/ Language: Русский / Genre:sf_space / Series: Квиринские истории

Дороги. Часть первая.

Яна Завацкая

Добрый мир. Возможен ли он в принципе? Наверное. Жаль если он, защищаясь от врагов, становится их подобием. Так тоже ведь бывает. Перед вами первая часть романа о борьбе с сагонами, о Боге, любви, светлом и красивом мире — Квирине. Поджанр — космическая опера.

Йэнна Кристиана

Дороги. Часть первая. Все дороги во тьме

Я — солдат Вселенной в мировой войне добра и зла.

Никольский, Воскресенье.

Моим детям, Кристиану и Алине, с любовью посвящаю.

Выражаю благодарность моему терпеливому консультанту Grey, без чьей помощи эта книга не была бы написана.

Глава 1. Осень в Лонгине.

Ильгет растерянно огляделась по сторонам.

Глупо, конечно. Никого здесь нет, кроме нее, и собаки, и мокрого стремительного листопада. И незнакомого человека, лежащего без сознания на толстом влажном слое отмерших листьев.

И что же теперь делать? Он жив вообще-то? Ильгет присела на корточки, осторожно, опасливо, как к змее, прикоснулась к лежащему. Откуда он здесь взялся, вот вопрос? И что за одежда странная... Больше всего это похоже на скафандр или высотный костюм, камуфляжного цвета, шлем с прозрачным лицевым щитком плотно охватил голову. На ощупь скафандр холодный и скользкий, в самом деле — словно змея. Пульс, вспомнила Ильгет. Она понятия не имела, как оказывать первую помощь, в школе учили что-то, но давно уже забылось. Надо, наверное, проверить сердцебиение. Ильгет неуверенно подняла расслабленную тяжелую руку пострадавшего: кисть бледная, с длинными крепкими пальцами. Нащупала на запястье тоненькую бьющуюся ниточку — жив. Жив, просто без сознания. Ильгет окинула лежащего взглядом. Правое бедро как-то неестественно выгнуто. Что это значит — перелом?

И что же теперь делать?

Вызвать «скорую» — это, конечно, неплохо, но до города не меньше километра. И вряд ли в лесу кто-то попадется, погода сегодня — не дай Бог.

У осени истерика — дожди, лучи, дожди.

Какая-то мистерия... (1)

Откуда он здесь взялся-то? Просто загадка. Детектив, можно сказать. Никаких следов вокруг. Ильгет осмотрелась. Ничего. Кусты рядом целехоньки. Посмотрела вверх зачем-то. Прямо над головой лежащего в ветвях зиял пролом, узкий колодец, уходящий в серое, снова нахмурившееся небо.

С неба свалился, значит...

Ну что ж, в эту идею и непонятный костюм вписывается. Хотя идея нелепа сама по себе. Но в последнее время военные учения вполне естественны, ведь мы же готовимся к очередной войне. Где теперь-то Лонгин будет свободу и демократию насаждать? Вроде, в Цезии... Ну вот, значит, это какой-нибудь десантник или пилот, потерпел аварию, катапультировался... момент, но тогда должен быть какой-нибудь парашют? Ничего подобного рядом не было. Может, он упал без парашюта, ветки затормозили падение... кто его знает, возможно ли такое? Вряд ли. И одежда у него очень уж странная, чего стоят эти черные отверстия в плечевых пластинах, похожие на дула, и множество непонятных штук, укрепленных на костюме. Ильгет такого никогда не видела, но ведь сейчас техника сделала рывок вперед, а уж тем более, военная техника, Ильгет в ней ничего и не понимала. Откуда бы ей, простой домохозяйке, уметь разбираться в таких вещах...

Ильгет посмотрела на Норку. Буро-серебристая пуделиха озабоченно помахивала хвостом, глядя на хозяйку с выжиданием. Умная все-таки собака. Нашла пострадавшего, залаяла, дождалась хозяйки. Давай, уважаемая, думай теперь, что делать, я свою задачу выполнила.

Положить, наверное, поудобнее надо. Он как-то развернут нехорошо, а вдруг у него сломан позвоночник?

Ильгет подхватила пострадавшего под мышки. Глянула в лицо — и остановилась на секунду. Лицо это под прозрачным щитком, очень бледное, с закрытыми глазами и струйкой засохшей крови, тянущейся от угла губ, внезапно поразило ее — необычностью. Он не лонгинец, подумала Ильгет. А кто? Может быть из этих, «космических консультантов». По типу лица скорее уж похож на цезийца, они там все такие, на Севере, очень светлые блондины, с тонкими некрупными чертами почти треугольного узкого лица. Но как здесь мог оказаться цезиец? Ерунда же. Да и что-то такое было в нем... слишком уж непривычное. Ладно, некогда разглядывать... Ильгет подтянула пострадавшего под мышки и тут же едва не выронила его от неожиданности — раненый дернулся и застонал. Открыл глаза. В ту же секунду его рука скользнула к поясу, и диковинный пистолет страшно уставился на Ильгет черным дулом. Ильгет отшатнулась. Глаза чужака оказались серыми, как и ожидалось при таких светлых волосах и коже. Серыми, внимательными, и какая-то муть в них плавала, видно, он еще не вполне пришел в себя. Или просто больно ему было.

Незнакомец вдруг шевельнул пальцами, и шлем в долю секунды раскрылся, просто убрался за голову, словно капюшон, уйдя в пазы высокого ворота.

С открытыми глазами лицо чужого казалось еще необычнее.

Надо было хоть эту пукалку у него забрать. Сейчас пальнет в меня за милую душу. Ну и дура я, надо же быть такой доверчивой.

— Лонгин? — спросил парень хрипло. Ильгет поспешно кивнула.

— Лонгин.

— Ты одна? — вроде бы, без акцента говорит... надо же.

— Одна. С собакой, — Ильгет кивнула на Норку, присевшую настороженно поблизости.

— Хорошо, — прошептал парень. Потом произнес несколько слов, которые Ильгет не разобрала. Похоже, язык чужой... даже не определить — какой.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил он, выговаривая слова с некоторым усилием.

— Ильгет, — растерянно ответила она.

— Меня зовут Арнис. Иль-гет. Можешь мне помочь?

— Да. А как?

— Там на правом боку ниже подмышки карманчик такой. Он на... как это сказать... на липучке. Открой. Достань коробочку.

На этом «высотном костюме» вообще было множество разных карманчиков, пряжек, непонятных деталей прицепленных. Ильгет нашла нужный карман и вытащила плоскую синюю коробку с выдавленной на крышке спиралью.

Арнис... имя тоже не лонгинское, но чего-то такого Ильгет и ожидала. Красивое имя, подумала она. До неправдоподобия даже красивое.

— Открывается сдвиганием кнопки, видишь? Там в первом ряду сверху такие прозрачные капсулы. Дай мне одну, пожалуйста.

Ильгет вынула прозрачную капсулу, положила на язык раненого.

— А что это?

— Атен. Отключает болевую чувствительность. Через пять минут я буду как бревно.

Он поднял с усилием левую руку, перетянутую толстым браслетом, в браслет встроено нечто, отдаленно похожее на часы. Посмотрел на эти «часы». Ильгет закрыла коробку и засунула ее обратно в карман.

— Ты откуда? — тихонько спросила она. Арнис помолчал некоторое время, внимательно глядя на нее. Потом ответил.

— Я с Квирина.

Ильгет вздрогнула.

Что ж, это все объясняет. Только вот одно непонятно — откуда в нашем захолустье, в пригородном лесу может появиться квиринец? И что он делает здесь, на Ярне? Неужели шпион? Как-то не верится... хотя почему не верится, глупо это, понятно же, что есть шпионы, не зря в газетах об этом пишут.

— Я ско, — объяснил Арнис, — знаешь, что это такое? Нет? Космическая полиция, СКОН. К Ярне я не имею отношения. Мы с напарником преследовали бандитов... они ушли в вашу систему. Мой напарник... — тут взгляд Арниса снова помутнел, словно боль вернулась, — он погиб. Прямое попадание в Пост. Я преследовал шибагов на ландере, мы вошли в атмосферу... ну и меня сбили. Катапультировался неудачно, видишь, ногу сломал, и похоже, ребро...

Ну что ж, тоже объяснение. Во всяком случае, решила Ильгет, не мое это дело, нужно доставить его в больницу, а там пусть разбираются, кто он и что.

— Ильгет, — сказал Арнис, — мне нужно послать сигнал о помощи. Спасателям. Чтобы меня забрали отсюда. Ты поможешь?

Она подумала. А почему бы и нет? То есть, конечно, может быть, что он шпион какой-нибудь... Но почему-то хочется помочь. А, плевать на все.

— А как это сделать?

— У меня на поясе видишь — такой круглый выступ. Открой его. Это энергетическая капсула. Возьми ее осторожно, в ней энергии на весь ваш Лонгин хватит. Положи вот здесь на землю. Мы сейчас соберем подпространственный маяк и пошлем сигнал.

Оказывается, детали этого самого маяка были укреплены на бикре — а бикром назывался странный костюм, и в самом деле — скафандр, только куда более совершенный, чем ярнийские, поэтому и не такой громоздкий. Кстати, парашюта у Арниса не было, потому что прыгал он с гравипоясом, очень широким, вроде бы металлическим ремнем из вертикальных выпуклых полос, охватившим талию. Ильгет снимала с бикра по указанию Арниса проводки, шнуры, металлические треугольники, стойки, держатели, и постепенно собирала из них единое целое. Опоры маяка ушли в землю и прочно застряли там. Вскоре рядом с Арнисом появилась небольшая пирамидальная конструкция, с энергетической капсулой в центре и уходящими вверх усиками антенн.

— Отлично, — сказал Арнис. Теперь он разговаривал бодро, весело даже, видимо, боль прошла, — теперь мы запустим маяк.

Он повернулся к пирамидке — двигаться тоже начал шустро, даже слишком. Раскрутил белое колесико, что-то там подергал. Снова откинулся на спину.

— Ильгет, — он как-то странно произносил это имя. Так, будто осторожно и ласково прикасался рукой к ее плечу, — спасатели будут здесь примерно через десять дней. Мне нужно где-то пробыть это время. В больнице — возможно?

— Да, — сказала Ильгет, — но...

Тебе там не поверят, хотела она сказать. Кто поверит, что ты — просто полицейский, просто преследовал каких-то там космических бандитов в ярнийской атмосфере? При нашей-то политической обстановке... Впрочем — а почему не поверят? Пусть свяжутся с правительством, с квиринскими наблюдателями, посольства у нас нет, но наблюдатели-то живут точно.

— Что-то не в порядке?

— У нас сейчас, понимаешь, такая политическая обстановка, — смутилась Ильгет, — все так настроены против Квирина... извини... я-то сама не знаю.

— Это неважно, — сказал ско, подумав, — в крайнем случае, меня отправят в тюрьму, это неприятно, но лучше, чем лежать в лесу. А спасатели найдут меня везде. Но если можно, я бы хотел оставить им какой-то конкретный адрес... у вас большой город, больниц несколько? Что это за город, кстати?

— Зара. Я не знаю, в какую больницу тебя увезут. Если хочешь, можно оставить мой адрес.

— Спасибо.

— Ты хорошо говоришь по-лонгински, — заметила Ильгет.

— Я был у вас. В прошлом году, примерно месяц. По делам СКОНа, задание выполнял.

— И так быстро... а, у вас же какие-то методики есть.

— Да, конечно, — подтвердил Арнис, — я выучил ваш язык заранее, это несложно с мнемоизлучателем.

Ильгет только вздохнула. Антенны на пирамидке вдруг задрожали, затряслись, как под сильным ветром, раздался мелодичный звон.

— Сигнал прошел, — обрадовался Арнис, — теперь давай расширим сообщение, чтобы они знали, где меня искать...

— Мой адрес сказать? Квартал Первостроителей, Красный корпус, А2.

— Спасибо, — Арнис протянул руку, снял с маяка устройство, похожее на микрофон и начал говорить. Надо понимать, на линкосе. Ильгет внимательно вслушивалась — тоже лингвист-недоучка. Линкос она должна была проходить только на пятом курсе и только ознакомительно. Кому на Ярне нужны галактические языки? А красиво звучит, мелодично так. Вот Арнис произнес ее адрес на лонгинском. Положил микрофон на место.

— Все в порядке, — он откинулся на землю с облегчением, — заберут дней через десять... ну, может, через две недели.

Норка подошла, робко понюхала бикр, посмотрела в лицо лежащему.

— Хорошая собачка, — сказал он ласково, — красивая.

— Теперь как бы мне до больницы добраться? Ползти тяжеловато будет... Далеко до города?

— Километр. Наверное, мне надо пойти, вызвать машину. Полежишь здесь пока?

— Полежу, конечно. Спасибо, Ильгет.

— А зеркало могла бы и вымыть.

Ильгет старательно упаковала банку с мясо-овощным рагу. Знаем мы, как кормят в этих больницах. Пирог. Чего бы еще? Пита сказал глуховато.

— Ну, может быть, ей некогда...

Пару яблок и шоколадку. До завтра наверняка хватит.

— Ну не знаю, — гремела свекровь. Она всегда так громко говорит, привычка, выработанная на Великих Стройках, — у меня трое было, да я еще работала целый день, однако такой грязи не разводила.

Да, подумала Ильгет, героическая женщина. Осколок Великой Эпохи. Куда уж нам...

Ильгет вздохнула и вышла в коридор. В глаза ей свекровь ничего не скажет, это уж как водится — боится конфликтов. Говорит всегда за стенкой, так, чтобы Ильгет слышала, но возразить не могла. И все в доме всегда идет так, как хочет свекровь. Не Ильгет, и не Пита — а его мама.

Ильгет начала одеваться.

— Ты куда? — поинтересовался Пита.

— Я? На Биржу труда, потом прошвырнусь немного, купить надо кое-что.

— Ну ладно.

— До свидания, — вежливо сказала Ильгет свекрови и вышла. На лестничной площадке она остановилась, прижалась лбом к стене. Хотелось заплакать. Ильгет сделала несколько глубоких вдохов. Не дождетесь.

А в самом деле, думала она, выходя из подъезда, почему у меня бардак? Ну не то, чтобы совсем уж бардак, но вот действительно — зеркало не вымыто, то одно валяется, то другое... Ведь время есть.

Просто настроения нет убираться. Не хочется. И Пите это безразлично. Сам он никогда не возмущается бардаком, наоборот, у него в кабинете бардак достигает своего апогея, и там он Ильгет не разрешает ничего трогать.

Ему вообще на все наплевать в последнее время. Работает много. Из-за компьютера не встает, не говоря уже о том, что дома-то бывает редко... Если раньше он постоянно ныл, что не хочет на работу, то теперь, как попал в этот Центр Биотехнологии (а биотехнология, как известно, залог нашего светлого будущего) — у него просто бзик начался. Разрабатывает вроде бы те же базы данных, но для Центра, и счастлив до безумия. И похоже, с любовницей своей завязал, не до того ему теперь. Он и к Ильгет-то пристает не чаще раза в неделю. Но и это ее не радует. Отчуждение наступило.

Действительно, так нельзя, думала Ильгет. Бардак у меня. И не надо на свекровь обижаться... она ведь права по-своему. Не надо, но трудно.

Не заладилась моя жизнь, не удалась. Мне всего 24 года, а кажется — все кончено. Навсегда. Зачем понадобилось вообще переезжать в Зару? Глупость какая. Надо было хоть доучиться, а то что это — бросила на третьем курсе. В Заре университета нет. Но Пита настаивал: а зачем тебе вообще этот университет? Вот родится ребенок — и что, как ты будешь учиться? Кто с ним сидеть-то будет — твоя мать ведь не будет. Тут он прав, матери некогда. Няньки очень дорогие, да и не найдешь. А ему нужно было в Зару, тут его мама, сестра... мама одинокая, несчастная, ей нужно общение, помощь... То кухню перестроить, то вешалку прибить, то на даче, то с машиной... Сестра старшая тоже — не замужем, но с ребенком, Пита ей фактически заменяет мужа. То, что называется, мужик в доме.

То есть все правильно. Конечно, надо было переехать.

Потом еще этот кошмар с ребенком. Мари родилась на два месяца раньше срока и три недели лежала под беспощадно ярким светом ламп, в кювезе, и страшный огромный аппарат через шланг ритмично надувал ее грудку воздухом. А потом Ильгет сказали, что скорее всего, детей у нее больше не будет... И действительно, с тех пор ни разу ничего не получилось. Пите это, похоже, совершенно безразлично.

Господи, что же мне делать-то? — спросила Ильгет. И как обычно, не получила никакого ответа.

Белый корпус больницы вырос из коричневой листопадной круговерти. Вот здесь, в этом здании умерла моя девочка... Арнис, скорее всего, в хирургии. В травматологии, это третий этаж.

Ильгет отыскала справочное окно, выяснила нужные сведения. Скинула плащ, оставшись в белом халате, припасенном заранее. Стала подниматься на третий этаж.

Интересно, почему я не рассказала мужу об Арнисе? Нехорошо получается. Но это не моя вина, я хотела рассказать, но вчера он так поздно пришел, и злой был, совсем не о том говорили. Хорошо еще, удалось избежать скандала. Не до рассказов было. Да и как он все это воспримет? Скорее всего, отрицательно.

Он ведь добрый человек, раньше Ильгет сразу рассказала бы ему. Он бы, возможно, предложил помощь. Но сейчас... Лучше не говорить. Он очень увлекается политикой в последнее время, у них в Центре об этом много говорят. Говорят, что существует какая-то Ось Зла, и против нее ведутся все эти бесчисленные войны, захваты чужих территорий. И эта Ось Зла якобы поддерживается Квирином. Неизвестно, так ли это, но о квиринцах вообще Пита говорит очень злобно. Опять наедет, конечно, на церковность Ильгет, мол, вот церковь вам приказывает помогать кому попало, а ты не думаешь, что это враг твоей страны, и мало ли, что он тебе наплел... Словом, ничего хорошего от Питы по этому поводу не услышишь. И неизвестно, сможет ли она потом посещать Арниса в больнице, а посещать все-таки надо, ведь он здесь совсем один, раненый, ему плохо... Ильгет в детстве лежала в больнице, был осложненный аппендицит, и хорошо помнила, как ждешь посетителей, когда ты беспомощен и прикован к постели. Да и какой тут уход? Нет, сходить к Арнису она должна. Но Питу это, скорее всего, будет раздражать. Не из-за ревности, он вообще не ревнив, к сожалению. Просто — лучше не говорить.

Ильгет постучала в палату. Осторожно заглянула.

Три койки. Арнис лежал на крайней, ближней к двери. Нога на подвеске, с грузом. Лицо бледное, нездоровое, но взгляд бодрый. Он улыбнулся, увидев Ильгет.

— Привет!

— Привет! — Ильгет подошла к раненому. Поставила пакет на стол.

Койка у окна выглядела обжитой, но сейчас пустовала. Рядом же с Арнисом лежал высохший старик, без сознания, весь обклеенный датчиками, капельницами, проводками. Рядом аппарат ИВЛ наготове. Монитор над головой старика мерно попискивал.

— Как дела? — спросила Ильгет, — операцию уже сделали?

— Да, вправили. Какая гадость этот ваш наркоз. Я просил без наркоза, атена бы вполне хватило. Но не послушали.

— Неужели это ваше лекарство так надежно действует?

— Конечно, — сказал Арнис, — оно блокирует проводящие пути на уровне продолговатого мозга. Ты все чувствуешь, но боль не осознаешь. У нас люди под атеном со сломанным позвоночником бегали... правда, потом восстанавливаться долго приходилось.

— Я тут тебе принесла... поесть хочешь?

— Не, мы обедали недавно.

— Может, попить? Тут виноградный сок.

— Ну давай, — согласился Арнис. Ильгет налила сока в поильник, дала раненому.

— И может ты это... ну, в туалет хочешь?

— Нет, — сказал Арнис, — спасибо, эту процедуру я недавно осуществил.

Ильгет посмотрела на старика, лежащего совершенно неподвижно.

— Что с ним?

— Он в коме, — сказал Арнис, — машиной сбило, вроде, то ли ушиб мозга, то ли что-то подобное. Не знают еще, выживет или нет, старый

Ильгет сочувственно кивнула.

— А у окна Антолик лежит, хороший человек. Он на стройке работает, свалился там с крыши. Вон книжку мне дал, видишь?

Ильгет посмотрела — на тумбочке лежал детектив в пестрой обложке.

— Ой, я не подумала... надо было тебе принести что-нибудь почитать.

— Принеси, ладно? А то этот детектив я уже того... прикончил с утра.

— Так быстро?

— Долго ли умеючи? — спросил Арнис, Ильгет подумала, насколько все-таки хорошо он знает язык. Поправила сползшее одеяло. Теперь Арнис был раздет, и под яремной ямкой резко выделялся на бледной коже простенький серебряный крестик с Распятием, на тонкой цепочке. Ильгет замерла на миг. А ведь у них на Квирине тоже есть Церковь, она что-то слышала об этом.

— А что тебе принести почитать?

— Что ты любишь сама, хорошо?

— Я много чего люблю... ну ладно, подберу что-нибудь. И побольше, да?

— И побольше, — согласился Арнис. Они помолчали. Вдруг Арнис спросил.

— Ильгет... а ты замужем?

— Да.

Что-то неуловимо изменилось в лице Арниса. Потом он сказал.

— А я вот нет. Не женился. Не получилось. А дети есть?

— Нет. Я родила дочь... раньше срока. Она умерла, — коротко объяснила Ильгет. Арнис взглянул на нее сочувственно.

— Боже мой, это так ужасно... когда ребенок... у моей сестры дитя умерло в утробе, она так плакала. Мы все переживали. А тут, когда уже родился...

Ильгет опустила глаза.

— Нико вот... тоже... — с внезапной тоской сказал Арнис, — это мой напарник, Нико. Он погиб.

— Твои спасатели прилетят, значит...

— Дней через десять или две недели. Я передал, чтобы они не торопились. А то ведь ломанутся лабильным каналом, спасатели у нас все сплошь герои. А зачем рисковать зря? Хотя ты же не знаешь, что такое лабильный канал.

— Что-то такое слышала, вроде.

— Ну, в пространстве есть каналы постоянные, проложенные, через которые мы всегда и ходим, но они редко располагаются вблизи от планетных систем. А есть лабильные... их можно ловить, если повезет, поймаешь и пройдешь быстро. Но это опасно, там есть приличная вероятность схлопывания. А если не просчитал толком, то и не знаешь, где вынырнешь. Бывает такое.

Господи, подумала Ильгет, глядя на бледное, спокойное лицо Арниса, о чем мы? О пространстве, о смерти, о детях... Как все это важно. Как давно я не говорила с кем-нибудь о таких важных вещах.

А Пита?

А при чем здесь Пита? Он как-то говорил, что хотел бы, чтобы я ему изменила. Может, говорит, тогда ты станешь раскованнее... сам уже то ли четвертую, то ли пятую любовницу сменил. Для него все это в порядке вещей. Это я была шокирована... в первый раз, когда узнала. А теперь это уже у нас в порядке вещей. То есть сердце болит, конечно, но эта боль уже привычна. Ревность — это нехорошо, некрасиво. Чувство собственности. Правда, Бог ревнив... и в Евангелии стоит... но какое дело Пите до всего этого?

Но почему-то вот сейчас я чувствую две вещи. Первое — я никогда не изменю Пите с Арнисом. И второе — Пита не был бы доволен, если бы такое случилось. Он и так-то не будет доволен, если узнает...

Лучше бы ты стала шлюхой. Лучше бы согласилась участвовать с Питой в групповухе, как он предлагал когда-то.

Ильгет вдруг отдала себе отчет, что все это время она смотрит Арнису в лицо и держит его за руку — сильную, бледную кисть с длинными пальцами. И он смотрит ей в глаза не отрываясь. Ильгет поднялась.

— Я завтра приду к тебе опять.

— Спасибо, — сказал Арнис тихо, — спасибо большое, что ты пришла. Я, честно сказать, не ожидал.

— Глупости, — сказала Ильгет, — ты ведь здесь один, что же я тебя брошу?

Арнис прикрыл глаза. Антолик возился на своей койке с наушниками, оттуда доносилась едва слышная, но весьма бодрая музыка. И тихо попискивали и гудели мониторы у койки тяжелобольного старика. Арнис улыбался.

Так хорошо, а с чего спрашивается? Потому что она пришла. Ильгет. Ильке. Надо же, какой идиот.

Сейчас мы будем с этой мыслью целенаправленно бороться. Она замужем. Повторить 150 раз.

Да и вообще — с чего вдруг такое? Что это на меня нашло? Она похожа на золотистое осеннее солнышко. Иль.

Лицо ее — как музыка, как вечерний солнечный свет сквозь золотую листву. Тонкое лицо, чистое. Волосы — русые, с удивительно золотистым оттенком, типичным для Лонгина.И глаза (а они чем-то похожи... только светлее... не думать об этом!) — золотисто-карие.

Впервые за два дня Арнис перестал думать о Нико. Начал засыпать, но посторонний звук снова заставил открыть глаза. Рядом с койкой стоял незнакомец, белый халат небрежно наброшен поверх официального хорошего костюма.

— Здравствуйте, — вежливо произнес посетитель, — я вас разбудил, кажется.

— Нет-нет, я не спал, — ответил Арнис, — здравствуйте. Вы присаживайтесь.

Незнакомец сел, достал небольшой прибор, в котором Арнис определил примитивный диктофон.

Только теперь заметил, что Антолика в палате снова нет.

— Господин Кейнс, я должен предупредить, что наш разговор будет записан, — незнакомец демонстративно щелкнул кнопкой диктофона, — Меня зовут Утиллер, я представитель Лонгинской Службы Безопасности, — посетитель показал Арнису издали какой-то маленький документик.

— Пожалуйста, — равнодушно ответил Арнис.

— Вы хорошо владеете лонгинским... — заметил Утиллер, — давно выучили?

— Я был на Ярне год тому назад, — ответил Арнис, — по делам. Это связано с деятельностью глостийской мафии и не имеет отношения к вашему государству. Обратитесь к моему начальству...

— Тогда, год назад, сколько длилось ваше пребывание здесь?

— Чуть больше месяца, — ответил Арнис.

— И вы за месяц так замечательно изучили язык, произношение...

— Я готовился заранее. Используя квиринские методики скоростного обучения. Информация о нашей подготовке у вас должна быть.

— С какой целью вы находились в атмосфере Ярны?

