу внизу, чисто и покойно".

К тому времени, как Карамзин поселился на Никольской, он был уже знаменитым писателем: были изданы "Записки русского путешественника", "Бедная Лиза", "Наталья - боярская дочь", а издававшийся им "Московский журнал" читали по всей России. У него было много почитателей. Молодые литераторы мечтали о знакомстве с ним, как о счастье.

Такая удача выпала молодому поэту Гавриле Петровичу Каменеву купеческому сыну из Казани. В октябре 1800 года он по рекомендации И.В.Лопухина - масона и близкого друга Н.И.Новикова, посетил Карамзина в его квартире на Никольской улице. Свой визит Каменев описал в письме земляку, также литератору:

"В прошедшем письме обещал я вам сообщить подробности визита моего у г. Карамзина. Вот он.

В половине двенадцатого часу, с старшим сыном г. Тургенева (также друга Н.И.Новикова. - В.М.), поехали мы на Никольскую улицу и взошли в нижний этаж зелененького дома, где г. Карамзин нанимает квартиру. Мы застали его с Дмитриевым, читающего 5-ю и 6-ю части его "Путешествия", которые теперь в Петербургской ценсуре, и скоро, вместе с "Московским журналом", будут напечатаны. Увидевши нас, Карамзин встал с вольтеровских кресел, обитых алым сафьяном, подошел ко мне, взял за руку и сказал, что Иван Владимирович давно ему обо мне говорил, что он любит знакомиться с молодыми людьми, любящими литературу, и, не давши мне ни слова вымолвить, спросил: не я ли присылал ему перевод из Казани, и печатан ли он? Я отвечал и на то и на другое как можно короче. После сего начался разговор о книгах, и оба сочинителя спрашивали меня наперерыв: какие языки мне известны? где я учился? сколько времени? что переводил? что читал? и не писал ли чего стихами? Я отвечал... Карамзин употребляет французских слов очень много: в десяти русских есть одно французское... Стихи с рифмами называет побежденною трудностию; стихи белые ему нравятся...

Он росту более нежели среднего, черноглаз, нос довольно велик, румянец неровный и бакенбарт густой. Говорит скоро, с жаром и перебирает всех строго... Дмитриев росту высокого, волосов на голове мало, кос и худощав. Они живут очень дружно и обращаются просто, хотя один поручик, а другой генерал-поручик".

Карамзин прожил в доме Шмита на Никольской около трех лет, и именно здесь он пришел к решению писать "Историю Государства Российского".

В очерке "Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице и в сем монастыре" он написал, прозрачно маскируя, явно автобиографическое признание: "История в некоторых летах занимает нас гораздо более романов; для зрелого ума истина имеет особую прелесть, которой нет в вымыслах". В письме же к Дмитриеву говорит прямо: "Я по уши влез в русскую историю, сплю и вижу Никона с Нестором".

В то же время талант художника влечет его к созданию именно романов, тем более что в русской истории он находит множество фактов, которые привлекают его как сюжеты для романов. В 1801-1802 годах Карамзин пишет статью "О случаях и характерах в российской истории, которые могут быть предметом художеств". Темы, предлагаемые художникам, это, судя по всему, темы его собственных обдуманных, но неосуществленных повестей: тут и призвание варягов, и восстание Вадима Храброго, и Вещий Олег, и крещение Руси Владимиром, и другие. Среди них назван сюжет - основание Москвы.

"В наше время историкам уже не позволено быть романистами, - пишет Карамзин, - и выдумывать древнее происхождение городов, чтобы возвысить их славу". Но, несмотря на такое утверждение, далее он предлагает совершенно романную версию основания Москвы. Этот сюжет Карамзин записал в виде развернутого плана, с художественными деталями, и при некотором воображении легко представить себе сентиментальную повесть о "прекрасной жене дворянина Кучки".

"Москва, - пишет Карамзин, - основана в половине второго надесять века князем Юрием Долгоруким, храбрым, хитрым, властолюбивым, иногда жестоким, но до старости любителем красоты, подобно многим древним и новым героям. Любовь, которая разрушила Трою, построила нашу столицу, и я напомню вам сей анекдот русской истории или Татищева (т.е. вычитанный в книге В.Н.Татищева "История Российская с самых древнейших времен". - В.М.).

Прекрасная жена дворянина Кучки, суздальского тысяцкого, пленила Юрия. Грубые тогдашние вельможи смеялись над мужем, который, пользуясь отсутствием князя, увез жену из Суздаля и заключился с нею в деревне своей, там, где Неглинная впадает в Москву-реку. Юрий, узнав о том, оставил армию и спешил освободить красавицу из заточения. Местоположение Кучкина села, украшенное любовью в глазах страстного князя, отменно полюбилось ему: он жил там несколько времени, веселился и начал строить город.

Мне хотелось бы представить начало Москвы ландшафтом - луг, реку, приятное зрелище строения: дерева падают, лес редеет, открывая виды окрестностей - небольшое селение дворянина Кучки, с маленькою церковью и с кладбищем, - князь Юрий, который, говоря с князем Святославом, движением руки показывает, что тут будет великий город, молодые вельможи занимаются ловлею зверей. Художник, наблюдая строгую нравственную пристойность, должен забыть прелестную хозяйку; но вдали, среди крестов кладбища, может изобразить человека в глубоких, печальных размышлениях. Мы угадали бы, кто он - вспомнили бы трагический конец любовного романа, - и тень меланхолии не испортила бы действия картины".

Но как ни привлекателен роман, как ни сладостно предаваться фантазии, Карамзин выбирает Историю: "Могу и хочу писать Историю", - пишет он в письме М.Н.Муравьеву. В этом доме на Никольской была задумана и начата великая книга нашей литературы - "История Государства Российского", книга, содержащая в себе размышления об исторических судьбах русского народа и русского государства, об опытах прошлого и уроках для будущего, для нас...

В 1934 году под предлогом "решения транспортной проблемы" весь квартал в конце Никольской улицы был снесен. Под снос пошла стена Китай-города с двумя башнями - Никольской и угловой Безымянной, две церкви ХVII века Троицы в Старых полях и Владимирской Божией Матери, а также Пантелеймоновская часовня. Никакой транспортной проблемы эти сносы не решили да и не могли решить, единственным их результатом стал образовавшийся пустырь, в 1950-е годы засаженный чахлыми кустами, которые в 1980-е были выкорчеваны для того, чтобы на их месте поставить торговые палатки.

В 1980-е годы архитектурные руководители столицы признали сносы в конце Никольской ошибкой и, чтобы исправить ее, высказались за восстановление Китайгородской стены. Некоторые из них даже говорили, что хорошо бы восстановить и храмы.

Но пока в Мосархитектуре делали и обсуждали проект градостроительного решения Лубянской площади, потерявшей цельность после сносов на Никольской, и единственным вариантом было признано восстановление снесенного, московское правительство сочло более целесообразным пренебречь градостроительными, историческими и эстетическими принципами - и отдало участок Пантелеймоновской часовни под "многофункциональный торговый комплекс".

В 1999 году на углу возник огромный уродливый монстр, похожий на оплывшую кучу, - ЗАО Торговый дом "Наутилус", украшенный банковскими и другими вывесками и уничтоживший один из чудеснейших видов Москвы.

Вызывает удивление и возмущение, что Москомархитектура и главный архитектор Москвы одновременно с разработкой восстанавливающего исторический пейзаж проекта (о нем будет рассказано ниже, так как он касается не только этого участка древней стены) разрешили закрытому акционерному обществу поставить на доминирующей высоте района это здание.

Впрочем, и архитектурная критика отметила его хлесткой издевкой: "Модерн, смущавший тонкий вкус, стал точкой отсчета в самом скандальном помещении последних лет - "Наутилусе" на Лубянке (архитектор Алексей Воронцов)... Этот дом нахамил всей площади, ничему на ней не соответствуя..." Автор этих строк И.Езерский относит "Наутилус" к сооружениям стиля, получившего у критиков, как он пишет, наименование "московская дурь", в число которых он включает также фонтан Михаила Белова "Пушкин и Натали" у Никитских ворот, Оперную студию Вишневской на Остоженке (архитектор М.Посохин). Можно согласиться и с выводом автора, правда, непосредственно относящимся к последнему сооружению "московской дури", но верным и по отношению ко всем постройкам этого стиля: "Это настолько плохо... что никакому оправданию не подлежит".

Между прочим, существует поверье, что на святом церковном месте грех устраивать жертвенник златому тельцу...

Никольская осталась торговой улицей. Ее буквально заполонили магазины, магазинчики, лавочки, палатки, подворотные и подъездные "шкафы", закусочные, кафе.

Но вторую свою черту и настоящую славу - быть улицей Просвещения она - увы! - почти утратила: на Никольской среди многих десятков магазинов - книжного нет ни одного.

ЛУБЯНСКАЯ ПЛОЩАДЬ - СТАРЫЕ ВРЕМЕНА

Почти в каждой, даже не очень большой, частной коллекции открыток с видами старой Москвы имеются открытки, на которых изображена Лубянская площадь. Видимо, их издавали бульшими, по сравнению с другими сюжетами, тиражами, и они пользовались спросом. Надобно признать, открытки эти эффектны и красивы.

Китайгородская стена и арка Проломных ворот с надвратной иконой над ними, словно прекрасная старинная рама, обрамляют вид площади. Сквозь ворота виден кусок угадываемой широкой площади, на дальнем конце которой возвышается огромное здание, похожее на замок, и эта картина создает впечатление, что стуит только выйти за ворота и глазу откроется иной, просторный мир, так непохожий на тесноту внутри Китай-города.

Красивы и виды самой площади: от здания страхового общества "Россия" на Никольскую башню Китайгородской стены с возносящимися над стеной куполами Владимирской церкви и величественной часовни Пантелеймона-целителя, а также от Никольской башни - на "Россию", на фонтан посреди площади, на первые - угловые - здания отходящих от площади улиц Большой и Малой Лубянок, Мясницкой и на старинную церковь Гребневской иконы Божией Матери. (На одной из открыток 1910-х годов на первом доме Мясницкой улицы, в 1934 году переименованной в честь члена Политбюро ЦК ВКП(б) С.М.Кирова в улицу Кирова и называвшейся так до 1991 года, можно прочесть: "И.Киров. Фабрикант приборов". Любопытное совпадение!)

На этих открытках начала века перед зрителем предстает летняя, яркая, солнечная площадь благополучного города в благополучные довоенные, еще до Первой мировой войны времена.

Другой образ этой площади - на картине К.Ф.Юона. Так же широко ее пространство, так же величественна Пантелеймоновская часовня, так же на площади много народа, но не летнее солнце заливает ее, а окутывают зимние ранние перламутрово-серые предсумерки, на земле, на крышах лежит снег, над крышами поднимаются клубы дыма и пара. По небу летает, сбиваясь в стаи, множество галок, в этот час они обычно улетают на места своих ночевий: в Александровский сад, на Воробьевы горы...

Юон писал картину на исходе второго года Первой мировой войны, в декабре 1916 года, из окна страхового общества "Россия". Ему удалось передать тревожное предреволюционное настроение, царившее тогда в Москве. Кроме общего колорита картины, это настроение создают многочисленные фигурки людей, перебегающих площадь в разных направлениях, они как будто мечутся, словно муравьи в растревоженном муравейнике. ("Москва в военные годы была переполнена приезжим народом", - вспоминает художник, рассказывая о работе над этой картиной.) И птичья толчея в сером небе еще усиливает это впечатление беспорядочного движения.

На современной Лубянской площади немногое уцелело от тех времен всего два-три дома, но тем не менее она узнаваема, потому что сохранила свою планировку: так же от нее отходит вниз, к Театральной площади, Театральный проезд, в левом углу берет начало Большая Лубянка, а в правом Мясницкая, и посредине, как прежде фонтаном, теперь круглой клумбой обозначен центр площади.

Лубянская площадь расположена в одной из древнейших заселенных человеком местностей Москвы. Как утверждает предание и свидетельствуют документы, здесь начиналось обширное Кучково поле - владения легендарного боярина Кучки, на землях которого князь Юрий Долгорукий поставил "град мал древян" - первоначальную Москву.

В XII-XIV веках Кучково поле, простиравшееся от нынешней Лубянской площади до Сретенских ворот и от реки Неглинной до Яузы, представляло собой сельскую местность с полями, перелесками, лугами, деревушками. В установленных местах на полянах Кучкова поля происходили многолюдные сборища горожан, выборы тысяцких, шумело вече, вершился великокняжеский суд... Но уже в ХV веке московский посад разросся до Кучкова поля и занял часть его территории. С возведением каменной Китайгородской стены, которая прошла по краю Кучкова поля, часть его стала площадью перед одной из ее проездных башен, названной Никольской.

Как обычно, на площади у въездных ворот сам собой образовался базар, на котором крестьяне, привозившие свои товары в столицу, торговали с возов. Товар этот был сезонный, поэтому у москвичей площадь перед Никольскими воротами слыла под разными названиями в зависимости от того, что кого привлекало на этот базар. В старых воспоминаниях, кроме наиболее известного ее названия - Лубянская площадь - встречаются и другие - Дровяная, Конная, Яблочная, Арбузная. Возможно, их было и больше.

О главном же ее названии автор первого, изданного в 1878 году, справочника о происхождении названий московских улиц и переулков А.А.Мартынов пишет: "Название Лубянки существует очень давно; но объяснение ему мы находим не ранее 1804 года, когда на Лубянской площади отдавались от города места для торговли овощами и фруктами в лубяных шалашах". Объяснение Мартынова звучит убедительно, однако название Лубянка в документах, в переписи дворов встречается веком раньше - в 1716 году. Да и оговорка Мартынова, что оно "существует очень давно", заставляет обратиться не к 1804 году, а ко времени образования площади - к ХV веку. В последней четверти ХV века московский князь Иван III, ставший великим князем всея Руси, собрал под своей рукой большинство русских удельных княжеств и готовился окончательно свергнуть татарское иго. Но в это время новгородские бояре и посадники, которым в Великом Новгороде - древней торговой республике - принадлежала власть, боясь потерять ее, изменили общерусскому делу и вступили в тайные переговоры с польским королем Казимиром о передаче новгородских областей под владычество польской короны. Поход Ивана III на Новгород завершился разгромом мятежников.

Бояре, посадники, богатейшие купцы с их семьями, то есть те, кто участвовал в заговоре, их родные и близкие были переселены из Новгорода в города центральной России, в том числе и в Москву. В Москве новгородцев поселили слободой за Никольскими воротами Китай-города.

Новгородские переселенцы поставили обыденкой, то есть в один день, трудясь всем миром, деревянную церковь во имя Софии Премудрости Божией - в память главного храма Великого Новгорода - Софийского. В конце ХVII века на ее месте выстроили каменный храм, перестраивавшийся в XIX веке. В 1936 году церковь была закрыта, здание приспособлено под фабрику спортивных изделий общества "Динамо". Пока церковь Софии не восстановлена, и богослужения в ней не производятся. В 1990 году храм занял КГБ, оставшаяся часть здания поставлена на государственную охрану как памятник архитектуры. Его нынешний адрес - Пушечная улица, 15.

Свою слободу новгородцы называли Лубянской в память Лубяницы - одной из центральных улиц Новгорода. Москва усвоила новгородское название, с течением времени преобразовав его на московский лад в Лубянку. Поскольку это было название не улицы, не площади, а местности, или, говоря по-московски, урочища, то со временем оно переходило на проложенные в этом месте улицы и переулки. В начале XX века здесь находились улицы Большая и Малая Лубянки, два Лубянских проезда - просто Лубянский и Малый Лубянский, Лубянский тупик и Лубянская площадь.

В конце ХVI - начале ХVII века на Лубянке и в ее окрестностях, как показывают документы тех времен, располагаются усадьбы знати. Среди их владельцев много известных в истории России имен: князья Хованские, Пожарские, стольник князь Юрий Сицкий, стольник Микифор Собакин, стольник Зюзин, князь Куракин, князья Пронские, Засекины, Мосальские, Оболенские, Львовы, Голицыны и другие. Большинство княжеских владений находилось в северной части Лубянской площади, вдоль Троицкой дороги.

В ХVI-ХVII веках у городских ворот обычно ставили слободу стрельцов, которые несли охрану ворот. У Никольских ворот Китай-города был поселен Стремянный полк, который нес охрану царского дворца и сопровождал царя в его поездках.

А в отдалении от ворот, в северной части площади в ХV-ХVI веках была слобода мастеров, делавших боевые луки, и местность называлась Лучники. Память о лучниках сохраняется в названии церкви Георгия Великомученика, на Лубянке, в Старых Лучниках, а также в названии Лучникова переулка. Работы московских оружейников отличались высоким качеством. Академик М.Н.Тихомиров специально обращает внимание на это в книге "Средневековая Москва": "В ХVI столетии Москва была центром производства оружия и доспехов. В описи оружия и ратных доспехов Бориса Годунова (1589 г.) упоминаются 4 их вида "московского дела": лук московский с тетивою, рогатица московская, московское копье, московские панцири... Из 20 шлемов, указанных в той же описи, 6 названы "шеломами московскими".

Но уже в ХVI веке луки перестали использоваться как военное оружие, и прекратилось их производство, слобожане были вынуждены переменить профессию. Правда, церковь, известная по летописям с середины ХV века, в середине ХVII века еще сохраняла в своем названии указание "в Лучниках", затем, после постройки рядом тюрьмы, появилось другое топографическое пояснение: "что у старых тюрем", в конце ХVII века тюрьма закрылась, и в названии церкви восстановилось прежнее определение, приобретя слово, уточняющее, что речь идет о давних временах: "в Старых Лучниках".

Современное здание церкви Георгия, что в Старых Лучниках, построено в 1692-1694 годах. После использования его в 1932-1990 годах под кустарный заводик от него остались лишь изуродованные стены, сейчас идет восстановление храма. Давнее исчезновение профессии лучника привело к забвению настоящего значения выражения "в Старых Лучниках", и в литературе появилось соображение, что оно происходит от живших здесь "торговцев луком", хотя документы не отметили здесь никакой торговли ни в ХVII веке, ни позже.

В 1709 году, во время войны со шведами, Петр I, опасаясь, что они дойдут до Москвы, приказал укрепить Китайгородскую стену земляными укреплениями - болверками, при этом строительстве снесли все слободские постройки, стоявшие на площади. К счастью, опасения оказались напрасными: шведы были разбиты под Полтавой и до Москвы не дошли.

Пустырь, образовавшийся у Никольских ворот в результате сноса слободы и возведения петровских болверков вдоль Китайгородской стены, оставался в течение столетия незастроенным. На нем устраивались сезонные базары, ярмарки. В 1797 году при коронации Павла I на Лубянской площади происходило угощение народа. "Для народа был обед, - вспоминает Е.П.Янь-кова, - начиная от Николь-ских ворот, по всей Лубянской площади были расставлены столы и рундуки с жареными быками; фонтанами било красное и белое вино..."

После пожара 1812 года площадь была реконструирована: ров засыпан, болверки срыты. По своему размеру Лубянская площадь стала самой большой московской площадью: она простиралась от Никольских ворот Китай-города до Ильинских и получила официальное название - Большая Никольская площадь. Правда, это название так и осталось лишь в канцелярских бумагах: народ продолжал называть ее Лубянской.

Современный размер и конфигурацию Лубянская площадь получила в 1870-е годы, когда ее ближнюю к Ильинке часть (называемую москвичами Арбузной площадью, по веселой осенней торговле арбузами) отдали под строительство Политехнического музея. Расстояние же с юга на север - от стены Китай-города до здания ФСБ - остается неизменным с ХVIII века до настоящего времени.

Одно из наиболее ранних изображений Лубянской площади - на акварели Ф.Я.Алексеева 1800-х годов "Москва. Вид на Владимировские ворота Китай-города с Мясницкой улицы". На первом плане видна церковь иконы Гребневской Божией Матери. На воротных столбах церковной ограды в начале ХVIII века были укреплены две доски с надписями, рассказывающими об истории создания церкви. Первоначально на этом месте в 1472 году Иван III в память удачного похода на Новгород поставил деревянную церковь Успения Божией Матери. Его сын Василий III в начале ХVI века заменил деревянную церковь каменным храмом, в который из кремлевского Успенского собора перенесли икону Гребневской Божией Матери, по преданию, поднесенную в 1380 году Дмитрию Донскому казаками, жившими между реками Донцом и Калитвою, у Гребневских гор. Икона эта очень почиталась в Москве.

Впоследствии церковь перестраивалась и обновлялась, в последний раз в 1901 году. В 1920-е годы ее отреставрировали как выдающийся памятник истории и архитектуры.