— Я и мой напарник, — начал Арнис (при мысли о Нико болью кольнуло в сердце), — патрулировали обычный участок в сигма-пространстве, получили вызов в систему Ярны, вышли по лабильному каналу и вступили в космический бой, который вел слабовооруженный курьерский корабль с Артикса против корабля, предположительно приписанного к одной из планет Глостии. Курьерский корабль получил возможность уйти, мы атаковали пирата. Я перешел на малый истребитель. Мой напарник был убит... прямое попадание в пост. Наш корабль безнадежно разрушен. Двое противников преследовали меня на своих ландерах, мы вошли в атмосферу Ярны. У меня не было другого выхода. В атмосфере меня сбили.

Рассказав свою историю, тщательно продуманную заранее, Арнис прикрыл глаза. Кажется, свет слишком яркий. Арнис мог бы ответить на любой возникший у контрразведчика вопрос, это не проблема. Вот только Нико... Нико действительно больше нет.

— Значит, вашим противником были...

— Я не могу точно утверждать, они не вступали в переговоры. Но судя по конфигурации... я опытный полицейский, господин Утиллер, я девятый год в Пространстве. Это были глостийцы.

— Ни одного глостийского корабля в околоярнийском пространстве не зарегистрировано, — важно заметил Утиллер. Арнис слабо улыбнулся.

— У них и нет привычки регистрироваться... И вообще как-то заявлять о себе. А ваши станции слежения несовершенны. Возможно, глостийский корабль находился в вашей системе недавно, он мог только что выйти из канала...

— Да, много вариантов, — с иронией сказал Утиллер, — почему же вы получили травму?

Арнис усмехнулся.

— Вот этого я не знаю. Потерял сознание при катапультировании... Думаю, приземлился неудачно. Не знаю. Может быть, задело осколком ландера.

— Почему вы, господин Кейнс, не обратились к правительству Ярны, а вызвали спасательную службу в частном порядке?

— Это обычная практика. Лонгин и ряд других ярнийских государств подписали соглашение со спасательной службой. В таких случаях мы имеем право вызывать спасателей без согласования с местными властями... Разве вам это неизвестно, господин Утиллер?

— Но все же — почему? Мы могли бы способствовать вашему переводу... э... в более достойное помещение...

— Спасибо, меня вполне устраивает эта больница, — ответил Арнис, — а что касается «почему», мне хотелось бы как можно скорее эвакуироваться на Квирин, ведь я ранен, и заниматься бюрократией сейчас для меня не лучший вариант.

— Когда вы ожидаете появления спасателей? — поинтересовался Утиллер.

— От двух дней до двух недель, — сухо сказал Арнис.

— Господин Кейнс, — службист немного помолчал, — наша организация... и наше государство были бы вам крайне признательны, если бы вы согласились осветить некоторые известные вам аспекты... э... разумеется, только те, которые разрешены к разглашению. Но... вы не устали?

— Нет, ничего, — сказал Арнис. На самом деле он устал. Но если закончить разговор сегодня, может быть, завтра этот тип не придет...

— Что конкретно вас интересует? Наша техника, организация — все эти сведения вашему правительству предоставлены...

— Вы не могли бы перечислить направления деятельности Службы Космической Полиции — вашего СКОНа?

— Конечно, мог бы. Это известно каждому и не составляет секрета. Охрана безопасности жизни и имущества граждан Федерации на планетах, принадлежащих ей, а также и во всей обитаемой части Галактики. Контроль за соблюдением и выполнением законов и постановлений Федерации в контролируемом ею пространстве. С этой целью — регулярное патрулирование пространства. Профилактика преступлений в пространстве. Работа по вызову на планетах, не присоединившихся к Федерации, — Арнис умолк. Что-то плохо припоминается Устав...

— А борьба с сагонами, — вкрадчиво поинтересовался Утиллер, — она не входит в число задач СКОНа?

— Нет, — ответил Арнис, — этим Милитария занимается. Но я об этом ничего не знаю. Ведь войны сейчас, вроде бы, нет... и не предвидится.

— Но ведь должна быть служба, которая занимается, так сказать, разведкой, поиском сагонского влияния на неприсоединившихся планетах? Да и на планетах самой Федерации? Неужели вы не предполагаете, что сагоны засылают агентов?

Арнис неуверенно кивнул.

— Да... вы, конечно, правы. Должны быть такие агенты, и должна быть такая служба. Но в СКОНе ее нет. Наверное, среди военных... не знаю. Честно говоря, тут я не смогу вам помочь. Я ничего об этом не знаю.

— Ну хорошо, а военно-промышленный шпионаж? Я имею в виду, вы же ведете разведку на других мирах, с целью выяснить экономический и военный потенциал, степень угрозы...

— Возможно, что и ведем, — сказал Арнис. Боже, кто прислал мне такого идиота? — но я этим не занимаюсь, и ничего об этом не знаю. Я простой патрульный ско.

— Так-таки ничего об этом никогда не слышали? — улыбнулся Утиллер. Арнис почувствовал, что уже — все, через край, уже надоело.

— Да, не слышал. Но даже если бы я и знал что-то об этом, господин Утиллер, это наверняка были бы сведения, не подлежащие разглашению.

— Видите ли, господин Кейнс, — сказал службист сухо, — я обязан предупредить вас... Ваше появление в воздушном пространстве Ярны абсолютно незаконно, ваши объяснения неудовлетворительны. У меня нет никаких оснований медлить с вашим арестом.

— Ну так арестуйте меня, и покончим с этим, — сказал Арнис спокойно.

— Тем не менее, я не тороплюсь. Вы видите, я иду вам навстречу... Если бы вы были более откровенны.

Арнис закрыл глаза.

— В чем? — спросил он, — я все вам рассказал. Если вас интересуют сагоны — это не ко мне. Я предпочитаю не иметь дела с сагонами.

— Что ж, дело ваше, — подчеркнуто вздохнул Утиллер. Потом он задал еще ряд каких-то незначащих вопросов — Арнис лишь удивлялся, зачем и для чего — о структуре СКОНа, о кораблях и оружии, вся эта информация была открытой. Спросил, есть ли у Арниса семья.

— Мама, — ответил квиринец, — и сестры. Больше никого нет.

— И все они живут на Квирине?

— Да, все они живут там.

Утиллер вежливо попрощался, что-то еще бормоча под нос и вышел. Арнис закрыл глаза и попытался расслабиться. Тревога не отпускала его.

Дело не в угрозах. Даже если его и арестуют, это еще не смертельно. Конечно, спасатели не смогут его забрать, начнутся долгие и муторные переговоры, и не факт, что они закончатся в пользу Квирина, хотя безусловно, СКОН сделает все возможное, чтобы вытащить Арниса из этой дыры. Но были и печальные прецеденты, когда людей в таких случаях вытащить не удавалось. Однако об этом Арнис сейчас не думал — проблемы следует решать по мере их возникновения. Захотят расстрелять — тогда и будем об этом думать. Пока все обстоит благополучно.

Что-то другое послужило причиной его тревоги. К чему эти настойчивые упоминания именно о сагонах?

Арнис долго не мог уснуть. Воспоминания нахлынули на него. Закрыв глаза, он боролся с прошлым... Уже не первую ночь — отчего же это? Ужас, бессонница. Неужели просто от физической слабости? На Квирин... скорее бы на Квирин, и к Санте, восстанавливаться. И к отцу Маркусу...

Здесь слишком много солнца... она, кажется, умерла. Ты чувствуешь облегчение?

Господи, помилуй, начал молиться Арнис, огради меня силой Животворящего Креста твоего...

Шорох заставил его открыть глаза. Арнис вздрогнул всем телом. Прямо над ним, пошатываясь, стоял старик с широко раскрытыми слепыми глазами, в расхлюстанной больничной рубашке. Проводки и шнуры тянулись за ним от койки.

— Ложись, — прошептал Арнис, уже понимая, что случилось.

— Умирают всегда другие, не так ли? — старик говорил громким шепотом, не разжимая губ при этом. Голос шел у него изнутри.

— Ты убьешь его.

— Я убью его, — радостно согласился старик.

— Я вызову медсестру...

— Позови! — обрадованно сказал тот же голос, — позови, дверь откроется — и он упадет. Умирать должны другие, верно? Вот и Нико погиб. А ты — ты будешь жить, я тебе обещаю... ты будешь жить.

Арнис беззвучно застонал.

— Оставь меня в покое. И его. Прошу тебя. Положи его обратно. Господи... Отче наш, сущий на небесах...

Старик угрожающе качнулся.

— Молись... я не выдержу давления, и убью его. Продолжай, если хочешь.

— Что ты хочешь от меня?

— А ты, ско? Что ты хочешь от меня? — спросил старик, — зачем ты снова явился в мир, принадлежащий мне? Я не трогал тебя на Квирине.

— Это была случайность. Я скоро уйду...

— Я не контрразведчик, Арнис. Мне ты можешь не лгать. Как удобно, когда можно не лгать, верно?

Поток ассоциаций снова нахлынул на Арниса. Он стиснул зубы.

— Твоя вина... твоя вина... — шептал старик, наклоняясь над ним, — ты помнишь, как она просила тебя?

Арнис ощутил комок в горле, его начало мелко трясти.

— Ты помнишь, как она кричала? Маленькая, маленькая... твоя птичка. Твоя маленькая птичка.

— Я ненавижу тебя, — выдохнул Арнис, — ненавижу... И я убью тебя еще десять раз. Убью, как только доберусь до тебя, слышишь, отродье?

— Убей, Арнис, — согласился старик, — ненависть — чувство очень продуктивное. Только ведь твой Бог требует от тебя любви. Вот я и помогаю Ему... не люблю, но приходится помогать... приводить тебя в чувство. Ты ведь ее любил, верно? Твою маленькую птичку? Твою девочку?

И снова острая душевная боль заставила Арниса закрыть глаза... замереть... умереть бы прямо сейчас... Господи! Почему он так легко заставляет меня слушать?

— Тебе не справиться со мной, — сказал Арнис, — понимаешь, не справиться.

— Ты думаешь, что можешь не слушать меня. Конечно, не надо слушать... только это ведь не я, Арнис. Это твоя совесть. Меня ты заткнешь, а ее?

— Совесть здесь ни при чем. Уйди... уйди, ублюдок.

Арнис начал монотонно и тихо ругаться... может быть, хоть это спасет... удержит на какое-то время.

Долго ему не продержать старика.

Ильгет снова пришла к нему на следующий день.

Они просто говорили... и время пролетало так незаметно, что Ильгет сама себя заставляла поглядывать на часы — вот уже два часа прошло... уже почти три... нет, неудобно, надо все-таки домой идти.

— Так сколько же у вас в семье было детей?

— Четверо, — отвечал Арнис, — мой брат, Эльм, он погиб, когда ему двадцать пять было. И еще две сестры у меня есть, старшая и младшая. У старшей уже трое детей, и младшая скоро должна родить.

— У вас всегда так много детей в семьях? — удивлялась Ильгет.

— Ну конечно. Не очень много, четверо — это среднее число. Информационное давление на это рассчитано, потому что у нас людей, знаешь, всегда не хватает.

— Почему не хватает? Вот у нас на Ярне, говорят, перенаселение.

— Ерунда это, Иль... Мы ведь в Космосе живем, места для жизни — сколько угодно. Квирин уже четыре колонии основал, это только Квирин... Но у нас и на самой планете народу немного, ведь война была всего-то полвека назад. И потом, у нас, знаешь, не все удерживаются...

Бледное и узкое лицо, ямочка на щеке, улыбка. Ласковый взгляд. Белая наволочка и желтоватая, неровно окрашенная стена, казенный больничный запах. Вечер — и тусклый свет в палате, шуточки Антолика.

Красивые руки у него. Это очень важно — какие руки. А эти длинные, тонкие пальцы, нервные и гибкие, но кажется, очень сильные, и когда они касаются случайно руки Ильгет, хочется их задержать.

.. — Я тебе еще не надоела?

— Ну что ты! Я так рад, что ты приходишь.

— Я тебе вот еще книг принесла... ты так быстро читаешь!

— У нас этому учат... Спасибо! О, я вижу, ты опять чего-то вкусненького...

— Ну да, тебе же понравились крендельки. Я опять испекла.

— Иль, ты так замечательно готовишь... Ты чего?

Ильгет растерянно смотрела в пол и не отвечала. Потом посмотрела на Арниса.

— Ты знаешь, я первый раз в жизни слышу, что хорошо готовлю.

— На улице, вроде, уже зима наступает... холодно?

— Сегодня первые снежинки полетели.

Тусклое слепое окно. Ильгет поймала себя на том, что почти не слышит того, что говорит Арнис. Он рассказывает что-то о Квирине. Да... там очень хорошо, наверное, как в сказке. А за окном уже действительно снег.

— А кем же ты стала, Иль?

— А я никем не стала. Пошла на лингвистику, к языкам у меня способности. Но не закончила... так получилось.

— Языки — это тоже хорошо, интересно. А я вот туп... с мнемоизлучателем, и то не могу нормально выучить.

— Ну наш-то язык ты отлично знаешь.

— Я много времени на него потратил. Нет, Иль, я тупой ско, ни к чему не способный. Я и в музыке дуб, и творчеством никаким не занимаюсь особо, разве что социологией немного увлекаюсь...

— Творчеством? — тонкие, прямые брови Ильке взлетели вверх.

— Ну да... я имею в виду — там сочинять что-нибудь...

— А я сочиняю, — тихо сказала Ильке. Она смотрела в пол и говорила быстро и тихо, будто стесняясь.

— Я стихи сочиняю. И прозу тоже... иногда.

— Как здорово, — сказал Арнис, — почитай мне какие-нибудь свои стихи, а?

— Как, — Ильгет обернулась на опустевшую уже койку Антолика, — вот прямо так... почитать?

— Да, а что такого?

— Не знаю. Я как-то... никогда...

— Да ладно, не стесняйся. Ну почитай правда! — попросил Арнис.

— Я даже не знаю, что...

— Ну последнее...

— Последнее... Только оно непонятно о чем. Я сама не знаю.

— Это неважно, Иль.

Она читала сдавленным тихим голосом, интонируя по-детски, как школьница.

Звенящий лес, на всходе день,

Ложится золотой рассвет

На сосны, и опять нам лень

Включать кукушкин счетчик лет.

Кукушка! Песенка твоя

Легка, как девичья слеза.

Мы от кукушкина гнезда

Летим до близкого жилья.

И здесь — ослиный перекрик,

Там — соловьиный перепев,

Здесь — грай ворон и волчий рык,

А там — весна и шум дерев.

До чистых вод, до царских врат

Дойдем ли? Все равно, когда -

Сегодня ль, завтра помирать.

Кукушка! Не считай года!

Арнис замер и молчал. Долго. Потом сказал.

— Чудесно, Ильгет! Я даже не думал, — он снова замолчал. Потом, словно подбирая слова, сказал, — Я не понимаю, откуда ты это... Почему ты это знаешь? Мне кажется, что это обо мне. О нас... о моей жизни, словом. Откуда тебе-то знать все это?

Он помолчал, потом улыбнулся.

— Ты не удивляйся, что я молчу. Это я по привычке. Просто у нас на Квирине такой обычай, мы никогда не аплодируем, а просто молчим. Чем глубже молчание, и чем дольше оно длится, тем, значит, выше оценка. Если бы я не сообразил, что ты этого не знаешь и можешь обидеться, я бы целый час молчал и переваривал. Слушай, а в написанном виде ты мне не дашь этот стих? И заодно другие тоже?

— Конечно...

— И прозу...

— Принести?

— Да, пожалуйста! — попросил Арнис, — мне кажется, это должно быть так здорово!

Ильгет поднялась к себе в квартиру — прекрасную трехкомнатную квартиру, не слишком чистую и уютную, но обставленную дорогой мебелью. Пита много зарабатывал в последнее время. Деньги девать-то некуда. Разве что накопить на полет, посмотреть другие миры — но Пита не хочет. Да и действительно, что там делать, на этих мирах, везде одно и то же.

Пита, как обычно, сидел в кабинете, видимо, слышал, как хлопнула дверь, но к супруге не вышел. Ильгет проскользнула на кухню. Пора и ужин готовить... надо же было так засидеться. Хотела сегодня еще белье догладить. Ничего, неважно, завтра успею.

Скоро спасатели заберут Арниса. Конечно, для него это хорошо, а для меня... я больше никогда не смогу хоть чуть-чуть прикоснуться к тому дивному большому миру. И как это люди в нем живут — счастливые...

Ильгет начала чистить картошку. Надо выбросить все эти мысли из головы. О Космосе, о Квирине, о полетах...

Мне уже двадцать четыре. Не девочка. Надо думать о том, что есть здесь и сейчас. О жизни. А может, с Питой еще раз поговорить насчет усыновления? Родить Ильгет, говорят, больше не сможет. Конечно, если вернуться в Иннельс, в столицу, и там попробовать обратиться в Государственную Клинику... да это все будет очень дорого. Нет, не стоит. Раз Бог не дает, можно усыновить. В принципе, не так уж важно, свой или нет. Пита пока не очень-то насчет этого, но можно потихоньку его к этой мысли готовить...

Пита вошел в кухню. Достал кусок хлеба, колбасы, начал жевать.

— Скоро ужинать будем, — сказала Ильгет.

— Тебе жалко, что ли? — спросил Пита и положил бутерброд на полку холодильника.

— Да нет! Что ты, я этого вовсе не имела в виду. Ешь! Ну вот, что ты, прямо... — Ильгет расстроилась.

— Ладно, раз мы будем ужинать, я не буду ничего есть, — сказал Пита. Ильгет хотела ответить, но внутренне она ощущала какую-то напряженность мужа и понимала, что продолжение разговора может привести к скандалу. Лучше замять...

Повисло молчание. Ильгет очень хотелось поделиться, рассказать об Арнисе... о Квирине. О тех чудесных вещах, которые она сегодня услышала. Например, о циллосах — неужели Пите было бы не интересно, ведь он программист. Нельзя... Но так как и молчать было неудобно, она все же сказала:

— Как у тебя на работе?

Пита шумно вздохнул.

— Да как... представляешь, проект нам предлагают на две недели, а по-хорошему там месяца три надо. И шеф, похоже, берет.

— Ну ты ведь сможешь? — улыбнулась Ильгет, — у тебя всегда получалось.

Ей всегда нравилось, что Пита хороший специалист. Смешно — но действительно нравилось. Она этим гордилась даже.

Пита вздохнул.

— Да уж не знаю... Понимаешь, там... — он углубился в описание технических деталей, уже через несколько секунд Ильгет перестала его понимать. Но просить объяснить было бесполезно, она лишь молча кивала. Потом она спросила.

— Но это проект, ты говоришь, для какого-то нового центра?

— Да, — сказал Пита, — собираются строить у нас. Биотехнологическое производство, какие-то роботы, что ли...

— Живые?

— Ну не знаю. Нас ведь не посвящают в детали, и вообще это проект правительственный, все в тайне. Я думаю, что-то военное... Ось Зла, ты же понимаешь.

Ильгет нахмурилась.

— Я только не понимаю, почему Ось Зла... Если так посмотреть, так это мы на всех нападаем.

— Ну, Иль... ты по-женски рассуждаешь. Смотри, — Пита стал загибать пальцы, — на планете есть целый ряд стран, где общественный строй, во-первых, приближен к диктатуре. Во-вторых, там у них нарушаются права человека. В-третьих, есть совершенно точные доказательства того, что эти страны собираются заключить союз и напасть на Лонгин. И что мы должны, сидеть сложа руки и ждать, пока они к нам придут?

— Да, в общем, все логично, — согласилась Ильгет.

— Они же нам сами скажут спасибо, — проворчал Пита.

Она вынула из духовки картошку. Стала накрывать на стол — салфетки, тарелки, вилки, ножи, вазочки... Пита стоял у окна, скрестив руки на груди, снисходительно наблюдая за ее работой.

— Давай садись ужинать.

Ильгет взглянула на мужа, заметила, что он отвернулся и незаметно перекрестилась. Молитву — про себя.

— Слушай, Пита... я вот все думаю. Ты ведь теперь хорошо зарабатываешь. Может, нам усыновить ребенка?

Пита глухо застонал.

— Не понимаю, зачем тебе это надо. Материнский инстинкт покоя не дает?

— Ну понимаешь, — сказала Ильгет, — мне просто скучно. Я целый день одна дома...

— Но у тебя собака есть.

Ильгет тихо вздохнула. Нет, не получается...

— Я пытаюсь работу найти, — сказала она, — но пока ничего...

— Я не знаю — ведь денег, вроде, хватает? Я тебе в чем-нибудь отказываю? Нет, я не тиран какой-нибудь, если хочешь — работай. Но зачем, я не понимаю?

— Ну если я буду работать, то накоплю, чтобы поступить опять в универ

— Ну а как ты уедешь в другой город, и отдельно будем жить, что ли?

— Да ладно, — сказала Ильгет, — еще и денег-то нет, а мы уже рядимся, что да как... Да нет, мне, конечно, все это необязательно, просто без ребенка как-то сидеть... ну правда, скучно.

Пита расстроенно работал вилкой и ножом. Ильгет лихорадочно искала тему для разговора... Но все упиралось опять или в ребенка, или в ее работу. Или в Арниса. О книгах — Питу это только раздражает, он ведь их не читает. Не о свекрови же говорить. Наконец она спросила без особой надежды:

— Помнишь, мы такой фильм смотрели еще в Иннельсе? «Бег по вертикали»... Еще с Маккелом в главной роли. Маккел, говорят, умер.

— Да? Не слышал... А что, если этот фильм идет еще где-то, мы бы могли и сходить, — заметил Пита. Ильгет обрадовалась. Взяла его за руку... И вдруг поразилась, насколько похожи его пальцы — и пальцы Арниса. Только у Арниса рука покрепче, но такие же длинные... А ведь мне руки Питы и понравились, подумала она. Да и вообще... Ильгет бросила быстрый взгляд на лицо мужа — чуть выступающие скулы, полноватые губы, и треугольный острый подбородок. Пита поймал ее взгляд.

— Ты чего смотришь? — спросил он добродушно. Ильгет провела пальцами по его щеке.

— Так... молодость вспоминаю.

— М-м... ты чего сегодня такая сексуальная? — поинтересовался Пита. Ильгет вообще-то вовсе не это имела в виду, но поддержала игру.

— А вот не скажу! — это у них был такой код для обозначения определенной деятельности. Пита вдруг нахмурился и поднялся.

— Ну, если ты хочешь... я хотел еще поработать вообще-то.

— Да нет, нет, что ты, — поспешно сказала Ильгет, — сиди, конечно.

Все изменилось. Ильгет мыла посуду и размышляла о том, что всего год назад муж ни за что не отказался бы от секса, а сейчас... Да нет, ей секса-то и не хотелось. Она вообще ведь холодная, сколько уж по этому поводу было копий сломано — но что она может сделать, ведь не нарочно она такой стала? Сейчас даже и лучше, но... правильно ли это? Что это значит? Почему такое чувство — отчуждения?

Плевать. Лучше не думать.

Просто вернуться в свой мир.

Ильгет села за свой собственный письменный стол, затолканный в угол большой спальни. Выгулянная и сытая Норка забилась ей под ноги. Ильгет рассеянно погладила курчавую собачью шерсть.

Ее собственный уголок. Ее мир. Мир, в котором она может устроить все так, как ей нравится.

Плоский монитор, клавиатура и карандашница на столе. Несколько полок с самыми любимыми книгами — Библия, конечно, и поэты мурской эпохи, любимый Мэйлор Сан в нескольких томах, разрозненные романы, справочник по авиации. Ильгет училась на гуманитарном отделении — лингвистики, но самолеты ей почему-то очень нравились... просто такая тайная страсть. Под стеклом на столе — фотографии Норки в щенячьем возрасте и во взрослом, на выставке, цветные фотки боевых лонгинских самолетов и даже одного ландера — красавец, мечта, серебристо-белый дельтовидный силуэт на фоне голубого неба. На стене — деревянное распятие. Ильгет перекрестилась, глядя на него. Тихо помолилась про себя. Включила монитор.

Муж никогда не интересовался тем, что она пишет. Раньше Ильгет сама пыталась навязывать — то стихотворение только что написанное прочтет вслух, то намекнет, что закончила рассказ... но интерес у Питы не появлялся. Что делать, слишком уж разные мы люди, решила Ильгет и перестала донимать его своими графоманскими опусами.

Она подолгу работала над стихами. Сейчас вот у нее шла целая поэма... Ильгет точно знала, что это никто и никогда не напечатает. Пыталась она в молодости что-то куда-то посылать, в какие-то клубы вступать. Потом это прошло. Все же тайная надежда оставалась, да и не могла Ильгет не писать, хотя бы просто для себя.

Поэма, что выходила сейчас из-под ее рук, была — о любви. Ильгет самой не довелось и уже не придется пережить такого — все это останется в мечтах...

Ты знаешь, я вдруг полюбил смотреть на море,

Что вечно беспокойно и бездонно.

Касаясь краешка земли, оно мне лижет руки

И вновь сползает в темные глубины.

Его аквамариновые платья,

Сверкающие синие наряды

Скрывают бездну тайны ледяной,

Неведомых и страшных откровений.

Ведь море так похоже на тебя!

— Ты знаешь, я вдруг полюбила небо,

Бездонное, сияющее синью.

Наполненное ветром и простором,

Венец земли хрустальный, драгоценный.

Оно всего прекраснее и выше,

Дороже всех земных богатств и власти,

Земному взгляду не проникнуть в тайну,

Но хочется взлететь и в нем растаять.

Ведь небо так похоже на тебя!

Ты знаешь, ты мне снилась этой ночью...

— А камни так угрюмы, так безмолвны.

— Ты знаешь, я хочу тебя увидеть...

— Слова бессильны, точно наши руки.

— Смотри, во тьме сплетаются дороги...

— Но сломан дом, не будет возвращенья.

— Как ненавистны мне глубины моря!

— Как ненавистно мне сиянье неба!

Арнис дочитал последнюю страницу, со вздохом отложил книгу. Нога начала постанывать — лекарства больше не было. Ничего, терпеть вполне можно. Монитор у соседней кровати тихо попискивал. Арнис покосился на старика — тот все еще не приходил в сознание...

— Ты чего, опять дочитал уже? — поразился Антолик, — ну ты читать горазд!

— А у тебя ничего другого нет? — поинтересовался Арнис.

— Откуда? Был один детектив, так ты его уже того... схарчил. Ты читаешь — что жрешь.

— Да, это точно, — согласился Арнис, — так ведь интересно же. Да и чем еще заняться.

— Да, это хорошо, я вот когда лежал, со скуки помирал. Не люблю читать, со школы еще ненавижу. Слушай, — Антолик подошел к кровати, подмигнул и заговорил тише, — у меня банка есть в заначке. Не хочешь?

— Пиво, что ли?

— Ну да, наше, Лиурка.

Арнис подумал. Вообще-то неплохо бы... Хотя в больнице это запрещено, но все же...

Дверь открылась. Антолик проворно ретировался на свою койку. Арнис сморщился — он уже ждал прихода Ильгет (почему-то очень хотелось, чтобы она пришла... ее так приятно видеть), но в палату вошел старый знакомый — господин Утиллер. Ладно еще без наручников, подумал Арнис.

— Здравствуйте, господин Утиллер.

— Здравствуйте, — службист присел на стул рядом с койкой Арниса, — ну что, господин Кейнс, как вы себя чувствуете?

— Удовлетворительно, — проговорил Арнис, — а как ваши дела?

Утиллер улыбнулся почему-то одной стороной рта.

— Наши дела превосходно, господин Кейнс. Да... в управлении проанализировали вашу ситуацию, и решили пока не давать делу хода... Поздравляю вас. Можете лечиться спокойно.

— Какому делу? — удивился Арнис, — вы о чем?

Утиллер вздохнул так, будто из него выпустили воздух через некий клапан.

— Господин Кейнс... ведь вы же знаете, что находились в пространстве Ярны совсем с другой целью. Хорошо, мы закрыли на это глаза. Но я прошу вас... просто по-человечески... Вы знаете, возможно, что наша страна накануне войны. Я понимаю, что вас это не волнует, вы не ярниец, но...

— Что вам нужно? — прервал его Арнис.

— Меня интересует ваша связь с сагонами...

— Вы с ума сошли, господин Утиллер, — холодно сказал Арнис, — Квирин — основной противник сагонской империи, вы это знаете.

— Разумеется... я не так выразился... видите ли, нам необходим обмен опытом. Именно противосагонская оборона...

— Обратитесь в официальные органы, — посоветовал Арнис, — я уверен, что вам не откажут.

— Если бы мы могли обратиться, — мягко сказал Утиллер, — мы сделали бы это уже давно. Поверьте мне. Все, что мне нужно — это знать, кто на Квирине занимается противосагонской обороной.

— Но я ничего об этом не знаю, — возразил Арнис, — я первый раз слышу о таком. Никогда не сталкивался.

Утиллер смотрел куда-то в сторону. Арнис насторожился. Странно господин себя ведет. Очень странно...

Как будто у него аутизм.

И вопросы задает дурацкие.

Утиллер повернулся к квиринцу. Глаза — нормальные. Водянистые светло-карие, вполне обычные глаза.

— Вас посещала здесь в больнице гражданка Лонгина Ильгет Эйтлин.

Арнис напрягся.

— Вы с ней были знакомы раньше?

— Нет, — сказал Арнис, — мы и сейчас почти незнакомы. Просто она нашла меня в лесу... ну, когда я сломал ногу. Помогла добраться до больницы.

Утиллер досадливо крякнул.

— Ну посмотрите, господин Кейнс, у вас ведь концы с концами не сходятся. Почти незнакомы... Почему же гражданка Эйтлин посещает вас ежедневно? Разве такое возможно?

— Для вас, наверное, нет, — сказал Арнис терпеливо.

— А вас не беспокоит будущее Эйтлин? Вы-то улетите, а она останется, не так ли?

Арнис замер.

— В чем дело? — спросил он резко, — что вы хотите этим сказать? Эйтлин грозят неприятности со стороны ваших органов, за то, что она помогла мне?

— А вы не нервничайте, — посоветовал Утиллер, — берегите нервные клетки, они не восстанавливаются. А что касается Эйтлин, все будет зависеть от того, в каком качестве мы будем рассматривать вас.

Арнис тяжело вздохнул.

— Мне больше нечего вам сообщить, — сказал он, — я искренне хотел бы вам помочь, но... сагоны, противосагонская оборона — все это мне совершенно чуждо. Или вас что-то другое интересует?

— Может быть, и другое... ну, к примеру... Сагоны владеют телепатией. Но на Квирине существует методика, которая позволяет все же скрывать свои мысли.

— Да, конечно, слышал, — кивнул Арнис, — но это же всем известно. Этой методике более тысячи лет. Активное забывание или психоблокировка... При определенной тренировке мы приучаем себя, произнеся фразу-пароль, забывать какие-то сведения. Именно то, что нужно скрыть. Это ни для кого из людей — он подчеркнул слово «людей», — секретом не является. Могу и вас научить...

— Значит, вы владеете этой методикой?

— Да, как... многие эстарги.

— Но зачем, если вы не сталкиваетесь с сагонами? — поинтересовался Утиллер.

— Видите ли, я ско, то есть полицейский. Наше оружие, состав баз, расположение — все это тоже секретная информация. Методика забывания была разработана не в связи с сагонской агрессией, а гораздо раньше, и рассчитана она на применение при обычном интенсивном допросе. Конечно, маловероятно, что я попаду в такую ситуацию, но мы стараемся все учитывать.

— Значит, вы можете защитить информацию в своем мозгу...

— Это не так уж надежно, — сказал Арнис, — зависит от человека. Многие не выдерживают ментального давления... или, допустим, боли. Барьер сам собой вскрывается. Но это практически не зависит от сознания, то есть это нельзя сознательно контролировать.

— А ваша борьба с дэггерами...

— Мне известны некоторые приемы, — сказал Арнис, — их у нас дают всем.

— Например?

— Ну, например, уязвимые точки — глаза и несколько точек на днище. Дальше, есть проникающие спикулы, но в СКОНе нам их не выдают. Ну и, конечно, собаки. Дэггеры испытывают панический страх перед собаками. Больше я, собственно, ничего не знаю.

— Значит, это все... — как-то зловеще сказал Утиллер.

— Совершенно верно, это — все, — подчеркнул Арнис. Он заметил за стеклянной дверью палаты какое-то шевеление и подумал с тоской — хоть бы это Ильгет пришла.

— Ну что ж, — с выражением некоторой угрозы продолжил Утиллер, — я думаю, мы закончим этот разговор. Но возможно, нам придется его продолжить.

— Всегда к вашим услугам, — устало сказал Арнис.

Службист распрощался и вышел. Арнис закрыл глаза. Ильгет что-то долго не входила. Значит, он ошибся... А может, Утиллер до нее докопался. Господи, да что же это... неужели ей из-за меня неприятности грозят? Но что же делать... Ведь я не виноват!

Ночью он снова не мог уснуть. Теперь уже не только бессонница мучила, медленно, изводяще ныла бедренная кость. Весь оставшийся атен он отдал для мальчика из соседней палаты. Не то, чтобы сильная боль, так, ноет все время... неприятно.

И жутко как-то на душе, нехорошо. Ильке сегодня была грустная. Арнис закрыл глаза и восстановил в памяти ее прикосновения... какие нежные, легкие пальцы. Господи, прости, ведь это ужасно, думать так, Ильгет замужем, и... Почему только у нее такие глаза печальные? Неужели из-за меня неприятности?

Знакомый шорох вырвал Арниса из полусонной грезы. Он повернул голову. Сердце тоскливо заныло — опять.

Старик с полузакрытыми глазами, покачиваясь, но вполне твердо стоял над ним.

А ведь сегодня врачи уже говорили — вышел из комы. Он уже разговаривал...

— Иди ложись, — сказал Арнис с тоской.

— Ну что ты... раз уж ты явился ко мне, я не оставлю тебя, — не разжимая губ свистящим шепотом ответил больной.

— Зачем тебе сдался этот старик? Ты не можешь без него?

— Всему свое время, ско. Ты все узнаешь. Так на чем мы остановились в последний раз? Да, Арнис, попробуй помолиться... старик все равно долго не проживет.

— Ублюдок, — прошептал Арнис с ненавистью, — козел, сволочь.

— Мы остановились на Нико, не так ли? Я же говорил, ты уцелеешь, а погибнут все, кто будет рядом с тобой. Вот посмотри... не он ли хотел пересесть в ландер — пересел, однако, ты. А Нико погиб. Ты знаешь, где он теперь?

— Он в Царствии Небесном, ублюдок, а вот ты в аду.

— Правильно. И ты будешь вместе со мной. Кого ты убьешь следующим? — вдруг больной мелко и противно захихикал, — впрочем, я догадываюсь.

Арнис закрыл глаза. Собрал мысли воедино. Произнес негромко, но четко.

— Уйди от меня, дьявол. Уйди. Мне плевать на все, что ты скажешь. Ты виноват во всех этих смертях — не я. Я не виноват. Бог простил меня. Уйди и не трогай меня. И оставь старика.

— Хорошо, мы попробуем кое-что другое, — тон речи старика вдруг сменился. И тотчас он согнул сухонькие руки в локтях и навалился на Арниса...

Как раз в том самом месте, где гипс расходился над переломанной грудной клеткой.

За долю секунды Арнис понял, что произойдет сейчас, и приготовился — и только поэтому сразу же смог удержать крик. Господи, какая боль! Перед глазами поплыли круги...

— Давай, давай, кричи! — поощрительно зашептал старик, — это же невозможно терпеть. Крикни, ты давно хотел... придет медсестра...

И он умрет. Он рванется, упадет — и умрет. И оттолкнуть — это тоже разбудит старика, и убьет его. Да и руки не поднимаются... Не поднимаются. Как будто силовым полем прикованы, а это и есть поле, только другое. Арнис шипел сквозь стиснутые зубы, впиваясь пальцами в железные края койки. Это нельзя терпеть.... это невозможно, немыслимо.

— Это нельзя терпеть, это не в человеческих силах, — уговаривал старик, все сильнее надавливая на ребра, — есть вещи, которых человеку не выдержать. Давай, Арнис... Ты все равно не сможешь. Давай, ты же раб Божий, ты за себя не отвечаешь, а Бог тебе все простит, ты сам сказал.

Господи, помилуй... это невозможно, немыслимо... Арнис не видел почти ничего, зрение отказало... терпи, ско, ты же знал, на что шел.

— Ну давай, ско, — ласково шептал старик, все сильнее нажимая на ребра, — давай, ты же не можешь терпеть, у тебя же сил нет, ну крикни, хоть раз...

И убей его криком.

Не могу больше... не могу. Хоть бы сознание потерять... Не выдержать больше!

— Давай, Арнис, просто не молчи, ну, я же знаю, что тебе больно... Ты же раб, а раб не отвечает ни за что...

Господи! Хоть бы пришел кто-нибудь! Нет, это нельзя терпеть... Слезы катятся градом. Пошел бы ты в задницу, сволочь... все, не могу больше... что же делать... что делать...

Мир медленно погружается в темноту.

Ильгет вернулась из больницы. Свекровь была дома. Ильгет сказала «здрасте» и проскользнула в спальню — не очень-то хотелось общаться.

С Арнисом что-то произошло в последние два дня. Он выглядит очень уставшим, и кажется, все время хочет спать. Вокруг глаз — темные круги, явственные, как очки, глаза запали, лицо бледное, и кожа — сухая, как пергамент. Губы почему-то искусаны, распухли, даже кровь сегодня Ильгет заметила.

Вроде бы Арнис оживился, когда она пришла, обрадовался, они начали разговаривать, но уже через четверть часа Ильгет заметила, что ему тяжело... глаза то и дело закрываются. Он ничего не говорил, не объяснял, отшучивался — но ведь что-то с ним происходило... Ильгет даже подошла к дежурной медсестре, но та сказала, что ничего особенного, температура нормальная, короче говоря, никаких оснований для беспокойства. Боль? У Арниса больше нет чудесных таблеток, но ведь боль не может быть такой сильной сейчас. Словом, Ильгет ничего не понимала, все это ее очень расстроило. И почему-то, когда она уходила и прощалась с Арнисом, в глазах его промелькнул страх. Ужас даже... Как будто он боялся один остаться.

Ильгет была настолько погружена в мысли об Арнисе, что даже присутствие свекрови ее не особенно расстроило. Сквозь тонкую дверь все было слышно — как обычно. Норка не пошла за Ильгет, осталась в зале. Раздавалась воркотня свекрови.

— Сколько от этой собаки грязи, ужас... И это же надо — собаку в ванне мыть. Как свиньи, и сами там моются, и собаку купают.

Пита ничего не отвечал. Ильгет села за стол, положила подбородок на скрещенные руки. Скорее бы уж прилетали эти спасатели... Конечно, тогда уже не с кем будет поговорить. И некому будет показать свои творения — Арнис их все-таки прочел и сегодня только и говорил о них. Ему очень, очень понравилось. Вообще, если он улетит, кончится все. Но здесь он может просто умереть, с ним происходит что-то ужасное, непонятно что. А там, на Квирине, все-таки медицина надежная.

Свекровь за стеной рассказывала в тысячу пятисотый раз, как она в молодости училась в университете и работала на стройке, и при этом растила ребенка — героическая женщина.

Ильгет посмотрела на изображение ландера — «Мирла», чуть горбатого, с острым носом. Погладила его пальцами. Интересно, какой у Арниса был ландер... надо будет спросить.

Звонок в дверь... странно, кто это может прийти. У нас ведь никогда не бывает гостей. Практически никогда. У нас и друзей нет. Тоже странно — раньше, до замужества у меня были очень хорошие подруги. А сейчас... Только с Нелой иногда еще перезваниваемся. Нела живет на севере, в Томе, журналисткой работает, у нее двое детей. А про остальных я даже и не знаю ничего. Почему так получилось?

А у Питы и вовсе никогда друзей не было. Были приятели, которым что-то от него нужно... и сейчас такие есть. Но они просто так прийти не могут. Они заранее позвонят, назначат время. Какие-то голоса в коридоре.

— Ильге-ет!

Очень странное выражение на лице свекрови. Ильгет вышла в коридор. Застыла.

Первое, что бросилось в глаза — яркое, белое и голубое, даже как будто глянцевое. Как леденец. Это же бикры... такие же, как у Арниса был, только другого цвета. Потом Ильгет увидела собаку — пуделя, похожего на Норку, только белоснежного и, пожалуй, более крепкой конституции, коротко стриженного и одетого в сложную шлейку. Пудель настороженно обнюхивался с подскочившей Норкой.

Только после этого Ильгет разглядела самих спасателей — это, безусловно, были спасатели с Квирина. Женщины. Одна на вид помоложе Ильгет, совсем девчонка, другая, напротив, в возрасте. Обе очень красивые, темноволосые. С плеча старшей свисал прибор, похожий на металлический колокольчик с проводом, и когда женщина заговорила, голос — ее же низкий грудной голос — одновременно раздался из колокольчика-динамика... (транслятор, поняла Ильгет — та штука, которая все мое образование все равно сделала бы бесполезным. Правда, на Ярне пока нет трансляторов... или очень мало).

— Мы ищем человека с Квирина по имени Арнис Кейнс, — сказала женщина. Ильгет торопливо кивнула.

— Я знаю... он в больнице.

Она уже накидывала куртку.

— Идемте, я вас провожу.

Вместе со спасательницами Ильгет спустилась во двор. Там стояли скарты — плоские летательные машины на гравиподошве, больше всего такая машина напоминала летающее помело, только с удобным седлом и утолщением под ним. Собака запрыгнула в корзину за седлом одной из спасательниц. Ильгет села за молоденькой, держась за нее руками. Машины чуть приподнялись над землей и рванули вперед.

Ильгет едва успевала давать указания насчет дороги. Минут через десять спасатели оставили свои скарты в больничном дворе и вместе с Ильгет стали подниматься по лестнице.

— Я поговорю с персоналом, — сказала старшая, — а вы идите в палату.

Молоденькая спасательница улыбнулась Ильгет, и они направились к палате Арниса. Коридор уже был тускло освещен вечерними лампами. На улице стремительно темнело.

Ильгет толкнула дверь. В палате изменилось кое-что — старика куда-то увезли. Теперь между койками Арниса и Антолика зияло пустое пространство.

Серые глаза Арниса словно заискрились, он улыбнулся, увидев Ильгет. Потом только за ее спиной разглядел спасательницу. Та подошла к кровати ближе и сказала.

— Айре, — и после этого заговорила совершенно непонятно для Ильгет, на мелодичном, красивом линкосе. Арнис что-то отвечал ей. Ильгет пристально смотрела на его лицо, почерневшее, бледное, со страшно ввалившимися глазами.

Стремительно она присела рядом с ним. Арнис повернул к ней лицо. Ильгет опустила глаза.

— А где старик? — она неловко кивнула в сторону, — умер?

— Нет, — почему-то радостно ответил Арнис, — перевели в другую палату. Вроде в себя пришел.

Ильгет кивнула. Как-то очень быстро приходило понимание — Арниса она больше не увидит.

Скорее всего — никогда.

Арнис вдруг выпростал руку из-под одеяла, нашел ладонь Ильгет и сжал ее.

— Я тебя найду, — сказал он вдруг, — обязательно, ты слышишь? Мы увидимся.

Ильгет подняла ресницы, в глазах ее заплясали золотистые искры.

— Помолись за меня, — добавил Арнис.

— И ты за меня... тоже, — тихо сказала Ильгет.

Спасательницы неслышно подошли к Арнису. О чем-то разговаривая между собой, непонятно для Ильгет, погрузили раненого на гравитационные мягкие носилки. Завернули сверху странной толстой материей. Надели на руку мягкое прозрачное кольцо с какой-то жидкостью — инъекционное приспособление (зена-тор, вспомнила Ильгет).

— Все, — сказал Арнис, жадно глядя Ильгет в лицо. Она коснулась его руки.

— Ильке, я... мы увидимся, — повторил он. Она кивнула. Почему-то в это верилось. Исчезла душевная боль. Все будет хорошо, подумала Ильке. Все обязательно будет хорошо. Старшая спасательница коснулась ее плеча.

— Большое вам спасибо. Вы очень помогли нам. И ему тоже.

Ильгет смутилась, не зная, что ответить. Спасатели двинулись к двери, слегка подталкивая самоходные носилки.

Голова Арниса со светлыми спутанными волосами, прижатая к плоскоя подушке, уплыла за дверь, прочь по коридору, на Квирин, в невообразимую даль. Ильгет посмотрела вслед спасателям и пошла домой.

Глава 2. Большие перемены.

Что-то дикое, безумное творится вокруг. Я не могу это сформулировать, объяснить, но... ощущение, словно душная коричневая мгла опустилась на Лонгин, и давит, и давит, и медленно убивает и травит нас всех.

Не спрашивайте — почему, как... Я просто это ощущаю. Я не могу объяснить, в чем дело. Люди вокруг полны энтузиазма, и вроде бы, даже счастливы. Экономика на подъеме. Такого не было с самого начала Реформ. Биотехнология развивается огромными скачками — судя по новостям, в жизни-то мы никаких ее плодов не видим. Но обещают вскорости что-то невероятное. И все зарабатывают деньги. Как безумные! Трое приятелей Питы открыли свои фирмы. Многие, как Пита, с головой ушли в работу... и главное — у всех все получается!

За одним, кажется, исключением — меня самой. У меня дела идут все хуже и хуже... Все просто рушится вокруг. Но даже это сейчас меня мало волнует, потому что я всей кожей ощущаю вот эту давящую коричневую мглу.

В чем она? В бравых призывах к войне? В том, что за прошедший год Лонгин успешно завоевал три маленьких государства, превратив их своей авиацией и космолетами почти в руины? В том, что похоже, скоро Лонгин захватит весь мир? И даже двинется дальше, как нам обещают самые смелые патриоты... В этом бравурном патриотизме, захватившем даже самых спокойных и здравомыслящих людей?

Или в этой золотой лихорадке — работать, зарабатывать, тратить, листать каталоги и суперкаталоги, выписывать, приобретать, торговать, покупать — которой подвержена, похоже, вся страна?

Такое ощущение, что все вокруг постепенно сходят с ума. А может, они все нормальные, и это я не в порядке?

Тоже не исключено.

С начала Реформ таких перемен в Лонгине еще не было.

Красились и заменялись на улицах рекламные плакаты. Они обновлялись еженедельно и призывали покупать то зубную пасту «Ойли», то автомобили «Астар», а то — записываться в добровольцы в Народную Систему. Эта новая военизированная организация, как рекламировалось, уверенно поведет страну к решающей победе. Победа обещала быть скорой и бескровной, Лонгин стал мощной сверхдержавой, с которой ни одно из государств Ярны соперничать не могло, и по-видимому, вскоре ему будет принадлежать весь мир.

Замелькали по телевидению какие-то новые лица... Члены правительства исчезали куда-то, назначались другие, потом исчезали и они. Что происходило во власти — не понимал никто, да и не пытался понять. Не до того было...

Как-то сразу всем стало ясно, что надо срочно обустраивать свою жизнь. Покупать, продавать, зарабатывать... Кто-то с головой ушел в работу. Открылись десятки тысяч мелких и крупных фирм. При этом рождаемость в стране резко упала — людям стало просто не до того.

Прошла зима — долгая и снежная, и вместе с первыми зелеными листочками на улицу высыпали торговцы. Торговали с лотков — всем на свете, от одежды и бижутерии до горячих пирожков, от мороженого до радиодеталей. Старухи выползали из замшелых квартир и раскладывали на столиках свои ветхие ценности — потрепанные томики эпохи Первопроходцев, разрозненный хрусталь, старые тряпки. Маленькие девочки предлагали леденцы — а кое-где и самих себя на продажу.

Муж Ильгет окончательно исчез в своем Центре Биотехнологии. Случалось, что он и ночевать не приходил, правда, Ильгет просила его звонить в таких случаях, и он звонил — задержусь у коллеги... или на работе. Возможно, что на самом деле он задерживался у любовницы, такое и раньше случалось. Ильгет решила смотреть на это сквозь пальцы. Она все более чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Пыталась поговорить с Питой, но это ни к чему не привело, он только разозлился.

Ильгет решила сосредоточиться на чем-то другом. Придет время, и муж вспомнит о ней... возможно.

Найти работу... Да, возможно, это — порождение того же всеобщего безумия. Но Ильгет было просто тоскливо дома одной. И творчество не спасало. Хотелось видеть людей, общаться с ними. Быть просто кому-то нужной, ну хоть начальству на работе.

А еще таилась надежда — может быть, удастся скопить денег на университет, уговорить Питу переехать в Иннельс. Да хотя бы поступить заочно! Но надежда эта таяла — плата за образование все росла.

И к тому же работу найти так и не удавалось. Теперь Ильгет искала интенсивно, не то, что раньше. Но это не приводило ни к чему. Просто ничего не было — даже места уборщиц, нянь, санитарок были заняты сплошь. Хотя официально уровень безработицы считался низким.

Однажды — это было еще зимой — она уже почти нашла место, непыльное, хоть и малооплачиваемое — билетершей в цирке.

Удивительно, но даже для того, чтобы занять такое непритязательное место, нужно было очень постараться. Дама в строгом деловом костюме около часа беседовала с Ильгет, выясняя все подробности ее жизни, всю ее биографию. Затем, улыбаясь, протянула распечатанную анкету.

— Вам нужно это заполнить. Вы знаете, я бы вас взяла, но это зависит не только от меня. У нас есть определенные предписания... Словом, по анкете будет видно, насколько вы нам подходите.

Недоумевая, Ильгет села заполнять листок. Вопросы привели ее в состояние ступора. Наряду с простыми — имя, возраст, образование, были и совершенно дикие, нелепые — например, «Нравится ли вам музыка Эйдна Дхира». Или — «Случалось ли вам падать с высоты». И уж совершенно нелепым показался Ильгет вопрос, на который она ответила с легкостью — «Кто такой Иисус Христос?» Это-то Ильгет, будучи прихожанкой христианской церкви, знала отлично — но ведь христианство на Ярне религия, в общем, экзотическая, а сейчас и вовсе не модная, с какой же стати... Ильгет сдала анкету и минут пять сидела в пустом кабинете. Как по таким дурацким вопросам можно составить представление о личности? Что эти ответы скажут о ней? Сумасшедший дом! Дама заглянула в кабинет. Лицо ее было или казалось расстроенным.

— К сожалению, вы нам не подходите. По данным анкеты.

— Послушай, — обратилась Ильгет к мужу, вернувшись домой, — может быть, мне уже пора лечиться? Или кому-то другому?

— Тебе точно пора лечиться, — мрачно ответил Пита. Ильгет пошла к себе и села, сжав ладонями виски.

Что происходит в мире? Почему для того, чтобы занять самое примитивное место билетерши, низкооплачиваемое, простое, нужно заполнять какую-то анкету, составленную явно пациентом психиатрической лечебницы... ну хорошо, пусть это какие-то ухищрения современной психологии. Просто непонятно — ЗАЧЕМ? И что это еще за предписания? Откуда? Кто может предписать цирку, какую билетершу принять на работу?

Дверь с шумом распахнулась. Свекровь (глаза сияют, движения резкие, возбужденный голос) влетела в спальню, очень громко обсуждая с Питой подробности предстоящего ремонта.

Свекровь в последнее время тоже очень изменилась. Вернее, даже не изменилась, а просто характерные ее черты усилились, стали гораздо ярче, доходя почти до гротеска. Ильгет она вообще перестала замечать. Просто не разговаривала с ней, ограничиваясь разве что приветствием (а то и о нем забывая).

Мать Питы всегда была очень хозяйственной, и особенной ее страстью были ремонты и перестройки. В молодости она работала маляром и штукатуром, и в области ремонта умела делать все. И в прежнее-то спокойное время Пита ни одни выходные не мог провести дома — все время требовалось что-то перестраивать, переделывать — то матери белить кухню, то переклеивать обои, то строить гараж, то дачу, то что-то делать у сестры, большая часть всех этих дел вовсе не была необходимой, или же можно было нанять кого-то для них, но все это делалось по требованию матери, а слово матери в семье Эйтлинов всегда было законом.

Теперь же этой женщиной, уже пожилой, пенсионеркой, овладела настоящая строительная лихорадка. У нее дома, у дочери, на трех дачах, принадлежащих семье, делать было уже нечего, и мамаша Эйтлин решила взяться за перестройку квартиры сына. Для этого она довольно долго обрабатывала неповоротливого Питу по телефону, звоня ему ежедневно на работу и вечером — домой. Наконец он согласился на ремонт, благо, деньги на счету были. Ильгет просто поставили в известность, да она бы и не смогла возразить...

— Вот сюда мы книжный шкаф и поставим, — свекровь указала властным жестом на нишу в спальне, — в гостиной ему совершенно нечего делать! Так невкусно получается!

Ильгет вздохнула. Ей как раз казалось, что книгам — самое место в гостиной.

— А стол этот выкинуть давно пора. И полки тоже. Сюда мы зеркало повесим, знаешь, как в «Отле» продается, такое большое, с металлической рамой, во всю стену. А, Пита? Сынок? Представь, как хорошо будет... Правда же хорошо, Ильгет?