Тогда внутри церкви, в трапезной, еще сохранились старинные надгробные плиты ХVII-ХVIII веков, на которых можно было прочесть известные аристократические фамилии князей Щербатовых, Волынcких, Урусовых и другие. Было там и одно надгробие простого человека - "арифметических школ учителя" Леонтия Филипповича Магницкого.

Л.Ф.Магницкий скончался в 1739 году. За десять лет перед этим вышел императорский указ "О непогребении мертвых тел, кроме знатных персон, внутрь городов и об отвозе оных в монастыри и к приходским церквам за город". Магницкого никак нельзя отнести к числу "знатных персон", поэтому его захоронение в этой церкви представляется весьма необычным.

По происхождению Магницкий был крепостным крестьянином Осташковской патриаршей слободы, что на озере Селигер. Он родился в 1669 году. Священник местной церкви уже после смерти Магницкого записал сохранившиеся в памяти земляков предания о его молодых годах. "В младых летах неславный и недостаточный человек, - рассказывают они, - работою своих рук кормивший себя, он прославился здесь только тем, что, сам научившись чтению и письму, был страстный охотник читать в церкви и разбирать мудреное и трудное".

Однажды юношу Магницкого послали с рыбным обозом в Иосифо-Волоколамский монастырь, игумен которого, узнав, что он грамотен, оставил его при себе. Известно, что затем некоторое время Магницкий жил в московском Симоновом монастыре, кажется, монастырское начальство имело намерение подготовить его к священническому сану. По каким-то причинам, возможно, потому, что был податным крестьянином, Магницкий не смог учиться в Славяно-греко-латинской академии, но самостоятельно овладел греческим, латинским, немецким и итальянским языками, изучил преподаваемые в академии науки по книгам, самоучкою, то есть, как выразился его современник, "наукам учился дивным и неудобовероятным способом".

В конце 1690-х годов Магницкий работал домашним учителем в Москве, обучая детей богатых людей грамоте и счету. Однажды, рассказывает предание, когда он давал очередной урок в доме боярина, хозяина посетил Петр I. Царь был в хорошем настроении, заговорил с учителем и пришел в еще более хорошее расположение духа, когда услышал, что тот на его вопросы из разных наук отвечает толково и уверенно. У Леонтия, как тогда у всех русских крестьян, фамилии не было, и Петр, заметивший, что дети льнут к учителю, сказал: "Поелику ты притягиваешь отроков к себе, словно магнит, то повелеваю тебе впредь именоваться Магницким".

Когда в 1701 году была открыта Навигацкая школа - первое в России математическое училище, для нее потребовался учебник математики, поскольку тогда не было ни одного такого учебника на русском языке. Дьяк Оружейной палаты Алексей Курбатов указал на Магницкого как на человека, способного его "сочинить".

По этому поводу последовал именной указ Петра I о зачислении "осташковца Леонтия Магницкого" в учителя Навигацкой школы с поручением "чрез труд свой издать ему на Словенском диалекте избрав от арифметики и геометрии и навигации поелику возможную к тиснению книгу".

За полтора года Магницкий "сочинил" учебник. Книга получилась объемистая - более 600 страниц, но зато в ней излагался полный курс изучаемых в школе математических наук: арифметика, алгебра, геометрия, тригонометрия и кораблевождение. Учителя и учащиеся называли учебник просто "Арифметика". Но полное название книги, по обычаю того времени, было длинное, обстоятельное и занимало весь титульный лист. Начиналось оно собственно названием: "Арифметика, сиречь наука числительная", далее сообщалось, что издана она повелением царя Петра Алексеевича (приводился полный его титул) в его царствование в богоспасаемом царствующем граде Москве, потом говорилось, кому и для чего книга предназначалась: "ради обучения мудролюбивых российских отроков и всякого чина и возраста людей".

В этих последних словах заключалась тайная и, может быть, главная мысль, с которой писалась книга: Магницкий создавал учебник, по которому всякий желающий мог бы без учителя, самоучкою, как он сам, изучить основы математических наук. "Арифметика" Магницкого не была похожа на те руководства, которые содержали лишь сухие правила и вызывали у учеников скуку. Магницкий старался вызвать у них интерес и пробудить любознательность.

На обороте заглавного листа был помещен рисунок, изображающий пышно цветущий куст и двух юношей, держащих в руках ветви с цветами. Под рисунком напечатано стихотворное обращение к юному ученику, специально для "Арифметики" сочиненное Магницким:

Прииме, юне, премудрости цветы...

Арифметике любезно учися,

В ней разных правил и штук придержися,

Ибо в гражданстве к делам есть потребно...

Та пути в небе решит и на море,

Еще на войне полезна и в поле.

Даже определение арифметики у Магницкого дается не сухо, а поэтически. "Арифметика, или числительница, - пишет он, - есть художество честное, независтное (свободное), и всем удобопоятное (легко усвояемое), многополезнейшее и многохвальнейшее, от древнейших же и новейших, в разные времена являвшихся изряднейших арифметиков изобретенное и изложенное". После такой характеристики ученик просто не мог не загордиться, что изучает такую славную науку.

Невежды, считающие ученье пустым делом, обычно оправдывали свое нежелание учиться очень убедительным, на их взгляд, вопросом: "Зачем нужно это ученье? Какая мне от него польза?" Поэтому Магницкий на страницах "Арифметики" никогда не упускает возможности ответить на этот вопрос. Объясняя какое-нибудь правило, он как бы между прочим замечает: "Если хочешь быть морским навигатором, то сие знать необходимо". Большая часть задач "Арифметики" построена на жизненных случаях, с которыми учащиеся обязательно встретятся в будущем: в его задачах купцы покупают и продают товары, офицеры раздают жалованье солдатам, землемер решает спор между землевладельцами, поспорившими о границе своих полей, и так далее.

Есть в "Арифметике" и задачи другого рода, так называемые замысловатые. Это - рассказы и анекдоты с математическим сюжетом. Вот один из них (поскольку язык учебника устарел и сейчас малопонятен, то здесь он приближен к современному).

"Некий человек продал коня за 156 рублей. Но покупатель, решив, что покупка не стоит таких денег, стал возвращать коня продавцу, говоря:

- Несть мне лепо за такого недостойного коня платить такую высокую цену.

Тогда продавец предложил ему иную куплю:

- Ежели полагаешь, что моя цена за коня высока, то купи гвозди, коими прибиты его подковы, а коня я отдам тебе при них в дар. А гвоздей в каждой подкове шесть, платить же будешь за первый гвоздь едину полушку (полушка четверть копейки), за второй - две полушки, за третий - копейку и так выкупишь все гвозди.

Покупатель обрадовался, полагая, что ему придется уплатить не более 10 рублей и что получит коня совсем задаром, и согласился на условия продавца.

Спрашивается: сколько придется уплатить за коня сему покупателю?"

Подсчитав и узнав, что недогадливому и не умеющему быстро считать покупателю придется уплатить 41 787 рублей и еще 3 копейки с тремя полушками, вряд ли учащийся позабудет правило, на которое дана эта задача.

Дьяк Оружейной палаты Курбатов, которому было поручено наблюдать за работой Магницкого, еще в рукописи отослал "Арифметику" царю. "Видитца, государь, - писал он в сопроводительном письме, - зело искусно и много тое книгу иноземцеву во всем превосходит. Благоволи, государь, тех тетратей посмотреть и повелеть по совершении печатать". Рукопись была Петром одобрена, и на Печатный двор перевели пятьсот рублей "к тиснению дву тысящ четырехсот книг "Арифметики". Тираж, по тем временам, назначен огромный, потому что тогда книги выходили в десятках и редко в сотнях экземпляров. Но и этот тираж оказался недостаточным, через три года "Арифметику" печатали снова.

Почти весь ХVIII век, несмотря на то что издавались новые учебники, вся Россия училась по "Арифметике" Магницкого. Его расчет на то, что по ней начнут учиться не только ученики Математической школы, оправдался полностью: люди "всякого чина и возраста" в разных дальних губерниях постигали по ней математику самоучкой. Именно так освоил ее поморский паренек из села Холмогоры Михаил Ломоносов, который до конца своих дней с благодарностью называл "Арифметику" Магницкого "вратами своей учености".

В указе о назначении Магницкого учителем Навигацкой школы он назван просто "осташковцем", это значило, что официально он оставался крестьянином, платившим подать в этом уезде, и не имел ни чина, ни какой-либо государственной должности. Не было у него и собственного дома, хотя он уже был женат и имел детей. После выхода "Арифметики" и благосклонного к ней отношения Петра I Магницкий получил возможность обратиться к императору с челобитной о награде за труды, которая, можно было надеяться, не будет отвергнута.

Магницкий обратился с просьбой о пожаловании "двора".

Его прошение было удовлетворено, и "ему, Леонтию, и жене и детям во род ради вечного владения" были пожалованы "дворовые земли" в Белом городе на Лубянской площади в приходе церкви Великомученика Георгия, что в Старых Лучниках.

В указе говорится, за что следует пожалованье, а именно - за сочинение "Арифметики" и в связи с отсутствием у челобитчика жилья.

"...И того же 1701 году ноября в 21 день он, Леонтей, своего славенским диалектом во издании труда явил в Оружейной палате книгу "Арифметику", в которой и обретаются геометрии и навигации и астрономии по немалой части, о которой по имянному же Его, Великого Государя, указу во всенародную пользу и тех наук разширение, а паче в навигации в державе его принадлежащая напечатано в типографии в прошлом 1702 году две тысящи четыреста книг...

Еще же труждается он во школах математико-навигацких, уча со всем прилежным тщанием ту сущих учеников арифметического учения другой год, и впредь поведенных работах Ему, Великому Государю, вседушевно обещается, а домовного де пристанища никакова не имеет, живет с нуждою переходя в приятельских домах, также и иными потребами нужду имеет немалую".

В указе имеется и описание пожалованного участка: "Порозжее место, на котором преж сего был старый тюремный двор, а после де того жили певчие Степан Евлонский да Федор Хвацовский, да церкви Николая Гостунского протопоп Сава. А мера того места: длиннику пятнадцать, а поперечнику с семнатцать сажен. После пожарного времени вышепомянутые жители на том месте не живут, и палата жилая от пожарного случая обвалилась и ни от кого же (не) строитца для того, что у них есть иные дворы. И чтоб Ево, Великого Государя, милостивым повелением то место (...) отдать ему, Леонтью, а палатку и иные домовного хоромного строения нужды сделать из Оружейной палаты". Таким образом Магницкий получил за "сочинение" школьного учебника землю и дом с дворовыми постройками.

Видимо, императорские слова о всенародной пользе, которую принесли труды Магницкого, давали ему особый статус в обществе, и это послужило причиной того, что по смерти он был похоронен даже не в своей приходской церкви, а в престижном, основанном царем храме, что, безусловно, являлось знаком особого уважения и почета. Для сведения же будущих поколений на его надгробии было написано о великих заслугах школьного учителя:

"В вечную память (...) Леонтию Филипповичу Магницкому, первому в России математики учителю, здесь погребенному мужу (...) любви к ближнему нелицемерной, благочестия ревностного, жития чистого, смирения глубочайшего, великодушия постоянного, нрава тишайшего, разума зрелого, обхождения честного, праводушия любителю, в слугах отечеству усерднейшему попечителю, подчиненным отцу любезному, обид от неприятелей терпеливейшему, ко всем приятнейшему и всяких обид, страстей и злых дел силами чуждающемуся, в наставлениях, в рассуждении, совете друзей искуснейшему, правду как о духовных, так и гражданских делах опаснейшему хранителю, добродетельного житья истинному подражателю, всех добродетелей собранию; который путь сего временного и прискорбного жития начал 1669 года июня 9-го дня, наукам изучился дивным и неудобовероятным способом. Его Величеству Петру Первому для остроумия в науках учинился знаем в 1700 году и от Его Величества, по усмотрению нрава ко всем приятнейшего и к себе влекущего, пожалован, именован прозванием Магницкий и учинен российскому благородному юношеству учителем математики, в котором звании ревностно, верно, честно всеприлежно и беспорочно служа и пожив в мире 70 лет 4 месяца и 10 дней, 1739 года, октября 19-го дня, о полуночи в 1 часу, оставя добродетельным своим житием пример оставшим по нем благостно скончался".

При сносе Гребневской церкви в начале 1930-х годов (храм сносили не сразу, а по частям - с 1927 по 1935 год) были обнаружены надгробная плита Магницкого (находится в Историческом музее) и его захоронение: прах "первого в России математики учителя" покоился в старинном гробе - дубовой колоде, в изголовье лежали чернильница в виде лампадки и гусиное перо...

В самом начале Мясницкой, справа от подземного перехода, стоит один из корпусов ФСБ, к главному входу в него со стороны улицы ведет мощная гранитная лестница. На месте лестницы и входа и находилась церковь Гребневской иконы Божией Матери. Проходя мимо, вспомните, что где-то здесь, под асфальтом, покоится прах первого в России "математики учителя"...

Нет над ним "ни камня, ни креста", как поется в известной песне, справедливы и слова песни о том, что служил он "во славу русского флага". Было бы справедливо установить на этом месте его старинное надгробие или памятный знак.

Вернемся к акварели Ф.Я.Алексеева. По улице, возле ворот на территории церкви Гребневской иконы Божией Матери стоит одноэтажный дом причта, далее видно трехэтажное здание Университетской типографии. В 1780-е годы ее арендовал Н.И.Новиков, жил он в доме напротив.

1780-е годы были самыми плодотворными годами просветительской и издательской деятельности Н.И.Новикова. "Типографщик, издатель, книгопродавец, журналист, историк литературы, школьный попечитель, филантроп, Новиков во всех этих поприщах оставался одним и тем же сеятелем просвещения", - так характеризовал Н.И.Новикова В.О.Ключевский и называл 1780-е годы в истории общественной и научной жизни Москвы "новиковским десятилетием". "Издательская и книгопродавческая деятельность Новикова в Москве, - пишет он, - вносила в русское общество новые знания, вкусы, впечатления, настраивала умы в одном направлении, из разнохарактерных читателей складывала читающую публику, и сквозь вызванную ею усиленную работу переводчиков, типографий, книжных лавок, книг, журналов и возбужденных ими толков стало пробиваться то, с чем еще незнакомо было русское просвещенное общество: это - общественное мнение. Я едва ли ошибусь, если отнесу его зарождение к годам московской деятельности Новикова, к этому новиковскому десятилетию".

В доме Новикова происходили заседания основанного им Дружеского ученого общества и собрания масонской ложи "Латоны", одним из руководителей которой он был. Здесь у Н.И.Новикова бывал Н.М.Карамзин.

Перед окнами типографии и новиковского дома расстилается, как изображено на картине Ф.Я.Алексеева, широкая Лубянская площадь: на ней стоит караульная полосатая будка, офицер обучает солдат строю, прогуливаются горожане. На заднем плане видны Китайгородская стена, Никольская башня, за ней - купол Владимирской церкви. Перед стеной зеленеют заросшие травой насыпанные при Петре I оплывшие бастионы...

С правой стороны картины Ф.Я.Алексеева изображена высокая глухая кирпичная ограда, за ней находится еще один хорошо известный москвичам ХVIII века дом: в нем помещалась Московская Тайная экспедиция политический сыск, застенок и тюрьма.

Специальная Тайная канцелярия была основана Петром I для следствия и суда по политическим делам, существовала она и при его преемниках. Но в феврале 1762 года Петр III издал манифест "Об уничтожении Тайной розыскной канцелярии". "Всем известно, - говорилось в манифесте, - что к учреждению тайных розыскных канцелярий, сколько разных имен им ни было, побудили вселюбезнейшего нашего деда, государя императора Петра Великого, монарха великодушного и человеколюбивого, тогдашних времен обстоятельства и не исправленные в народе нравы. С того времени от часу меньше становилось надобности в помянутых канцеляриях; но как Тайная канцелярия всегда оставалась в своей силе, то злым, подлым и бездельным людям подавался способ или ложными затеями протягивать вдаль заслуженные ими казни и наказания, или же злостнейшими клеветами обносить своих начальников или неприятелей".

Екатерина II, взойдя на престол, в первый же год своего царствования восстановила Тайную канцелярию под названием Тайной экспедиции. Императрица вникала в процесс ведения следствия, в ее указе Сенату от 15 января 1763 года велено склонять преступников к признанию "милосердием и увещанием", но разрешались и пытки: "Когда при следствии какого дела неминуемо дойдет до пытки, в таком случае поступать с крайней осторожностью и рассмотрением, и паче всего при том наблюдать, дабы иногда с виновными и невинные истязания напрасно претерпеть не могли".

При Екатерине II Тайной экспедицией руководил С.И.Шешковский, о котором А.С.Пушкин записал такой рассказ современника: "Потемкин, встречаясь с Шешковским, обыкновенно говаривал ему: "Что, Степан Иванович, каково кнутобойничаешь?" На что Шешковский отвечал всегда с низким поклоном: "Помаленьку, ваша светлость!"

Дом на Лубянской площади, в котором до этого находилось Рязанское подворье (рязанского архиепископа), в 1774 году по высочайшему повелению заняла комиссия, ведшая следствие "о изменнике Пугачеве", и затем дом был определен под помещение для Московской Тайной экспедиции.

В "Новом путеводителе по Москве", изданном в 1833 году, о нем говорится: "Старожилы московские еще запомнят железные ворота сей Тайной, обращенные к Лубянской площади; караул стоял во внутренности двора. Страшно было, говорят, ходить мимо".

О том же, что в действительности творилось за железными воротами, приходилось довольствоваться лишь слухами и догадками: с тех, кто там побывал и вышел оттуда, брали подписку, что он будет молчать о том, что видел и слышал, о чем его спрашивали и что с ним делали.

В 1792 году в Московскую Тайную экспедицию был взят Н.И.Новиков. Говоря о двуличности Екатерины II, "Тартюфа в юбке и в короне", А.С.Пушкин писал: "Екатерина любила просвещение, а Новиков, распространивший первые лучи его, перешел из рук Шешковского в темницу, где и находился до самой ее смерти".

Павел I повелел выпустить узников, заключенных Екатериной II в тюрьмы Тайной экспедиции. Современник рассказывал об освобождении арестантов из Московской Тайной экспедиции: "Когда их выводили во двор, они и на людей не были похожи: кто кричит, кто неистовствует, кто падает замертво... На дворе с них снимали цепи и развозили кого куда, больше в сумасшедший дом". Александр I в 1801 году, снова, как его дед, уничтожил Тайную экспедицию. Дом на Лубянке перешел к городу, в нем помещались затем разные учреждения.

С годами о застенке на Лубянской площади стали забывать. Неожиданно он напомнил о себе сто лет спустя. В.А.Гиляровский в очерке "Лубянка" рассказывает: "В начале этого столетия возвращаюсь я по Мясницкой с Курского вокзала домой из продолжительной поездки - и вдруг вижу: дома нет, лишь груда камня и мусора. Работают каменщики, разрушают фундамент. Я соскочил с извозчика и прямо к ним. Оказывается - новый дом строить хотят.

- Теперь подземную тюрьму начали ломать, - пояснил мне десятник.

- А я ее видел, - говорю.

- Нет, вы видели подвальную, ее мы уже сломали, а под ней еще была, самая страшная: в одном ее отделении картошка и дрова лежали, а другая половина была наглухо замурована... Мы и сами не знали, что там помещение есть. Пролом сделали и наткнулись мы на дубовую, железом кованную дверь. Насилу сломали, а за дверью - скелет человеческий... Как сорвали дверь как загремит, как цепи звякнули... Кости похоронили. Полиция приходила, а пристав и цепи унес куда-то.

Мы пролезли в пролом, спустились на четыре ступеньки вниз, на каменный пол; здесь подземный мрак еще боролся со светом из проломанного потолка в другом конце подземелья. Дышалось тяжело... Проводник мой вынул из кармана огарок свечи и зажег... Своды... кольца... крючья...

Дальше было светлее, свечку погасили.

- А вот здесь скелет на цепях был.

Обитая ржавым железом, почерневшая дубовая дверь, вся в плесени, с окошечком, а за ней низенький каменный мешок... При дальнейшем осмотре в стенах оказались еще какие-то ниши, тоже, должно быть, каменные мешки".

На месте бывшей Тайной экспедиции было построено здание для Духовной консистории - синодской канцелярии.