Ильгет кивнула и сказала «правда». Потом она все-таки добавила.

— А мой стол... где же я тогда буду?

— А зачем тебе стол? — удивилась свекровь, — ты вроде не учишься, не работаешь. Ну надо тебе что-нибудь написать, пойдешь к мужу на компьютер. Стол и на кухне есть.

Ильгет не нашлась, что ответить.

— Представь, как будет красиво — такое зеркало во всю стену! Ну правда же?

Свекровь с Питой удалились. Ильгет слышала затихающее ворчание: «Это же надо, стол ей... я училась в университете, работала, и никакого своего стола у меня не было, сидели все за одним кухонным. А тут не учится, ничего не делает целыми днями, и ей, видите ли, стол нужен! Ну и что она с ним делает? Только что воображение нужно — свой стол, видите ли, у нее...»

Ильгет привычно подавила занозу в сердце, затолкала ее вовнутрь. Ничего, пусть там внутри поболит, потом пройдет. Но вот это уже серьезно... значит, у нее не будет своего уголка. А куда же я Библию поставлю? Ну ладно, поэтов я еще запихаю в шкаф. А Распятие? Прямо напротив кровати? Не хочется. А фотки самолетов и ландеров?

Норка подошла, ткнулась носом. Ильгет погладила собаку. Пальцы дрожали...

Что-то страшное надвигается... что-то страшное. И мне уже все равно, какое-то даже безразличие к тому, что происходит со мной — я вижу, что на всю страну какая-то тень надвигается.

Что же это такое?

Не стоит упоминать, что еще несколько раз Ильгет везло, ее вызывали на ознакомительную беседу — принять уборщицей, оператором или няней. Но каждый раз всплывала какая-нибудь анкета (похожая на первую, хотя некоторые вопросы разнились), или же просто Ильгет отказывали под каким-нибудь благовидным предлогом.

Летом, совсем отчаявшись, она попыталась открыть свою фирму — продавать, как это ныне было модно, что-нибудь, например, книги (в этом она, по крайней мере, хоть что-то понимала). Пита даже выделил ей на это небольшую сумму — для первоначальных закупок. Но ничего не вышло с регистрацией, Ильгет сказали, что по каким-то там причинам она не имеет права заниматься предпринимательством (кажется, потому, что она не уроженка этого города, да и живет в нем не так давно). Ильгет попыталась закупить книги и продавать их без всякой регистрации, хоть это и было рискованно, но прогорела — книги, как выяснилось, перестали пользоваться в Лонгине хоть каким-нибудь спросом. Тогда Ильгет попыталась торговать косметикой... но и с этим у нее не вышло ничего, а в конце концов налоговая полиция засекла ее попытки, и Пите пришлось заплатить большой штраф — настолько большой, что выплачивать эти деньги разрешили помесячно, вычитая часть зарплаты, и должно было это длиться около трех лет. Тогда уже Пита взбунтовался и заявил, что нет уж, работать он Ильгет не запрещает, но платить за это не намерен.

Ильгет подумала о том, что можно было бы поступить куда-нибудь учиться. Правда, и со специальностью у нее будет не больше шансов найти хоть какую-нибудь работу, чем сейчас. Но все-таки три года она чем-то будет занята, а там — неизвестно еще, как все изменится.

Но и эта возможность совершенно неожиданно оказалась для нее закрытой. В одной школе (медсестер) ей ответили, что конкурс у них — восемь человек на место, а в первую очередь они берут выпускниц школ, Ильгет все-таки старовата (она все равно подала заявление и, конечно, проиграла). В другой (секретарш) — дали снова заполнить пресловутую анкету, которая для Ильгет стала загадочным и непреодолимым препятствием. В третьей школе просто закрыли набор для лиц старше 23 лет...

Руки опускались. Ильгет совершенно перестала что-либо писать. Да и читать хотелось разве что пустяковые детективы. Ежедневно она делала над собой героическое усилие, чтобы просто убрать квартиру. Хотя свекровь все равно всегда оставалась недовольной. А Пите это было все равно. Ильгет и сама понимала, что порядок не идеальный, что хозяйка она плохая... но сделать с этим ничего не могла.

Радостью были разве что письма и редкие телефонные звонки от Нелы. Иногда Ильгет звонила маме, но радости это не приносило — перед мамой нужно было оправдываться, в том, что нет детей, в том, что не нашла работу, в том, что вышла замуж за такого эгоиста... Честно говоря, звонки маме стали просто долгом, который Ильгет неукоснительно выполняла.

Иногда она вспоминала странное происшествие с Арнисом. Свалился, можно сказать, на голову... Очень необычный человек. Нездешний. Словно из сказки. Теперь Ильгет казалось, что все это она придумала... и все реже вспоминались, уходили в прошлое тихие беседы в больничной палате.

Ей не хотелось уже ходить и в церковь. Там тоже все изменилось. Ильгет начали раздражать проповеди. В одно из воскресений священник призывал всех идти на священную войну против врагов Лонгина. Но кто нам угрожает, и почему мы должны угрожать другим? Ильгет не понимала этого. Следующая проповедь оказалась посвящена государственной власти, причем священник осуждал каких-то членов правительства и превозносил других... Еще одна проповедь напоминала скорее какую-то рекламную кампанию — священник объяснял, что продавать и покупать не вредно, а наоборот, с библейской точки зрения даже полезно (и усиленно приводил и толковал место из Екклезиаста о мудрой жене, которая всегда напоминала Ильгет свекровь).

Мало того, почему-то Ильгет перестала ощущать в церкви хоть какие-то возвышенные состояния, и само Причастие стало казаться ей сухим куском хлеба — и не более того.

Ильгет думала, что все это — следствие ее собственных грехов. Но на исповеди все время повторялось одно и то же — лень, чревоугодие, дурные мысли в отношении свекрови, зависть к более успешным подругам — а облегчения не было видно. Все оставалось как есть. Ильгет все реже посещала исповедь, не видя в этом уже особого смысла. Да и службы стала пропускать. Мало того, и дома Ильгет постоянно пропускала молитвы. В прежние времена все это обрадовало бы, наверное, Питу. Но сейчас ему и это было безразлично.

К осени Ильгет наконец-то повезло.

Открылась в городе новая фабрика, тоже биотехнологического профиля, что на ней производили — непонятно, но вроде бы, новое оружие. На фабрику набирали большое количество неквалифицированных рабочих. В их число попала Ильгет, постоянно следившая за новостями биржи труда.

Ее вызвали на беседу, но в этот раз беседа была очень короткой, видимо, рабочих набрать не так-то просто. Несмотря на довольно неплохую — для неквалифицированного труда, конечно — оплату. Ильгет приняли на работу, и придя домой, она радостно сообщила об этом Пите.

— Что это хоть за фабрика? — недовольно спросил муж.

— Не знаю, если честно. Да какая разница... хоть буду работать, как нормальный человек.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил Пита. Ильгет пожала плечами. В общем-то, у нее были сомнения... Конечно, были. Когда-то она решала и выбирала, в какой вуз поступить, размышляла о своих склонностях и желаниях. Теперь жизнь привела ее к тому, что она рада любой работе, даже самой грязной и тяжелой...

Но лучше уж так, чем прозябать дома, в заново отремонтированной, обставленной, и от этого еще более чужой и неуютной квартире, в полном одиночестве и бессилии.

Фабрика располагалась за городом — первое неудобство. Рабочие смены были по двенадцать часов, да еще два часа на дорогу... Зато и работали по два дня, а потом два дня выходных. Это Ильгет вполне устраивало. Многие ее товарки по цеху даже и домой не уезжали, ночь между сменами проводя полностью на территории фабрики — там было что-то вроде маленькой бесплатной гостиницы.

Вообще фабрика показалась Ильгет огромной. Длинные серые корпуса цехов... И еще столовая, и гостиница, и управление, и еще какие-то непонятные здания, и целый корпус охраны. Охрана эта принадлежала к еще только зарождающейся, непонятной Народной Системе, отборные крепкие ребята, одетые в необычную черную униформу, со странными знаками молний-зигзагов на куртках, в черных широких пилотках. Собак у них не было, но были довольно внушительного вида пистолеты (в оружии Ильгет разбиралась слабо) и резиновые дубинки. Причем охранники дежурили в каждом цеху. Объяснялось это двумя причинами — во-первых, фабрика военная (хотя совершенно непонятно, что можно было вынести из цеха — абсолютно ничего ценного для повседневной жизни там не находилось). Во-вторых, большую часть работающих на фабрике составляли заключенные из ближайшей колонии, которых ежеутренне привозили автобусом.

И в цеху, где оказалась Ильгет, работали женщины-зэки. Здесь вообще работали одни женщины. И сам труд, и продукция цеха показались Ильгет более, чем странными.

Она не знала, что производит вся фабрика, вроде бы, механизмы на основе живой материи... Цех, где работала Ильгет, назывался «первым внутренним». Все помещение было залито примерно до колена неприятной на вид и непрозрачной жидкостью. В жидкости обильно плавали мягкие темные кусочки живой ткани, которые кто-то метко окрестил «мерзавчиками». Работницы бродили по цеху в болотных сапогах, с банками в руках, и щипцами подхватывали из воды уже созревших «мерзавчиков» — достигших определенного размера, с белой каймой по периметру — и бросали их в банку. Видимо, в жидкости эти твари росли и дозревали. Заполнив банку, ее полагалось поставить на конвейер, уходящий в соседний цех, за стену. Количество банок в день учитывалось, от этого зависела оплата и премия.

«Мерзавчики» эти были и в самом деле мерзопакостными. С нижней стороны у них располагались многочисленные присоски, выделяющие дурно пахнущую слизь. При попадании на кожу эта слизь вызывала мгновенное раздражение, вплоть до ожога. Впрочем, такого практически не происходило, работниц защищала резиновая одежда и перчатки, но сама эта мысль была крайне неприятна. Да и выглядели комочки отвратно... Запах в цеху стоял болотный, гнилостный, царила полутьма. К концу смены Ильгет переставала верить в то, что где-то снаружи светит солнце, и свежий ветерок колышет золотые осенние листья. И особенно тягостной казалась вспыхивающая часто перебранка женщин-заключенных, одетых в одинаковые серые робы. Нецензурная ругань, визги, сплетни, грубые, резкие голоса, даже потасовки — вот тут охранники спешили к дерущимся и разнимали их, уводя особо вредных крикуний из цеха. Ильгет раньше почти не приходилось общаться с людьми такого сорта, но все же у нее было более светлое представление о них... ну пусть это проститутки, воровки, убийцы — все равно ведь что-то человеческое в них должно было остаться. Ильгет они напоминали стаю обезьян, диких обезьян, она старалась держаться от них подальше. Совершенно неизвестно, что придет любой из этих женщин в голову в следующий момент — может быть, обругать Ильгет по матушке или вцепиться ей в волосы. Точно так же и другие девушки-вольнонаемные не подходили близко к заключенным и в столовой садились отдельно.

Впрочем со временем Ильгет начала понимать, что все не так просто. Дело не в особых качествах этих женщин, хотя преступная жизнь и тюрьма, конечно же, не добавляют салонного лоска.

Дело в том, что и сама Ильгет, находясь в цеху, начинала чувствовать себя внутренне все хуже и хуже. Старые обиды всплывали все больше. Бродя по колено в воде и вылавливая мерзавчиков, Ильгет пережевывала в мыслях какие-то обидные слова свекрови или мужа, мамины придирки. Все, что в обычном состоянии она даже не помнила. И жизнь казалась мрачной и безысходной, никакого просвета не было впереди, никакого счастья... Только вот такая примитивная и нудная работа, или сидение дома, в качестве домохозяйки, и ничего, ничего нельзя сделать... никакой любви в мире нет, и ничего хорошего. Депрессия все больше захватывала душу. Ильгет боролась отчаянно, но безнадежно.

Она пробовала молиться. Но если вера Ильгет ослабла уже с началом больших перемен в Лонгине, то почему-то с момента поступления на фабрику желание молиться пропало совсем. И даже когда Ильгет пыталась себя заставить, ничего кроме внутренней тошноты и зевотных спазмов у нее не возникло. Вера куда-то стремительно исчезала... Ильгет все больше казалось, что она погружается в ту же самую вонючую темную жижу, сама превращаясь в жгучего, отвратительного «мерзавчика».

Душа огрубела. Зато Ильгет ощущала себя рабочим человеком, и без зазрения совести заваливалась дома спать — даже днем, и ей было плевать на все высказывания свекрови. «Я работаю, мне некогда», — и все тут. И какая-то лихость появилась в общении с миром, как внешним, так и собственным внутренним: я рабочий человек, я пашу, как лошадь, мне не до высоких материй и не до интеллигентских тонкостей.

Возможно, на женщин-зэков странная угнетающая обстановка фабрики давила не меньше... и они тоже ощущали этот смрад, и эту безысходность, и от этого их без того не слишком утонченные манеры приобретали звериный характер.

В столовой Ильгет облюбовала себе местечко в углу, за столиком, где собирались женщины-вольнонаемные. Большинство из них — дамы в возрасте или вовсе пожилые, с ними Ильгет общалась лишь поверхностно. Но вскоре рядом с ней стала садиться девушка ее лет или чуть моложе. Ильгет познакомилась с товаркой.

Звали ее Сайра, она жила здесь неподалеку, в поселке Горняцкий — старую шахту за ненадобностью закрыли, и безработица в поселке подскочила. Сайре было всего девятнадцать лет, школу она закончила, но почему-то ее не брали на дальнейшее обучение, хотя заявление она подавала во многие училища и на предприятия.

— Анкета? — спросила Ильгет. Глаза Сайры удивленно расширились, она кивнула.

— Никто не верит... говорят, что сейчас наоборот, экономика на подъеме, все устраиваются...

— Так у меня та же самая история!

Сайру не брали и на места горничной, няни, уборщицы — никаких шансов у нее не осталось. Жить на шее своей одинокой матери она не могла. На биофабрику Сайра решилась пойти от большого отчаяния. Слушая ее, Ильгет поняла, что в жизни бывают ситуации и хуже, чем у нее самой...

Ильгет могла бы уйти с фабрики. Работа здесь была ее собственным выбором. Жить замужней домохозяйкой — неприятно, но общественное мнение это вполне допускает. Сайра была обязана работать, а кроме фабрики, никакая работа ей не светила.

Фабрику Сайра не любила, но об этом они никогда не говорили, относясь к работе, как к неизбежному жизненному злу.

Собственно, знакомство так и осталось шапочным. Они вместе сидели в столовой и болтали, а потом расходились по цехам — Сайра работала во «втором внутреннем», где на конвейере выращивалось в бутылках что-то очень похожее на глаза. Сидение в столовой, вечером краткое «пока» у автобусной остановки — вот и вся дружба.

Тяжело брести на работу утром, особенно не выспавшись. Ильгет вчера вернулась со смены в восемь вечера, легла только в десять — надо было кое-что сделать по дому, да и Пита вдруг опять начал приставать. Встала в четыре, потому что смена-то начинается в шесть утра, надо успеть на первый автобус...

Может быть, все-таки в ночь между спаренными сменами следует оставаться на фабрике в общаге? Ильгет уже говорила об этом с мужем, но Пита был категорически против и очень просил ее этого не делать. Казалось бы странно — ведь в последнее время он далеко не каждый день требует секса, да и вообще мало внимания проявляет к Ильгет.

— Мне не по себе, когда тебя дома нет, — объяснил Пита. Что ж, раз так, конечно, Ильгет может и возвращаться. Хотя это очень неудобно...

Она брела, едва переставляя ноги. Всего полтора месяца в этом дурдоме... страшно подумать, что так можно работать годами... всю жизнь. Нет, всю жизнь — это исключено. Ильгет откладывала почти всю свою зарплату, чтобы через год-другой все же поступить в университет.

Осень уже отцветала вокруг, и редкие всплески золота горели на черном, сером, грязном фоне.

Что же со мной случилось? Что случилось? Мне кажется, я больше не принадлежу себе. Что-то давит на меня, давит жестоко и неотвратимо, и некуда спрятаться от этого давления. Информационное давление, вспомнила Ильгет. Наверное, оно бывает и таким. Но кто сделал его таким? Случайно, по стихийным рыночным законам, или же намеренно кто-то убивает наши души... убивает? У меня нет никаких доказательств. Я просто чувствую это. Ильгет ощутила комок отчаяния в горле. Нет, я буду сопротивляться. Мою душу убить не просто. Господи... нет, мы больше не интересуем Бога — а может, Его и нет вовсе. Может быть, попробовать вспомнить стихи. Ильгет пришло на ум старое стихотворение, еще в студенческие годы написанное.

Светло-желтых листьев старость

В сердце вызывает грусть.

И безмерную усталость

Ощущая, я плетусь.

По дороге грязно-черной

Я плетусь к себе домой.

Грязно-желтые просторы

Переполнены тоской.

В переполненный автобус,

Извиваясь, как змея,

В сгусток тел, чужих и потных,

Тело втискиваю я.

Все осенние печали

Наблюдаю я в окно.

Мы увидимся едва ли.

Мне любить не суждено.

Суждено мне на подножке

До вокзала провисеть.

И невкусную картошку

С помидоркой дома съесть.

А потом, уставив в книгу

Осовелые глаза,

Вместо строчек видеть фигу,

В стул впаяв с упорством зад.

Жизнь печальна, жизнь тосклива,

И не верьте дуракам.

В этом мире жить счастливо

Может только плут и хам.

Ильгет предъявила пропуск на входе, затем еще раз — у самого цеха. Коренастый охранник в лихо сдвинутой на ухо черной пилотке тщательно вгляделся в фотографию и в лицо Ильгет.

— Проходи.

Ильгет пришла поздновато, в гардеробной торопливо переодевались две пожилые женщины из поселка, больше не было никого. Так, натянуть защитные чулки, сапоги, перчатки, штормовку, повязать косынку — не дай Бог, «мерзавчик» коснется волос... кстати, отличное средство для депиляции, неужели никому еще в голову не пришло. Отличное, хоть и болезненное.

Ильгет спрыгнула в воду, образовав мелкую волну. Взяла банку со стойки, большие деревянные щипцы... Внимательно всмотрелась в черную жидкость под ногами.

...А все-таки что-то страшное происходит. Надвигается. Почему у нас все так плохо с Питой? Вчера он был недоволен. Секс у нас был, но почему потом он меня толкнул, будто со злостью, и отвернулся? Когда-то он говорил, что я не устраиваю его, что я лежу как бревно. Я старалась, но... видно, нет у меня такой страсти — где же я ее возьму? Я пыталась играть, но он же сразу это понимает. Наверное, и вчера ему не понравилось. Кстати, он сказал за ужином «Чем работать на своей фабрике, лучше бы подумала о семье». Но разве я не думала? И не думаю? Не понимаю. Ведь его же дома нет постоянно. Может, правда, уйти с фабрики? Но когда я не работала, лучше не было. Может, у него просто депрессия, как, собственно, и у меня? Но он наоборот выглядит взвинченным и очень бодрым. Только на меня все время злится. Может, хочет развестись? В конечном итоге, наверное, это было бы облегчением. Брак у нас невенчанный, венчаться он ни за что не хотел. Все равно. Для меня это все равно брак. Но он ничего и не говорит... Зачем я ему, если так? Ведь он же явно меня уже не любит. Просто удобно — есть куда возвращаться, всегда ужин на столе, дежурный секс, если любовница не в духе. Просто хочется осознавать, что «все, как у людей» — своя квартира, машина, мебель, жена... с ребенком только не получилось.

Тьфу, какие идиотские мысли. Раньше я не думала о нем так плохо.

Раньше... До него ведь я другой совсем была. С собакой занималась. Подруг было много. В походы ходили, ну и всякое другое. Веселая студенческая жизнь. А что теперь? И он ведь недоволен. Может, я что-то делаю не так? Но как — иначе?

Пронзительный визг разнесся под сводами цеха. Ильгет вздернула голову. Боже мой! Две зэчки подрались, и одна швырнула другой прямо в лицо «мерзавчика»! Несчастная держалась за обожженное покрасневшее место и оглушительно голосила. Вторая кричала какие-то оскорбления, подбоченясь... Черный охранник уже спешил к ним, размахивая дубинкой. Ильгет поспешно отвернулась. Тоже зрелище... развлечение для всех работниц. Ильгет споткнулась, чертыхнулась — не хватало еще упасть в эту жижу. Тоже ничего хорошего... Охранник уводил виновную с места преступления, маты и хохот сопровождали ее. Пострадавшая тоже брела следом — в медпункт, конечно.

Сколько времени? Наручные часы носить здесь невозможно, над главным конвейером висят большие электронные. Ничего... полчаса до обеда. Обед, потом еще пять часов работы — и домой! Домой. На два дня. Забыть о проклятой фабрике. Ильгет механически нагибалась, разгибалась, швыряла «мерзавчиков» щипцами в банку.

Наконец раздался долгожданный гонг. Ильгет не спешила — в воротах, как обычно, возникла давка. Лучше уж подождать, чем толкаться... Широко используя матюги, охранники строили женщин-заключенных. Те рвались на волю из цеха, словно из горящего дома — сократить хоть бы лишние секунды пребывания в мерзком помещении. Ильгет поставила на конвейер последнюю заполненную банку. Толпа у выхода, вроде бы, начала рассеиваться. Пожалуй, пора. Интересно, что сегодня на обед... кормили не так уж плохо — обычный общепит. Хорошо бы гороховый суп... Ильгет протянула охраннику свою карточку на пластиковом шнурке, не глядя, бледная, сильная рука, длинные пальцы, электронный сканер — полагалось отмечать выход каждого, хотя это можно было бы и автоматизировать, но почему-то отметки ставили охранники. Что-то знакомое почудилось Ильгет в этих длинных пальцах, то ли жесты, движения, то ли... сердце вдруг заколотилось. Ильгет подняла глаза. Отшатнулась.

Этого не может быть... это невозможно, немыслимо! Так не бывает!

Охранник, сохраняя серьезное выражение лица, чуть заметно подмигнул ей серым глазом. Рука его скользнула по плечу Ильгет — не то подтолкнул, не то погладил.

— Проходи, не задерживайся, — сказал он негромко. Ильгет вышла во двор. Ветер неприятно холодил лицо — в цеху постоянно поддерживалась высокая температура, и снаружи все начинали мерзнуть. Накрапывал мелкий дождь. Ильгет ощутила, что начинает сходить с ума.

Ей почудилось. Этого просто не может быть.

Вдруг вспомнилось: мы встретимся. Я найду тебя.

Но не так же! Бред какой-то... Арнис — и Народная Система? Охранник на фабрике?

А может быть, она просто ошиблась. Прошел год... Она забыла лицо Арниса. Просто парень похож. Ну конечно же, подумала Ильгет даже с некоторым облегчением, как ни странно, эта мысль приносила облегчение — слишком уж сильно колотилось сердце, слишком сильное волнение охватило душу. Я ошиблась... надо же, какая ерунда случается.

— Иль, — позвал сзади глухой знакомый голос. Ильгет поняла, что спасительная соломинка, за которую она ухватилась было, сломана, и что водоворот окончательно закрутил ее. Резко обернулась. Арнис стоял в двух шагах от нее, не приближаясь.

— Нам нельзя здесь разговаривать, — сказал он негромко, — можно, я приду к тебе домой?

— Да, — прошептала Ильгет.

— Не говори никому обо мне.

— Хорошо.

— Ты по прежнему адресу живешь? Квартал Первостроителей, Красный корпус, А2?

— Да.

— Завтра у тебя есть смена?

— Нет.

— Тогда завтра... в двенадцать, хорошо?

— Да, — сказала Ильгет, — я буду ждать.

Вымыть всю квартиру... И полы. И унитаз. И зеркало надо протереть

Обед. Я хорошо готовлю. Арнис сам это сказал. Что бы такое приготовить? Баранину в тесте, вот что я сделаю. С раннего утра на рынок, выбрать нежирное мясо. Свежий лучок... А к чаю — хрустящие крендельки, ему очень нравились, я пару раз пекла, когда он лежал в больнице.

Так, теперь сама... Волосы — вымыть, просто разбросать по плечам, пушистые, медно-русые, искрящиеся золотом. Косметика... да не надо, и так кожа чистая, красивая, молодая еще. Разве что чуть-чуть губы и глаза подвести. Надеть-то нечего, если подумать... Смешно, вроде бы, и денег у нас много, и не тратим мы ни на что особенно. Могла бы шикарно одеваться. А вот ничего не купила себе, не сшила — да просто не для чего это делать. Пите это абсолютно безразлично, да и мне тоже. Хоть бы один по-настоящему красивый костюм, платье... Нет ничего. Свекровь надарила кучу разрозненных юбок, брюк, блузок с неизменным слоганом: «Представляешь, как я сегодня дешево тебе юбку (блузку, куртку) надыбала! Уценили, всего пять кредитов!» Спасибо ей, конечно, но носить все это невозможно — что-то не по фигуре, что-то вообще не налезает или болтается как балахон, или цвет такой кричащий, что не надеть, или совершенно ни к чему не подходит. Можно было бы и еще что-то купить себе, но просто не хочется. Носишь что попало...

Вот, наверное, этот брючный костюм, палевый, Ильгет надевала его на беседы, устраиваясь на работу. Скромно, неброско, но сшит точно по фигуре. Хотелось бы что-нибудь более праздничное, блузку, что ли, белую, но нет ничего подходящего. Ладно...

Надо побыстрее. Уже почти двенадцать. Может, он пораньше придет... Нет. А вдруг он совсем не придет? Вдруг что-нибудь случилось? Ведь он наверняка нелегально здесь. Ильгет поняла, что со вчерашнего дня ощущает еще и облегчение — хоть кому-то рассказать о происходящем. Об этом непонятном давящем ощущении черной мути, опустившейся на Лонгин. Пита и слушать не хочет о такой ерунде, в лучшем случае — выслушает молча и уйдет в свой кабинет...

А то еще скандал устроит. Нечего, мол, переносить с больной головы на здоровую, сама никуда не можешь устроиться, и поливаешь все вокруг грязью.

Но и не только. Арнис все-таки стал ей другом. Тогда еще. Настоящим другом, как Нела. Очень хочется его видеть! Правда, неловко, что он мужчина... могут подумать что-нибудь.

Какая глупость... Уже без одной минуты. Из кухни так вкусно пахнет поджаренными крендельками... Неужели он не придет? С ним что-то случилось. Ильгет ни на секунду не могла допустить, что он забыл... Не такой это человек. Он не мог забыть, опоздать, его ничто не могло задержать — он вышел бы вовремя и учел бы все случайности... Если его нет, причина может быть только одна — с ним случилось что-то страшное. Ильгет ходила по комнате взад и вперед, прижав к груди сжатые ладони. Вот ведь дура... Еще и двенадцати нет, а ты уже... Звонок!

Арнис был не в форме, к счастью, в обычной темной куртке. В руках он как-то неловко держал небольшой, скромный букет астр. Протянул цветы Ильгет. Она приняла, не зная, что сказать, глядя жадно в лицо Арниса. Отступила в глубь коридора, пропуская его. Норка, виляя хвостом, бросилась гостю под ноги — сразу признала.

Арнис стащил куртку, повесил в гардероб.

— Проходи... я обед уже приготовила, — только и выговорила Ильгет.

— Даже обед... ну ты даешь! — засмеялся Арнис, — ты думаешь, я такой голодный?

— Меня мама учила, — объяснила Ильгет, — что мужчину надо в первую очередь накормить, — и покраснела, подумав, что Пита сейчас бы немедленно спошлил. Арнис вошел в гостиную. Ильгет подумала, что вот сейчас он увидит эту квартиру, такую неуютную, нелепую, по-мещански пышную, квартиру, в убранстве которой нет почти ничего от самой Ильгет, и подумает, что это — ее, что это она такая... Но Арнис, похоже, не замечал обстановки.

— Пойдем в кухню...

Ильгет поставила астры в кувшин. Стала накрывать на стол. Арнис поискал вилки, стаканы, выставил их... Ильгет выложила на тарелки шипящие золотистые треугольнички запеченного мяса в тесте, тушеную капусту.

— Очень вкусно, правда... я и забыл, как ты здорово готовишь!

Ильгет улыбнулась.

— Чего улыбаешься?

— А это второй раз в моей жизни, когда я слышу, что хорошо готовлю.

— Странно, — сказал Арнис, — но на самом деле очень вкусно!

Он перестал есть и посмотрел на Ильгет. Глаза Арниса странно блестели.

— Я тебя вспоминал, — сказал он тихо, — все время вспоминал.

— Я тебя тоже.

Пауза повисла в воздухе. Арнис опустил глаза и принялся за еду.

— У тебя уже все зажило? Ну конечно, уже год прошел...

— Зажило за неделю. Это все ерунда, Иль.

Ей казалось, что в воздухе звенит неслышная музыка, очень светлая, прекрасная музыка, и оба они — Ильгет и Арнис захвачены этой музыкой, как потоком, и поток этот несет и вертит их как хочет, словно сухие листья на ветру, и нет ничего прекраснее этого ощущения.

— Арнис... — наконец опомнилась она, — как ты оказался здесь? Почему ты... охранник?

Квиринец перестал есть, положил вилку и внимательно посмотрел на Ильгет.

— Иль, я выполняю задание. Я нахожусь здесь нелегально. На этот раз. И это связано с тем, что у вас происходит. Я решил рискнуть и сказать тебе это.

Ильгет хмыкнула.

— Ты думаешь, я сейчас побегу доносить в СБ?

— Ну... такой вариант никогда нельзя исключить стопроцентно, особенно учитывая ваши нынешние обстоятельства.

Да, хотелось сказать Ильгет, обстоятельства... и поговорить, подробно рассказать обо всем, что произошло за этот год и в стране, и в ней самой. Но сейчас не это было главным.

— Нет, Арнис, я доносить не пойду, — сказала она тихо, — никогда и ни за что. Понимаешь?

Он кивнул.

— Что у вас происходит?

И вот тогда Ильгет прорвало. Она рассказала все о своей тревоге, о страшном ощущении надвигающейся беды... и о всеобщем маразме торговли и процветания, о бешеном, болезненном энтузиазме, охватившем страну. О трудовом рвении Питы и строительных потугах свекрови. О том, что ни одного человека, так или иначе не изменившегося, вокруг, похоже, не осталось. О том, что произошло в церкви. О своих тщетных попытках устроиться на работу, наконец — о проклятой фабрике. О постоянном, непрекращающемся ощущении наползающей на страну коричневатой душной мути.

Арнис слушал очень внимательно, временами задавая вопросы. Потом он задумался.

— Что происходит, Арнис? — спросила Ильгет тихо, — ты видишь, я чувствую что-то, но это все ощущения, сны, эмоции, я не могу ничего объяснить. Вроде бы все нормально и правильно. Может быть ты понимаешь, что происходит?

Арнис встал, подошел к ней. Сел рядом на табуретку. Внимательно поглядел в глаза.

— Ильгет, я могу тебе ничего не говорить, и это будет... лучше, проще для тебя.

— Нет, не лучше! — она почти вскрикнула, — пойми, хуже уже некуда! Я не могу больше так жить... я ничего не понимаю, что происходит!

— Есть куда хуже, — усмехнулся Арнис, — и намного хуже. Так вот, я не хочу, чтобы тебе стало хуже. Знаешь сказочку про перо жар-птицы?

Но для счастья своего

Не бери себе его.

Много, много непокою

Принесет оно с собою...

— Все равно, — сказала Ильгет упрямо, — лучше непокой.

— Это очень опасно, понимаешь? Даже само это знание — того, что происходит, опасно. Смертельно.

Ильгет помотала головой, золотистые волосы метнулись по плечам.

— Арнис, я... пожалуйста! Если ты против этого, того, что происходит... если ты хочешь, чтобы все было ну хотя бы как раньше, в моем детстве — я с тобой! Я хочу помочь тебе, если это возможно.

Арнис посмотрел на Ильгет. Покачал головой.

— Тогда зачем ты пришел ко мне? — воскликнула она, — подразнить меня? Просто подразнить и сказать — я не хочу, чтобы ты рисковала... это потому, что я женщина, да?

Арнис покачал головой.

— Нет, Иль. Я пришел тебя вербовать. Честно. Но сейчас испугался. Я дурак, наверное.

Он встал, подошел к окну.

— Ладно, Иль, ты права. Проехали. Слушай. Ваша планета заражена. Вами управляют сагоны.

Ильгет вздрогнула.

— О сагонах ты должна кое-что знать...

— Да, я слышала, конечно. Не то, чтобы много, но я знаю, кто это такие...

— Ну вот, теперь у них новая тактика. Они захватили Лонгин... ваше правительство — марионетки в руках сагонов. Может быть, сагон только один, никто не знает. Все это началось вместе с пресловутыми Реформами. Их цель — завоевание Лонгином всего остального мира и... ну сама понимаешь, власть, управление, уничтожение неудобных людей и использование удобных для своих целей. Это то, что доказано неопровержимо. С этим, к сожалению, уже не поспоришь. Да взять хотя бы нашу фабрику... вы производите дэггеров. Эти комочки, которые ты выращиваешь — внутренние органы сагонских биороботов.

Ильгет молчала, опустив глаза. И какая-то злость зрела внутри. Сагоны, значит...

Да, это объясняет абсолютно все. Оружие сагонов — психотронное, информационное. Это объясняет и странное изменение психологии... и даже то, что Ильгет на работу не брали. И все эти завоевательные кличи. Ильгет подняла глаза на Арниса.

— Ты здесь для того, чтобы... ты против сагонов?

— Квирин — основной противник сагонской империи в Галактике, — объяснил Арнис, — в том числе, мы действуем и на таких планетах, как ваша. Согласись, что когда сагон уничтожит половину населения и всю цивилизацию, будет поздно... Сколько стран уже превращены в руины вашими бомбардировками?

— Я тебе верю, — спокойно сказала Ильгет. Она верила и в самом деле. Не логически, может быть, что-то было и не так во всем этом. А просто потому что если Арнису не верить — кому же тогда можно верить в этом мире?

— Я хочу быть с тобой.

Арнис посмотрел ей в глаза.

— Это серьезно, Иль. Это очень опасно, понимаешь?

— Какая разница? Тебе ведь нужна помощь?

— Нужна, — Арнис замолчал.

— Если ты... то и я, — сказала Ильгет, — понимаешь? Я не боюсь ничего. Я так же, как и ты...

Она не договаривала фраз, но это было и не нужно.

— Иль, с большой вероятностью это закончится смертью. Твоей, — с трудом сказал Арнис.

— А если сагоны у нас развернутся — это будет не смерть? Лучше уж так. Лучше бороться.

— А если тебе придется убивать других? Лонгинцев, Иль, твоих же братьев. Подумай.

Ильгет подумала.

— Да, — сказала она , — что же делать, ведь это война.

— Иль, — сказал Арнис, — еще одно. Они... я имею в виду структуры, созданные сагонами. Нашего противника. Если они возьмут тебя в плен, живой, то... они применяют пытки.

Ильгет опустила голову.

— Арнис, я не то, что... но я вообще-то человек слабый, боли ужасно боюсь, так что выдержать не смогу.

— Поставим психоблокировку. Ты все забудешь. Я о другом — ты просто должна понимать, что это возможно. Такой исход.

— Я понимаю, — спокойно сказала Ильгет. Пальцы ее медленно теребили серебряный крест на цепочке.

— Но даже это еще не худшее. Еще есть сагон. Их немного, а может, он здесь один. Но в случае твоего попадания в плен, есть вероятность, что он обратит на тебя внимание... ты будешь ценным пленным. Встреча с сагоном чаще всего кончается безумием. Или человек превращается в марионетку, эммендара, полностью управляемого сагоном.

— Я все равно хочу быть с тобой, — тихо сказала Ильгет.

— Ты действительно хочешь этого?

— Я хочу, чтобы у нас все хорошо кончилось. Я хочу бороться... я не могу больше так жить, Арнис, моя жизнь бессмысленна, я не знаю, зачем я живу, работаю, все становится хуже и хуже.

Арнис опустил голову и долго молчал. Молчала и Ильгет, глядя поверх склоненной головы Арниса в окно, на голые покачивающиеся верхушки деревьев.

Квиринец посмотрел на Ильгет. Взял в свои ладони ее руку и слегка сжал.

— Ладно, Иль, все. Давай работать... Только ты меня еще крендельками обещала угостить, кажется?

— Конечно, Арнис... давай сначала чаю попьем.

Не так уж много узнала Ильгет, но все, что она узнавала, ложилось под психоблокировку, под выбранную ею кодирующую фразу, цитату из любимого Мейлора.

И крутилось, целыми днями крутилось в голове простенькое детское стихотворение:

Но для счастья своего

Не бери себе его.

Много, много непокою

Принесет оно с собою.

Первое, что Ильгет должна была сделать — раз уж она работала во «внутреннем» цехе — добыть для Арниса образец «мерзавчика». Осуществить это оказалось совсем несложно. Просто взять с собой пузырек, нагнувшись, незаметно наполнить его жидкостью с черным влажным комочком, убрать в карман. Потом спрятать его в условленном месте, у автобусной остановки, под урной. Все это казалось Ильгет несерьезной детской игрой. В шпионов.

Разговаривать и встречаться с Арнисом было запрещено. Инструкции для следующего задания Ильгет нашла в том же условленном тайнике. На этот раз задача оказалась сложнее — добыть жидкость, в которой росли «глаза» этих самых биороботов, во втором Внутреннем цехе.

Ильгет разработала целый план, как добиться этого. К счастью, она продолжала общаться с Сайрой, работавшей в нужном месте. За обедом она заметила у Сайры несколько бородавок на руке и сказала:

— Между прочим, я слышала, что есть отличное средство от бородавок...

— Какое?

— Ты ведь работаешь там, где «глаза» выращивают? Ну или что-то похожее... так вот эта жидкость, в которой они растут — говорят, отлично действует...

— Откуда ты знаешь? — Сайра посмотрела на свои бородавки.

— Бабы в цеху говорили сегодня. Слушай, как бы достать, а?

— А у тебя разве есть бородавки?

— Ага. На ноге, — соврала Ильгет.

— Ну достать-то я могу... а это не вредно, как ты думаешь?

— Да не думаю, что вредно... во всяком случае, заколебали эти бородавки уже, хуже не будет. Вот только... если охрана заметит, что скажут.

— Ну, я потихоньку, не заметят...

Сайра и сама загорелась. На следующий день вынесла в столовую баночку с желтоватой жидкостью, таинственно, под столом передала Ильгет. В тот же вечер образец перекочевал в новый тайник — в подъезде, куда Ильгет зашла, якобы, поправить колготки.

Самое любопытное, что через два дня сияющая Сайра продемонстрировала Ильгет абсолютно чистое предплечье. Без всяких бородавок.

— Ты посмотри-ка, бабы-то не соврали! А у тебя как?

— Да, у меня тоже сошла, — Ильгет отвернулась, чтобы не расхохотаться.

Дома, бросив сумку в гардероб, Ильгет сразу проскользнула в ванную. Развернула записку, вынутую из тайника

"Информация под блок: через два месяца завершение операции. Спасибо за образец, он нам здорово пригодился. В течение месяца ты должна постараться перевестись в закладочный цех. Там хуже условия, но это нужно. Следующее — 14го, в воскресенье надо будет поехать в Тригону и передать нашему человеку пакет с деталями. Пакет ты найдешь в следующем тайнике: пустой почтовый ящик без номера в синем корпусе вашего квартала, А3. Предлог придумай сама. В Тригоне тебя встретят на вокзале, поезд в 13 ч., это наша женщина, у нее твое фото, она тебя узнает. Она высокая, худая, светловолосая. Пароль: вы хотите комнату снять? — ответ: меня интересуют только отдельные квартиры. Женщину зовут Иволга. Пакет ей передашь, когда доберетесь до дома, если все будет благополучно. В том же тайнике смотри инструкции начиная с 20го, если ты понадобишься раньше, я найду способ тебя известить.

Блок окончен.

Храни тебя Господь. До победы. А."

В конце был нарисован маленький силуэт ландера — условный значок, удостоверяющий, что текст принадлежит именно Арнису. Ильгет села на край ванны и сосредоточившись, стала повторять упражнения, чтобы «убрать» содержание письма под психоблокировку. Если, не дай Бог, Ильгет попадется, достаточно произнести фразу-сигнал, и содержание письма забудется навсегда. Минут через пять Ильгет удостоверилась, что блокировка удалась. В этот момент зазвонил телефон.

— Ильгет! Ты долго еще сидеть будешь? Тебя!

Кто бы это мог быть? Ильгет вскочила, недоумевая... ну вот, хотелось еще и помыться после работы. Мне же никто никогда не звонит. Арнис звонить не станет. А так — никому я не нужна... Ильгет подбежала к Пите и взяла у него трубку. Тут же все разъяснилось. Ильгет слегка напряглась, услышав голос мамы.

Все равно странно... мама никогда не звонит. Ждет, когда Ильгет сама соберется... а может, и не ждет.

— Привет! — голос мамы казался бодрым и молодым, — ну, как дела у тебя?

— Нормально, — сказала Ильгет, — работаю вот.

— А, ты все-таки нашла работу! И где же?

— Да на фабрике...ну а ты как? — быстро спросила Ильгет. Что-то не очень хотелось рассказывать о своей работе. Гордиться особенно нечем.

— У меня дела идут, — сказала мама с плохо скрываемой гордостью, — взяли в школу для одаренных детей. Теперь везде такие открывают. Ну, говорят, все-таки вы опытный педагог...

— Поздравляю, — сказала Ильгет. Действительно — за несколько лет до пенсии, это очень неплохо, что маме удалось так устроиться.

— Зарплата неплохая. Две тысячи, и это только начало, — поделилась мама, — ну а у тебя что?

— У меня все как обычно.

— Ребенка не завела еще?

— Нет, — Ильгет понизила голос.

— А с работой что?

— Да ничего. Просто на фабрике... надо же где-нибудь работать.

— Зря ты все-таки университет бросила, — упрекнула мама.

— Ну а как у тебя с личной жизнью? — Ильгет перевела разговор. Мама вздохнула.

— Да как... дядя Гент заходит иногда.

С Гентом Ильгет познакомилась, уже сама будучи замужем. Но по старой привычке мама своих ухажеров для Ильгет называла «дядями».

— Ты, Ильке, все-таки какая-то размазня. И ведь раньше ты такой не была! Вспомни, какая ты была собранная, целеустремленная, у тебя было столько увлечений... А что сейчас? Я в твоем возрасте уже добилась и квартиры, и содержала давно сама себя, и была хорошим специалистом. А ты что... никаких даже планов на жизнь, плывешь себе по течению...

— Ну почему, мам? Я коплю деньги, хочу в университет поступить.

— В твоем возрасте пора научиться реально смотреть на жизнь. Какой университет? Кому ты будешь нужна после университета? Тебе нужно приобрести нормальную специальность...

— Ладно, я подумаю, — выдавила Ильгет. Говорить совершенно не хотелось.

— Вот и бесплодие у тебя не случайно, — безжалостно продолжала мама, — у тебя ничего не получается, и тебе надо задуматься о своем характере... Это тебе знак свыше! Доченька, ты не обижайся, — сменила она тон, — я хочу тебе только добра.

— Ага, мам. Ну ладно... мне тут надо ужин готовить.

Ильгет распрощалась с матерью, положила трубку. Проскочила на кухню. Что бы приготовить сегодня? Побыстрее, попроще... макароны с сыром и яйцом. Ильгет поставила воду, начала у раковины оттирать грязную с позавчерашнего дня сковородку.

Устала... руки-ноги уже отваливаются после этой фабрики. Пите все-таки хорошо, сидит себе за компьютером, сегодня у него вообще домашний офис. В своем кабинете, захотел — сделал перерыв, захотел — пивка выпил. С другой стороны, меня тоже на эту работу никто силком не загонял, могла бы оставаться домохозяйкой. А так мучайся — на работе упахаешься, есть хочется, сил нет, а надо ужин готовить.

Ильгет высыпала в воду макароны

Надо еще измыслить предлог для перевода в закладочный цех. Там сейчас набирают новых работниц... хоть бы зарплата была выше, так нет — такая же. Можно подать заявление или просто пойти поговорить с мастером. Но вот чем я буду аргументировать это желание?

Сугубым интересом к процессу эмбрионального развития биороботов? Так этот интерес как раз очень подозрителен.

Ильгет вытащила из почтового ящика тяжелый картонный пакет. Детали... что еще за детали? Взрывное устройство, радио... оружие какое-нибудь. Ладно, не мое это дело. Про свое пребывание в этом подъезде Ильгет уже сочинила легенду: якобы зашла в гости к знакомой, но ошиблась дверью. Не ахти как хорошо, но ничего другого в голову не пришло.

Сердце стучало сильно и быстро. Ильгет едва сдерживалась, чтобы не начать выглядывать из-за угла и тревожно озираться. Спокойно, все совершенно спокойно. Пакет в сумке, его не видно. Выхожу из подъезда. Ну что за глупость, можно подумать, у входа рота мотоциклистов дежурит. Кому это надо меня выслеживать? Хотя всякое может быть... нет, это у меня уже паранойя.

Ильгет поймала себя на том, что происходящее все еще кажется ей забавной игрой. Какой-то пакет, билет на поезд, пароль-отзыв...

Смешно. Только вот следить могут на самом деле. Мало ли кто еще замешан во всем этом, мало ли какая информация окажется у СБ... или не СБ этим занимается — тогда кто, Народная Система? На самом деле в любой момент могут подойти, нацепят наручники, швырнут в машину. Ильгет это понимала, но как-то разумом, внутренне она никак не могла прочувствовать, что действия ее на самом деле серьезны. На самом деле — измена Родине. И кара будет соответствующей, если, конечно, поймают.

Ильгет взбежала по лестнице на шестой этаж. А ведь если подумать, я все-таки рада тому, как все изменилось. Разве сравнить тот кошмар, ту депрессию, в которую я была погружена два месяца назад — и теперешнее состояние готовности ко всему, и к смерти, и к победе, и страшное, огромное желание ЖИТЬ. Выжить. А пару месяцев назад готова была добровольно уйти из жизни, не понимала, зачем жить дальше.

Да просто чтобы жить. Глупость какая.

Впрочем, и перспективы есть. Если мы победим, все станет по-прежнему... будем жить как люди. Затмение это пройдет.

Может, даже Пита изменится. Ну да, у нас и раньше были сложные отношения, но так, как сейчас, все же не было.

Мы с ним когда-нибудь и на Квирин слетаем. Главное сейчас — выжить и победить.

Ильгет открыла дверь. Громкий жизнерадостный голос свекрови резал слух.

— Главное, посмотри, как это будет хорошо, обивка с такими цветочками! А этот ваш уголок давно пора выбросить! Такому место только на помойке...

Ильгет сделала пару глубоких вдохов и выдохов. Приласкала Норку, бешено вертящую хвостом.

Она догадывалась, о чем шла речь. Свекровь уже месяц вела планомерное наступление на их мягкую мебель. Уголок, купленный четыре года назад, почти без единого изъяна, был объявлен безнадежным старьем, а взамен мамочка пыталась всучить детям какой-то супердешевый (всего лишь месячный заработок Ильгет) и очень красивый гарнитур с цветочками, который продавала ее знакомая (и никак не могла продать). Пита, как всегда, мычал что-то — да, мама, да... и по обыкновению просто оттягивал момент покупки нового уголка, хотя потом за глаза ворчал на мать. Ильгет никто не спрашивал.

Она скинула куртку, поставила сапожки в гардероб. Туда же аккуратно убрала сумку с таинственным пакетом. Вошла в комнату. Норка почапала за ней.

— А, Ильгет! Ну, доченька, вот посмотри, — свекровь совала ей под нос фотографию гарнитура, призывая ее, как обычно, в союзницы, — ну скажи свое слово: ведь этот уголок вам гораздо больше подходит? Ведь правда?

— Нет, — сказала Ильгет. Глаза свекрови в буквальном смысле слова вылезли на лоб. Она осеклась, не зная, что сказать. Ильгет развила свою мысль.

— Нам этот уголок не нравится. Да и старый еще очень даже ничего, по-моему, он чистый, зачем его менять? Только деньги тратить. Но даже если мы захотим его менять, то сами что-нибудь выберем. Спасибо за заботу, не надо.

— А... — протянула свекровь, вмиг потемнев лицом, — Ну ладно... не надо — значит не надо...

Она вышла в коридор. Пита побежал за ней — подавать пальто и прощаться. Ильгет плюхнулась на охаянный диван, бессильно уронив руки. Норка подошла, положила ей на колени голову.

Из коридора доносилось глухое ворчание.

— У вас еще и собака на диване лежит. Ну разве нормальная женщина, хозяйка допустит, чтобы собака диваны портила?

Пита проводил мать, хлопнула дверь. Вернулся в комнату. Посмотрел на Ильгет недовольно.

— Что, обязательно надо было скандал устраивать?

— Какой скандал? — удивилась Ильгет, — по-моему, я просто высказала свое мнение. Я не имею права на свое мнение? Даже по поводу нашей же мебели?

— О Господи! — простонал Пита, — ты что, не понимаешь? Она теперь будет полгода мне этот уголок припоминать!

— Так что — дешевле было бы его поменять, как она хочет? Ты же сам не хотел, ну Пита! Ты же не хотел этот новый уголок!

Пита стоял в любимой позе — уткнувшись головой в стенку, с видом смертельно больного и уставшего человека.

— Пита, давай не будем, — сказала Ильгет спокойно, — ты сам понимаешь, что мы слишком много уступаем. Во всем. У тебя самого нет никакой собственной воли, никаких желаний, ты во всем только слушаешься маму.

— А я что, должен слушаться тебя?

— Но Пита... почему? Ты же сам не хотел этот уголок, разве не так?

— Почему ты надо мной издеваешься? — риторически вопросил Пита.

— Я? Издеваюсь? — Ильгет внутренне напряглась. Обычно вслед за этим вопросом следовала жуткая истерика. Иногда сопровождающаяся рукоприкладством. К счастью редко... И потом все же следовали извинения.

— Я больше не могу, — трагические нотки в голосе Питы нарастали, — я работаю, как вол, чтобы удовлетворить вас всех! И маму с ее проектами! И тебя! А ты еще устраиваешь мне такие сцены! Неужели так трудно сохранить с мамой хорошие отношения?

— Но какой ценой? — спросила Ильгет. Пита торжествующе указал на нее пальцем.

— Вот ты сама точно такая же, как мама! Ты всегда ее осуждаешь, а посмотри на себя! Тебя интересуют эти тряпки, эта мебель!

— Меня интересует моя жизнь, — спокойно сказала Ильгет, — и в частности, мебель тоже. Это моя квартира, и здесь я хочу жить так, как мне нравится.

— Вот! Как тебе нравится! А обо мне ты подумала?!

— А что, ты в таком восторге от гарнитура с цветочками?

— Да мне плевать на этот гарнитур! — заревел Пита, — плевать, ты понимаешь? Я хочу спокойно жить! Спокойно! А вы мне не даете!

Ильгет поняла, что дело плохо. Муж уже завелся. В таких ситуациях она никогда не знала, как отвечать, что сделать...

— Ну ладно, Пита, ты успокойся...

— Я должен успокоиться? — голос Питы сел. Глаза его наливались кровью, — зачем ты все это говоришь?! — заорал он.

— Что — это? — успела еще спросить Ильгет. Муж вдруг оказался рядом и мощными ручищами схватил ее за горло. Рывком поднял, дернул к себе и начал бить головой о стену, одновременно пытаясь задушить. Ильгет задергалась в тщетных попытках освободиться. Пита дико кричал:

— Зачем ты это сказала?! Зачем?! Отвечай сейчас же! Или я тебя убью!

Наконец запал ярости прошел, он выпустил Ильгет, тяжело дыша. Плача, она стала поправлять волосы

Пита стоял рядом, красный от натуги, дышащий как паровоз, злой, как зверь, но уже начинающий сожалеть о своем поступке...

— Больной, — сказала Ильгет, отходя подальше. Села в кресло, свернулась клубочком.

— Вот ты опять начинаешь! — Пита оказался рядом с ней, — за что ты меня оскорбляешь?

— Как я тебя оскорбила?

— Ты сказала, что я больной. Значит, ты меня считаешь сумасшедшим?

— Нет, не считаю.

— Тогда почему я больной?!

Лицо мужа опять стало наливаться кровью. Ильгет предусмотрительно отодвинулась.

— Пита, ты сегодня меня оставишь в покое? Или мне полицию вызывать?

— Давай! — закричал муж, — давай, вызывай, — он принес телефонную трубку и стал настойчиво впихивать ее Ильгет. Он даже сделал вид, что набирает номер, — сейчас позвоним в полицию! Пусть меня в тюрьму забирают... вот на это ты способна... сука!

Ильгет охнула. Так он ее еще не называл.

Это уже что-то новенькое.

— Пита, — сказала она мягко, хотя внутри все клокотало от унижения, — ну подумай сам. Неужели вот сейчас ты вел себя адекватно? Ну мы всегда с тобой ругались, но ведь такого же не было!