После пожара 1812 года к Лубянской площади были присоединены "три обывательских владения, - как сказано в решении Комиссии для строений в Москве, ведавшей восстановлением города, - без строений ныне остающиеся" видимо, выморочные участки; были снесены петровские укрепления, засыпан ров, стены и башни Китай-города приведены "в их вид, соответствующий древности", другие же участки по периметру образовавшейся площади проданы частным лицам под застройку.

Участок по левой стороне площади (если смотреть от Никольской башни) от Театрального проезда до Пушечной улицы (сейчас его занимает универмаг "Детский мир") приобрел князь А.А.Долгоруков и выстроил двухэтажный длинный дом, первый этаж которого был приспособлен под лавки и сдавался торговцам. В этих "долгоруковских рядах" снимали помещение торговцы самыми разными товарами: в 1830-е годы тут торговал, среди прочих, И.Дациаро - владелец фирмы, специализировавшейся на продаже эстампов, гравюр и картин, - внешний облик Москвы 1830 - 1840-х годов мы представляем в основном по нескольким сериям "Виды Москвы", изданных им. В 1890 - 1900-е годы в одном из помещений находился трактир Колгушкина, который посещали издатели и авторы "народных книг". У Гиляровского есть колоритное описание этого трактира.

"Здесь сходились издатели: И.Морозов, Шарапов, Губанов, Манухин, оба Абрамовы, Преснов, Ступин, Наумов, Фадеев, Желтов, Живарев. Каждая из этих фирм ежегодно издавала по десяти и более "званий", то есть наименований книг, - от листовки до книжки в шесть и более листов, в раскрашенной обложке, со страшным заглавием и ценою от полутора рублей за сотню штук. Печаталось каждой не менее шести тысяч экземпляров. Здесь-то, за чайком, издатели и давали заказы "писателям".

"Писатели с Никольской!" - их так и звали.

Стены этих трактиров видали и крупных литераторов, прибегавших к "издателям с Никольской" в минуту карманной невзгоды. Большей частью сочинители были из выгнанных со службы чиновников, офицеров, некончивших студентов, семинаристов, сынов литературной богемы, отвергнутых корифеями и дельцами тогдашнего литературного мира.

Сидит за столиком с парой чая у окна издатель с одним из таких сочинителей.

- Мне бы надо новую "Битву с кабардинцами".

- Можно, Денис Иванович.

- Поскорей надо. В неделю напишешь?

- Можно-с... На сколько листов?

- Листов на шесть. В двух частях издам.

- Ладно-с. По шести рубликов за лист.

- Жирно, облопаешься. По два!

- Ну хорошо, по пяти возьму.

Сторгуются, и сочинитель через две недели приносит книгу.

За другим столом сидит с книжником человек с хорошим именем, но в худых сапогах...

- Видите, Иван Андреевич, ведь у всех ваших конкурентов есть и "Ледяной дом", и "Басурман", и "Граф Монте-Кристо", и "Три мушкетера", и "Юрий Милославский". Но ведь это вовсе не то, что писали Дюма, Загоскин, Лажечников. Ведь там черт знает какая отсебятина нагорожена... У авторов косточки в гробу перевернулись бы, если бы они узнали.

- Ну-к што ж. И у меня они есть. У каждого свой и "Юрий Милославский", и свой "Монте-Кристо" - и подписи: Загоскин, Лажечников, Дюма. Вот я за тем тебя и позвал. Напиши мне "Тараса Бульбу".

- То есть как "Тараса Бульбу"? Да ведь это Гоголя!

- Ну-к што ж. А ты напиши, как у Гоголя, только измени малость, по-другому все поставь да поменьше сделай, в листовку. И всякому интересно, что Тарас Бульба, а ни какой не другой. И всякому лестно будет, какая, мол, это новая такая Бульба! Тут, брат, важно заглавие, а содержание наплевать, все равно прочтут, коли деньги заплачены. И за контрафакцию не привлекут, и все-таки Бульба - он Бульба и есть, а слова-то другие.

После этого разговора действительно появился "Тарас Бульба" с подписью нового автора, так как Миронов самовольно поставил фамилию автора, чего тот уж никак не мог ожидать!"

В 1880-е годы сзади Долгоруковских лавок был пристроен магазин "Лубянский пассаж", оборудованный на европейский манер, наподобие других появившихся тогда в Москве магазинов-пассажей.

По правой стороне Лубянской площади, на месте разобранного за ветхостью дома Университетской типографии, в 1823 году трехэтажный большой дом выстроил Петр Иванович Шипов - личность весьма таинственная. В одних источниках его называют камер-юнкером, в других - камергером. В.А.Гиляровский называет его генералом, известным богачом, человеком, "имевшим силу в Москве", перед которым "полиция не смела пикнуть". Однако никто из писавших о Шипове современников не сообщает никаких сведений о его происхождении и биографии.

Известен Шипов в Москве был тем, что, построив на Лубянской площади дом с торговыми помещениями в первом этаже и квартирами во втором и третьем, он разрешил занимать квартиры всем, кому была нужда в жилье, не брал со своих жильцов плату, не требовал прописки в полиции, и вообще никакой записи их не велось.

Дом Шипова в Москве называли "Шиповской крепостью".

"Полиция не смела пикнуть перед генералом, - рассказывает В.А.Гиляровский, - и вскоре дом битком набился сбежавшимися отовсюду ворами и бродягами, которые в Москве орудовали вовсю и носили плоды ночных трудов своих скупщикам краденого, тоже ютившихся в этом доме. По ночам пройти по Лубянской площади было рискованно.

Обитатели "Шиповской крепости" делились на две категории: в одной беглые крепостные, мелкие воры, нищие, сбежавшие от родителей и хозяев дети, ученики и скрывшиеся из малолетнего отделения тюремного замка, затем московские мещане и беспаспортные крестьяне из ближних деревень. Все это развеселый пьяный народ, ищущий здесь убежища от полиции.

Категория вторая - люди мрачные, молчаливые. Они ни с кем не сближаются и среди самого широкого разгула, самого сильного опьянения никогда не скажут своего имени, ни одним словом не намекнут ни на что былое. Да никто из окружающих и не смеет к ним подступиться с подобным вопросом. Это опытные разбойники, дезертиры и беглые с каторги. Они узнают друг друга с первого взгляда и молча сближаются, как люди, которых связывает какое-то тайное звено. Люди из первой категории понимают, кто они, но молча, под неодолимым страхом, ни словом, ни взглядом не нарушают их тайны.

Первая категория исчезает днем для своих мелких делишек, а ночью пьянствует и спит.

Вторая категория днем спит, а ночью "работает" по Москве или ее окрестностям, по барским и купеческим усадьбам, по амбарам богатых мужиков, по проезжим дорогам. Их работа пахнет кровью. В старину их называли "иванами", а впоследствии "деловыми ребятами".

И вот, когда полиция после полуночи окружила однажды дом для облавы и заняла входы, в это время возвращавшиеся с ночной добычи "иваны" заметили неладное, собрались в отряды и ждали в засаде. Когда полиция начала врываться в дом, они, вооруженные, бросились сзади на полицию, и началась свалка. Полиция, ворвавшаяся в дом, встретила сопротивление портяночников изнутри и налет "иванов" снаружи. Она позорно бежала, избитая и израненная, и надолго забыла о новой облаве".

В 1850-е годы, после смерти Шипова, дом приобрело "Человеколюбивое общество". С помощью воинской команды из него изгнали всех обитателей, которые в большинстве своем, уйдя, осели неподалеку на Яузе, положив начало знаменитой Хитровке. "Человеколюбивое общество", подремонтировав дом, стало сдавать квартиры за плату. Его заселила, по словам Гиляровского, "такая же рвань, только с паспортами" - барышники, торговцы с рук, скупщики краденого, портные и другие ремесленники, чьим ремеслом была переделка ворованного так, чтобы хозяин не узнал.

Продавалось же все это поблизости на толкучем рынке вдоль Китайгородской стены с ее внутренней стороны от Никольских ворот до Ильинских. Здесь между стеной и ближайшими зданиями было свободное незастроенное пространство, в прежние времена соблюдаемое в военных целях. В 1790-е годы московский генерал-губернатор Чернышев распорядился построить на пустом месте "деревянные лавки для мелочной торговли". Вскоре возле лавок возникла торговля с рук и образовался толкучий рынок.

Пространство, занимаемое рынком, в различных документах и в разное время называли то Новой, то Старой площадью, поэтому в мемуарах можно встретить и то, и другое название. В настоящее время название Старая площадь закрепилось за проездом вдоль бывшей Китайгородской стены от площади Варварских ворот до Ильинских ворот, а Новая площадь - от Ильинских ворот до Никольской улицы, то есть там, где и находился рынок.

В народе же это место называли просто Площадью, без уточняющих эпитетов. Это народное название оставило напоминание о себе в фольклорном выражении "площадная брань". Очеркист второй половины XIX века И.Скавронский в своих "Очерках Москвы" (издание 1862 г.) замечает, что на Площади "нередко приходится слышать такие резкие ответы на обращаемые к ним (покупателям) торгующими шутки, что невольно покраснеешь... Шум и гам, как говорится, стоном стоят". Особенно умелой руганью отличались бабы-солдатки. Они, по словам Скавронского, "замечательно огрызаются, иногда нередко от целого ряда". Именно эту высшую степень умения ругаться и имеет в виду выражение "площадная брань".

Толкучка на Площади была полем коммерческих операций всякого жулья и часто последней надеждой бедноты.

Многие мемуаристы описывали этот рынок, а художники-жанристы изображали его. Рынок середины XIX века изображен на литографии Э.Лилье. На этом листе представлены типы еще крепостных времен. Иная толпа на картине В.Е.Маковского, написанной в 1879 году. Но и над теми и другими людьми веет вечный, неизменный дух российской толкучки, сохранившийся и на современных подобных рынках.

"Это был один из оригинальнейших уголков старой Москвы, - рассказывает о толкучке И.А.Слонов (его воспоминания относятся к последним десятилетиям ее существования - 1880-м годам. - В.М.). - Между Владимирскими и Проломными воротами имеется маленькая площадка, на которой с самого раннего утра и до поздней ночи толпилось множество различного пролетариата. Это сборище бывших людей похоже было на громадный муравейник; густая движущаяся толпа имела здесь представителей всех сословий: тут были князья, графы, дворяне, разночинцы, беглые каторжники, воры, дезертиры, отставные солдаты, монахи, странники, пропившиеся купцы, приказчики, чиновники и мастеровые; тут же находились бывшие "эти дамы" самого низкого разряда, странницы и богомолки с котомками, деревенские бабы, нищенки с детьми, старухи и пр.

Среди толпы шныряли ловкие и опытные барышники, скупавшие из-под полы краденые вещи.

Но главным перлом этого почтенного собрания была так называемая "царская кухня". Она помещалась посреди толкучки и представляла собой следующую картину: десятка два-три здоровых и сильных торговок, с грубыми загорелыми лицами, приносили на толкучку большие горшки, в простонародье называемые корчагами, завернутые в рваные одеяла и разную ветошь.

В этих горшках находились горячие щи, похлебка, вареный горох и каша; около каждого горшка, на булыжной мостовой, стояла корзина с черным хлебом, деревянными чашками и ложками.

Тут же на площади, под открытым небом, стояли небольшие столы и скамейки, грязные, всегда залитые кушаньем и разными объедками. Здесь целый день происходила кормежка пролетариата, который за две копейки мог получить тарелку горячих щей и кусок черного хлеба. Для отдыха торговки садились на свои горшки. Когда подходил желающий есть, торговка вставала с горшка, поднимала с него грязную покрышку и наливала в деревянную чашку горячих щей".

На толкучем рынке никто не был застрахован от самого наглого и ловкого обмана: покупал одно, а домой принес другое, примеривал вещь крепкую, а оказалась в дырах. Н.Поляков - московский писатель 1840-1850-х годов сравнивает торговцев толкучего рынка со всемирно известным тогда фокусником Пинетти и отдает им пальму первенства перед иностранной знаменитостью. Однако Поляков предлагает взглянуть на рынок и с другой - "светлой" стороны: "Впрочем, для людей, небогатых средствами, толкучий рынок - сущий клад: здесь бедняки и простолюдины приобретают для себя одежду и обувь за весьма умеренную или дешевую цену, а в так называемом общем столе, устроенном на скамеечках и на земле под открытым небом, получают завтрак, обед или ужин, состоящий из щей, похлебки, жареного картофеля и пр. за три, четыре и пять копеек серебром... Тут же находится подвижная цирюльня, заключающаяся в особе старого отставного солдата, небольшой скамеечки, на которой бреют и подстригают желающих, с платой: за бритье одна копейка серебром, а за стрижку три копейки. Все это очень просто, свободно, удобно, просторно, дешево и сердито".

Описание Н.Полякова относится к 1850-м годам, ко времени, которое изображено на литографии Э.Лилье. В последующие десятилетия нравы ожесточались, толкучий рынок становится злее. Гиляровский описывает финал дешевой покупки: "В семидесятых годах еще практиковались бумажные подметки, несмотря на то, что кожа сравнительно была недорога, - но уж таковы были девизы и у купца и у мастера: "на грош пятаков" и "не обманешь - не продашь".

Конечно, от этого страдал больше всего небогатый люд, а надуть покупателя благодаря "зазывалам" было легко. На последние деньги купит он сапоги, наденет, пройдет две-три улицы по лужам в дождливую погоду - глядь, подошва отстала и вместо кожи - бумага из сапога торчит. Он обратно в лавку... "Зазывалы" уж узнали, зачем, и на его жалобы закидают словами и его же выставят мошенником: пришел, мол, халтуру сорвать, купил на базаре сапоги, а лезешь к нам...

- Ну, ну, в какой лавке купил?

Стоит несчастный покупатель, растерявшись, глядит - лавок много, у всех вывески и выходы похожи и у каждой толпа "зазывал"...

Заплачет и уйдет под улюлюканье и насмешки..."

Но если рынок внутри Китайгородской стены служил удовлетворению материальных запросов, то снаружи, на Лубянской площади, в 1850-1860 годах во время Великого поста происходил торг, собиравший любителей и поклонников охоты, жертвовавших своей страсти любыми материальными выгодами и испытывавших от нее духовное удовлетворение.

"Охотный торг" на Лубянке в своих воспоминаниях описал известный московский артист Н.И.Богатырев: "На этот торг вывозились меделянские, овчарные, борзые, гончие и иных пород собаки, выносились голуби, куры, бойцы-петухи и иная птица. Здесь же в палатках продавались певчие птицы и рыболовные принадлежности. В то время, о котором я говорю, крепостное право только что кончилось; помещики еще не успели разориться и жили еще на барскую ногу. У многих были превосходные охоты, и они вывозили эти охоты как тогда говорили, на Лубянку - не столько для продажи, сколько напоказ. Любопытно было смотреть на этих ловчих, доезжачих, выжлятников и прочих чинов охоты. В казакинах, подпоясанные ремнями, с арапниками в руках, они напоминали какую-то "понизовую вольницу", с широким разгулом, с беспредельною удалью, где жизнь, как и копейка, ставилась ребром.

Любопытно было также заглянуть в находившийся вблизи "низок", то есть трактир. Пропитанный дымом, гарью, "низок" этот бывал битком набит народом; потолок в "низке" весь был увешан клетками с певчими птицами. Гвалт стоял невообразимый: народ без умолку говорит, в клетках орут зяблики, чижи, канарейки, из-под столов петухи горланят, стучат ножами, чашками, визжит не переставая блок двери - просто ад кромешный".

Характерный эпизод, подсмотренный на охотничьем торге, описал в очерке "Московские базары" Н.Поляков.

"Вот какой-то мужик несет старое заржавленное ружье, у которого потерян замок и изломана ложа.

- Эй, почтенный, земляк, продаешь, что ли? - спрашивает какой-то русак в синем халате, идущий вдвоем с приятелем.

- Продаю, купите.

- А дорого?

- Два целковых.

- Два целковых! А что, дешевле возьмешь?

- Да на что тебе такую дрянь! - замечает товарищ русака. - Вишь, все изломано, гроша медного не стоит!

- Ты не знаешь, - возражает в свою очередь покупающий приятелю, нужно... Ну, любезный, хошь полтинник, возьми деньги, а больше не дам, не стоит!

- Не стоит!.. Нет, полтинник как можно, ружье отличное.

- Ну, отличное, ложа сломана, да и замка нет.

- Замка нет... Важное дело! - замечает продавец. - Замок-то стоит и новый-то три гривенника. Полтора целковых возьму!

- Да на что тебе дрянь экую, брось, пойдем! - продолжает приятель.

- Нет, брат, ты не знаешь толку в этом деле... Вещь хорошая, а в доме нужная...

- Да на что нужная-то?

- На всякий случай... Ну, земляк, вот три четвертака, а уж больше ни копейки! Пойдем!

- Ведь дешево! Да уж что с вами делать, извольте - вещь-то богатая; на охотника ружье-то сто рублев стоит...

- Сто?!

- Именно так.

- Да, снова, может, и стоило, и мы с тобой смолода-то получше были...

- Ну на что ты купил экую дрянь, прости Господи; ну куда оно годится? Ты же сам и стрелять не умеешь... На что оно тебе?

- Выучусь и стрелять. Мне, брат, давно хотелось выучиться стрелять, я сколько лет добивался этой штучки...

- Да из него и стрелять-то нельзя, вишь - все испорчено.

- Ничего, все равно; приеду в деревню, повешу в избе на стену: по крайности, всякий видеть будет, что у меня ружье есть, что, значит, и я стрелять умею, да только не хочу, вот что...

Говоря это, приятели отправились в ближайшую харчевню, вероятно, с целью спрыснуть дешевую покупку".

В 1870-е годы "Охотничий торг" перевели на Трубную площадь, а в конце 1880-х годов ликвидировали толкучку на Площади и открыли новый толкучий рынок в Садовниках возле Устьинского моста. После этого, как пишет Гиляровский, "Шипов дом принял сравнительно приличный вид". Сломали его только в 1967 году, на его месте разбит сквер. Ломали его долго и трудно, был он толстостенный и крепкий и, наверное, мог бы простоять лет полтораста - еще столько же, сколько стоял.

Земля по северной стороне Лубянской площади, напротив Никольской башни, в 1870 - 1880-е годы принадлежала также одному из московских оригиналов - богатому тамбовскому помещику Николаю Семеновичу Мосолову. Человек одинокий, он жил один в огромной квартире главного корпуса, а флигеля и дворовые строения сдавались под различные заведения. Одно занимало Варшавское страховое общество, другое - фотография Мебиуса, тут же был трактир, гастрономический магазин. В верхних этажах находились меблированные комнаты, занятые постоянными жильцами из бывших тамбовских помещиков, проживавших остатки "выкупных", полученных при освобождении крестьян. Старики помещики и не оставившие их такие же дряхлые крепостные слуги представляли собой странные и абсолютно чуждые новым временам типы. Гиляровский вспоминает тамбовскую коннозаводчицу Языкову, глубокую старуху, с ее собачками и двумя дряхлыми "дворовыми девками", отставного кавалерийского подполковника, целые дни лежавшего на диване с трубкой и рассылавшего старым друзьям письма с просьбами о вспомоществовании... Совсем прожившихся стариков помещиков Мосолов содержал на свой счет.

Сам Мосолов был известным коллекционером и гравером-офортистом. Он учился в Петербургской Академии художеств, в Дрездене и Париже, с 1871 года имел звание академика. Страстный поклонник голландского искусства ХVII века, он собирал офорты и рисунки голландских мастеров этого времени. Его обширная коллекция включала в себя работы Рембрандта, Адриана ван Остаде и многих других художников и по своей полноте и качеству листов считалась одной из первых в Европе. В настоящее время большая часть коллекции Н.С.Мосолова находится в Московском музее изобразительных искусств им. А.С.Пушкина.

Собственные работы Мосолова как офортиста высоко ценились знатоками, отмечались наградами на отечественных и зарубежных выставках. Он гравировал живописные произведения и рисунки Рубенса, Рафаэля, Рембрандта, Мурильо, Веронезе, а также русских художников - своих современников В.В.Верещагина, Н.Н.Ге, В.Е.Маковского и других.

"Его тургеневскую фигуру, - пишет о Мосолове Гиляровский, - помнят старые москвичи, но редко кто удостаивался бывать у него. Целые дни он проводил в своем доме за работой, а иногда отдыхал с трубкой на длиннейшем черешневом чубуке у окна, выходившего во двор, где помещался в восьмидесятых годах гастрономический магазин Генералова".