— Так и ты меня так не доводила!

— То есть ты считаешь, что во всем виновата я?

— А кто виноват, по-твоему? — с иронией спросил Пита, — кто надо мной издевается весь вечер?

Ильгет вдруг захотелось расхохотаться. Кажется, тоже истерика пробивается... ужас какой-то, ужас, сюр, бред... Да ведь он действительно больной! Ведь ни малейшего следа логики нет в его поведении. А я-то еще пытаюсь с ним говорить разумно, серьезно! Сейчас главное — его успокоить.

— Пита, — сказала Ильгет, — давай успокоимся. Может, тебе чайку заварить успокоительного? Ты понервничал...

— Ты сама-то на себя в зеркало посмотри!

— Ну конечно, я тоже выпью... я тоже нервничаю.

На следующий день, стоя на перроне, Ильгет все вспоминала жуткую сцену. И не менее жуткий секс, последовавший за ней... ночью. Так всегда. Ильгет не посмела отказаться, потому что ночные истерики Питы были обычно еще страшнее, да и все равно он добьется своего, хоть под утро.

Почему так получается?

В общем-то, зачатки всего этого были в Пите и раньше. И никогда мне с ним не было хорошо в постели. Он очень много требовал, слишком много... И ругались тоже. НО ВЕДЬ НЕ ТАК! Потому что я впервые решилась возразить свекрови? Да, это тоже повлияло — но ведь мы и до того ругались так же, и месяц назад, и полгода назад...

Нет, это все то же дикое, ненормальное, что охватило сейчас всю страну. Вон мать под фонарем, выкатив глаза, орет на ребенка. Что это — нормально? Аж слюна брызжет. Откуда столько злости в людях стало?

Ильгет ощущала безмерную усталость. И внутреннюю опустошенность. Будто страшная болезнь грызла ее внутренности, не давала разогнуться, давила на плечи свинцом.

Может быть, она все-таки сама виновата? Да, ей казалось, что она защищает точку зрения Питы. Раньше она вообще ничего и никогда не возражала, а тут... нахальство появилось. Но наверное, она не права. Да, Пита не хочет этот уголок, но он хочет слушаться маму. Это его воля. Значит, Ильгет тоже должна слушаться маму Питы. Видимо, так.

Не надо было его провоцировать. Хотя она на самом деле просто растерялась, когда поняла, что он психует. Не знала, что отвечать, что говорить.

Может быть, все это — расплата за то, что в последнее время она совсем забросила церковь. Да что там говорить, и дома-то почти не молится.

Да, наверное, она была неправа. Но раскаяния Ильгет не чувствовала — может, потому, что все последующее казалось ей слишком уж неадекватной расплатой за такую неправоту. За что ей — такое?

Да нет, не надо думать в таких категориях. Пита болен, это же очевидно. Предложить ему полечиться? Но он наверняка разъярится сразу.

Господи, если дальше такое будет продолжаться, я этого не выдержу, подумала Ильгет. Я сбегу от него. Лучше совсем одной жить, чем такое. Да мне, вдруг с просветляющей откровенностью подумала Ильгет, и вообще лучше бы было оставаться одной. Да, с Питой иногда бывало хорошо... мы гуляли... ужинали вместе. Да. Но если бы я жила одна, пусть в одиночестве, пожалуй, я была бы счастливее.

Но ведь не только обо мне речь. У нас семья. Другой не будет. Семья — это задача, данная Богом. Если уж ты не можешь ее сохранить и улучшить, то что ты вообще можешь? И до сих пор ведь все было нормально! Но сейчас стало просто невыносимо.

Подошел поезд, электричка. Ильгет смешалась с толпой, людской поток внес ее в двери.

Она с детства любила поезда. Место оказалось свободное у окна, и это особенно здорово, ехать и смотреть на крутящиеся за стеклом поля, на ленту лесопосадок, домики, людей... Что-то лязгнуло в тамбуре. Перрон медленно поехал назад. И этот особенный поездной запах, железа, искусственной кожи, странной затхлости... Ильгет поправила сумку под ногами. Пакет бы довезти.

В общем-то, ничего сложного. На вокзале встретят. Пароль, отзыв. Дома передать пакет. Не должно ничего случиться.

В конце вагона зазвенела гитара. Пел какой-то паренек. Один. Ильгет захотелось сесть к нему поближе, но жаль расставаться с местом — еще займет кто-нибудь, вот и будешь торчать среди вагона.

Голос едва пробивался сквозь громкий перестук колес.

Ночь закрыла глаза.

Ночь темна, как беда.

На ладонях земли

Тихо спят города.

Странная песня. Тревожная. И тоже нетипично — раньше бы орали веселой компанией «Корсара» или «Эх, да на пригорке!» А тут — одинокий голос. Справа обсуждают биржевые новости, слева — какое-то строительство. Почти и не разобрать песни.

Но звезда высока.

Посмотри, посмотри:

Все дороги во тьме,

А звезда все горит!

Все дороги во тьме, подумала Ильгет. Все дороги. Ее вдруг охватил страх — а не подозревает ли что-нибудь Пита? В общем-то, ему два и два сложить. Ведь и тогда она еле-еле смогла объяснить, что от нее нужно было квиринским спасателям. И теперь наплела какую-то ерунду про одноклассницу, объявившуюся в Тригоне (а почему одноклассница не позвонила?) Пита хотел с ней поехать, и даже, вроде, обиделся, что она его не позвала... плевать. Главное, чтобы ничего не заподозрил. Нет, он все-таки не подлец, чтобы пойти доносить, но...

Все дороги во тьме,

Миллионы дорог

Словно змеи, сплелись

В узловатый клубок...

Парень допел песню и замолчал. Какой-то галдеж раздавался в том углу... а, контроль. Только это ведь не обычный контроль... Ильгет почувствовала, как спина взмокла — в одно мгновение.

Народная Система. Просто проверяют документы. Теперь положено в поездах возить с собой документы. Ильгет вытащила билет, удостоверение личности... А что, если не просто проверяют?

Господи, страшно-то как! Ильгет почти ничего не видела перед собой, все заволокла белесая пелена. Сердце бешено билось.

— Ваше удостоверение, пожалуйста...

Ильгет, не видя, молча протянула корочки контролеру. Или кто это... полицейский... вроде не в форме. Кто это?!

Прошло несколько секунд, длинных, как часы.

— Пожалуйста.

Вернул... Пальцы Ильгет дрожали. Она засунула корочки в потайной карман. Господи, ну и трусиха...

Ильгет стояла, озираясь, на перроне. Вроде никого нет похожего... Высокая худая светловолосая женщина. По описанию — прямо модель, длинноногая блондинка. Ну и где она?

— Вы комнату хотите снять?

Ильгет едва не подскочила. Обернулась, хватая ртом воздух. Да, ничего не скажешь — высокая, худая, светловолосая. Правда, больше тут подошли бы слова — длинная, тощая, белобрысая. Очень спортивная, ловкая девица, возраст неясен, движения — ловкие, скрадывающие, как у кошки. Одета непритязательно, по-туристски — куртка-штормовка, лыжные штаны. Тонкий нос горбиком, лицо бледное, неяркое.

— Я... интересуюсь... только отдельные квартиры, — промямлила Ильгет. Неправильно... но повторять правильно было бы как-то нелепо. Блондинка сказала, понизив голос:

— Ильгет.

— Да... а вы... Иволга.

— Правильно. Пошли?

Спустились, похрустывая свежевыпавшим снежком, к переходу. Иволга замахала рукой ближайшему такси. Ничего себе, шик, подумала Ильгет. А как это с конспирацией согласуется?

Через четверть часа они уже стояли у дверей квартиры, которую Иволга отпирала своим ключом. За дверью слышался нетерпеливый цокот когтей и фырканье. Иволга открыла. Увидев собаку, Ильгет ахнула.

Большой белый пудель. Великолепный кобель. Стрижен коротко, но профессионально. Похож на ту собаку спасателей.

— Вот это да, — Ильгет погладила ластящегося к ней пса, — а у меня точно такая же... только девочка. И серебристая.

— Ну, у нас таких много, — улыбнулась Иволга и добавила негромко, — отличный рабочий пес.

Да ведь он ей, наверное, и правда нужен для работы. Если она с Квирина, подумала Ильгет. Зачем бы она просто так потащила сюда собаку?

А она, наверное, с Квирина... нездешняя какая-то. И как они рискуют работать здесь — что она, что Арнис? Ведь у них же на лице написано, что не отсюда они.

Девушки разделись, прошли в комнату. Ильгет сразу отдала Иволге пакет, и теперь сидела, осматриваясь. Квартирка ей понравилась. Явно меблирашка, Иволга, наверное, ее сняла на время. Но здесь уже царил какой-то особый, полубардачный уют — горит монитор, вещи кое-где разбросаны, на столе недопитый кофе и тарелка с огрызками, на стене — красивый стереоснимок, дети и собаки... Трое маленьких детей, два мальчика и девочка, все белобрысые, все чем-то похожи на Иволгу, и несколько белых и черных больших пуделей с бритыми добродушными мордами.

Иволга тщательно изучила содержимое пакета и понесла его куда-то в кухню. Видимо, прятать. Ильгет не двигалась с места. Меньше знаешь — лучше спишь. Хотя какая это тайна... но все равно.

— Иди сюда, — крикнула Иволга с кухни, — пожрать-то надо, как считаешь?

— Ага, — откликнулась Ильгет, — только руки помою.

После поезда осталось ощущение какой-то грязи. Да так оно, собственно, и есть, в поездах всегда грязновато.

Ильгет улыбалась, моя руки в маленькой ванной комнате. Утренняя тоска прошла, как рукой сняло. Как-то очень у Иволги было спокойно, уютно... Как будто домой пришла. В настоящий свой дом. Чушь, не мой ведь это дом. Это Иволга здесь все создала. А я... я не могу создать уюта в своем доме. Плохая хозяйка.

И почему так легко с Иволгой? Как будто сто лет ее знаешь... Ведь еще и не говорили, обмолвились несколькими словами — и уже ясно, что Иволга — свой человек, хороший, и уходить не хочется. И мы точно подружимся! Хотя она и старше, и дети на снимке, наверное, ее. Наверное, все это просто потому, что мы с ней... ну как бы это сказать — словом, товарищи. В одной войне участвуем.

— А ты с Квирина? — спросила Ильгет, зачерпывая очень вкусный, но очень горячий суп, поправилась тут же, — если это нельзя, то не говори...

Иволга улыбнулась.

— Да... то есть нет. Я сейчас на Квирине живу, а вообще-то я из другого мира. С Терры.

Глаза Ильгет расширились.

— С самой Терры?

— Да, а ты разве о ней слышала? Вроде такое захолустье... на вашу Ярну очень похоже, но там вообще никто ничего не слышал о других цивилизациях. Они до сих пор думают, что одни в космосе... Вот сагоны их посещают иногда.

— Но это же Терра, — сказала Ильгет, — Прародина, мир, где воплотился Сын Божий!

— А, так ты тоже в церкви... ну все понятно. Тьфу, надо было суп остудить сначала. Это называется — борщ, у нас так готовят. На Терре.

Ильгет задумалась.

— А у вас на Терре есть христианская церковь?

— Конечно есть, да еще несколько... ну в смысле, разные конфессии, понимаешь, что это такое? И вообще она у нас прямо скажем, кардинальную роль в истории сыграла.

— Но терране никак не контактируют с космосом, живут в полной изоляции...

— Ты сейчас умрешь, Ильгет! Они пока добрались только до орбиты своей собственной планеты, пару раз слетали на спутник планеты и с гордостью называют это космическими полетами. У них только последних два века технологический рывок начался, НТП так называемый...

— Слушай, — сказала Ильгет озадаченно, — а как же тогда получилось, что христианство с Терры распространилось на всю Галактику? И даже вот до нас дошло? И потом, ведь Терра — прародина, они что, потом одичали?

Иволга пожала плечами.

— Да, похоже... расселение произошло около 15 тысяч лет назад. Потом терранская цивилизация... там бедствие стихийное было какое-то. В общем, они заново начали. А как христианство распространилось — люди с других-то миров многократно бывали на Терре. На Эдоли народ был шустрый, пассионарный, они побывали на Терре, привезли оттуда святого Квиринуса, проповедника, ну и других, наверное, еще... А эта эдолийская империя ведь и стала главной основательницей Квирина. На Квирине есть даже специальная Терранская комиссия, я, к примеру, в ней состою. Мы изучаем тамошнюю культуру и все такое.

Иволга убрала тарелки, поставила вазочку с явно самодельным печеньем.

— Люблю готовить, — сказала она, — на Квирине этим уже почти никто не занимается, так, в качестве хобби...

— А, у вас эти... кухонные машины.

— Да, коквинеры. Все автоматизировано. Но ведь есть что-то в том, чтобы касаться продуктов руками, разминать тесто, сыпать специи, вдыхать эти запахи, верно? Я на Терре с детства привыкла... иной раз балуюсь. Муж ценит.

— А дети там, на снимке — твои?

— Да, трое у меня. Люку уже семь, Дэну пять, и девочке — Эрике — три. Сейчас они с отцом остались. Он не летает в последние годы. В науку ушел. А я вот... А ты ведь тоже замужем?

— Арнис говорил? Да, я замужем. Но детей нет. Не получилось...

Иволга посмотрела на нее с сочувствием.

— Попробуй печенье, это называется «лахундрики». У вас продукты тоже очень похожи на терранские... вкусно, честное слово!

— Ого! Это с творогом? Рецепт дашь?

— Обязательно.

Ильгет вдруг подумала, что вот ей так уютно, хорошо здесь... остаться бы с Иволгой. Побродить по Тригоне, здесь развалины старого замка есть, и собор хороший, древний... Вечером посидеть, попеть под гитару — инструмент вон в углу комнаты стоит. Но не за этим же она здесь...

А жаль. Ильгет почему-то казалось, что не кончится все это добром. Смертью кончится... так и не успеешь подружиться с Иволгой.

— Слушай, я не знаю, когда мне домой-то лучше ехать.

— Ты с какой легендой здесь?

— Ну якобы ты — моя одноклассница, это я мужу сказала. Сказала, что вернусь до ночи, а если заночую — то позвоню.

— Езжай лучше сегодня, — решила Иволга, — по легенде... ну часов в шесть я тебя провожу на поезд.

Она улыбнулась.

— Ничего, вот после победы... на Квирине будешь, я тебя в гости приглашу. Обязательно! Мы обязательно потом будем встречаться. Увидишь, какой у меня дом! Я сама проектировала. И собак моих увидишь. Я ведь одно время не хотела летать больше, завела питомник, у меня и сейчас пять собак. Зевса я взяла, потому что он в самой лучшей форме...

Иволга потрепала по загривку пуделя, лежащего у ее ног.

— У нас считается, что это чисто декоративная порода, — заметила Ильгет, — хотя я свою тоже дрессировала, она даже след хорошо берет.

— Даже! — фыркнула Иволга, — даже обычный пудель — одна из лучших собак в смысле пригодности к обучению, сообразительности, послушания. А наши-то генетически изменены, Зевс может взять след десятидневной давности... знаешь, до сих пор не изобрели машин, способных сравниться с носом такой собаки. А то, что они еще и красивые... ну так это же плюс.

Допили чай, убрали посуду, перешли в гостиную. Ильгет подошла к книжному шкафу, стала разглядывать корешки.

— Я и сама почти ничего здесь не читала, — сказала Иволга, — я ведь здесь живу совсем недавно. Слушай, мне почему-то кажется, что ты на гитаре играешь.

Ильгет повернулась к ней, улыбнулась застенчиво.

— Немного. Давай?

Иволга взяла инструмент. Коснулась струн... играла она довольно-таки профессионально.

— Я тебе спою терранскую песню... в молодости мне очень нравилась. А на Квирине уже сделали ее перевод на линкос, ну и я потом сама немного побаловалась и перевела уже на лонгинский... Я ведь лонгинский уже давно выучила.

В сети связок (2)

В горле комом теснится крик,

Но настала пора,

И тут уж кричи, не кричи.

Лишь потом

Кто-то долго не сможет забыть,

Как, шатаясь, бойцы

Об траву вытирали мечи.

Низкий глуховатый голос Иволги, казалось, касался самого сердца, самого донышка. Ильгет замерла, вцепившись пальцами в спинку стула.

И как хлопало крыльями

Черное племя ворон,

Как смеялось небо,

А потом прикусило язык.

И дрожала рука

У того, кто остался жив,

И внезапно в вечность

Вдруг превратился миг.

И горел

Погребальным костром закат,

И волками смотрели

Звезды из облаков.

Как, раскинув руки,

Лежали ушедшие в ночь,

И как спали вповалку

Живые, не видя снов...

А «жизнь» — только слово,

Есть лишь любовь и есть смерть...

Эй! А кто будет петь,

Если все будут спать?

Смерть стоит того, чтобы жить,

А любовь стоит того, чтобы ждать...

— Повтори еще раз, — попросила Ильгет. Иволга неуверенно как-то улыбнулась, откинула пряди со лба. И стала петь снова.

Смерть стоит того, чтобы жить.

А любовь стоит того, чтобы ждать...

И странное дело, под эту песню, казалось бы, совсем не о том — очень захотелось Ильгет поговорить об Арнисе. И когда Иволга во второй раз закончила петь, Ильгет уже не могла удержаться и спросила, без всякой видимой связи с только что прослушанным.

— А ты Арниса давно знаешь?

Иволга скользнула по ней взглядом — вроде бы, сочувствующим.

— Нет, не очень давно.

— Если это секрет, то, конечно...

Иволга улыбнулась слегка печально.

— Ох ты, юный конспиратор. Ты знаешь меня, знаешь его, все это у тебя под блоком, так что... все остальное уже без разницы. Нет, я его знаю года три. А вот про тебя он рассказывал, ну, после того ранения. Так это, значит, ты и была

— Я и была.

Иволга задумалась.

— Арнис — хороший парень. Отличный ско. Летает уже давно, ну ему ведь двадцать шесть... Вообще известен в СКОНе, пару раз в «Вестнике» про него писали. Жены, если тебе интересно, у него не было. Была невеста. Она погибла. Они еще были молодые совсем. У нас, знаешь, бывает всякое... ну не повезло человеку. С тех пор, сколько я знаю, Арнис живет анахоретом... ну и потом он ведь тоже христианин, трали-вали, ему надо, чтобы все всерьез. Ты знаешь, Иль, мне кажется... — Иволга умолкла.

— Что?

— Да просто он про тебя ТАК рассказывал. Ну там, на Квирине. Что такая, мол, девушка, ну прямо такая... Мне кажется, что он к тебе явно неравнодушен.

Ильгет онемела. Странно... почему же она ни разу не подумала об этом?

— Ты про что? — выдавила она наконец, — мы с ним вроде просто хорошие друзья... Да я ведь замужем, Иволга!

Квиринка пожала плечами.

— Знаешь, муж, конечно, мужем, но... ну, я человек свободных взглядов. Я в общем-то, тоже познакомилась с моим мужем, когда он был женат на другой. Так получилось. В жизни всякое бывает, Ильгет...

— Нет! — вскрикнула она. Иволга покачала головой, коснулась ее руки.

— Ладно, ладно, Иль, — сказала она, — я не всерьез. Не обращай внимания. Как Бог даст, так и будет.

Ильгет чувствовала какое-то странное отвращение. Не надо было говорить об этом! Совсем не надо. Лучше бы Иволга рассказала просто об Арнисе, о том, какой он человек, за что прославился в СКОНе, что вообще любит, чем увлекается, о его родителях...

Не надо так. Пошлость это. Не хочу. Ничего не хочу. Гадость! Господи, и ведь подумать даже не могла... Почему я такая дура? Но ведь и он — он вел себя просто как друг?

И этот разговор — он лишний.

Наверное, все это отразилось на лице Ильгет, Иволга поспешно сунула ей в руки гитару.

— Ладно, забудь, не обращай внимания. Лучше спой, твоя очередь.

— Я спою... это на стихи моего любимого поэта, Мэйлора. Только я играю плохо...

— Это неважно.

Ильгет тихонько запела.

От кирпичной стены

И от желтой травы,

От закатных полос,

От густой синевы

Сделай шаг, сделай шаг

В темный круг, в темный лес,

В бледно-призрачный сад,

Слышишь, листья шуршат,

Слышишь листья шуршат

Под ногами, как дни?

Так уходит трава

Из-под ног, из-под ног,

Остаются одни

Те, кто жил, те, кто смог.

А от беленных стен

И от груд кирпича,

И от запаха хлеба,

И от желтых цветов,

И от солнечных рощ -

Уходи, уходи.

Ты не здесь, ты не свой,

Ты не сможешь, ты враг.

Белый свет, желтый цвет

Синим облаком дни.

Там не так, все не так.

Только где твоя власть? Только кто командир?

Слышишь, двери скрипят:

Сделай шаг, сделай шаг!

Слышишь, камнем в стекло:

Уходи, уходи.

Больше они об Арнисе не говорили. К вечеру Иволга проводила гостью на вокзал. Ильгет уже ощущала себя самой близкой и давней подругой квиринки.

И нисколько не было ощущения опасности... так, будто и вправду она приехала всего лишь погостить, будто пароль и переданный пакет просто не существовали — да Ильгет и не знала, что в пакете, зачем это нужно.

Просто так — прошлись по заснеженной темной улице, снежок еще шел и кружился, мелькал в светлых кругах фонарей. Народу даже у вокзала было немного. Миновали большой рекламный плакат, призывающий покупать какие-то сигареты. Постояли на перроне, болтая о том, о сем. Подошел, лязгая и громыхая, древний состав, выкрашенный в бледно-зеленое. И тогда Иволга протянула гостье длинную, костлявую руку без перчатки, чуть замерзшую, как-то сиротливо высунутую из рукава штормовки.

— Ну пока, Ильгет... еще увидимся.

Ильгет посмотрела в лицо квиринки. И в светло-серых глазах увидела промельк тоски и тревоги. И один только этот промельк напомнил ей о войне.

— Пока.

— Будь осторожнее, — сказала Иволга, помедлив, — хочу еще с тобой встретиться. Поняла?

— Ага. И ты тоже.

Ильгет вскочила на подножку вагона, помахала Иволге рукой. Потом еще раз, уже из салона. Поезд медленно тронулся и застучал по шпалам, набирая ход.

Вскоре Ильгет удалось перевестись в закладочный цех. Это была довольно сложная операция.

В закладочном цехе работали в другом режиме: по восемь часов, но только четыре дня в неделю. Вроде бы мало, но условия работы были такими, что — и этого казалось много. Режим работы Ильгет и решила сделать отправной точкой своей просьбы. С мастером она говорила, жалуясь на мужа — якобы тот требует обязательного присутствия жены по вечерам, готового ужина и так далее (в каком-то смысле это было правдой, Пита уже ворчал по поводу того, что приходя с работы, не всегда обнаруживает дома жену и ужин). Мастер обещала помочь, и уже через неделю Ильгет перевели в закладочный цех.

Условия там и вправду были аховые. Работали одни заключенные, большинство из них — мужчины, да и те — из колонии строгого режима, как поняла Ильгет. Ее, правда, поставили на конвейер вместе с женщинами, и тут продолжался все тот же мат, все те же дикие разговоры о пьянках и драках, иногда и сами драки... Тетки здесь работали еще более отпетые, одна из них, к примеру — бывшая содержательница подпольного дома терпимости, где работали малолетние проститутки, что в Лонгине пока еще запрещено.

Но Ильгет мало обращала внимания на женщин, особенно к концу смены. Впрочем, и они после обеда уже замолкали. Слишком уж тяжело. Конвейер полз быстро, закладывать зародыши нужно было в скоростном темпе, а температура в цехе стояла под семьдесят градусов, как в бане. Пот лился с работающих градом.

Единственное утешение — скоро весь этот цех, видимо, взлетит на воздух. Из первого разговора с Арнисом Ильгет поняла, что группа готовится взорвать фабрику, это их пока что основная задача. Дэггеры — основное и лучшее сагонское оружие... Наверняка были и еще какие-то группы, и другие задачи перед ними стояли, но Ильгет этого знать не полагалось.

Удивительно, но сейчас она как-то легко относилась ко всему. Проклятая парилка — ну и плевать. Муж возмущается — ее это нисколько не задевало. Она старалась успокоить его гнев двумя-тремя фразами, иногда это не получалось, но все равно до глубины души ссоры ее не трогали, как раньше.

Ничто больше не имело значения. Только Арнис. Только работа. Ильгет предпочла забыть слова Иволги, во всяком случае, у нее точно не возникало никаких грешных мыслей по отношению к квиринцу. Иногда она встречала Арниса на территории фабрики, в черной форме и пилотке, и все, что допускалось — незаметно для окружающих обменяться с ним взглядами. Как-то раз Арнис конвоировал к боковым зданиям одного из мужчин-заключенных. Ильгет увидела его издалека и долго смотрела, прежде чем он почувствовал ее взгляд, поднял глаза... Целую секунду Арнис смотрел на нее. Прошел мимо. Ильгет остановилась. Поглядела вслед. В этот момент заключенный вывернулся и дернулся было бежать. Здоровенный мужик, между прочим, крупнее Арниса. И без наручников. Бывший ско схватил своего подопечного за кисть и очень быстро вывернул ему руку, пара ударов, и зек лежал на земле. Ильгет опомнилась и пошла дальше.

У Арниса работка тоже веселая... не позавидуешь.

Плевать. На все. Скоро что-то произойдет. Что-то страшное. Но страшное это принесет наконец освобождение от всего... пусть даже смерть. Ильгет ощущала почти постоянное возбуждение, приподнятость. Иногда думалось, что вот скоро смерть, а она еще ведь ничего в жизни не успела, глупо так жизнь прошла. Все, что останется от Ильгет — несколько стихотворений, незаконченный роман, десяток рассказов, да и то все — так, баловство, графоманство. И не прочитает их никто. Ни карьеры она не сделала, ничего полезного для людей. И ребенка не родила.

Но думалось о смерти как-то абстрактно. Ильгет когда-то боялась умереть, мама в детстве объясняла ей, что там ничего нет, одна лишь черная пустота, вечный сон. Как это — вечный? Как это — больше никогда, никогда не существовать?! И даже уверовав в Христа, Ильгет не до конца изжила этот страх... иногда возвращались сомнения — все же вдруг там ничего нет?

Но теперь этих сомнений не было. Ильгет не знала, что там. Но и страха не было, нисколько. Так, абстрактные размышления. Ильгет понимала, что когда придет момент, она очень даже испугается, она вовсе не смелая по натуре. Но сейчас пока она не боялась. Может быть, даже наоборот хотела приблизить этот момент, сократить ожидание.

Да и чего ждать? Будет взрыв... выстрел... мгновенная ошеломляющая боль — и ничто? Ильгет толком не представляла, что будет.

Несколько раз она выполняла поручения Арниса, неизменно добавлявшего в конце письма: храни тебя Господь! До победы. Ходила по каким-то адресам, передавала вещи... что все это значило — неизвестно, да Ильгет и не стремилась узнать. Зачем-то все это, видимо, было нужно.

Близился Новый Год.

В последнем письме был указан очередной тайник — в автобусном депо. Якобы по рассеянности заснуть и доехать до последней остановки. Там разыграть сцену: простите, куда я попала? И уже на выходе из депо, под урной, якобы поскользнувшись и упав, достать рулончик с запиской.

Ильгет прокляла все на свете, особенно пока добиралась из депо домой. Автобусы шли переполненные, мороз, давка, на остановках стоять почти невозможно. Ильгет приплясывала от дикого холода. А карман грел маленький желтый пенал.

Ильгет раскрыла записку уже дома.

Арнис благодарил за последнее выполненное поручение. И давал новое — получить от такого-то человека взрывное устройство. Установить под конвейером, желательно, ближе к началу. Сигнал на взрыв будет дан, когда придет время...

«Это самое опасное из всего, что тебе приходилось делать, — писал Арнис, — я буду молиться за тебя».

Все. Сердце застучало, словно часы последнего отсчета. Скоро начнется. Скоро...

На следующий день Ильгет установила мину, получив ее с утра на остановке от незнакомого парня. Действительно, совершенно незаметное устройство. И пронести его оказалось легко. И прилепить снизу на магнит — ничего сложного. Темная, в цвет конвейера шайба, к тому же очень похожие шайбы и так были наляпаны снизу — там и сям, неизвестно, какую функцию они выполняли. Отличить мину от других деталей конвейера было невозможно. К тому же если еще и не знать, что она там установлена. Никакая профилактика и ремонт были не страшны — кто будет проверять эти штуки на наружной оболочке...

Ильгет кожей ощущала эту мину, быстро работая на ползущей ленте — закладывая в черные слизистые зевы беловатые зародыши, придерживая их щипцами. Интересные все-таки у сагонов технологии... такие суперразвитые, автоматизировать это до сих пор не смогли. Или не догадались. А может быть, рабский труд выгоднее. Или, например, для роста этих зародышей требуется человеческое тепло.

Ильгет переминалась с ноги на ногу и вдруг подпрыгнула — наступила нечаянно на кого-то. Обернулась.

Ее соседку звали Жеррис, высохшая, морщинистая, тертая жизнью баба, лет под сорок, старательно молодящаяся... Голос у Жеррис был резкий, пронзительный, напоминающий Ильгет свекровь. По каким-то намекам было ясно, что сидит она за убийство, и не за одно.

Женщина была явно рада развлечению.

— Простите, — пролепетала Ильгет машинально.

— Ты че,..., не видишь, куда ноги свои ставишь?

— Извини, — сказала Ильгет погромче, — не заметила.

Ей и в самом деле было стыдно.

—  — Еще она будет извиняться! Че целку с себя корчишь? — Жеррис разразилась потоком нецензурных слов, ее, видимо, понесло. Ильгет отвернулась и стремительно нагнала темп, а то пара «матриц» (так назывались эти черные карманы) уже уехала без начинки.

— Ты смотри на меня, тварь, когда с тобой разговаривают! — Жеррис схватила ее за плечо и развернула.

— Ну-ка без рук, — угрюмо сказала Ильгет, — сейчас охрану позову.

— О! Смотрите-ка на нее! А может, ты стукачка, а? Девки, стукачка!

Женщины загалдели. Ильгет с ненавистью посмотрела на Жеррис. Вот сказать бы ей... да воспитание не позволяет. Сейчас Ильгет остро жалела о своем воспитании, даже выругаться как следует, и то не умеешь...

Да уж. Солдат Вселенной в мировой войне добра и зла.

Ничего они мне не сделают, успокаивала себя Ильгет, равномерно работая. В первые дни поясница просто отваливалась, а сейчас уже привыкла. Ничего... буду держаться поближе к охране. Ну пустят слух, что я стукачка — так это их дела, меня это не касается. Мне с ними в одной камере не спать, слава Богу.

А через месяц штуковина там, под конвейером, рванет...

Ильгет даже остановилась на пару секунд. Работа в цеху в три смены, без перерывов. На обед и ужин водят партиями, в это время конвейер медленнее начинает ползти. Значит, когда эта штука рванет, люди, стоящие рядом, погибнут. А скорее всего, погибнут все, кто будет в цеху — заряд, наверное, немаленький.

Ильгет какими-то новыми глазами посмотрела на Жеррис. Нет, Жеррис, наверное, останется в живых, раз она в той же смене. Хотя неизвестно, может, в этот день Ильгет просто не выйдет на работу. А все эти заключенные, значит, должны взорваться.

Ильгет вдруг стало холодно — в парилке, при семидесяти градусах.

Вся злость на Жеррис прошла.

Вспомнились честные серые, тревожные глаза Арниса: «Придется убивать, Иль, лонгинцев, твоих же братьев».

К тому же и невинных.

И Сайра, возможно, погибнет.

Да, она обещала. И она это сделает. Да, людей жаль, но это война.

А может быть, и не надо этого делать. Ну что она, в сущности, знает о происходящем? Сагоны? Может, это и не сагоны вовсе, а на самом деле, как говорят, Квиринские завоевательные агрессивные планы?

Да нет, чушь. А дэггеры — ведь это же действительно дэггеры. А эти «консультанты с развитых миров» в правительстве — знаем мы таких консультантов.

А уже сотни тысяч погибших в Мелабаре, Цезии, Астанге... включая детей. Это не отпетые зеки. Хотя ведь и среди зеков наверняка есть нормальные люди. Их — жалко. Да что там, эту дуру Жеррис, и ту жалко. Ну не успела еще Ильгет по-настоящему на нее разозлиться. Так, чтобы убить хотелось.

Но Лонгин будет вести бомбардировки дэггерами. Хуже этого — нет ничего.

Но это — Родина, какой бы она ни была. А Ильгет, значит — предатель.

Просто отступать уже некуда... некуда, и придется идти до конца.

Глава третья. Смертельная грань.

Ильгет спала всего часа два и проснулась с туповатой головной болью. За окном было так же мерзко, полутьма, мокрые снежные хлопья. Как с собакой гулять в такую погоду? Ильгет бросила взгляд на часы, маятник мерно дзинькал, а стрелки будто на месте застыли. Пита вот-вот придет, а ужина нет. Нехорошо. Но даже двигаться не хотелось. Даже думать было тошно. Арнис, вяло вспомнила Ильгет. Бомба в цеху. Привычный страх шевельнулся внутри, лучше уж не думать об этом. Иначе открывается бездна под ногами — бездна, в которую так легко соскользнуть. Ильгет почему-то была уверена, что добром вся эта ситуация не кончится.

Лучше не думать. Полежать бы еще. Взять хорошую фантастику, забраться под одеяло... Но Пита вот-вот вернется, и ужина нет. Еще никогда не было, чтобы Ильгет не встретила его с горячим ужином. Она медленно потащилась на кухню.

Что бы приготовить — на скорую-то руку? Яичницу... Стыдно. Подумает, вот жена, яичницей кормит... ну, может, и не подумает. Но все равно стыдно. Ильгет стала чистить картошку. Норка, цокая когтями по паркету, пришла к ней в кухню, легла под столом.

Деятельность немного развлекла Ильгет, она приободрилась. Поджарила мясные полуфабрикаты, тем временем сварилась картошка. В прихожей хлопнула дверь, муж открыл своим ключом. Ильгет побежала ему навстречу. Дежурно чмокнула мужа в слегка колючую щеку. Пита снял шляпу, куртку, оставил ботинки посреди коридора. Прошел в комнату. Норка прыгнула на него, пытаясь лизнуть в лицо.

— Ну, что у нас плохого? — бодро спросил Пита. Ильгет мгновенно скользнула мыслью по-над Бездной... все плохо, что же может быть теперь хорошего? И ответила спокойно.

— Да все хорошо, вроде. Иди в кухню, ужинать будем.

Поели картошки с мясом. Ильгет стала мыть посуду, Пита тем временем рассказывал о своей работе. Как всегда, там были проблемы, кто-то отказывался платить по счетам, кто-то заказал идиотский проект, который придется делать именно Пите... Он рассказывал с сарказмом, остроумно, представляя собеседниках в лицах, пробиваясь сквозь звон тарелок и шум воды. Ильгет кивала и вставляла сочувственные реплики. Потом Пита замолчал, и она почувствовала необходимость поддержать разговор.

— А у нас все скучно, — сказала она, — сегодня вот полаялась с бабами. Ужас какой-то!

— Да? — рассеянно спросил Пита.

— Ага.

Ильгет не знала, что сказать еще. Обычно она и вела беседу. После того, как Пита излагал все новости о своей работе, и говорить становилось не о чем, Пита же еще не уходил к себе, а оставался на кухне. Ильгет первой не могла уйти — это обидело бы его. Обычно она рассказывала о прочитанных книгах, о новостях, стараясь обходить скользкие темы вроде религии. Вообще-то много было таких тем, которые грозили развиться в скандалы.

Но сегодня ей было не до книг, не до мировых проблем — ни до чего. Вот эта липкая серая мутотень за окнами, и нарастающее предчувствие беды — холодком в животе.

А ведь это произойдет, и очень скоро. Мина заложена, и она взорвется. Так или иначе привычный ход жизни будет разрушен. Все кончится. Может быть, не очень хорошее, но мирное, спокойное бытие, к которому она так привыкла — все рухнет.

— Пита, — Ильгет села за стол, глянула мужу в глаза, — я чувствую, что все так ужасно... Тебе не кажется, что на нашей планете происходит что-то страшное?

И это страшное скоро, очень скоро придет сюда...

— Ты о чем?

— Не знаю. Предчувствия какие-то...

Пита пожал плечами.

— Может, тебе выпить успокоительного чего-нибудь? Мама говорила, есть такой чай. Ты так устаешь на этой фабрике.

— Может быть, — механически ответила Ильгет. Она увидела солонку на столе, встала, чтобы убрать ее, поставила, качнула неосторожно, немного соли просыпалось на шкафчик. Поссоримся сегодня, подумала Ильгет обреченно. Хотя может лучше ссора, чем это напряженное молчание. Между нами ничего не произошло. Почему же мы не можем просто говорить — только потому, что мне тревожно? Но Пита мог бы заполнить паузу.

— Пита, — сказала она, — ты не боишься смерти?

— Нет, не боюсь, — сказал он подумав.

— Потому что там ничего нет?

— Да нет, я уверен, что там что-то есть.

— Вот и я сейчас тоже... уверена, — вздохнула Ильгет, — но я все равно боюсь. Мне кажется, мы живем так бессмысленно.

— А как еще жить? — философски спросил Пита. Ильгет посмотрела на него.

— Ну... мы могли бы любить, например, друг друга.

— Ну так а кто виноват, что у нас нет любви? Я тебе это всегда говорил, — голос Питы становился опасно напряженным.

— Ну знаешь... я что-то не припомню. У нас разве были разговоры на эту тему?

— О! — Пита вскочил и забегал по кухне, — а что, не было? Да я уже много лет пытаюсь до тебя достучаться, иду к тебе, а ты меня отталкиваешь! Тебе вообще никто не нужен!

— Подожди, Пита, подожди! Как ты ко мне идешь? Что за ерунда? Я не поняла просто... Когда я тебя отталкивала?

— А ты хочешь, чтобы я записывал, да? — спросил он ехидно. Ильгет вздохнула и опустила голову. Сердце тоже опустилось, рухнуло куда-то вниз.

И вот так всегда. Но по крайней мере, гнетущая неясная тревога прошла. Может, лучше привычная боль. Ильгет не понимала, в чем заключаются ее преступления, но наверное, они были слишком большими, раз Пита употреблял такие громкие слова.

— Но Пита... Я ведь люблю тебя, — Ильгет заплакала.

— Ну и из чего я должен это видеть? — спросил он. Зачем я вообще заговорила с ним, с ужасом подумала Ильгет. Ведь он сейчас заведется...

— Ну ладно, давай не будем. Ну зачем скандал заводить?

— Это я завел скандал?! Я?! — Пита уже кричал.

— Да я не говорю, что ты...

— Ты, видите ли, начала мне читать морали о любви...

Раздался звонок в дверь, Норка неожиданно злобно залаяла — обычно она игнорировала звонки. Пита с Ильгет замолчали разом.

— Кто бы это? — пробормотала Ильгет и пошла к двери. Уже по дороге она сообразила, что это может быть свекровь, и лучше бы Пита открыл. Но ладно уж, пошла открывать, так пошла. Она открыла дверь.

В глазах у нее сразу стало черно. Совершенно черно. Это понятно, у них черная форма, но почему же все-то вокруг стало угольным. Служащий Народной Системы шагнул прямо на Ильгет, оттесняя ее в коридор.

— Эйтлин? Вы арестованы. Руки за голову, лицом к стене!

Ильгет приняла требуемую позу. И сразу звуки куда-то уплыли, далеко-далеко, Ильгет перестала что-либо слышать, понимать... Она плыла в ватной пелене над землей и ощущала, что теряет сознание. Но до конца этот процесс не дошел, это была просто анестезия для мозга, медленно осознающего весь кошмар положения, для того, чтобы не сойти с ума от ужаса.

Трое черных прошли в квартиру, один остался с Ильгет. Чужие руки быстро обшарили ее, от страха она почти ничего не ощущала. Затем Ильгет приказали свести кисти рук за спиной, и защелкнули наручники. Так она продолжала стоять, и охранник караулил сзади, держа наготове дубинку. Из квартиры доносились звуки — там двое черных начали обыск, переворачивая все вверх дном. Рычала Норка (скорее всего, забившись под стол). Один из служащих допрашивал Питу.

— Сядьте, — он указал дубинкой на стул, — вы муж Эйтлин?

— Да, — пробормотал ошарашенный Пита.

— Вы знаете, чем занималась ваша жена?

— Н-не знаю, — Пита явно был напуган, — я ничего не знаю.

— У вас не было подозрений?

— Может быть, — Пита говорил с усилием, — откуда мне знать? Я ведь целый день на работе, понимаете... она куда-то ходит, а мне же не говорит. А что... что-то серьезное?

— Серьезнее некуда, — подтвердил служащий Народной Системы, — вы не видели у жены подозрительных предметов? Высказывания были по поводу современного политического положения?

— Были, — уже бодрее заговорил Пита, — но я думал, это все так, не всерьез. Она давно уже говорила, что ей что-то кажется, мерещится, что у нас все не так, неправильно. То есть как бы не то, что антигосударственные высказывания, но... — он смешался. Наговорить на Ильгет слишком много — это значит обвинить себя в том, что вовремя не принял мер, не донес.

— Ваша жена встречалась с кем-нибудь? — поинтересовался служащий. Пита вздохнул свободнее.

— Думаю, да. Не знаю. Я не могу проконтролировать, но подозрения у меня были. Я считал, что у нее есть любовник.

Ильгет слепо качнулась, сделала шаг. Охранник за ее спиной совершил неуловимое движение, дубинка обрушилась на локоть, в болевой точке, где нерв так близок. Ильгет охнула, но не согнулась — наручники не позволили, просто уткнулась лицом в стену и сжала зубы, пережидая острую вспышку боли.

— Стоять, — добавил охранник. В комнате продолжалась беседа.

— Она приносила что-то домой...

— Может быть, я не видел. Поймите, я и дома-то почти не бываю. Мы с ней почти не общаемся. Если бы я что-то видел, я бы, конечно, сразу сообщил. Но у меня кроме подозрений, ничего не было... Я уже хотел писать в Народную Систему, чтобы ее проверили как-то.

— Вы где работаете?

— Программистом в Центре биотехнологии.

— Ваше положение очень серьезно, Эйтлин. Ваша жена арестована. Я хотел бы верить, что вы ни к чему не причастны.

Пита прижал обе руки к сердцу.

— Ну что вы, что вы... я действительно ничего не знал.

Он даже улыбнулся допрашивающему. Так, будто они были своими людьми, близкими, и только для проформы соблюдали правила какой-то игры. И тот, похоже, принял эту идею. Сказал уже менее строгим тоном.

— Вы понимаете, что просто так это не может оставаться. Вы уже причастны к тому, что произошло.

— Но мы даже хотели разводиться. У нас и отношений-то никаких не было. Я не отвечаю за нее, мало ли, что она могла натворить. Я не могу за все отвечать! — голос Питы взвинтился.

— Ну с разводом, очевидно, вам придется поторопиться, — заметил служащий.

— Да, конечно, я готов развестись хоть сегодня, — быстро ответил Пита.

— Вас вызовут в Комитет Народной Системы. Подпишите вот этот документ, о невыезде...

Все кончено, билось в голове, все кончено. Одна-единственная мысль. Последняя. Ильгет не заметила, как вышли во двор, даже мороза не почувствовала. Машина долго ехала куда-то, и оказалась в конце концов у родных фабричных корпусов. Охранники — двое — повели ее к зданию из темного кирпича, стоявшему на отшибе. Ильгет никогда не могла понять, что это за здание и для чего оно. Они что-то там отмечали на входе, что-то вводили в электронную систему, о чем-то говорили с таким же охранником в той же черной форме, стоящим у двери. Ильгет ничего не соображала, все еще полностью парализованная, полностью во власти кошмАйре. Это просто сон, кошмарный сон, вот сейчас она проснется... Да нет, оборвала себя Ильгет, не сон это. Тебя предупреждали, что такое может случиться. Но где, как я прокололась? Вроде все нормально было. Знают ли они что-нибудь о мине?

Дура! О какой мине? И ты не должна ничего знать об этом. Первое, что они сделают — вколют сыворотку правды, и все станет известно. Ильгет сделала несколько глубоких вдохов.

— К стене. Стоять смирно.

Ильгет стояла лицом к стене, пока охранник отпирал камеру. В подвальном этаже. Камера оказалась очень узкой, маленькой, кровать с серым бельем, проход — и больше ничего. Ильгет вошла, села на кровать. Дверь за ней закрылась. И первым делом, едва только охранник вышел, Ильгет произнесла про себя кодовую фразу.

Это была цитата из Мейлора, собственно — целое маленькое стихотворение.

Ночь кончена.(1)

Луна мертва.

Я в комнате один,

Я сдавлен тишиной.

Я должен снова жить.

Я должен побеждать.

Слепой.

Герой.

Эффект блока был похож на эффект оглушающего удара по голове. Ильгет, казалось, на миг потеряла сознание, а когда вынырнула из этого состояния, в мозгу царил полный сумбур.

Что происходит? Страх остался. Почему меня арестовали? Я... работала на фабрике. Это я помню. Что я сделала плохого? Может, из-за Жеррис? Да нет, ерунда, поцапались. Нет, что-то было... наверное, что-то было. Но я ничего не помню.

Ильгет даже попыталась припомнить — честно. Почему-то очень хотелось вспомнить, что случилось, из-за чего она здесь. Помнился какой-то человек, очень хороший, милый, какая-то тень, рука, прядь волос, больше Ильгет не знала ничего. Из-за него она здесь? Наверное.

Пита. Это я помню. Муж. Сегодня мы с ним поссорились. В последнее время мы ссоримся очень часто, и он доходит даже до рукоприкладства. А сегодня он сказал, что разводится со мной. Свекровь. Помню. Мама. Школа, подружки, собака. Помню — Норку помню прекрасно. Университет. Беременность, смерть ребенка. Фабрика. Больше ничего не было. Ничего — абсолютно.

Зачем я здесь, за что?

Дверь открылась.

— Выходи. К стене, руки за спину.

Боже мой, как все страшно-то. Как будто я преступник, убийца, как будто я способна вот сейчас развернуться, дать охраннику по шее и бежать. Ладно... Я думала, что для женщин есть специальная тюрьма, где и охранники — женщины. Да и за что вообще меня — в тюрьму?

Быстро у них, однако...

Ильгет обыскали в каком-то кабинете. Этим занимались две женщины, тоже в обычной черной форме Народной Системы. Крестик с шеи сняли и убрали куда-то. После обыска и занесения в компьютер обычных биографических сведений Ильгет снова повели куда-то по коридору.

Она решила, что обратно в камеру. То ли она читала где-то о таком, то ли слышала. Почему-то думалось, что конечно, ее должны привести на какой-нибудь допрос, ну по крайней мере, объяснить, за что ее арестовали, но это не так сразу произойдет, сначала ее несколько часов, а может, несколько дней подержат в камере...

- Расскажите нам, Эйтлин, как предавать Родину.

Я предала Родину? Может быть — ничего не помню.

За что я здесь вообще?

Операционный стол, ремни — не пошевельнуться, даже голову не повернуть, яркий свет бестеневой лампы — в глаза. Но ведь это не больница, и я здорова, если не считать того, что ничего не помню. Что они со мной хотят сделать?

— Вспомни. Позавчера утром, на автобусной остановке. Тебе передали коробку. Вспоминай.

— Не знаю... какую коробку?

Никаких имен не помню, ничего. Задания? О чем вы? Я просто работаю на этой фабрике. Правда — я ничего не помню.

Затягивают жгут на руке, вводят катетер. Капельница.

— Мы тебе поможем вспомнить.

Лекарство медленно поступает в вену. Тошнотворно, кружится голова.

Как-то очень весело и легко становится. Хочется поделиться, ну в самом деле, что вы ко мне привязались? Я на самом деле не помню ничего. Может быть. Вполне возможно — я ничего не знаю.

— У нее психоблокировка.

— Ничего, снимем...

... Вы знаете, так тяжело работать, и ездить так далеко. Но в городе работы сейчас не найти. Автобусы ходят ужасно нерегулярно, на остановке по часу иной раз стоишь, продрогнешь, а сама по себе работа...

— Заткнись!

Удар по щеке отрезвил Ильгет. Она замолчала.

— Отвечай быстро — ты получила металлическую коробку?

Думай... попробуй сообразить. Что же происходит? За что он ударил меня? Я работала на фабрике... сагоны.

Ярна заражена сагонами. Это очень опасно. Эти люди — синги, они работают на сагонов. И наверное, я как-то участвовала в войне против них. Я не помню этого. Психоблокировка — а это что означает?

Враги. Господи, ужас какой... что же теперь со мной будет? Ведь я же не солдат на самом деле. Я боюсь... очень боюсь. Наверное, на все это я решилась добровольно.

— Нет, я не помню ничего.

В детстве Ильгет любила лазить с девчонками на высокую чуть подгнившую крышу старого сарая. В саду воровали ранетки — дикие осенние яблоки — потом лезли на крышу, и делили их на всех. Ильгет было одиннадцать лет. Однажды они забрались с Нелой на крышу вдвоем. Даже яблок у них не было, просто хотели поиграть во что-то или посочинять истории, валяясь на мягком теплом настиле. Стали валять дурака, щекотать друг друга. Нела погналась за ней, Ильгет прыгнула, и опускаясь уже в середине следующего квадратика крыши, ощутила страшное — настил больше не держал, ноги стремительно проваливались в черноту, в пустоту...

Она потеряла сознание от удара, и говорили потом, что прямо рядом с ее головой торчали ржавые вилы, чуть-чуть левее — и все. Ильгет полежала в больнице какое-то время — сотрясение мозга. И уже никогда не рисковала больше на эту крышу. Но самое удивительное — она почти сразу же сама пришла в сознание, что-то говорила, потом снова впала в забытье, но позже, придя в себя в больнице, так ни разу и не вспомнила, что же было между падением и отправкой на медицинской машине. Ей казалось — ничего не было. Черный провал. Антероградная амнезия, так, кажется, это называется. И долгие годы она потом удивлялась этому странному свойству памяти — вдруг потерять целый большой кусок жизни...

Эта штука называется болеизлучатель. Выглядит безобидно, на компьютер похоже, от него проводки отходят. Их окончания приклеивают на кожу, скотчем. Болеизлучатель воздействует прямо на периферические нервные центры. Все это Ильгет объяснял медленно и подробно высокий и незнакомый человек в черной форме.

Сильнее боли просто не бывает.

Но за что, за что? Почему?

Ты еще не веришь в боль, не знаешь, какой сильной она бывает. И в первые секунды (адреналин клокочет в крови) кажется, что терпеть можно. А потом боль достигает самой глубины и самого предела...

...Почему, за что? Я же не сделала никому, ничего... Да, я не помню.

Придя в себя в очередной раз, задыхаясь от запаха рвоты (все вокруг залито рвотой, и уже желчь выходит, во рту горько от желчи), обливаясь слезами...

Сильнее боли просто не бывает.

Наверное, ты что-то такое сделала... Против сагонов. Сагоны — это зло. Ты враг. Эти люди — твои враги (у Ильгет до сих пор никогда не было врагов). Теперь тебе придется терпеть и держаться. Терпеть. Только это терпеть — невозможно. Невозможно, но деваться некуда. Я же не думала, не могла думать, что будет так... Что они сделают со мной?

Как долго это продлится? Меня все равно убьют, так скорее бы... Как было бы хорошо просто сидеть в камере смертников, и ждать... нет, это невозможно!

Ей на горло поставили глушитель, такой пластмассовый приборчик, гасящий все звуковые колебания. Она слишком сильно кричит... хрипит, надрывается, рвется, выворачиваясь из ремней, но все совершенно беззвучно — так бывает во сне, когда...

Отчаяние. Ужас, отчаяние, кажется, мозг выворачивает наружу, как кишки, когда рвет. Этого же просто не может быть... сколько еще осталось? Это не кончится никогда. Это — теперь уже — навсегда. До смерти. Когда станет еще хуже, совсем невыносимо, наступит смерть. Но сколько еще ждать — год, два... я даже одну минуту не могу этого выдержать! Я не могу, вы понимаете это, я не могу, так же нельзя, так невозможно!

В глазах черно. Слишком много этих, и все они в черном. Странная очень форма. Пуговица такая серебристая, блестящая, слегка поцарапанная. Ильгет дышит тяжело, воздуха не хватает. Пока боли нет... что-то ноет внутри, но настоящей боли сейчас нет. Лучше всего рассматривать пуговицу на черном мундире, хочется ее потрогать, но руки же привязаны. Пуговица посверкивает, отражая свет. Почему во рту вкус крови? Я, кажется, закусила губу. Глаза сами собой закрываются. Спать хочется, устала от боли.

Ночь кончена. Луна мертва...