В 1890-е годы Мосолов продал свое владение страховому обществу "Россия", которое выстроило в 1897-1899 годах на его месте пятиэтажное доходное здание по проекту архитектора А.В.Иванова, пользовавшегося заслуженной известностью. Работы этого архитектора нравились публике. Его проект доходного дома в Петербурге на Адмиралтейской набережной был даже "высочайше" царем Александром III отмечен как "образец хорошего вкуса".

Архитектура дома страхового общества "Россия" на Лубянской площади принадлежит к тому расплывчато-неопределенному стилю, который называют эклектикой. Но можно совершенно определенно сказать, что здание получилось и фундаментальное, что, безусловно, должно было вызывать доверие к его владельцу - страховому обществу, и красивое, крышу его украшали башенки, центральную - с часами - венчали две стилизованные женские фигуры, символизировавшие, как утверждает молва, справедливость и утешение.

Главным фасадом дом выходил на Лубянскую площадь, боковыми - на Большую и Малую Лубянки, а во дворе стояло еще одно здание, также принадлежавшее страховому обществу, которое арендовала Варвара Васильевна Азбукина, вдова коллежского асессора, под меблированные комнаты "Империалъ".

Первые этажи дома "России" занимали магазины и конторы, в верхних этажах были жилые квартиры.

Рядом с этим домом стоял еще один дом страхового общества, построенный в том же стиле и фактически являющийся его флигелем, только отделенным от него проездом.

Строения страхового общества "Россия" занимали практически всю северную часть Лубянской площади, и лишь двухэтажный домишко в четыре окошка имел другого владельца: он принадлежал причту церкви Гребневской Божией Матери, но в 1907 году и он был куплен страховым обществом.

По своему местоположению Лубянская площадь оказалась перекрестком основных московских маршрутов: здесь сходились и пересекались пути из одного окраинного района Москвы в другой: от Крестовской заставы, Таганки, через Театральную, Моховую, Каменный мост - в Замоскворечье и другие части города. Путеводитель 1917 года отмечал: "Площадь эта является узлом, в котором сплетаются, расходясь отсюда во все стороны, важнейшие городские пути. Через эту площадь проходят линии почти всех трамваев". В 1880-е годы трамваев еще не было, ездили на лошадях, но узел перепутий существовал, и поэтому Лубянская площадь стала сборным местом различного гужевого транспорта.

Кроме своего центрального положения, Лубянская площадь привлекала извозчиков и возможностью напоить здесь лошадь. В 1830 году на площади был поставлен водоразборный бассейн Мытищинского водопровода, в 1835 году украшенный аллегорической композицией известного скульптора И.Н.Витали "Четыре реки". Эта композиция представляет собой группу из четырех юношей, поддерживающих над головами тяжелую, большую чашу, из которой сверкающими потоками изливалась вода в нижний бассейн. Юноши символизировали главнейшие реки России: Волгу, Днепр, Дон и Неву. В настоящее время этот фонтан перенесен и установлен перед зданием Президиума Академии наук - бывшего Александрийского дворца в Нескучном саду - замечательного архитектурного памятника московского ампира 1820-х годов.

"Рядом с домом Мосолова, на земле, принадлежавшей Консистории, был простонародный трактир "Углич", - пишет в своих воспоминаниях о Лубянской площади В.А.Гиляровский. - Трактир извозчичий, хотя у него не было двора, где обыкновенно кормятся лошади, пока их владельцы пьют чай. Но в то время в Москве была "простота", которую вывел в половине девяностых годов обер-полицмейстер Власовский.

А до него Лубянская площадь заменяла собой и извозчичий двор: между домом Мосолова и фонтаном - биржа извозчичьих карет, между фонтаном и домом Шипова - биржа ломовых, а вдоль всего тротуара от Мясницкой до Большой Лубянки - сплошная вереница легковых извозчиков, толкущихся около лошадей. В те времена не требовалось, чтобы извозчики обязательно сидели на козлах. Лошади стоят с надетыми торбами, разнузданные, и кормятся.

На мостовой вдоль линии тротуара - объедки сена и потоки нечистот.

Лошади кормятся без призора, стаи голубей и воробьев мечутся под ногами, а извозчики в трактире чай пьют. Извозчик, выйдя из трактира, черпает прямо из бассейна грязным ведром воду и поит лошадь, а вокруг бассейна - вереница водовозов с бочками...

Подъезжают по восемь бочек сразу, становятся вокруг бассейна и ведерными черпаками на длинных ручках черпают из бассейна воду и наливают бочки, и вся площадь гудит ругательствами с раннего утра до поздней ночи..."

В конце 1890 - начале 1900-х годов Лубянская площадь приобрела тот вид, который она сохраняла в течение трех десятков лет, до 1934 года, и который запечатлен на многих фотографиях. По северной ее стороне возвышались дома "России", с южной - стена Китай-города, из-за которой поднимались здания Калязинского подворья и Московского купеческого общества, построенные в стиле промышленного модерна. С востока площадь ограничивал Шипов дом и Политехнический музей, с запада - двухэтажные дома с магазинами. Такой она встретила 1917 год, в который никаких памятных революционных событий и боев на ней не происходило.

Несмотря на все изменения, площадь всегда оставалась традиционно торговой - с магазинами, лавочками, с торговлей вразнос.

В 1919-1920 годах на Лубянской площади возник новый, последний в ее истории, рынок, но по славе, количеству рассказов и преданий, оставшихся в памяти москвичей, не уступающий прежним рынкам, о которых шла речь ранее. Этот рынок - знаменитый Книжный развал у Китайгородской стены.

Начинался он с того, что мелкие книжные торговцы облюбовали себе новое место для торговли с внешней стороны Китайгородской стены от Никольских ворот до Ильинских, напротив Политехнического музея. Сначала торговали на расстеленных на земле рогожах и мешках, затем стали появляться ящики, складные столики-прилавки, стоячие фанерные щиты на подпорках, служившие витринами, и, наконец, наиболее солидные торговцы стали ставить киоски-палатки.

Место для книжного развала было выбрано не случайно, именно здесь находилось большее, чем в каком-либо другом районе Москвы, количество потенциальных покупателей книжной продукции. Известный московский букинист Л.А.Глезер, начинавший свою деятельность на развале у Китайгородской стены, оставил любопытные воспоминания. От многочисленных воспоминаний покупателей, которые, как правило, описывают внешний вид развала и свою радость по поводу приобретения той или иной редкой и ценной книги, они отличаются тем, что рассказывают о книжном развале изнутри.

Объясняя появление книжной торговли у Китайгородской стены между Никольскими и Ильинскими воротами, Глезер пишет: "Здесь, в Китай-городе, в это время находилось множество различных учреждений, начиная с наркоматов и кончая мелкими конторами, складами, трестами, синдикатами, принадлежавшими частным лицам и акционерным обществам.

Ежедневно огромный поток людей выходил из трамваев на остановке "Лубянская площадь" и направлялся в Китай-город. Лубянская площадь была одной из самых оживленных в Москве. Здесь проходила бесконечная вереница трамваев и автобусов. Достаточно сказать, что из 37 действовавших в Москве трамвайных маршрутов 18 приходилось на Лубянскую площадь.

В нижней части стены, с внутренней стороны, между Ильинскими и Варварскими воротами, находился Центральный Комитет нашей партии. Наискосок от здания ЦК партии на Варварской площади размещался Высший Совет Народного Хозяйства, куда приезжали командированные со всех концов нашей страны. Таким образом, вся эта часть города была деловым центром Москвы".

Рассказывает мемуарист и об условиях работы книготорговцев: "Работать было нелегко. Но дождь, снег - всякая непогода - разве это помеха для букинистов. Когда рынок сильно разросся, новенькие с трудом находили себе пристанище, располагаясь на любом клочке земли..." Добром вспоминает он извозчичий трактир на площади, существовавший еще во времена Гиляровского: "У входа в трактир всегда можно было видеть не менее десятка запряженных лошадьми колясок, ожидавших, пока их кучера "заправятся" и обогреются. Этим "убежищем" охотно пользовались и книжники. Ведь торговля начиналась утром, чуть свет, и продолжалась до темноты. Здесь можно было обогреться чашкой чая и закусить яичницей с колбасой".

На развале торговали книжные торговцы двух категорий: частные, в большинстве своем старики с дореволюционным опытом, которые сами доставали товар и платили налог фининспектору, и так называемые "книгоноши", которые были работниками государственных книготорговых организаций, им платили процент от проданных книг и снабжали книгами с государственных складов.

После революции были национализированы склады больших книжных издательств, и вся эта дореволюционная литература шла на рынок. Современных книг было мало.

"Книги были на все вкусы, - вспоминает Глезер. - Вот книги в издании П.П.Сойкина - разрозненные тома из собраний сочинений Киплинга, Стивенсона, Диккенса, Марриета, Конан Дойла, Буссенара и некоторых других авторов. Книги новенькие, неразрезанные, и каждая по 30 коп. Рядом издания В.М.Саблина. Стоимость в издательском красивом зеленом переплете - 20 коп. за том, без переплета - 15 коп. Книг в издании Саблина было особенно много. Это отдельные тома сочинений Г.д'Аннунцио, Г.Ибсена, С.Лагерлеф, П.Лоти, Г.Манна, О.Уайльда, А.Шницлера, М.Метерлинка, К.Гамсуна...

Естественно, кроме перечисленных выше авторов и названий, были сотни других. В том числе издания по истории, естествознанию, философии, медицине и т.д. Постепенно открывались новые склады, заполненные книгами, и книжный ассортимент, естественно, расширялся".

Глезер получал книги со склада бывшего издательства А.А.Карцева. "Наиболее интересными здесь, - пишет он, - были книги Л.П.Сабанеева "Рыбы России", изданные в 1911 году, Г.Масперо "Древняя история народов Востока" и, главное, сочинения Е.А.Салиаса, начиная с 21-го по 55-й том. Сочинения Сабанеева, Масперо и Салиаса мы продавали по 50 коп. за том. Надо сказать, что книги эти объемистые, по 500 и более страниц. Страницы не были разрезаны, и при расшивании книги получались большие листы бумаги. Этим пользовались некоторые книгоноши-хитрецы и, чтобы выполнить план-выработку, свозили тома Салиаса на рынки, продавая мелким торговцам ягодами на кулечки и обертку. Такого рода дельцов было немного. Они оказались случайными людьми в книжной торговле и постепенно отошли от нашего дела. Именно эти тома Салиаса в издании А.А.Карцева стали все реже и реже встречаться у букинистов. Поэтому и стоимость их всегда была высокой. Сейчас они стоят и совсем дорого...

В течение дня стопки книг каждого издания таяли и таяли, и к концу дня зачастую не оставалось ни одного экземпляра. На следующий день ассортимент пополнялся книгами тех же издателей, но других авторов и других названий. Более активные книголюбы за неделю легко, по томику, собирали полные собрания сочинений...

У Китайгородской стены я проработал с 1924 по 1931 год. Видел тысячи людей. Знакомство с некоторыми сохранилось до сего времени. Кто только не посещал наш культурный центр (а что центр наш культурный, сомнений у нас не было). Это известные писатели, художники, профессура московских вузов, артисты, просто любители книг.

В поисках книжных редкостей часто наведывались к нам уже искушенные книголюбы, такие, как Демьян Бедный, В.Лидин, Н.Смирнов-Сокольский, Н.Машковцев, А.Сидоров, И.Розанов и многие другие известные деятели культуры и науки".

Книжный развал у Китайгородской стены был ликвидирован в 1931-1932 годах. Он оставил по себе добрую память у старых книжников, а у молодых рассказы о нем до сих пор вызывают завистливые вздохи.

ЛУБЯНСКАЯ ПЛОЩАДЬ - ВРЕМЕНА НОВЫЕ

В 1918 году в одном из домов Стахеева на Лубянской площади получил комнату в коммунальной квартире поэт-футурист В.В.Маяковский. Впоследствии он упомянет об этом в поэме "Хорошо!": "Живу в домах Стахеева я, теперь Веэсэнха".

Далее он пишет, что с того самого дня, как поселился здесь, внимательно присматривался к тому, что происходило вокруг: к людям "всяких классов", оказавшимся собранными в коммуналке, к событиям, которые наблюдал из окна и на улице. Многое из увиденного получило отражение в его творчестве.

Отразилось и главнейшее событие в истории Лубянской площади советского времени.

В декабре 1920 года комплекс домов страхового общества "Россия" заняла расширявшаяся ВЧК. Это сразу изменило общую атмосферу на площади, хотя внешне все как будто оставалось по-прежнему. В.В.Маяковский в стихотворении, названном "Неразбериха", топографически точно изображая Лубянскую площадь и многократно описанных им (и не только им) мелочных торговцев и мальчишек-папиросников, фиксирует новое и характерное только для торжка у Никольских ворот Китай-города явление.

Лубянская площадь.

На площади той,

как грешные верблюды в конце мира,

орут папиросники:

"Давай, налетай!

"Мурсал" рассыпной!

Пачками "Ира"!"

Против Никольских - Наркомвнудел.

Дела и люди со дна до крыши.

Гремели двери, авто дудел.

На площадь чекист из подъезда вышел.

"Комиссар!!" - шепнул, увидев наган,

мальчишка один, юркий и скользкий,

а у самого

на Лубянской одна нога,

а другая - на Никольской...

Мальчишка с перепугу

в часовню шасть.

Конспиративно закрестились папиросники.

Набились, аж яблоку негде упасть!

Возрадовались святители,

апостолы и постники.

Пафос стихотворения заключается в том, что торговцы напрасно перепугались, этот чекист вышел на площадь вовсе не по их душу, а по иному делу, и мораль - не надо бояться чекистов.

Однако этой же темы коснулся журналист, сотрудник "Огонька" Г.И.Геронский в очерке 1926 года, посвященном переименованию Лубянской в площадь "имени Дзержинского". Он отметил изменение общей атмосферы на некогда многолюдной веселой Лубянке.

"Ее проезжают по нескольку раз в день, - пишет журналист, - проезжают незаметно и безразлично, не вглядываясь в архитектуру - скучную и запыленную, как и ненужный старинный фонтан в центре этой площади. А людской поток, лента пешеходов на асфальтовой дорожке реже, чем на любой из соседних улиц, и, конечно, меньше, чем количество проезжающих через площадь извозчичьих и трамвайных пассажиров. На Лубянской площади нечего как будто смотреть, и хотя бы человек спешил, он сделает крюк и пройдет на Театральную и Тверскую по Кузнецкому мосту. И постепенно метнулось влево, к Китайскому проезду, здешнее отделение Охотного; торгующие здесь магазины поочередно закрываются, ликвидировался как торговое помещение и Лубянский пассаж. Небойкое это место для розницы... Не одни только растратчики и спекулянты стараются "обойти Лубянку"...

Скажут, что этот транспортный отлив совпал с переездом в самое высокое здесь здание хорошо известного учреждения..."

Кокетливая безличная ссылка на неких, которые скажут, что причина подмеченного журналистом уменьшения числа прохожих на площади связана с водворением на ней "хорошо известного учреждения" вовсе не убеждает читателя, что сам журналист придерживается иного мнения. За годы деятельности этого учреждения у москвичей - и не только у них - сложилось о нем совершенно определенное представление.

Киса Воробьянинов, герой романа Ильфа и Петрова "Двенадцать стульев", написанного в 1927 году, был жителем Старгорода - "старгородским львом". Но авторы, весьма чуткие к приметам современного быта, в описании первой поездки Остапа Бендера и Ипполита Матвеевича по прибытии их в Москву с Казанского вокзала на Сивцев Вражек в общежитие имени монаха Бертольда Шварца, приводят такую весьма многозначительную деталь: "Когда проезжали Лубянскую площадь, Ипполит Матвеевич забеспокоился.

- Куда мы, однако, едем? - спросил он". Тогда, в 1927 году эту внешне невинную фразу цензура вычеркнула, она была восстановлена лишь в издании 1997 года.

В двадцатые годы в Москве рассказывали такой анекдот: "На Лубянской площади встречаются два прохожих. Один спрашивает другого: "Скажите, пожалуйста, где здесь находится Госстрах?" Тот ему отвечает: "Где Госстрах - не знаю, а Госужас - вот он", - и кивает в сторону здания ВЧК". Впрочем, вполне возможно, что это - реальный разговор: Госстрах тогда находился поблизости - на Кузнецком мосту.

ВЧК (с 1922 года - ОГПУ, с 1934-го - НКВД, с 1943-го - НКГБ, с 1946-го - МГБ, с 1954-го - КГБ, в настоящее время - ФСБ) заняло не только комплекс зданий бывшего страхового общества "Россия", но и ряд соседних домов, а в меблированных комнатах "Империал" была оборудована тюрьма.

Органы и до того имели в Москве достаточно много помещений в разных частях города, но главное здание "России" стало центральным, у чекистов оно получило название "Большой дом".

С 1920-х годов слово "Лубянка" для каждого гражданина СССР обозначало прежде всего не улицу и площадь, а тюрьму и вообще органы госбезопасности.

Сто двадцать лет прошло с закрытия Тайной экспедиции, помещавшейся на Лубянской площади, и уже никто не помнил ее железных ворот, обращенных на площадь, мимо которых "страшно было ходить". И вот снова вернулись эти страшные железные ворота. Только теперь они были обращены не на площадь, а выходили в переулок с легкомысленным названием Фуркасовский, которое он получил по фамилии имевшего здесь в середине ХVIII века собственное портновское и по изготовлению париков заведение "портному мастеру французской нации" Фуркасе.

Сейчас о том, что происходило в этом здании, уже опубликовано много воспоминаний как самих чекистов, так и арестантов Лубянской внутренней тюрьмы. К этим воспоминаниям и, прежде всего, к "Архипелагу ГУЛАГу" А.И.Солженицына отсылаю читателя, ограничиваясь здесь лишь краткими справочными сведениями из работы Ж.Росси "Справочник по ГУЛАГу" (Москва, "Просвет", 1991).

Сообщив о времени водворения ЧК в доме на Лубянке, автор справочника продолжает: "С тех пор это здание остается неизменной резиденцией сов. госбезопасности, многократно менявшей свое название. В здании на Б.Лубянке находятся кабинеты следователей, внутренняя тюрьма со 115 камерами, расположенными на 6-ти этажах, и подвалы. Тюрьма рассчитана на 200-500 подследственных. В камерах полы паркетные. В дверях нет форточек, но в каждой - волчок. Это самая фешенебельная тюрьма Советского Союза. Прогулочные дворики на крыше здания; высокий забор заслоняет вид. Это расстрельная тюрьма. С 30-х годов подвалы спец. оборудованы для расстрелов и пыток".

Автор сидел во внутренней тюрьме в конце 1930-х годов, поэтому пишет об отсутствии в дверях камер форточек, в конце 1940-х они уже были, через них подавалась еда, передачи, книги из тюремной библиотеки, а надзиратели делали замечания арестантам.

Вопрос о лубянских подвалах и подземных ходах остается открытым. Пресс-секретари органов госбезопасности не однажды официально отвергали само их существование. Но бывшие репрессированные вспоминают о том, как они сидели в подземных камерах. Иной раз проговариваются строители, так, например, в 1997 году при реконструкции "Детского мира" они сказали корреспонденту газеты "Вечерний клуб": "Реконструкция [...] началась с фундамента. А фундамент "Детского мира" - штука сложная. По соседству с универмагом находится сами знаете что со своими печально знаменитыми подвалами и подземными ходами. Поэтому работы по укреплению основы основ детского столичного рая шли долго, тяжело и заняли почти полтора года".

Один из этих подземных ходов, пересекая Лубянскую площадь, вел к неприметному дому на улице 25-го Октября за Пантелеймоновской часовней. Сейчас его занимает Мосгорвоенкомат, а в 1930 - 1940-е годы находилась Военная коллегия Верховного суда СССР, фактически подразделение НКВД, поскольку занималась не только военными, но и гражданскими лицами.

Александр Мильчаков, сын секретаря ЦК ВЛКСМ А.И.Мильчакова, одной из сгинувших в этом доме жертв, в 1990 году опубликовал материалы о деятельности Военной коллегии, ее тогдашнего председателя В.В.Ульриха и о том, что происходило тогда в этом доме.

"С этим трехэтажным домом, - рассказывает Александр Мильчаков, - одной стороной выходящим на Лубянку, у меня лично связаны самые тяжелые воспоминания детства... Я помню серые, пепельно-серые лица москвичей, стоявших у входа в приемную Военной коллегии Верховного суда СССР в ожидании известий о судьбе близких. В 1938 году я был маленьким, и мама брала меня с собой, и мы почти каждый день приходили сюда, становились в очередь.

Мама терпеливо томилась многие часы, а я играл с другими детьми около подножия памятника первопечатнику Ивану Федорову, не понимая всего трагизма происходящего здесь... Мама выходила ко мне всегда грустная, получив стандартный ответ: "Приговор вашему мужу еще не вынесен, приходите в следующий раз".

И такие ответы получали тысячи людей. В Военную коллегию для видимости судебного разбирательства привозили узников в спецфургонах из всех тюрем. Но можно было попасть туда по длинному тоннелю, который протянулся сюда под площадью Дзержинского прямо из внутреннего двора знаменитой Лубянской тюрьмы. Арестованных проводили на третий этаж в помещение, находившееся перед залом заседаний. В зал их вводили поодиночке, на столе перед Ульрихом лежали пачки заранее приготовленных приговоров. Далее происходила чудовищная пародия на суд. Напрасно в своем последнем слове подследственный пытался логично доказать, что он не является врагом своего народа, приводил веские доводы, доказывал, что не занимался никакой враждебной деятельностью. Все было напрасно! Участь каждого была предрешена заранее.

Пухленький, внешне интеллигентный, излучающий довольство собою В.Ульрих обычно через несколько минут объявлял перерыв, и суд, как и полагается по закону, удалялся на совещание, а еще через две-три минуты возвращался, и подсудимому объявлялся приговор. Его выводили в соседнее помещение. Расстреливали приговоренных здесь же, в глухих и темных подвалах здания Военной коллегии на улице 25-го Октября.

А в это время родственники в приемной ожидали известий. Недаром это трехэтажное здание тогда называли расстрельным домом. А Ульриха - Хозяином расстрельного дома..."

В "Мемориале" хлопотали о том, чтобы в расстрельном доме открыть Музей памяти жертв репрессий, но хлопоты остались тщетными.

Реалистическую картину быта и обстановки на Лубянке в конце 1920 начале 1930-х годов рисует историк и мемуарист С.Каган - племянник Л.М.Кагановича в книге о жизни и деятельности своего дяди. С.Каган писал ее, основываясь на рассказах дяди и документах, поэтому она имеет ценность достоверного первоисточника.

Л.М.Каганович не был профессиональным чекистом, но в свое время Дзержинский выдвинул лозунг, что все коммунисты должны пройти через службу в ЧК, и многие руководители партии какое-то время работали там. "Лазарь убедил Сталина, - пишет Каган, - поручить ему организовать административную группу для выполнения особых задач. Для осведомленных это был "отдел мокрых дел". "Мокрые дела" - значит кровавые дела. Лазарь получил кабинет на четвертом этаже в доме № 2 на площади Дзержинского. Там был штаб ОГПУ, известный также как Центр. Из окна кабинета открывалась площадь, и можно было наблюдать за всеми, кто входил и выходил через главный вход. Единственный недостаток здания заключался в том, что на всех окнах стояли решетки или же имелись металлические шторы. Лазарь слышал, что об этих мерах безопасности распорядился сам Сталин.

В семь утра к шести подъездам здания направлялось множество сотрудников ОГПУ. Они приходили так рано, чтобы успеть сходить в буфет на восьмом этаже, в котором предлагались хорошие завтраки из молока, яиц, ветчины и фруктов, и все бесплатно.

Коридоры здания были выкрашены в светло-зеленый цвет и освещались большими белыми плафонами. Ковры отсутствовали. Тот же зеленый цвет царил в кабинетах. Они были просторны, но почти без мебели. Стоял обычно стол и несколько стульев с прямыми спинками. Удобств явно не предусматривалось. В каждом кабинете был стальной сейф, который в конце рабочего дня опечатывался.

В коридорах дежурили солдаты из подразделения внутренней охраны. Они носили бежевые гимнастерки, на воротниках которых были синие петлицы с красными кантами. Эти петлицы считались знаками чести, достоинства, уважения и страха.

Кабинет Лазаря отличался от большинства других. Там стоял массивный письменный стол из дуба, три деревянных стула и еще один стол для заседаний. На одной стене висел портрет Дзержинского, на другой - Сталина. На письменном столе несколько телефонов. Два - особо важные. Справа аппарат прямой связи со Сталиным. Слева "вертушка" - специальная сеть, к которой подключены телефоны членов ЦК".

В официозной советской литературе двадцатых-тридцатых годов, особенно в поэзии, образ чекиста рисуется в романтико-героическом плане. Это абсолютно положительный герой.

Хрестоматийно известны строки из поэмы Маяковского "Хорошо!", содержащие совет юноше делать жизнь "с товарища Дзержинского".

В 1927 году Маяковский написал стихотворение "Солдаты Дзержинского": "Солдаты Дзержинского, - утверждал он, - Союз берегут" и считал их существование "железной необходимостью". В другом стихотворении - "Дачный случай" (1928 г.) - он рассказывает, как однажды в подмосковное Пушкино, где поэт летом жил на даче, приехали гости-чекисты. Они были по-домашнему, в штатском, в дорогих английских костюмах, им подстать спутницы - "будто "мадам" шелками обчулочены". После обеда все, в том числе и Маяковский, пошли прогуляться в лес. Сначала "вола вертели и врали", потом чекисты достали "из кармана из заднего браунинги и маузеры" и стали стрелять "за пулей пуля" в пень, в цель - газету, которая стала "как белое рваное знамя". Отстрелявшись, "компания дальше в кашках пошла" и вновь их беседа "в меру пошла".

Заканчивается стихотворение выводом, довольно странным на сегодняшний взгляд, но для Маяковского, вероятно, логически вытекающим из рассказанного эпизода: "революция... всегда молода и готова".

Чекисты плотно окружали поэта: секретными сотрудниками ГПУ-НКВД были его ближайшие друзья Брики - "Ося и Лиля", завсегдатаем в Лефе был один из высших чинов НКВД Я.С.Агранов, которого Маяковский по-дружески называл Яней, Агранычем. Маяковский поддерживал приятельские отношения и с целым рядом других работников НКВД.

"На лефовских вторниках, - пишет в своих воспоминаниях Е.А.Лавинская, дочь художника-лефовца, - стали появляться все новые люди - Агранов с женой, Волович, еще несколько элегантных юношей непонятных профессий. На собраниях они молчали, но понимающе слушали, умели подходить к ручкам дам и вести с ними светскую беседу. Понятно было одно: выкопала их Лиля Юрьевна. Мне по наивности они казались "лишними людьми" нэповского типа".

Маяковский полагал, что чекистов к нему привлекают дружеские чувства и интерес к литературе, но это была высокопрофессиональная и артистически организованная слежка.

Интеллигенция, как ныне хорошо известно, с первых дней создания ЧК находилась под ее пристальным наблюдением и была постоянной жертвой террора. Яков Саулович Агранов (1893-1938) - комиссар государственной безопасности 1-го ранга (высшее звание в органах, его имели лишь девять чекистов, причем ни Ягода, ни Ежов этого звания не имели), зампред ОГПУ, 1-й замнаркома Внутренних дел, начальник секретно-политического отдела был главным специалистом по "работе" с интеллигенцией; ему поручали самые сложные дела, с которыми он всегда успешно справлялся: дело о Кронштадтском мятеже, дело Таганцева, по которому был расстрелян Н.С.Гумилев, Шахтинский процесс, процесс Промпартии, Союзного бюро меньшевиков, дело историков, академиков-славистов и другие. В 1937 году Агранов был обвинен "во вредительстве в органах НКВД" и в 1938-м расстрелян. Его сотрудники в своих свидетельских показаниях рассказывали о методах его следственной работы: "Агранов требовал от нас готовить схемы показаний заблаговременно и брать показания только по этим схемам" (т.е. создавать выдуманные, фальшивые дела), "Агранов инструктировал: на первом же допросе подследственному нужно объяснить, что его все равно расстреляют независимо от того, признается он или нет. Но если признается и напишет Ежову заявление об этом, то есть маленькая надежда, что ему оставят жизнь", в случае же, если подследственный отказывается давать требуемые показания, то его следует припугнуть: "Мы с вами стесняться не будем, язык вырвем, все равно заговорите". В то же время сам Агранов использовал для получения "признательных показаний" широкую палитру способов морального воздействия: от выражения дружеских чувств к подследственному до провокаций и прямых угроз.

В 1930 году Агранов вел дело Трудовой крестьянской партии - очередной фальшивки ГПУ; в создании ТКП обвинялись выдающиеся ученые-аграрники А.В.Чаянов, Н.Д.Кондратьев, Н.П.Макаров, А.А.Рыбников и другие. Полтора месяца Чаянов, которого допрашивал Агранов, отказывался признать существование Трудовой крестьянской партии, полтора месяца держался и лишь по истечении этого срока был сломлен и стал подписывать заблаговременно подготовленные следователем показания. О том, какому воздействию подвергался Чаянов, можно судить по тому факту, что трое его "подельщиков" в тюрьме сошли с ума, один повесился...

В 1930 году Михаил Светлов написал стихотворение "Площадь Дзержинского", в котором описывает, чту видит чекист, глядя на площадь из окна своего кабинета. Это стихотворение также представляет собой своеобразный образ площади Дзержинского - бывшей Лубянки.

Бессонная ночь. Человек

Подходит к окну.

Сквозь дым предрассветный

Он обозревает страну.

Он смотрит за город,

За трубы,

За дым - на поля,

Не в службу, а в дружбу

Кругом колосится земля.

Товарищ доволен.

Он вверх поднимает глаза,

Он смотрит на небо,

Которое - как бирюза...

Бессонная ночь. Человек

Все глядит из окна

На площадь Дзержинского...

Утро.

Рассвет.

Тишина...

Стихотворение Светлова написано, когда на Лубянке шла подготовка к агитационному открытому процессу над вредителями-аграрниками, и в нем есть обращающий на себя внимание штрих - деталь, которую "человек" из окна Лубянки ни при каких условиях увидеть не мог. Это - колосящиеся поля.

Но в общем-то понятно, как появились в стихотворении эти поля, ясна логика поэта и его представление о психологии героя. "Человек" провел бессонную ночь и, подойдя утром к окну, все еще находится во власти своей ночной работы, он ею "доволен" и думает о ней. А думает он, естественно, о том, что разоблачил вредителей сельского хозяйства и спас для народа "колосящиеся поля". Их-то образ и встает в его воображении. Этим "товарищем" в это время, на этом месте, с этой проблемой и попавший в стихи Светлова мог быть только Агранов, ведущий дело Чаянова и его товарищей.

Михаил Светлов, тогда уже популярный поэт, входил в окружение Маяковского и, естественно, встречался с его друзьями-чекистами. Он мог узнать в 1930 году о вредителях-аграриях только из устных рассказов, так как открытых публикаций об этом не было. Друзья-чекисты о своих служебных делах всегда говорили скупо и таинственно, общими словами, лишь то, что они "берегут", "хранят", "защищают", "борются с врагом". Именно на таких общих словах построено стихотворение Маяковского "Солдаты Дзержинского", посвященное его приятелю-чекисту В.М.Горожанину. Светлов также вынужден был ограничиться весьма скупым конкретным штрихом, но игнорировать его в создании привлекающего его образа он, конечно, не мог. Так появились в стихотворении "поля", непонятные для читателя, но много говорящие посвященному человеку, знающему шифр образа.

В комнату Стахеевского дома в 1918 году Маяковский вселился, полный надежд и сил, в ней пережил высокие творческие радости, невыносимые разочарования и в ней 14 апреля 1930 года нашел свой трагический конец.

До 1980-х годов единственной версией смерти Маяковского считалось самоубийство. После частичного рассекречивания архивных данных о деятельности ГПУ-НКВД-КГБ в печати появились сведения о том, что Маяковский не был самоубийцей, а был убит органами НКВД. Видимо, только в будущем, когда исследователям станут доступны все материалы, разъяснится тайна его смерти. А пока в исследовательской литературе на равных существуют обе версии - убийство и самоубийство.

В 1974 году в последней квартире Маяковского открыт мемориальный музей...

Преобразования самой Лубянской площади начались в 1931 году, когда убрали водоразборный фонтан с центра площади. Смысл его ликвидации абсолютно непонятен. Он служил украшением площади и совершенно не мешал движению транспорта.

Тогда же здание ОГПУ было надстроено двумя этажами. В предвоенные годы началось сооружение правой пристройки к нему по проекту А.В.Щусева (завершена в 1947 году). В начале 1980-х годов перестроен фасад бывшего здания "России" и тогда же с его крыши были сняты символические фигуры справедливости и утешения.

В 1925-1926 годах Главнаука, ведавшая охраной и восстановлением архитектурных и исторических памятников, провела большие работы по реставрации и ремонту стен и башен Китай-города. Руководил работами архитектор-реставратор, деятельный член комиссии "Старая Москва" Н.Д.Виноградов.

В ходе реставрации удалось получить ценные сведения об устройстве и первоначальном виде Китайгородской стены. В.Гиляровский в газетной заметке, напечатанной в связи с проводимыми работами, описывает, какой была стена перед приходом реставраторов:

"А какой ужас еще этой весной представляла внутренняя часть стены, выходящая на Старую и Новую площади: груды кирпича, ямы, пробитые в стене глубокие ниши; в одной из них торчат остатки несгораемого шкафа...

И о чем все это напоминало... Это все были остатки лавочек торговцев, больше сотни лет уродовавших памятник.

Революция смела торговцев, лавочки были разломаны и растащены, и стена представляла собой руину".

Отчет Н.Д.Виноградова - последнее литературное свидетельство очевидца, видевшего и пристально осматривавшего эти древние укрепления не только снаружи, но и внутри. Он сравнивает стены Кремля и Китай-города, отмечая их сходство и различия:

"Как Кремлевские, так и Китайгородские стены в мирное время были покрыты деревянной кровлей, опиравшейся одним краем на боевые зубцы-мерлоны, а другим краем, в сторону города, на кирпичные столбы... В 1925 году кровля была восстановлена на участках стены по Старой и Новой площадям".

Но вот их "боевой профиль", отмечает Виноградов, существенным образом отличался от профиля Кремлевских стен, и далее он дает описание боевого устройства Китайгородских стен.

"Стены со стороны города состояли из ряда больших арок, так называемых "печюр". В этих печюрах размещался нижний - подошвенный бой, и из них шли всходы на стену. Арки несли ходовую платформу, на которой располагались защитники крепости, укрываясь за зубцами-мерлонами и поражая противника со стены через специально сделанные отверстия-бойницы в мерлонах, имевших различное устройство в зависимости от характера боев. Бои назывались верхним и навесным, последний велся со стены вниз по прорвавшемуся к стенам противнику, через так называемые машикули.

Внешняя поверхность стены по вертикали имела специфические изломы, продиктованные боевым и защитным назначением стен. Если смотреть стену в профиль, то снизу она имеет наклон в сторону города, поднимающийся до нижнего валика, проходящего по линии излома стены, но в обратную сторону. Нижняя поверхность делалась в нижней части из белого камня, вроде цоколя. Эта белокаменная полоса принимала на себя падающие капли и потоки воды с крыши стены. В кирпичной части этой полосы помещались бойницы нижнего подошвенного боя".

При реставрационных работах у Никольской башни были обнаружены остатки древнего укрепления из "китов" - "сплетения тонкого леса" вокруг "большого древия", а также откопаны пять пушек петровского времени, поставленных здесь при устройстве болверков в 1709 году.

Газеты того времени много писали об "обновленном памятнике древней Москвы".

Но весной 1934 года Китайгородскую стену начали сносить, чтобы проложить на ее месте, как писал журналист в журнале "Строительство Москвы", "широкий блестящий проспект". Теперь ее уже называли не "памятником древней Москвы", а "никому не нужным археологическим хламом, не имеющим даже ценности исторического памятника".

Весной 1934 года снесли Никольскую башню, церковь Владимирской Божией Матери и часовню Святого Пантелеймона. При разборке стены устраивали субботники. В субботнике 6 апреля, сообщала "Вечерняя Москва", "приняли участие командиры и красноармейцы частей войск ОГПУ".

После сноса стены площадь бывшего толкучего рынка - Новая площадь фактически стала частью Лубянской площади, но формально считается, что дом со входом на станцию метро "Лубянка" и здание касс Аэрофлота находятся на особой Новой площади, что и написано на номерных знаках, помещенных на них.

Может быть, имеет смысл сохранить эти номерные знаки, так как в будущем они могут опять оказаться отражающими действительную топографию места, так как в 1998 году Управление градостроительных работ Москомархитектуры приняло решение о восстановлении Китайгородской стены.

Ответственным за проект был назначен архитектор П.Л.Павлов. В интервью, опубликованном в июле 1998 года, он рассказал о проекте.

"Китайгородская тема, - сказал он, - это тема всей Москвы. Ведь именно в ХVI веке с момента завершения формирования Великого посада и строительства вокруг него стен, продолжающих стены Кремля, произошел коренной перелом градостроительной структуры Москвы: она начала развиваться на основе радиальноветвистой и кольцевой системы. Так что даже новая МКАД результат появления Китайгородской стены. И если последовательно восстановить все семь ее былых градостроительных узлов, Москва примет абсолютно уникальный, только ей присущий облик".

На вопрос корреспондента, пройдет ли стена по своему историческому маршруту, Павлов ответил:

"Конечно! Тем более что за шестьдесят с лишним лет на этой территории, около 2,5 километра, не было построено ни одного здания. Сейчас линия стены проходит либо по газонам, либо по проезжей части".

Возведение Китайгородской стены, кроме того, что возвращает Москве исторический облик и восстанавливает множество пленительно-прекрасных московских уголков и видов, даст центру города огромный комплекс культурных, торговых и офисных помещений. Все это заложено в проекте Павлова.

Архитектор завершает интервью выразительной справкой: "В ХVI веке Китайгород-скую стену строили три года. Будет как-то неловко не уложиться в этот срок..."

В 1954 году после сноса "Лубянского пассажа" на его месте начали строить универмаг детских товаров - "Детский мир". Это одна из заметных строек эпохи хрущевской "оттепели". Открылся "Детский мир" 1 июня 1957 года. Тогда говорили, что чекисты протестовали против строительства универмага, претендуя на этот участок, поэтому открытие "Детского мира" воспринималось как доказательство того, что партия и правительство сделало еще один очень важный шаг на пути к обновлению и демократизации государственной политики.

Но в следующем, 1958 году, на площади Дзержинского, на месте снесенного фонтана, был установлен памятник Ф.Э.Дзержинскому работы скульптора Е.В.Вучетича.

В 1961 году на Театральной площади был установлен памятник Карлу Марксу (скульптор Л.Е.Кербель), а Театральный проезд с Охотным рядом и Моховой улицей были переименованы в проспект Маркса, и тогда кто-то пустил по Москве фразу, ставшую широко известной и часто повторяемой благодаря своему прозрачному подтексту: "Проспект Маркса ведет прямо на площадь Дзержинского". Это было время шестидесятников...

В 1967 году снесли Шипов дом, представлявший несомненную историческую ценность. На его месте был разбит существующий ныне сквер.

Снос Шипова дома открыл вид на боковой фасад Политехнического музея, и, кроме того, Лубянская площадь визуально вернула часть своей прежней территории, как раз ту, на которой некогда шумел "Охотный торг".

Политехнический музей - единственное здание на Лубянской площади, привлекающее внимание своей архитектурой. Оно строилось в 1870-1900-е годы, выдержано в русском стиле и принадлежит к числу выдающихся московских общественных зданий этого стиля, таких, как Исторический музей, Верхние торговые ряды (ГУМ), Городская дума. Причем хронологически Политехнический музей - самый ранний в этом ряду.

Музей создавался на основе экспонатов Московской Политехнической выставки 1872 года, продемонстрировавшей большие достижения динамично развивающейся после отмены крепостного права русской национальной промышленности и науки. Выставка вызвала огромный интерес в самых широких кругах общества: у предпринимателей, ремесленников, рабочих, учащихся, интеллигенции. Особенно привлекали людей просветительские мероприятия, экскурсии, лекции, консультации, которые проводил Выставочный комитет, состоявший из крупнейших ученых разных специальностей. После закрытия выставки комитет решил продолжить эту деятельность и постановил организовать в Москве Музей прикладных знаний.

Сначала музей обосновался в арендованном доме на Пречистенке, но довольно скоро обнаружилось, что помещение слишком мало, и тогда встала проблема строительства своего, специально приспособленного для музея здания.

Политехническую выставку 1872 года устраивало Императорское общество любителей естествознания, антропологии и этнографии на частные средства, без участия государства. Строительство Музея прикладных знаний, хотя его польза для развития народного хозяйства была совершенно очевидна, государство финансировать также отказалось. Поэтому комитет выставки всю работу по устройству музея принял на себя и обратился за помощью к различным общественным организациям и частным лицам.

Московская Городская дума бесплатно выделила для строительства здания музея земельный участок размером около пяти гектаров на Лубянской площади между Шиповским домом и Ильинскими воротами. В то время здесь было порожнее место, занимавшееся в периоды сезонной торговли временными торговыми рядами и палатками.

Архитектурный проект музея сделал архитектор Ипполит Антонович Монигетти, Морской павильон которого на выставке 1872 года вызвал всеобщее восхищение.

И.А.Монигетти (1819-1878) родился в Москве, окончил Строгановское училище и Академию художеств, имел квалификацию художника-архитектора и звание академика. Он работал архитектором Царскосельского придворного ведомства, проектировал парадные комнаты Аничкова дворца, строил дворцовые здания в Петербурге, Ливадии, возвел несколько церквей "в византийском стиле". Крупнейшим специалистом Монигетти считался в области дворцовых интерьеров.

Проект Монигетти Политехнического музея был принят Комитетом с большим удовлетворением. Архитектор создал настоящий дворец просвещения, каким и должен быть музей, он был грандиозен, монументален и удобен для размещения и демонстрации экспонатов. Впечатляла богатая и изящная внутренняя отделка. Будучи москвичом и прекрасно представляя место, где располагается музей, близость Китайгородской стены, Ильинских башенных ворот, церквей ХVII века Николы Большой Крест и Георгия Великомученика, что в Старых Лучниках, Монигетти оформляет фасад здания по мотивам русского архитектурного декора парадных каменных построек ХVII века и народной деревянной резьбы.

Строительство ввиду недостатка средств велось в три очереди, первой строилась центральная часть. Она была закончена к 1877 году, и 30 мая этого года состоялась торжественная церемония открытия музея.

Об архитектуре здания восторженно отозвался самый авторитетный художественный критик того времени В.В.Стасов: "Прекрасен фасад Политехнического музея в Москве, построенный в русском стиле ХVII века. Это пышно, красиво, дворцом смотрит и не лишено оригинальности".

Политехнический музей сразу стал достопримечательностью Москвы. Его фотография вошла в знаменитый найденовский альбом "Москва. Виды некоторых городских местностей, храмов, примечательных зданий и других сооружений", изданный в 1884 году.

Возможность продолжить строительство здания Политехнического музея представилась лишь через десять лет. В 1887-1896 году по проекту архитектора Н.А.Шохина было выстроено южное крыло.

Но северо-западная часть участка, отведенного для строительства Политехнического музея, оставалась огороженным пустырем почти тридцать лет, и только в 1903 году началось строительство третьей очереди музея. Эта часть музея, по замыслу Монигетти, предназначалась под аудитории, и главным ее помещением был большой лекционный зал.

Начать строительство этого корпуса музей смог благодаря инициативе и энергии инженера-архитектора Георгия Ивановича Макаева. Он выполнил архитектурный проект северо-западного крыла, организовал акционерное общество, в которое привлек ряд состоятельных купцов и промышленников, отдал на строительство все свои сбережения.

Между проектами Монигетти и Макаева - тридцать лет, эти архитекторы принадлежали к столь отдаленным одно от другого поколениям (Макаев был моложе Монигетти на 52 года!), что о сходстве и непосредственной преемственности вкусов не могло быть и речи. Но они принадлежали к одной архитектурной национальной традиции, которая в своем естественном развитии, не копируя и не воспроизводя скрупулезно формы предшествующих образцов, позволяет создавать произведения внешне отличные от них и в тоже время связанные друг с другом внутренне.

Г.И.Макаев был классическим и чистым представителем стиля модерн. Построенный им в 1903-1904 годах доходный дом в Подсосенском переулке (№ 18) принадлежит к числу наиболее характерных зданий московского модерна. Несмотря на малую известность имени архитектора (в биографическом словаре "Зодчие Москвы" 1998 года отсутствуют даже даты его жизни и в библиографии не указано ни одной печатной публикации о нем), описанию этого дома в архитектурном путеводителе "Москва", изданном в 1997 году (авторы: И.Л.Бусева-Давыдова, М.В.Нащокина, М.И.Астафьева-Длугач), уделено места столько же, сколько и для самых известных памятников.

"Облик сооружения, - пишут авторы путеводителя, - ярко характерен его фактурные "шершавые" плоскости фасадов насыщены разнообразными, непохожими друг на друга деталями - эркерами, балконами, аттиками, окнами причудливой формы с фигурными рамами. На одном из аттиков (со стороны Казарменного пер.) даже размещено полихромное керамическое панно, изображающее качающиеся маки. Но самой интересной частью композиции, безусловно, является вытянутый полукруглый угловой эркер с узкими маленькими окошками (эти окошки несколько сбивают масштаб постройки, которая кажется на фотографиях обычно больше своей натуральной величины). По стенам эркера тянутся толстые корявые стебли каких-то фантастических цветов без листьев, неожиданно сообщающие всей постройке сходство с природным созданием. По-своему уникален декор металлических балконов со стороны Подсосенского пер., также подхватывающих мотив вибрирующих вертикальных линий. Противоречивость и характерность этого сооружения проявляются в сочетании классицистических львиных масок на лопатках с грубыми рельефами гигантских ромашек (на фасаде по Подсосенскому пер.), изящных параллельных желобков, декорирующих аттики, обрамление балконов и окон с причудливо-уродливыми растениями на эркерах. Однако в этой парадоксальности проявилась не просто специфика творческого почерка зодчего, но и подспудная устремленность самого стиля к контрасту, гротеску, нередко намеренному эпатажу".

Это описание приводится столь полно для того, чтобы читателю были ясны вкус и стиль архитектора, так как при работе над проектом этого дома он не был ограничен какими-либо внешними условиями.

Аудиторное крыло Политехнического музея Г.И.Макаев планирует, не изменяя ни своему вкусу, ни стилю. Северо-западный торец здания он делает вторым фасадом. Это решение продиктовано особой функциональной ролью северной части здания музея, отличной от его собственно музейной, экспозиционной функции центральной и южной частей.

В северном фасаде Политехнического музея присутствуют все характерные черты стиля Макаева: четкое деление фасада вертикалями пилястр, башенное завершение верха; три полихромных панно: пашущий поле крестьянин, кузнецы за работой в кузнице, символическая группа, состоящая из мужчины, женщины и мальчика с книгой в руках на фоне восходящего солнца - все это выражало основную идею музея: народный труд и народное просвещение; кроме того, декоративные, разбросанные по фасаду плашки-барельефы со стилизованными изображениями желудей, белок и других природных объектов. Но в тоже время общий вид фасада-торца и примыкающего к центральной части Монигетти южного крыла, выходящего окнами на площадь, образует гармоничное целое.

Работы по строительству северного крыла музея завершились в 1907 году.

Главное помещение новой части музея - Большой зал (или, как его называли сначала, Большая аудитория) открылся в 1908 году. О нем писали тогда: "Новая Большая аудитория Политехнического музея является лучшей аудиторией в Москве". И это было действительно так, аудитория была идеально приспособлена для чтения популярных лекций. Она обладала замечательными акустическими свойствами, расположенные возвышающимися над сценой амфитеатром скамьи для зрителей, прослужившие до 1966 года и только тогда замененные креслами, давали возможность каждому присутствующему видеть, что происходит на сцене, сцена была оборудована для демонстрации физических и химических опытов, висела таблица с Периодической системой элементов Менделеева, через застекленный потолок в зал проникал дневной свет. Ввиду высоких достоинств аудитории Комитет Политехнического музея постановил поместить в ней памятную доску с именами ее строителей. Эта доска, к сожалению, не сохранилась, но известен ее текст: "Аудитория сооружена в 1907-1908 годах по проекту и под наблюдением инженера Анатолия Александровича Семенова, при ближайшем сотрудничестве архитектора И.П.Машкова, З.И.Иванова и инженера путей сообщения Н.А.Алексеева".

Ко времени открытия Большой аудитории лекционно-просветительская деятельность Политехнического музея имела прочные традиции, так как она началась с самого основания музея. В 1872 году Комитетом музея сразу же было определено направление деятельности - доступность без снижения научного уровня и указан адресат - самые широкие демократические слои населения, стремящиеся к самообразованию. В большинстве случаев лекторам удавалось успешно разрешить поставленные задачи.

В один из первых сезонов цикл лекций "О жизни растений" (затем переработанных в знаменитую книгу, выдержавшую десятки изданий, "Жизнь растений") прочел К.А.Тимирязев. Слушавший эти лекции В.Г.Короленко вспоминает о них: "Высокий худощавый блондин с прекрасными большими глазами, еще молодой, подвижный и нервный, он был как-то по-своему изящен во всем. Свои опыты над хлорофиллом, доставившие ему европейскую известность, он даже с внешней стороны обставлял с художественным вкусом. Говорил он сначала неважно, порой тянул и заикался. Но когда воодушевлялся, что случалось особенно на лекциях по физиологии растений, то все недостатки речи исчезали, и он совершенно овладевал аудиторией".

Это описание открывает собой длинный ряд свидетельств посетителей различных лекций и вечеров, проводимых в Политехническом музее. Разные годы, разные темы, но удивительно единство впечатления: почти всегда говорят о том, что лектор - ученый, или общественный деятель, или литератор - "совершенно овладевал аудиторией", и единственное объяснение этому: на лекциях речь шла о том, что по-настоящему интересовало людей, что отвечало запросам и духу времени, и говорилось об этом серьезно и честно.

Новая аудитория Политехнического музея сразу же приобрела большую популярность у москвичей. Лекции в ней читали крупнейшие ученые Н.Е.Жуковский, К.АТимирязев, П.Н.Лебедев, П.П.Лазарев, Н.А.Умов, И.И.Мечников, Д.Н.Анучин, В.И.Вернадский и другие, их лекции несли в публику передовые научные идеи и знания. Состав постоянных посетителей лекций был исключительно демократичен: трудовая интеллигенция, студенчество, передовые рабочие (последнее, надобно сказать, вызывало тревогу у правительства).

В Политехническим музее наряду с сугубо научными конференциями, симпозиумами проходили "народные чтения". О том, что они имеют большое значение для будущего России, писал Тимирязев:

"Не знаю, многим ли из вас случалось бывать в этой зале-аудитории Политехнического музея в воскресенье утром, но я позволю себе утверждать, что ни в лондонском Кенгсингтоне, ни в парижском "Conservatoire" не встречал я картины более утешительной. Вы встретите здесь толпу, самую пеструю, какую по старой привычке могли бы представить где угодно, но уж никак не в аудитории. А между тем это факт: эта толпа в аудитории, она составляет аудиторию, внимательно, жадно ловящую слова не сказки, не потешного рассказа, а ставшего доступным ее пониманию научного вопроса". Тимирязев считал, что "народные чтения" - великое и благородное дело начало уплаты наукой, цивилизацией веками накопившегося долга народу, "тем темным массам, на плечах которых они совершали и совершают торжественное шествие".

Политехнический музей стал тем научным центром, где находили поддержку изобретатели и ученые, отвергнутые официальными научными учреждениями, среди них были, например, П.Н.Яблочков - изобретатель лампы накаливания и К.Э.Циолковский.

Если в начале существования лектория при Политехническом музее - в 1870 - 1880-е годы - в нем лишь изредка читались лекции по гуманитарным наукам (в частности, историк С.М.Соловьев прочел курс "Общедоступные чтения о русской истории"), то с течением времени, особенно в предреволюционные годы, в Большой аудитории музея все чаще проходят литературные вечера, выступают с лекциями литературоведы, писатели. С большим успехом прошла лекция К.И.Чуковского "Искусство грядущего дня" о поэтах-футуристах, профессора П.С.Когана "Новая поэзия и демократия", А.С.Серафимовича "О русском писателе", посвященная творчеству писателей-реалистов, и, наконец, начинают выступать с чтением своих произведений писатели и поэты: еще до революции здесь выступали В.Я.Брюсов, И.А.Бунин, В.В.Маяковский и другие. Большая аудитория Политехнического музея стала самой популярной трибуной современной поэзии.

Рассказывая о вечерах поэзии в первые послереволюционные годы, все современники говорят о переполненном зале, о толпе жаждущих попасть на вечер перед входом, которым не досталось билетов, о милиционерах, наводящих порядок, о царившей в зале атмосфере заинтересованности, неравнодушия.

Устраивались персональные вечера крупнейших писателей и поэтов. Но особенное внимание привлекали вечера коллективные, на которых выступали поэты различных школ и направлений.

Первым из наиболее ярких и запомнившихся вечеров этого рода, воспоминания о котором можно и сейчас еще услышать, был вечер 27 февраля 1910 года - "Избрание короля поэтов".

По городу была расклеена афиша, сообщавшая цели и порядок проведения вечера:

"Поэты! Учредительный трибунал созывает всех вас состязаться на звание короля поэтов. Звание короля будет присуждено публикой всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием.

Всех поэтов, желающих принять участие в великом, грандиозном празднике поэтов, просят записываться в кассе Политехнического музея до 12 (25) февраля...

Порядок вечера: 1) Вступительное слово учредителей трибунала. 2) Избрание из публики председателя и выборной комиссии. 3) Чтение стихов всех конкурирующих поэтов. 4) Баллотировка и избрание короля и кандидата. 5) Чествование и увенчание мантией и венком короля и кандидата".

Председательствовали профессор П.С.Коган и известный клоун-дрессировщик Владимир Дуров, называвший себя "королем клоунов".

Присутствовавший на вечере поэт Сергей Спасский описал его в своих воспоминаниях:

"Зал был набит до отказа. Поэты проходили длинной очередью. На эстраде было тесно, как в трамвае. Теснились выступающие, стояла не поместившаяся в проходе молодежь. Читающим смотрели прямо в рот. Маяковский выдавался над толпой. Он читал "Революцию", едва имея возможность взмахнуть руками. Он заставил себя слушать, перекрыв разговоры и шум... Но "королем" оказался не он.

Северянин приехал к концу программы... Стоял в артистической, негнущийся и "отдельный".

- Я написал сегодня рондо, - процедил он сквозь зубы вертевшейся около поклоннице.

Прошел на эстраду, спел старые стихи из "Кубка" (своего сборника "Громокипящий кубок, 1913 г. - В.М.). Выполнив договор, уехал. Начался подсчет записок. Маяковский выбегал на эстраду и возвращался в артистическую, посверкивая глазами. Не придавая особого значения результату, он все же увлекся игрой. Сказывался его всегдашний азарт, страсть ко всякого рода состязаниям.

- Только мне кладут и Северянину. Мне налево, ему направо.

Северянин собрал записок немного больше, чем Маяковский. "Король шутов", как назвал себя Дуров, объявил имя "короля поэтов". Третьим был Василий Каменский".

"Часть аудитории, желавшая видеть на престоле г. Маяковского, - писал в отчете о вечере еженедельник "Рампа и жизнь", - еще долго после избрания Северянина продолжала шуметь и нехорошо выражаться по адресу нового короля и его верноподданных".

"Футуристы, - продолжает Спасский, - объявили выборы недействительными. Через несколько дней Северянин выпустил сборник, на обложке которого стоял его новый титул. А футуристы устроили вечер под лозунгом "долой всяких королей".

"Избрание короля поэтов" открыло собой длинную серию поэтических вечеров в Большой аудитории Политехнического музея, на которых поэты и публика вступали в прямой диалог; приговоры - поддержка, одобрение или неприятие - выносились тут же. Может быть, никогда еще поэты не стояли так близко к своему читателю и не ощущали его так отчетливо.

Вечера носили общее название "Вечеров новой поэзии", хотя некоторые из них имели и свои названия: "Смотр поэтических школ", "Вечер поэтесс", "Чистка поэтов" и т.д. Для всех этих вечеров была характерна общая заинтересованность и откровенная реакция публики, на них бушевали страсти, возникали скандалы, но, несмотря на анекдотичность некоторых эпизодов, за ними всегда чувствовалась высокая поэтическая атмосфера этих вечеров.

Присутствовавшие бурно выражали свое отношение к содержанию стихотворений. Голый эпатаж футуристов не принимался. А.М.Арго вспоминает: "Что касается Бурлюка, он в течение многих вечеров, приставляя к глазу лорнет (у него была ассимиляция зрения), читал стихотворение, которое начиналось:

Мне нравится беременный мужчина...

Как он хорош у памятника Пушкина,

Одетый в серую тужурку

И ковыряет пальцем штукатурку.

Чем кончалось это стихотворение - неизвестно, потому что автору по причине бушевания аудитории дочитать опус никогда не удавалось, и что случилось с беременным мужчиной возле памятника Пушкину, так и неизвестно до сих пор".

В.Казин рассказывал, как выступал Ф.С.Шкулев - поэт-суриковец, один из зачинателей пролетарской поэзии. Он вышел на сцену, начал читать свое популярнейшее стихотворение "Мы - кузнецы", и весь зал тут же подхватил: "и дух наш молод", так и читали до конца вместе - поэт и зал.

Несколько литературных вечеров первых послереволюционных лет стали поистине легендарными, и среди них - прошедшая в январе 1922 года "чистка поэтов". Официально вечер назывался "Маяковский чистит поэтов". На него приглашались "поэты, поэтессы и поэтессенки", причем, заявляли устроители, тех, кто не явится, будут "чистить" заочно. Это была акция, на которую собралась "вся литературная Москва".

"В вечер "чистки", - рассказывает в своих воспоминаниях журналист Э.Миндлин, - задолго до начала в Большой аудитории музея народу набилось, пожалуй, больше чем когда бы то ни было. Стояли у стен, в проходах, сидели на ступеньках амфитеатра, на полу перед эстрадой и даже на эстраде, подобрав под себя ноги... Публике было предложено принять непосредственное участие в "чистке" поэтов: решать вопрос о праве того или иного поэта писать стихи предстояло простым поднятием рук. Таким образом, публика, набившая зал до отказа, сплошь состояла из судей... "Чистка" еще не началась, трибуна еще пуста, но в публике страсти уже кипят. Споры, а то и откровенная перебранка одновременно возникают в разных концах зала. Среди молодых возбужденных лиц, среди красноармейских шлемов, курток мехом наружу, кожанок и шинелей - бобровые воротники небезызвестных в Москве бородачей. Тут и там - возмущенные лица почтенных литераторов и артистов, пришедших посмотреть, "до чего может дойти глумление над поэзией"...

Пожалуй, еще недолго, и кипучие споры публики перерастут в драки и мордобой. Но вот шум в зале начинает заметно стихать: на эстраде первыми появляются поэты, добровольно явившиеся на "чистку". Правда, их имен никто не знает. Но лица знакомы завсегдатаям кафе "Домино". Все они молодые. Некоторые длинноволосы, некоторые с умопомрачительными бантами вместо галстуков, многие в неподпоясанных широчайших блузах. Одним словом, судя по виду, все они несомненно поэты. Эти добровольные "подсудимые" усаживаются рядком на длинной скамье в глубине эстрады под стенкой".

Начинается "чистка" по алфавиту фамилий. Маяковский разбирает стихи "не явившейся" Анны Ахматовой, приговор: запретить на три года писать стихи, "пока не исправится".

"Покончив с Ахматовой, - продолжает Миндлин, - Маяковский перешел к юным и совершенно никому не ведомым поэтам, добровольно явившимся на "чистку". Они сидели рядком на скамье, вставали один за другим, читали стихи, как правило плохие, и, очень довольные, улыбались даже тогда, когда Маяковский несколькими острыми словами буквально уничтожал их и запрещал писать. Некоторых присуждали к трехлетнему воздержанию от стихописательства, давая время на исправление. Публика потешалась, шумела, голосовала. Вообще трудно представить себе что-нибудь веселее этой "чистки" поэтов и поэтессенок. Впрочем, поэтессенок я что-то не помню. Выступали почти исключительно юнцы мужского пола. Только один из них, в светлых кудрях по плечи, с тонким женским голоском, так смутил публику, что из зала спросили:

- Вы мальчик или девочка?

- Мальчик, - ответил златокудрый поэт.

Ему единогласно запретили писать. Навсегда".

Миндлин приводит еще несколько эпизодов. Очень эффектным было выступление группы ничевоков, в которую в то время входил художник и поэт, впоследствии ставший крупнейшим исследователем-москвоведом Борис Сергеевич Земенков:

"И вдруг из-за кулис на эстраду вышли три резко дисгармонирующие с окружающей обстановкой фигуры поэтов-ничевоков. Все в высоких крахмальных воротничках, с белыми накрахмаленными манишками, в элегантных черных костюмах, лаковых башмаках, у всех волосы сверкают бриллиантином. На груди выступавшего впереди ничевока, поверх манишки красный платок, заткнутый за крахмальный воротничок. В зале поднялся вой. Однако по мере того как ничевок с красным платком на груди читал манифест ничевоков, вой и шум в зале стихали. Как ни потешны были эти три ничевока, кое-что в их манифесте понравилось публике. Одобрительно приняли заявление, что Становище ничевоков отрицает за Маяковским право "чистить" поэтов. По когда ничевоки предложили, чтобы Маяковский отправился к Пампушке на Твербул (то есть к памятнику Пушкину на Тверской бульвар) чистить сапоги всем желающим, вой и шум снова усилились. Враждующие между собой части публики объединились против ничевоков. Одна часть была возмущена выступлением ничевоков против Маяковского, другая тем, что ничевоки посмели назвать памятник Пушкина "Пампушкой".

Иной характер носили "Вечера новой поэзии", на которых председательствовал В.Я.Брюсов. Он любил поэзию как явление и признавал законность существования в ней разных направлений, поэтому не позволял себе никаких оскорбительных оценок. "Своим спокойствием мэтра, - замечает литератор-современник, - он придавал какой-то вес забавам и почти хулиганству на эстраде". Брюсов считал, что новая поэзия, прежде чем обрести свой стиль, должна пройти путь проб и поисков, ошибок и достижений.

Но и на вечерах, руководимых Брюсовым, случались экстраординарные эпизоды. Одним из самых запомнившихся - выступление Сергея Есенина с чтением "Сорокоуста". Этот эпизод описан во многих воспоминаниях, привожу рассказ поэта А.Н.Арго.

"Курчаво-завитой, напомаженно-напудренный, широко расставив ноги и отставив корпус назад, размахивая руками, Есенин начал читать свой "Сорокоуст" - поэму, в первое четверостишие которой, как известно, входит непечатное выражение, - в нынешних посмертных изданиях оно заменяется несколькими строчками многоточий.

В порядке устной поэзии, с эстрадных подмостков оно было произнесено полным голосом и вызвало естественную реакцию аудитории:

- Долой хулигана!

- Возмутительно!

- Как вам не стыдно! И это поэзия!

- Позор! Позор!

Свист, шум, крик был такой, что о продолжении выступления речи быть не могло. Есенин стоял молча, голубыми своими глазами поглядывал на публику и улыбался полунасмешливо, полурастерянно. Он, в сущности, знал, на что идет: непристойными словами в начале поэмы он привлекал внимание публики настолько, что мог быть уверен: обывательская публика в ожидании хотя бы новой непристойности не упустит ни одной строки из дальнейшего, а в дальнейшем-то следовали превосходные, громадного темперамента строки. Но скандал был отчаянный, обыватель, не вдаваясь в подробности, негодовал, возмущался озорством поэта.

Но недаром кораблем сего общественного мероприятия правил мудрый кормчий Валерий Брюсов. Он проявил в данном случае не только ум и такт, но еще и великую честность поэта.

Вставши во весь рост - как сейчас помню его стройную фигуру в знаменитом черном сюртуке, увековеченном на портрете Врубеля, - Брюсов поднял руку, призывая к порядку бушевавшую аудиторию.

Авторитет Брюсова был велик - он был первым поэтом прежнего времени... Его не все любили, но уважали в равной мере все читатели, и старые и новые.

Так стоял он с поднятой рукой и, когда собрание наконец успокоилось, произнес:

- Я, Валерий Брюсов, заявляю всем вам, что стихи Есенина, те, которые он сейчас прочтет, - лучшее из всего написанного на русском языке в стихотворной форме за последние двадцать лет.

И затем Есенину:

- Продолжайте!

Есенин закончил чтение, и аудитория не могла не оценить замечательное его стихотворение".

Так возмущавшие слушателей в 1920 году выражения, в нынешние времена уже никого не шокируют, и в полном собрании сочинений С.А.Есенина издания 1997 года печатаются полным текстом, без многоточий.

Бурные литературные вечера проходили в Политехническом музее до середины 1920-х годов, затем они изменились, превратившись в официоз, жестко регулируемый идеологической цензурой.

Новый бурный расцвет вечера поэзии в Политехническом переживали в 1960-е го-ды - годы "оттепели", тогда пришли в поэзию Б.Окуджава, А.Вознесенский, Е.Евтушенко, Р.Рождественский и другие.

Расцвет и широкая популярность поэзии, нетрудно заметить, приходятся на пору великих надежд на лучшее будущее, которые основываются не на беспочвенных мечтах, а на уже имеющихся в обществе признаках, фактах, предпосылках.

Справедлив, наверное, и обратный силлогизм: не звучат стихи в Большой аудитории, не покупают поэтических сборников - значит, нет в обществе ничего устремленного в будущее, непоэтический строй - непоэтическое время.

В конце 1970-1980-х годов на площади рядом с "Детским миром" и на месте Гребневской церкви встали новые огромные облицованные черным гранитом мрачные корпуса ведомства КГБ (архитекторы Б.В.Палуй, Г.В.Макаревич). В правом здании устроен проход внутрь двора, к дому Стахеева, в котором находится музей В.В.Маяковского.

30 октября 1990 года в сквере перед Политехническим музеем состоялось открытие еще одного памятника на Лубянской площади - памятника жертвам коммунистического режима, жертвам Лубянки и всех ее бесчисленных отделений, филиалов и лагерей ГУЛАГа.

Это - первый с 1917 года и единственный до сих пор памятник Москвы, поставленный не правительством (на иных из них, как, например, на памятнике Н.В.Гоголю, установленном в 1951 году, специально отмечено надписью: "От правительства Советского Союза"), а самим народом.

Памятником стал валун, привезенный с Соловецких островов - первого советского лагеря, открытого в 1922 году, где чекисты всласть и вволю могли измываться над своими жертвами - священниками, профессорами, бывшими гимназистами, офицерами, которые предпочли эмиграции службу родной стране, монахами и монахинями, подростками из интеллигентных семей, были там врачи и поэты, ученые и актеры, философы и юристы, инженеры и строители, дипломаты и агрономы, крестьяне и политики - цвет нации. В Соловках чекисты отрабатывали технику пыток и убийств, придумывали виды каторжных работ, создавали систему унижений и превращения человека в "лагерную пыль" - в безвольного, потерявшего человеческий облик раба. Особенно раздражало чекистов, что эти измученные, полуживые мужчины и женщины, старики и дети (на Соловках находилась группа арестованных бойскаутов) умирали, но сохраняли человеческое достоинство... Вот из этого ада, со знаменитых Соловков, был привезен в Москву, к стенам Лубянки, камень.

На гранитном пьедестале, на который положен валун, надпись, сообщающая, что "этот камень с территории Соловецкого лагеря особого назначения" и что он "установлен в память о миллионах жертв тоталитарного режима".

В 1925 году, весною, на Страстной неделе, в Великий четверг заключенный Соловков Михаил Фроловский написал стихотворение, которое может быть названо первым предчувствием Соловецкого камня-памятника:

Спит тюрьма и трудно дышит,

Каждый вздох - тоска и стон,

Только мертвый камень слышит,

Ничего не скажет он.

Но когда последней дрожью

Содрогнется шар земной,

Вопль камней к престолу Божью

Пронесется в тьме ночной.

И когда, трубе послушный,

Мир стряхнет последний сон,

Вспомнит камень равнодушный

Каждый вздох и каждый стон.

И когда последний пламень

Опалит и свет и тьму,

Все расскажет мертвый камень,

Камень, сложенный в тюрьму.

Спит тюрьма и тяжко дышит,

Каждый вздох - тоска и стон,

Неподкупный камень слышит,

Богу всё расскажет он.

Впервые о памятнике жертвам коммунистических репрессий публично заговорил Н.С.Хрущев 27 октября 1961 года на ХХII съезде партии, посвященном разоблачению "культа личности Сталина". Тогда Хрущев назвал политических заключенных ГУЛАГа "жертвами сталинского произвола".

"Товарищи предлагают, - сказал Хрущев, - увековечить память видных деятелей партии и государства, которые стали жертвами необоснованных репрессий в период культа личности. Мы считаем это предложение правильным. Целесообразно было бы поручить Центральному Комитету, который будет избран ХХII съездом, решить этот вопрос положительно. Может быть, следует соорудить памятник в Москве, чтобы увековечить память товарищей, ставших жертвами произвола. (Аплодисменты.)".

Вторично эта же идея была высказана 27 лет спустя - на XIX партийной конференции 1 июля 1988 года в заключительной речи М.С.Горбачева: "И еще, товарищи, - сказал он, - один вопрос, который был поднят накануне конференции и на ней самой, - о сооружении памятника жертвам репрессий. Вы, вероятно, помните, что об этом говорилось в заключительном слове на ХXII съезде партии и было встречено тогда с одобрением. Поднимался этот вопрос и на ХХVII съезде партии, но не получил практического решения. Как говорилось в докладе, восстановление справедливости по отношению к жертвам беззаконий - наш политический и нравственный долг. Давайте исполним его сооружением памятника в Москве. Этот шаг, я уверен, будет поддержан всем советским народом. (Аплодисменты)".

Почти три десятилетия разделяют эти два выступления. Но ни правительство "оттепели" Хрущева, ни перестроечное Горбачева так и не исполнили этого "политического и нравственного" долга, да и не могли, в частности, потому, что они сами имели прямое отношение к коммунистическому "произволу".

Однако слова генсека развязали руки общественной инициативе. Снизу, общественностью, было образовано всесоюзное добровольное историко-просветительское общество "Мемориал", которое, как сказано в его уставе, "считает своей главною задачей создание на добровольные пожертвования памятника жертвам сталинизма, а также информационно-исследовательского и просветительного центра "Мемориал" с общедоступным музеем, архивом и библиотекой". "Мемориал" и взял на себя дело создания памятника.

В ноябре 1988 года в Доме культуры МЭЛЗ (Московского электро-лампового завода) на Большой Семеновской улице состоялась выставка проектов памятника. В основном их авторами были не профессиональные скульпторы и архитекторы, а люди, которые сами подвергались репрессиям, и те, кто действительно - сердцем - сопереживал жертвам общенародной трагедии. При обсуждении места памятника предлагались различные места Москвы - Красная площадь, Воробьевы горы, площадка снесенного в 1931 году "в связи с реконструкцией Москвы" храма Христа Спасителя, но чаще всего назывался дом КГБ на Лубянке, именно его большинство считало наиболее подходящим для мемориала-музея...

От грандиозного памятника пришлось отказаться - не по средствам: правительство денег не дало, а на рубли, выделенные из нищенских пенсий бывших зеков, такого памятника не поставишь... Ни один проект из представленных на выставке не получил одобрения, поэтому решили ставить символически памятный знак - просто Камень. Теперь уже не вспомнить, кому первому пришла мысль о камне с Соловков, кажется, что всем обсуждавшим проект одновременно. Но мысль оказалась счастливой. "Стал памятником простой природный камень, а не рукотворный обелиск. Видимо, потому, что ни один архитектор, ни один скульптор не может постичь в своем решении всей бездны мрака, ужаса и страха, разверзшейся в стране в те годы", - так писал газетный репортер. Место же для памятника Моссовет отвел не из названных народом, но поблизости от одного из них, не на видном месте, а в сторонке, не сразу и увидишь, - на Лубянской площади, в сквере на месте дома Шипова.

30 октября 1990 года состоялось торжественное открытие Соловецкого камня. Бывшие лагерники и дети погибших собирались у Сретенских ворот на бульваре. Повсюду видны прибитые на палки таблички с названиями лагерей: Воркута, Дальлаг, Дмитровлаг, Тайшетлаг, Бамлаг... Табличек много, очень много, возле одних - десяток-полтора человек, возле других - двое-трое, а кое-кто одиноко бродит среди толпы со своим плакатиком, высматривая, не встретит ли солагерника... Много было лагерей, многие миллионы сидели в них, но немногие вышли, а из тех, кто уцелел, единицы дожили до открытия памятника...

Со священниками во главе, с иконами и хоругвями процессия двинулась по Большой Лубянке (тогда еще улице Дзержинского). Из репродуктора на медленно ехавшей автомашине женский голос перечисляя фамилии, имена, отчества, и после каждого имени - итог судьбы: расстрелян...

На митинге у камня, наряду с официальными лицами и представителями, выступил старый соловчанин - писатель Олег Васильевич Волков. Его голос звучал в скорбной, внимающей тишине, его устами говорила сама история. Советские газеты тогда не опубликовали его выступление, оно было напечатано много позже. Вот эта речь:

"Казалось бы, можно сказать "Ныне отпущаеши" - на одной из центральных площадей Москвы заложен памятник невинным жертвам жестокого опыта, проделанного над народом во имя социалистической утопии, обернувшейся разрушением страны и всеобщим одичанием, утратой веры в добро и братскую солидарность между людьми.

С Соловецкого архипелага доставлен в Москву камень - пусть он будет напоминать нам и нашим потомкам о тяжелейшем периоде нашей истории - начале крестного пути народа, пролегшего через Соловки. Именно там была проведена в жизнь и разработана система массовых репрессий, перечеркнувшая все представления о правосудии и законности.

Площадь, на которой мы сейчас собрались, окаймлена громадами многоэтажных домов, принадлежащих ведомству зловеще прославившейся организации преследований и бессудных расправ над теми, кто был призван покорно безмолвствовать перед лицом глобального террора. На нас с вами глядят окна домов, где вершились расправы над невиновными, трагическая судьба которых должна была внушать населению страны беспредельный страх перед властью, требовавшей слепой покорности и немоты.

Но вокруг нас не только эти нависающие тяжкими воспоминаниями здания. Здесь же стоит памятник и тому, кто по праву может считаться одним из главных руководителей когорт карателей и палачей: вот он - железный Феликс, тот самый легендарный ленинский сподвижник, имя которого прочно слилось с представлением о массовых расстрелах и реках пролитой крови.

И вот как совпало, что именно здесь, в нескольких десятках метров от священного Соловецкого камня, в самом центре Москвы маячит силуэт палача тех самых жертв, память о которых мы собрались почтить.

И в этом есть какое-то странное трагическое недоразумение. Либо пусть стоит здесь памятник Дзержинскому, по нему и площадь названа. Либо пусть его уберут, и она снова станет Лубянкой, куда люди будут приходить отдать долг памяти миллионов жертв коммунистического террора.

Совесть и здравый смысл не допускают такой двойственности".

Потом была панихида, звучал хор, горели свечи...

"На открытии памятника, - было напечатано в газетах на следующий день, - присутствовал первый секретарь МГК КПСС Ю.А.Прокофьев. Он возложил к подножию валуна букет бордовых гвоздик".

После открытия памятника "жертвам тоталитарного режима" бывший заключенный Лев Николаевич Мартюхин, представлявшийся при знакомстве: "заключенный-каторжанин Соловков, Беломорканала и Колымы", написал стихотворение "Соловецкий камень". Он прожил долгую жизнь, ему шел уже девятый десяток, в Соловецком камне для него воплотилась память обо всем, что пережила Россия и пережил он за советское время.

Мартюхин называет Камень "окаменевшим сердцем России".

Камень-надгробие безвестной могилы.

Траур, свеча, панихида и тризна.

Убитый народ, палачи и громилы...

Некрополь жертв коммунизма!

Классы, борьба, злоба и месть...

Лубянка! - кровавое слово чекиста.

Старая площадь - "ум, совесть и честь".

И партийный билет коммуниста.

Камень - царский дворец и Октябрь

Петрограда!

Большевистские съезды, ЦК резолюции

И убийство матросов Кронштадта

По приказу вождя революции!..

А деревня, земля, колоски и декреты?!

Пир сатаны на разбое и мести...

Сельсовет, ГПУ, кулаки и комбеды.

Эшелоны в тайгу и расстрелы на месте.

В нем история, символ, эпоха.

Кровь на полотнище красного флага.

Камень-алтарь, крест и Голгофа,

Ледяной крематорий ГУЛАГа.

Он - ровесник планеты и память веков.

Вечно живой и нетленный свидетель.

Вестник мира и правды и... тяжких оков.

Деспотии и бедствий всех лихолетий.

Приди же, подумай, погрусти, поклонись

Надгробию жертв и страданий безмерных.

Пойми, ужаснись и о них содрогнись,

Без вины, ни за что убиенных.

Исповедуй у камня свою совесть и грех.

О пощади нас, Господь! Спаситель-Мессия!

О, где же ты, вещий Олег?

И где же наш витязь, Россия?

Год спустя, в 1991-м, после провала ГКЧП - попытки старых партийных функционеров вернуть себе всю полноту власти и совершенно не поддержанных народом, что показало истинное отношение его к коммунистам, - народная ненависть обратилась, как некогда на Бастилию, на истуканов партийных вождей, многими тысячами наставленных режимом на улицах и площадях всех населенных пунктов. В Москве первым объектом этой ненависти, естественно, стал создатель ВЧК-ГПУ-НКВД-КГБ изувер Дзержинский. Его памятник был свергнут с пьедестала под восторженные крики многих тысяч москвичей, заполнивших площадь.

В том же 1991 году Моссовет принял решение о возвращении площади исторического названия - Лубянская площадь.

БОЛЬШАЯ ЛУБЯНКА

За Лубянской площадью Троицкая дорога шла по улице, которая теперь называется Большой Лубянкой. В разные времена эти места и сама улица назывались по-разному: Кучково поле, Никольская улица, Сретенская, Лубянка, Большая Лубянская улица, улица имени Дзержинского, или просто - улица Дзержинского, и, наконец, снова - с 1991 года - Большая Лубянка.

За каждым из этих названий улицы стоит определенный период ее истории, характерный своими чертами, событиями, особым духом и внешним обликом улицы: Кучково поле - совсем не то, что Сретенская, или, в народно-разговорном употреблении, Устретенская, улица и просто - Сретенка, а Большая Лубянка совсем не похожа на улицу Дзержинского. Названия улицы как названия глав ее истории, и каждая глава оставила на нынешней, современной улице какую-нибудь памятку о себе, или зримую - здание, остатки старых стен, вошедших в новую кладку, или незримую - на страницах истории и в преданиях, в народной памяти, что еще долговечнее и крепче, чем камень.

Любой человек воспринимает все под углом личных впечатлений и собственного опыта, поэтому близкие по времени события обычно в большей или меньшей степени закрывают и искажают в его сознании историческую перспективу. Так произошло и с нами, с поколениями, жизнь которых хотя бы частично пришлась на советские годы. В нашем сознании почти тысячелетнюю историю Большой Лубянки, одной из старейших московских улиц, закрывает обосновавшийся на ней в 1918 году с его тюрьмами, расстрельными подвалами, следственно-пыточными кабинетами "важнейший, - по словам В.И.Ленина боевой орган Советской власти" - ВЧК, ГПУ, НКВД, МГБ и т.д., в разное время менявший название, но, по сути дела, остававшийся неизменным. Эта "организация" застроила улицу и окрестные переулки своими огромными надстроенными, перестроенными и вновь возведенными зданиями "в архитектурном, - как назвал его современный журналист, - стиле КГБ". Этот журналист говорит: "Улица, отделанная мрамором кладбищенских цветов, улица крематорских пропорций... У улицы была своя история, своя эстетика, свое добро. Уж нету. И москвичи обходят ее стороной". Сказано справедливо, именно так и воспринимал ее в течение долгих десятилетий - и зрительно, и психологически - москвич. Однако за последние годы общественная атмосфера в стране претерпела большие изменения. Оказалось: то, что велено было забыть, - не забыто, чего, говорили, уже нет, - сохранилось. И все более и более проявляется в памяти и пополняется фактами настоящая история Большой Лубянки - история давняя и недавняя...

Но и от мрачных призраков советской Большой Лубянки - улицы Дзержинского - отделаться невозможно.

Большая Лубянка начинается зданиями "в стиле КГБ". Справа - дом № 2 боковой фасад надстроенного и перестроенного здания страхового общества "Россия", о котором уже говорилось в главе "Лубянская площадь", и пристроенный к нему вплотную в 1933 году новый огромный корпус, выходящий фасадом в Фуркасовский переулок. Архитектор пристройки, а фактически совершенно нового здания ГПУ А.Я.Лангман (в соавторстве с И.Г.Безруковым) может считаться создателем "стиля КГБ"; позднейшие здания этого ведомства, какие бы архитекторы их ни строили, придерживались именно этого стиля. Сразу после возведения нового здания ГПУ архитектурная критика нашла в нем отдельные недостатки: нарушение ансамбля, отсутствие единства в решении фасада, несогласованность с соседней застройкой. Но заказчик был доволен, критики смолкли, а Лангман получил новый большой заказ на строительство теперь уже жилого дома ГПУ в Златоустовском переулке на месте снесенного монастыря.

В очерке об А.Я.Лангмане, напечатанном в коллективном труде "Зодчие Москвы. XX век" (1988 г.), отмечена такая особенность творческой деятельности архитектора: "Показательно, что имени Лангмана мы не встретим среди имен участников важнейших всесоюзных конкурсов: он был занят строительством". Действительно, Лангман строил и общественно-административны е, и жилые объекты, среди них такие крупные, как здание Госплана в Охотном ряду, стадион "Динамо" и другие, не подвергая себя конкурсному риску, потому что, сориентировавшись в самом начале своей столичной карьеры (он приехал в Москву из Харькова в 1922 году), выбрал могущественного хозяина и покровителя - ГПУ.

В 1922-1923 годах Лангман строит в одном из переулков Лубянки жилой дом для работников ГПУ. "Маленький трехэтажный, на несколько квартир, почти особняк, - так описывает его специалист-искусствовед, - характерен удачным сочетанием конструктивистской рафинированности объема и отзвуков модерна в деталях. Два круглых эркера увенчаны профилями, на боковом фасаде - круглое окно, один из излюбленных мотивов архитектора".

В этом доме, который чекисты между собой называли "ягудинским особняком" (Милютинский переулок, 9), жила верхушка ГПУ, в него имели доступ лишь немногие, и жизнь в нем была покрыта тайной. Однако, как вспоминает старый чекист М.П.Шрейдер, "большинству оперативных работников ОГПУ конца 20-х так или иначе становилось известно об устраиваемых на квартире Ягоды шикарных обедах и ужинах, где он, окруженный своими любимчиками, упивался своей все возрастающей славой. Я никогда не бывал в ягодинском особняке, но еще в середине двадцатых слышал от начальника административно-организационного управления ОГПУ Островского, что начальник строительного отдела ОГПУ Лурье, бывший соседом Ягоды, несколько раз перестраивал жилище будущего шефа НКВД. В конце двадцатых в этом доме жили также семьи тогдашнего начальника контрразведывательного отдела ОГПУ Артузова, начальника секретного отдела ОГПУ Дерибаса, начальника иностранного отдела Трилиссера, а также Агранова".

Этим особняком Лангман удовлетворил желание начальников ОГПУ жить "красиво" и удобно и после этого становится ведомственным архитектором органов.

В упоминавшемся выше труде "Зодчие Москвы" в итоговой оценке творчества А.Я.Лангмана особенно подчеркивается его гуманизм: "Дома, спроектированные Лангманом, вообще отличались комфортом... Его дома замечательны тем уважением к человеческой психологии и антропометрии, которое присуще, вероятно, лишь опытным архитекторам и вдумчивым врачам. Лангман проектировал, как водится, методом подстановки, перевоплощения для заказчика, как для себя. У него была репутация аккуратного и внимательного к пожеланиям заказчика профессионала".

Судя по описаниям, квартиры, построенные Лангманом для чекистов, действительно были хороши, удобны, просторны ("для Москвы того времени были, - считает автор очерка, - роскошью"). Но нельзя не отметить, что тюремные одиночки в подвалах "дома Наркомвнудела" тоже строились с учетом "человеческой психологии и антропометрии". Они представляют собой глухие каменные мешки - "боксы" - с пристенной каменной лежанкой, но такой длины, что невозможно вытянуть ноги, поэтому человек не мог спать нормально и, промаявшись ночь, к утру был разбит. Он не имел возможности определить даже время суток. Через камеру шла труба парового отопления, включая которую тюремщик мог превратить камеру в дезинфекционную прожарку, а выключая - в холодильник. Лангман действительно был и "психологом", и "внимательным к пожеланиям заказчика профессионалом" - его "бокс" эффективно угнетающе воздействовал и на физическое состояние, и на психику арестованного.

Нечетную сторону Большой Лубянки начинает занимающее целый квартал и загибающееся двумя крыльями на Пушечную улицу и Кузнецкий мост здание также "в стиле КГБ". На крыле, обращенном на Пушечную улицу, укреплена металлическая литая доска с надписью, которая эвфемистически (как будто каждый прохожий не знает, чту находится в этом здании!) объясняет назначение постройки и сообщает имена архитекторов: "Административное здание. Сооружено под руководством архитекторов: Палуя Б.В., Макаревича Г.Б. Ноябрь 1977 г. - декабрь 1982 г.".

Под строительство этого "административного здания" были снесены имевшие в своей основе постройки ХVII-XVIII веков старые дома по линии Пушечной улицы, Большой Лубянки, Кузнецкому мосту и во внутренних дворах.

От места, занимаемого ныне этими двумя зданиями, начинающими Большую Лубянку, и пошло существующее до сих пор название улицы - Лубянка. Слобода новгородцев, поселенных в Москве Иваном III, располагалась как раз здесь, а ее главная улица проходила перпендикулярно нынешней Большой Лубянке - по Пушечной, на которой стоит слободская церковь святой Софии, и по северной стороне Лубянской площади. Слобода на север простиралась до Кузнецкого моста, далее жили своей слободой псковичи, слободу которых так и называли Псковичи, а их церковь, ныне снесенная, называлась храм Введения Пресвятой Богородицы в Псковичах.

В конце ХVIII века на планах Москвы Лубянкой обозначалась эта перпендикулярная улица, а нынешняя Большая Лубянка писалась Сретенкой, или Устретенской улицей. Но в конце ХVIII - начале XIX века часть Сретенки от Лубянской площади до пересечения с нынешним Кузнецким мостом и имевшую, подобно ей, бойкий торговый характер, москвичи стали называть тоже Лубянкой. Это название к середине XIX века распространилось далее по улице до площади Сретенских ворот нынешнего Бульварного кольца. Тогда же к ее названию было прибавлено определение Большая, чтобы не путать с проложенной параллельно ей улицей, в обиходе называемой также Лубянкой и которая, в свою очередь, получила уточняющее добавление - Малая. В этих границах Большая Лубянка существует и в настоящее время.

Однако до настоящего времени на Большой Лубянке осталась живая памятка о старинном ее названии: это - Сретенский переулок, выходящий на нее с правой стороны. Названия московских улиц и особенно переулков, то есть проездов и проходов между улицами, часто указывали направление - куда они ведут. Так, в начале ХVI века в завещании Ивана III одна из улиц обозначается таким описанием: "...что идет от Города... к Сущеву на Дмитровскую дорогу". Эта улица, идущая "на Дмитровскую дорогу", в конце концов стала называться (и называется сейчас) Большой Дмитровкой.

Подобный способ образования названий улиц и переулков действовал и в последующие столетия. В изданном в 1782 году "Описании императорского столичного города Москвы..." перечислен ряд переулков, которые тогда уже существовали, но еще не имели устойчивых названий, и их первоначальные, прикидочные названия построены по тому же принципу, что и при Иване III: "К Белому городу", "К Живодерке старой", "К Пятницкой церкви", "К Трем прудам". В дальнейшем из них возникли названия: Живодерный Старый переулок на Тишинке (с 1931 года - улица Красина) и Трехпрудный переулок.

Сретенский переулок, идущий к Сретенке - будущей Большой Лубянке - от Милютинского переулка, в том же справочнике 1782 года обозначен уже под этим устоявшимся названием, что является свидетельством его более давнего происхождения, он появился и получил свое название, видимо, в ХVII веке.

В ХV-ХVI веках между Лубянкой - слободой новгородцев и рекой Неглинной находился Пушечный двор (память об этом - название улицы Пушечной), на нем лили пушки, колокола, монументальные храмовые паникадила. Здесь литейный мастер Андрей Чохов в 1586 году отлил Царь-пушку. Во второй половине ХVII века Пушечный двор перевели на новое место - за Земляной город к Красному пруду, а земли были розданы частным владельцам под усадьбы и сады. Так появились здесь дворы князей Волконских, Голицыных, Урусовых и другой знати. В начале XIX века территория, ныне занятая творением Палуя и Макаревича, принадлежала князю М.Н.Голицыну, который не чуждался новых экономических тенденций. Он открыл в Москве пассаж "Галереи с магазинами М.Н.Голицына" между Неглинной и Петровкой за Малым театром (на территории нынешнего ЦУМа), а также перестроил под торговые помещения свой дом на Большой Лубянке, не сгоревший в пожар 1812 года.

Среди купцов, снимавших у Голицына и его наследников помещения под свою торговлю, были такие, кто оставил по себе память в московских летописях. В 1813 году здесь открывается просуществовавшая много десятилетий "Санкт-Петербургская кондитерская". В 1814 году профессор Московского университета химик Ф.Ф.Рейс открыл аптеку и начал торговать минеральными водами, позже в компании с коллегой - профессором медицины X.И.Лодером он открыл на Остоженке известное "Лечебное заведение искусственных минеральных вод". С именем Лодера предание связывает появление в русском языке слова "лодырь" - так народ прозвал прогуливавшихся по саду после приема воды вполне здоровых на вид господ. В 1850-е годы в доме Голицына на Большой Лубянке открылась торговля семенами и саженцами садовых и сельскохозяйственных растений Карла Мейера, имевшего собственные питомники и плантации за Семеновской заставой, хорошо известные не только в Москве. Улица, где находилась плантация, до 1974 года называлась Мейеровским проездом (с 1974 года - проспект Буденного).

Иметь торговлю на Большой Лубянке считалось престижным, там открывали свои магазины самые преуспевающие фирмы. В начале XX века в голицынском доме появился новый кондитерский магазин "Товарищество Георг Ландрин".

Историю возникновения этой фирмы известный московский булочник Дмитрий Иванович Филиппов рассказал В.А.Гиляровскому, а тот пересказал ее в книге "Москва и москвичи".

Вот эта история.

На кондитерскую Григория Ефимовича Елисеева - владельца известного всей Москве роскошного магазина на Тверской - работал кустарь по имени Федя. Он производил леденцы, в чем был большой мастер: в отличие от одноцветных леденцов других кустарей, он делал двухцветные: одна половинка - беленькая, другая - красненькая. Кроме него, никто не умел такие делать. Леденцы тогда назывались монпасье и продавались завернутыми в бумажки, обвертывал их сам кустарь-производитель.

Однажды этот Федя наделал целый лоток своего цветного монпасье и накрыл его брезентом, чтобы потом обернуть в обертки. Но в тот день то ли именины какие были, то ли еще что - одним словом, он загулял и забыл про конфеты.

Утром вскакивает с похмелья, видит - лоток накрытый, завязанный, подхватил его и побежал, чтобы не опоздать. Елисеев развязал лоток и закричал на Федю:

- Что ты принес мне?!

Взглянул Федя на товар и вспомнил, что забыл обвернуть конфеты. Взял он лоток и понес домой, раздосадованный.

Лоток тяжелый, присел Федя отдохнуть на тумбу возле женской гимназии. Бегут мимо гимназистки, заглянули в лоток.

- Почем конфеты?

Федя сразу и не понял, занятый своими мыслями, что его спрашивают, а гимназистки торопятся:

- Давай по две копейки.

Гимназисток много, быстро раскупили весь лоток.

- Ты завтра приходи во двор к двенадцати часам, к перемене, - говорят, а одна спрашивает:

- Как тебя зовут?

- Федор, по фамилии Ландрин...

Подсчитал Федя барыши, оказалось - выгоднее, чем отдавать Елисееву. На следующий день принес он свои конфеты в гимназию, а там его уже ждали. "Ландрин пришел!" - кричат. И опять он в два счета расторговался.

- Начал торговать сперва вразнос, потом по местам, а там и фабрику открыл, - закончил свой рассказ Филиппов. - Стали эти конфеты называть "ландрин". Слово показалось заграничное, что и надо для торговли - ландрин да ландрин! А сам-то он - новгородский мужик и фамилию свою получил от речки Ландры, на которой его деревня стоит. К своей "заграничной" фамилии Федор с рекламными целями присоединил и "заграничное" имя - Георг.

А конфеты под народным названием "ландрин" получили огромную популярность из-за дешевизны и потому, что в общем-то были вкусными.

Производство разноцветных леденцов без обертки продолжалось и после революции, причем в гораздо более значительных количествах. В послевоенные годы их выпускали и развесными, и в круглых жестяных коробочках, такая расфасовки была особенно удобна для желающих бросить курить. На коробочках имелась этикетка с торговым названием продукта: "Монпасье леденцовое", но продавцы на витринных этикетках обычно писали более известное и привычное: "ландрин".

Магазины в бывшем голицынском доме существовали до 1920-х годов, а сам дом простоял до 1970-х, поэтому его можно увидеть на фотографиях, да и в памяти многих москвичей сохранился его облик.

Во втором и третьем этажах голицынского дома - над лавками помещались недорогие гостиницы, меблированные комнаты, жилые квартиры, двор был застроен складскими помещениями.

В 1830-е годах в этом доме, в крыле, обращенном на Кузнецкий мост, находилась квартира и мастерская скульптора Ивана Петровича Витали, работа которого "Четыре реки" украшала водоразборный бассейн на Лубянской площади. К тому времени Витали был уже хорошо известен в художественных кругах, он участвовал в создании Триумфальных ворот у Тверской заставы, его скульптуры стояли на парадных воротах Воспитательного дома на Солянке, он имел много заказов на статуи и бюсты от государственных учреждений и частных лиц.

В первой половине 1836 года у Витали, возвращаясь из Италии в Петербург через Москву, несколько месяцев прожил Карл Павлович Брюллов, и здесь в мае 1836 года произошла первая личная встреча Брюллова и Пушкина.

Пушкин был хорошо знаком с его старшим братом Александром, архитектором и талантливым художником-портретистом. Александр Брюллов в 1832-1833 годах сделал рисунок с натуры "Пушкин на обеде, устроенном известным петербургским издателем и книготорговцем А.Ф.Смирдиным", гравюра с которого была помещена на титуле изданного Смирдиным альманаха "Новоселье", в 1832 году сделал акварельный портрет Н.Н.Пушкиной и несколько рисунков к "Домику в Коломне". Но еще прежде знакомства с А.Брюлловым Пушкин увидел работы его брата Карла. Известно, что в 1827 году поэт посетил выставку в Академии художеств, на которой демонстрировалась картина Карла Брюллова "Итальянское утро". Знаменитая картина художника "Последний день Помпеи" вызвала у Пушкина желание этот сюжет выразить средствами поэзии. В его бумагах сохранилась рукопись, которую пушкинисты считают незаконченным наброском, но думается, что это завершенное и отделанное произведение описательного жанра:

Везувий зев открыл - дым хлынул клубом

пламя

Широко развилось, как боевое знамя.

Земля волнуется - с шатнувшихся колонн

Кумиры падают! Народ, гонимый страхом,

Толпами, стар и млад, под воспаленным прахом,

Под каменным дождем бежит из града вон.

После "Последнего дня Помпеи" за художником в России утвердилось, как титул, прозвище "Карл Великий".

"Москва поняла, - рассказывая о пребывании Брюллова в Москве, пишет современник, - что с именем Брюллова соединена первая слава нашего отечества в Европе на поприще искусства, и гостя [...] она приняла со всем радушием своего древнего гостеприимства".

В Москве художник встретил старых друзей и знакомых - соучеников по Академии художеств - И.Т.Дурнова и К.И.Рабуса, писателя М.Н.Загоскина, служившего на должности директора московских театров, А.А.Перовского писателя-романтика, выступавшего в литературе под псевдонимом Антоний Погорельский, и других. Брюллов быстро и легко вошел в круг московской художественной интеллигенции, близко сошелся с самым известным московским художником-портретистом В.А.Тропининым, скульптором И.П.Витали, другими художниками, со знаменитым актером М.С.Щепкиным. Его постоянно окружали люди - поклонники его таланта, в честь его давали обеды, устраивали приемы и вечера - одним словом, общественная и светская Москва, по выражению П.А.Вяземского, "честила и праздновала Брюллова".

На одном из чествований Брюллова, на обеде у коллекционера картин и гравюр, камергера, директора училищ Московской губернии М.А.Окулова присутствовал П.В.Нащокин, задушевный друг Пушкина, и там у него произошел разговор с художником о поэте, о чем он и написал другу:

"Любезный друг Александр Сергеевич. Долго я к тебе не писал, давно и от тебя ничего не получал; впрочем, мне бы хотелось тебя видеть и поговорить с тобою, чем переписываться. Авось удастся мне весною к тебе побывать... Теперь пишу тебе вследствие обеда, который был у Окулова в честь знаменитого Брюллова. Он отправляется в Петербург по Именному повелению.

Уже давно, то есть так давно, что даже не помню, не встречал я такого ловкого, образованного и умного человека. О таланте говорить мне нечего: известен он всему миру и Риму. Тебя, то есть творения, он понимает и удивляется равнодушию русских относительно к тебе. Очень желает с тобою познакомиться и просил у меня к тебе рекомендательного письма...

Кому Европа рукоплескала, того прошу принять с моим рекомендательным письмом благосклонно.

Весь твой П.Нащокин".

Но Брюллову не пришлось воспользоваться рекомендацией Нащокина. Он еще находился в Москве, когда, 2 мая, Пушкин сам приехал в Москву для работы в московском архиве (он собирал материалы для книги о Петре I) и чтобы договориться с московскими книготорговцами о продаже издаваемого им журнала "Современник". Пушкин остановился у Нащокина "противу Старого Пимена, дом г-жи Ивановой".

Видимо, Нащокин к своей характеристике Брюллова, данной в письме, изустно прибавил похвал, и Пушкин, доверяя мнению друга, на следующий день по приезде, не предупреждая (совершенно по-московски!), поехал к Брюллову на Большую Лубянку.

"Я успел уже посетить Брюллова, - пишет Пушкин в письме от 4 мая Наталье Николаевне. - Я нашел его в мастерской какого-то скульптора, у которого он живет. Он очень мне понравился. Он хандрит, боится русского холода и прочего, жаждет Италии, а Москвой очень недоволен. У него видел я несколько начатых рисунков и думал о тебе, моя прелесть. Неужто не будет у меня твоего портрета, им писанного! невозможно, чтоб он, увидя тебя, не захотел срисовать тебя... Мне очень хочется привести Брюллова в Петербург. А он настоящий художник, добрый малый и готов на всё..."

Заочная симпатия Брюллова и Пушкина не только выдержала испытание личным знакомством, оно усилило ее. У них обнаружилось очень много общего, что способствовало быстрому взаимопониманию. В те две недели, до отъезда Брюллова в Петербург, они встречались чуть ли не каждый день и скоро перешли на "ты".

Брюллов переживал период творческого подъема, его переполняли замыслы, за полгода пребывания в Москве он написал столько, сколько удавалось не в каждый год, в том числе такие замечательные работы: портрет юного А.К.Толстого, портрет Витали, работающего над бюстом художника, портрет знаменитой трагической актрисы Е.С.Семеновой, портреты А.А.Перовского, Л.К.Маковской, картина "Гадающая Светлана", фантазия на балладу В.А.Жуковского... Его творческая энергия заражала окружающих и побуждала к творчеству.

Витали затеял изваять бюст Брюллова, но художник, как рассказывает современник, "отговорился тем, что сидеть не может. Однако Витали добился своего, и, чтобы развлечь Брюллова во время сеансов, ему читали книги. С той поры Брюллов поселился у Витали". Но у Витали не только читались книги, художники рисовали, певцы пели, тут горячо обсуждались литературные и художественные новости, к тому же хозяин славился уменьем готовить настоящие итальянские макароны.

В этой творческой атмосфере и происходило общение Пушкина и Брюллова. Художник И.Т.Дурнов вспоминал об одной из их встреч, при которой он присутствовал: "У них шел оживленный разговор, что писать из русской истории. Поэт говорил о многих сюжетах из истории Петра Великого. К.П. слушал с почтительным вниманием. Когда Пушкин кончил, К.П. сказал: "Я думаю, вот какой сюжет просится под кисть", - и начал объяснять кратко, ярко, с увлечением поэта, так, что Пушкин завертелся и сказал, что он ничего подобного лучше не слышал и что он видит картину писанную перед собою". К сожалению, мемуарист не сообщает о том, о каких конкретно сюжетах шла речь.

Кроме того, у поэта и художника была общая, угнетавшая их печаль, о которой у них также был разговор. "Брюллов [...] едет в Петербург скрепя сердце: боится климата и неволи", - писал Пушкин в одном из писем Наталье Николаевне. Брюллов ехал по повелению царя, это и была та "неволя", к