Белый халат, значит, все-таки я в больнице. Почему-то я совсем не вижу их лиц, они где-то там, высоко, расплываются пятнами. Нет, я все так же привязана, вот они, ремни, никуда не делись. На левой руке — капельница, на правой... какой-то браслет. Он надувается. Понятно, это давление измеряют.

— Сколько уже времени? Давно она здесь?

— Дней десять.

(Десять дней? Мне кажется, прошло несколько лет).

— Вы ее потеряете. Пусть отдохнет.

Капельница. И ремней нет никаких... какое счастье, неужели это все кончилось... Ильгет немедленно проваливается в сон.

Маленькая Мари. Ослепительный, безжалостный свет ламп, и крошечное тельце, распятое на дне белого кювеза, под огромной машиной, что непрерывно насилует так и не раскрывшиеся легкие — вдох, выдох, вдох, выдох, вздувается крошечная грудка и живот...

— Выключите эту машину.

— Госпожа Эйтлин, вы хотите убить своего ребенка?

— Но это не жизнь.

Вина, страшная вина — я не смогла, я не знаю, почему так получилось, но я не смогла дать тебе жизнь, доченька. Это моя вина, что твоя кожа так натянута на ребрышки, личико — старческое, испитое. Я ведь делала все возможное, витамины принимала, берегла себя, и почему же так... я так ждала тебя, так радовалась. Я так любила тебя. Прости меня, родная. Но почему же они мучают тебя, почему не дадут хотя бы уйти спокойно?

Вдох, выдох...

Ты даже и закричать не можешь.

— Вы думаете, что есть шанс?

— Я не знаю, госпожа Эйтлин, при такой недоношенности процент выживания...

Прости меня, Мари, прости меня. Я ничего не могу сделать. Даже прекратить твою муку — не в моей воле. Я единственный человек на земле, кто любит тебя, но я ничего не могу сделать... ничего.

На какой-то миг — прозрение, ясное, как молния, я-то хоть знаю, ЗА ЧТО мне все это, хотя бы могу догадаться.

Нет, я не знаю этого точно, но смутно уже понимаю. За что. Мне очень хочется вспомнить, понять. Для себя. Но этого-то как раз и нельзя, потому что тогда ведь и они узнают.

Ты кричишь, но твой крик никому не слышен, пластмассовая заглушка стянула горло. Я знаю, знаю, что надо бороться, но я больше не могу, я действительно не могу, Господи, забери меня отсюда, куда угодно, мне этого больше не выдержать. Это невозможно терпеть...

Сколько уже прошло времени — наверное, год... Воспоминания из прошлой жизни приходят все реже. Я родилась для того, чтобы корчиться здесь, на этом столе, и счастье — это когда тебя оставляют в покое, разрешают спать. Спать. Потом ты с удивлением замечаешь шнур капельницы — они вообще вынимают его когда-нибудь? И сразу проваливаешься в сон. Спасение.

— Информация нужна любой ценой. Вы меня поняли? Любой ценой. Это личный приказ Хозяина.

Ильгет тяжело дышит, глядя вверх, лица — очень смутно. Черные мундиры. Белый халат. Это хорошо, может быть, он скажет, что ей нужно отдохнуть. Что она умирает.

— Капайте больше.

— Больше нельзя, — возражает белый халат, — вы не можете бесконечно усиливать болевую чувствительность, у нее наступит шок. У нее и так низкий порог...

— Если бы у нее был низкий порог, давно бы сняли блокировку.

— Здесь не только в физиологии дело. Применяйте другие методы.

— Калечить не хотелось бы, мы не должны ее потерять.

— Выбирайте, если вам действительно нужна информация.

— Сука. Ты издеваешься надо мной. Думаешь, что круче всех, да? Я тебе покажу, дерьмо...

Информация-нужна-любой-ценой-любой-ценой-любой-ценой-лю...

Господи, я не могу. Я... как животное. Я не могу больше жить, у меня нет никаких сил больше, теперь эта боль — все время, даже когда они оставляют меня в покое, мне постоянно и нестерпимо больно, я не могу даже заснуть, потому что кости... Сейчас вот, правда, уже не болят руки, просто кажется, что они превратились в огромные надутые шары, и наверное, так оно и есть, если скосить глаза, то видно что-то черное и большое. На месте пальцев. Но зато нестерпимо болит спина. Я не могу ни о чем думать, Господи, только о спине, о руках, о голове, о пальцах, я не могу, не могу...

Не могу.

Все время соленый вкус во рту и очень сухо. Это кровь. И пахнет кровью. Тошнит. Я даже не понимаю, зачем это все... за что, почему...

Измученный, раздавленный болью и ужасом, полуживой зверек. Уже не человек. Не надо меня бить, мне и так все время больно... не надо, не бейте меня. Я не могу.

Страшно смотреть и гадливо — как ползет недобитое насекомое, задние лапки оторваны, тело волочится по земле, и оно все еще живет, все еще трепещет, наверное, насекомое не чувствует муки так, как человек, но я всегда убивала полураздавленных мух, я не могу на это смотреть.

Как-то все очень ясно и четко вокруг. Давно уже так не было. Ильгет по-прежнему привязана к столу, и по-прежнему болит все. Но и вокруг все очень хорошо видно.

Вот кто-то подошел, остановился рядом. Незнакомый. Не в черном и не в белом. Костюм, галстук, узкое лицо. Глаза.

Слепые глаза. Слепые, почти белые глаза, из которых бьет свет. Кажется, что он не смотрит на Ильгет, а — куда-то вверх или в сторону. Он молчит.

Это Хозяин, подумала она. Тот, кого здесь называют Хозяином. Сагон, вдруг всплыло откуда-то. Лицо слепого изменилось, он шевельнулся, стал ближе к ней. Все-таки он на нее смотрит. Эти глаза... пронизывают... свет из них, такой ослепительный, он жжет, сжигает изнутри.

Это конец. Ильгет ощутила облегчение — так или иначе, это конец. С этим ей не справиться.

«Хочешь, боли не будет?»

Голос раздается где-то под черепом, Ильгет почти физически его ощущает, даже щекотно внутри головы. Сагон не разжимает губ, но ясно, что говорит он. И в тот же миг боль исчезает.

Ее просто нет. Засмеяться от радости. Хочется благодарить... как она благодарна Хозяину. Какое это счастье...

Как легко.

Информация-нужна-любой-ценой.

«Я могу так же легко вернуть боль. И сделать гораздо хуже. Хочешь?»

Нет! Нет, только не это! Пожалуйста! Я не могу, мне больше не выдержать.

«Тогда сделай этот шаг. Ну сделай же его... сделай. Я жду».

«Я не понимаю».

«Доверься мне».

Господи, помилуй...

Легкий укол боли— как напоминание.

Что же делать? И вдруг Ильгет поняла — что...

Поверить ему, поверить до конца, только и всего.

Но это же враг, это из-за него, только из-за него меня мучают, чтобы бороться вот с этим врагом, я согласилась даже на такое. Я не помню, как и почему, но он — враг.

«Ну? Ильгет, сделай этот шаг. Ты нужна мне. Сделай, ты не пожалеешь».

Но в моем сердце нет доверия. Нет, и оно не может само по себе появиться. Я помню, что это враг. Сагон.

«Значит, я враг?» Угроза в голосе была недвусмысленной. Ильгет в ужасе поняла, что ее ждет, но толком не осмыслив ответ, вслух прошептала.

— Да.

Боль обрушилась снова. В руках сагона сверкнула длинная игла. Он медленно воткнул ее в руку Ильгет, у локтевого сгиба. Но это не так уж больно, и это не шприц... Сагон сжал иглу пальцами.

Ильгет сначала показалось, что в руке торчит раскаленный стержень, и все тело вращается вокруг него, и эта боль была страшнее всего пережитого ранее.

А потом свет померк. Последнее, что она видела сквозь невыносимую боль — страшно сияющие слепые светлые глаза. Сияющие во мраке. И сквозь это сияние что-то неудержимо втягивало Ильгет в глубокую, бездонную воронку, и свет слепил и жег... отчаяние оттого, что она могла, могла как-то это предотвратить, но вот теперь уже поздно, и она сама это выбрала...

...Тело пришпилено копьями, копья торчат даже из лица, и не пошевелиться, хотя вокруг — огонь. Огонь, но она не сгорает. Но хуже всего — это солнце вверху. Оно черное и ослепительное. Оно похоже на пасть... Это и есть пасть. И не одна. Много зловеще ощеренных пастей. Проклята. Проклята навсегда.

Дверь была заперта, Арнис выбил ее ударом ноги. Раньше, чем стоящий в комнате человек успел повернуть голову, он выстрелил, сработали плечевые бластеры бикра. И уже только после этого сообразил, что враг был не в привычной черной форме. Он медленно валился на пол с развороченной, дымящейся грудью. Арнис сделал шаг вперед, напряженно осматриваясь — других сингов в помещении не было. Убитый упал, и только тогда Арнис увидел его глаза. Открытые глаза. Колени Арниса подкосились, сердце остановилось на мгновение.

Он убил сагона.

Этого не могло быть, это не бывает — так просто. Но некогда размышлять, Арнис бросился к лежащему на столе... страшному. И тут сердце остановилось второй раз, он узнал... с трудом, но узнал.

Она все еще жива...

Самым ужасным было то, что Ильгет смотрела на него. Что из этого черного, вспухшего, блестящего от крови на него смотрели — вполне осмысленно — живые щелочки глаз, полных боли и ужаса. И прямо под глазами торчали длинные металлические иглы — Господи, в кость, что ли, он их вогнал? Арнис осторожно стал вынимать иглы, толчком выплеснулась темная кровь... По всему телу иглы. Из горла Ильгет вырвался хриплый стон.

— Иль, уже все, — тихо сказал Арнис, — все кончилось. Все хорошо.

Вот, вроде бы, все иголки. Поставить зена-тор? Глаза Ильгет закатились, она снова потеряла сознание. Арнис пощупал пульс на шее, сердце еще работало, слабо, взахлеб. Донесу, подумал он. Поднял девочку на руки. Ничего...

С Ильгет на руках он пробежал по коридору, у выхода его встретил Гэсс. Только взглянул на жуткую окровавленную ношу, глаза его расширились.

— Давай скорее... я прикрою!

— Спасибо! — ответил Арнис. Гэсс бежал рядом с ним, чуть сзади, держа лучевик наперевес.

...Снятие молекулярного пароля.

Торопливый бег по настилу.

Корабль. Слава Богу! Навстречу бежит Керк, врач, предупрежденный по рации.

— Господи, Арнис! Что это?

— Керк, сделай все... ты слышишь — она должна жить! Она не может умереть, пожалуйста!

— Хорошо, я понял, — Керк взял Ильгет на руки, — она лонгинка?

— Да.

— Иди, работай, Арнис. Я все сделаю.

Врач пошел по коридору, держа на руках искалеченное тело Ильгет. Она тихо хрипела — или дыхание так вырывалось... Бог ты мой, она в сознании.

— Сейчас, — пробормотал Керк по-лонгински, — сейчас, милая, подожди.

В медотсек. Скорее уложить на стол. Все аппараты включить, полная готовность.

— Сейчас, моя хорошая... слышишь меня?

Губы шевельнулись. Да.

— Больно тебе? Сейчас, родная, сейчас все будет хорошо.

Зена-тор... на голень, трудно найти живое место на теле. Атен — максимальную дозу. Противошоковый набор. Теперь мониторинг. Керк аккуратно, не надавливая на кожу, приклеил пару датчиков. Взглянул на монитор, быстро добавил несколько компонентов во вливаемую смесь. Посмотрел на лицо лонгинки.

— Сейчас, родная... сейчас все пройдет. Лучше стало?

— Да, — прошептала она, — я спать хочу. Можно?

— Да, конечно, спи, маленькая. Спи.

Глаза закрылись. Только боль утихла — и сразу заснула. Как давно уже она терпит? Сколько она не спала?

Ильгет открыла глаза. Боли не было. Совсем.

Рядом с ней сидел Арнис. Она его помнила. И еще врач, его лицо она видела последним. И еще — Иволга. Теперь Ильгет вспомнила — Иволга. Подруга. И еще двое незнакомых, совершенно незнакомых. И все они смотрели на нее.

— Иль, — дрогнувший чей-то голос.

— Арнис, — прошептала она. Голосовые связки давно сорваны.

— Не болит?

— Нет, — Ильгет подумала, почему они все так смотрят на нее. И сообразила, — Арнис, я умру?

— Нет, нет, — пальцы Арниса коснулись ее руки, — ты будешь жить. Мы летим на Квирин, ты слышишь? Мы вытащим тебя. Ты будешь жить.

— Все, — говорит Керк на линкосе, Ильгет не понимает его, — посмотрели? Она жива и в своем уме. Теперь выметайтесь отсюда. И ты, Арнис, выметайся, пожалуйста. Ложись спать, я не собираюсь еще и тебя лечить, мне некогда. Останется Иволга, будет мне ассистировать.

Все куда-то исчезают. Остаются только Керк и Иволга. Они не смотрят на Ильгет, переговариваются на своем языке, непонятно, что-то там делают. С ее руками.

... Иволга наклеивает что-то на лицо Ильгет. Очень осторожно. Но Ильгет не чувствует боли. Глаза Иволги полны жалости и любви.

— Иль, не больно? Хорошо? Может, ты пить хочешь?

— Да.

У ее губ оказывается носик поилки. Как хорошо. Ильгет медленно пьет. Очень приятная жидкость, кисловатая.

— Поспи, Иль. Тебе лучше поспать.

Когда корабль опустился на Квирин, Ильгет впала в бессознательное состояние. Надолго. Было очень похоже на кому.

Все же довезли живой, думал Арнис. Горечь и тоска сдавливали его душу. Не уберег, не защитил. И сомнительно, что она выживет, так сказал Керк. Врачи не боги, чудес творить не умеют. Но хотя бы довезли до Квирина живой.

— Я с тобой пойду, — тихо сказала Иволга сзади.

— Тебе домой... у тебя же дети.

— Подождут. Я им объясню. Ненадолго хотя бы.

В больнице уже ждали. Позвонили из космопорта. Миран, опытный космический врач, назначенный для Ильгет, встретил их в коридоре. Керк, Арнис, Иволга, Ильгет на гравиносилках, укутанная в теплое невесомое одеяло.

— Идемте в палату, — он подтолкнул гравиносилки. На ходу попросил:

— Объясните, что с ней произошло.

— С ней много чего произошло, — буркнул Керк. Гравиносилки внесли в палату. Миран переложил раненую на кровать-стол. Стал быстро осматривать.

— Как долго все это было? — спросил он.

— Раны все эти... в последние дни, — пробормотал Арнис, — ее почти месяц ломали болеизлучателем, а потом... не знаю, дней семь наверняка, они стали ее бить.

— Ясно... так, это что?

— Мне пришлось ампутировать фаланги, — объяснил Керк, — раздавленные раны. Интоксикация.

Миран водил над искалеченным телом Ильгет раструбом сканера. На стенном мониторе, понятные только для посвященных, мелькали контуры и переливы внутренних органов.

— Много переломов. Что с биохимией?

— Я сбросил тебе сегодняшние результаты, — сказал Керк, — но возьми еще раз, у нее все быстро меняется.

Миран просмотрел состав крови, нахмурился.

— Доктор, надежда есть? — спросил Арнис, — она будет жить? Просто жить?

Миран коротко взглянул на него.

— Будем готовить к операции, — сказал он, — через шесть часов.

Ильгет выжила. И теперь, после операции, уже стало ясно, что жить она будет. И может быть, сказал Миран, даже выздоровеет. Хотя об этом рано говорить. Надо ждать, пока вырастут клонированные почки из собственных клеток Ильгет, это главное, остальные органы удастся восстановить и так. Еще пальцы. Предстоит еще две или три операции. Но на мозге уже все сделано, и это главное.

Ильгет открыла глаза. Увидела Арниса — она уже привыкла к этому. Увидела ясный дневной свет. Солнце пробивалось сквозь матовое рассеивающее стекло, ложилось квадратами на пол, на одеяло, захватывая кусочек лица Ильгет.

Она улыбнулась.

— Арнис...

— Иль, — он наклонился к ней, — как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Все, операция прошла, — сказал он, — теперь все хорошо. Пить хочешь?

— Да.

Арнис напоил ее.

— А поесть? Может быть, ты поешь?

— Нет, — ответила Ильгет быстро, даже с некоторым испугом. Она уже могла немного говорить, хотя и тихо.

— Ладно, потом...

— Арнис, — сказала она, немного помолчав, — я помню, что была в тюрьме. Да? Сколько времени?

— Двадцать семь дней, — тихо ответил Арнис. Его ногти непроизвольно впились в ладони. Двадцать семь дней запредельной, невыносимой боли. Но на Ильгет это впечатления не произвело.

— И от двух до четырех часов беседы с сагоном, — добавил он.

— Да, я помню... сагон. Глаза слепые, — сказала Ильгет.

— Прости меня, Иль.

— За что?

— Двадцать семь дней. Я не мог тебе помочь. Но мы закончили операцию. Мы все сделали, как надо.

— Ты знаешь, я очень плохо помню... почти ничего. Мы что-то делали... это против сагонов..

— Все верно, у тебя психоблокировка. Не напрягайся только. Я тебе еще раз все расскажу, и ты все вспомнишь. Постепенно, — он помолчал, — Иль, как ты смогла это выдержать?

— Но Арнис... меня разве спрашивали, могу я или нет?

— Но ты смогла. Они ничего не добились от тебя. Даже и сагон не добился...

— Откуда ты знаешь... я сама не знаю, чего он добился. И чего вообще добивался.

— Если бы он получил сведения, первым делом арестовали бы меня и Иволгу. Обезвредили хотя бы мину в закладочном цехе, которую положила ты — помнишь? Ты молчала, Иль. Двадцать семь дней.

— Но Арнис... — Ильгет озадаченно замолчала, потом сказала, — я помню про психоблокировку. Ведь я же и не могла ничего сказать! Я ничего не помнила.

— Господи, Иль, да ломают эту блокировку, болью и наркотиками, за пару дней ломают. Твоего напарника — который тебе мину передал — за сутки сломали, а ведь и у него стоял блок. Ладно, он кроме тебя и еще одного парня не знал никого. А тот успел смыться вовремя. Ее, эту блокировку разработали тогда, когда еще методов современных не было.

— Я ничего не помню, — прошептала она, — ничего. Что со мной сделали?

— Иль, ты только не напрягайся. Все хорошо ведь. Теперь уже все хорошо. Ты потом все поймешь. Это не от сознания твоего зависит, от другого... Теперь все будет хорошо. Ты закрой глазки, хорошо, милая? Закрой, поспи. Ты устала уже.

Ильгет действительно устала. Закрыв глаза, она медленно проваливалась в сон.

Ильгет просыпалась редко. И стоило ей открыть глаза — она видела рядом Арниса. Изредка — Иволгу или Мирана. В основном — Арниса. Он поил ее, ухаживал за ней. Боли никакой не было, и все было прекрасно. Ильгет быстро засыпала снова, ей было тяжело долго бодрствовать.

Незаметно наступил срок второй операции, Ильгет подсадили на место ампутированных почек новые, выращенные из своих клеток. Организм постепенно приходил в норму. Начиналось выздоровление.

Вскоре Ильгет начала есть. И теперь она уже не так много спала. Миран разрешил ей уроки линкоса. Очень короткие вначале. Беда в том, что кроме Арниса и Иволги, Ильгет никого не понимала здесь, и сам врач мог с ней общаться только через транслятор. Арнис надевал ей на голову мнемоизлучатель-обруч, вначале только на три минуты, потом на пять, на десять, сами уроки шли на мониторе, который устанавливали над кроватью. Ильгет впервые училась с мнемоизлучателем, мгновенно запоминая все, что слышала и видела. Вторая часть урока, чуть более длительная, была посвящена применению выученного на практике. Вскоре Ильгет уже могла довольно сносно объясняться на линкосе, хотя с Арнисом они все еще предпочитали лонгинский.

Ильгет проснулась, когда яркое солнце уже залило комнату. Боли нет. Хорошо. Очень хорошо.

Арниса почему-то нет рядом. Наверное, вышел куда-нибудь, да это неважно. Ильгет ничего не нужно. Все хорошо. Ночью у нее был приступ странной боли. Уже не первый раз. Даже сквозь атен.

Неважно. Теперь уже все равно. И удивительно четко голова работает. Как будто все прояснилось вокруг. Хочется хотя бы голову поднять, осмотреться. Ведь я на Квирине, вдруг подумала Ильгет. Никогда не думала, что попаду на Квирин. Даже просто посмотреть — и то казалось почти нереальным.

Впрочем, я пока ничего и не вижу. Потолок — ну, необычный, конечно, из каких-то продольных реек, но уж ничего такого супер... Стены. Монитор. Кровать. Конечно, на Ярне другие больницы, многое отличается.

А что со мной, вдруг подумала Ильгет. Как я лежала все это время? Как растение... боль, питье, еда, выделение. Ничто другое просто не доходит до сознания. А ведь надо как-то жить дальше... Насколько меня изуродовали? Смогу ли я ходить когда-нибудь? Наверное, да, они что-то такое говорили... Ильгет скосила глаза, пытаясь увидеть свое тело. Руки лежали на каких-то возвышениях. Что бы это значило? Руки переломаны в нескольких местах, это понятно... Переломы заживают. Ильгет чуть подвинула голову и увидела.

Свою правую руку. На правой руке не было пальцев.

Она задохнулась. Как это может быть? Она чувствовала пальцы, они даже побаливали. Впрочем да, так это и бывает, фантомные боли или что-то в этом роде. Одна фаланга от среднего, вроде, сохранилась, а дальше и пясть изуродована, вырезана частично. А левая рука? Ильгет изогнулась в другую сторону. Левая рука выглядела не лучше.

Вот так, значит. Ну что ж, квиринцы ведь не боги, что поделаешь. Ильгет вдруг вспомнила, ЧТО сделали с ее пальцами. Сначала с ногтями, потом с пальцами. Ее затошнило даже сейчас, при одном воспоминании.

И хуже всего, что сознание никак не уходило.

Не надо об этом. Не надо вспоминать. Лучше думать, что же дальше будет. А что дальше... Надо учиться жить без пальцев. Ничего, подумала Ильгет. То, что я выжила — это просто невероятное чудо. Пальцы по сравнению с этим — мелочь. Все равно жаль. Что можно делать без пальцев? Кем работать? Меня и здоровую-то на работу не брали...

Дверь открылась. Арнис вошел. Улыбнулся Ильгет. Милый, хороший Арнис. Под глазами темные круги. Не даю я ему поспать по-человечески.

— Доброе утро, Иль.

— Доброе утро.

Он стал умывать Ильгет, менять подкладку.

— Что-то не так? — спросил он. Ильгет изо всех сил старалась не показать своего расстройства, глупо это и неблагодарно, расстраиваться теперь из-за пальцев. Но видно, он заметил.

— Нет, Арнис, все хорошо.

— Я же вижу, у тебя глаза какие-то... застывшие. Болит? Только честно.

— Нет, ничего не болит. Я... да ничего. Я из-за пальцев. Я ведь раньше не видела, что пальцев у меня нет.

Он задумчиво посмотрел на руки Ильгет.

— Ничего, — сказала она торопливо, — не обращай внимания. Я привыкну со временем. Живут же люди.. и без рук, без ног живут. Я знаю, пальцы нельзя было спасти.

— Да нет, Иль... Не надо тебе ни к чему привыкать. У тебя будут пальцы, — и видя вдруг вспыхнувшие надеждой глаза Ильгет, объяснил, — они вырастут просто. Мы умеем такие вещества синтезировать... на водорослях их получают, естественно, генетических измененных. Сейчас тебе их вводят. Вырастут у тебя пальцы. Почки вот уже выросли.

— Как в сказке, — тихо произнесла Ильгет, — ты думаешь, Арнис, я стану... как раньше?

— Конечно, теперь уже точно. Ты выздоровеешь, станешь еще сильнее и красивее, чем раньше. Мы с тобой будем верхом кататься... в море купаться. Плавать умеешь?

— Да.

— Будем купаться с тобой в море. Загорать. В лес сходим, на скалы полазаем. С гравипоясом будешь летать. Все будет, Иль.

— Даже не верится... я теперь такая развалина.

— Ничего, это бывает. Это пройдет. Ты что будешь на завтрак?

Ильгет подумала.

— Знаешь, вот такой салатик, кисленький...

— Ага, понял.

— И хлеб черный. И еще рыбное пюре.

— Хорошо. А пить? Чай?

Арнис подошел к терминалу, сделал заказ. Вернулся и сел к Ильгет. Положил руку ей на плечо.

— Но больше ничего не болит?

— Нет.

— Это следы от иголок, — сказал Арнис, — эти приступы... Мы еще не умеем такое лечить. Но это пройдет со временем. Следы болят.

— Подожди... от каких иголок?

— Ты не помнишь? Сагон втыкал. Ты же вся была в этих иглах.

— А, кажется, помню. Я помню только, как он одну иголку воткнул в плечо, а больше — ничего, — лицо Ильгет потемнело и напряглось, на лбу выступили бисеринки пота, глаза болезненно заблестели... Губы дрожали. Арнис спросил тихо.

— Иль, что там было? Что ты видела там?

— Понимаешь, — прошептала она, глаза ее блестели дико и бессознательно, — там было...

Нет, нельзя это рассказать.

Это не иголки были, это копья, раскаленные, и они жгли изнутри. Нельзя объяснить. Это и представить нельзя, пока не почувствуешь. Но это еще не самое худшее. Солнце... то есть пасть. Нет.

— Самое страшное, что там было... там не было ни вчера, ни завтра. Только сейчас. Все время. Вечность.

Она замолчала, тяжело дыша.

— Я не могу об этом сказать. Таких слов просто нет.

Арнис провел ладонью по ее лицу.

— Иль, не думай об этом. Прошу тебя, не думай. Милая моя, хорошая. Не вспоминай.

— Я боюсь... я очень боюсь. Это так страшно — когда только сейчас, и больше ничего. Я стараюсь не думать, но все равно лезет...

— Иль... но ты же вышла оттуда... Пойми. Потом все-таки существует. Есть прошлое, настоящее и будущее. Как ты смогла оттуда выйти? Вспомни... Ты бы могла и не выйти оттуда, многие там остаются и сходят с ума. Вспомни, Иль! Должно быть что-то.

Ильгет долго молчала, тяжело дыша, в глазах застыла безысходность.

Вспоминать было тяжело. До конца она не могла себе это позволить. Если вспомнить все, до конца, то свалишься в безумие. Что-то было? Ей сейчас казалось, что да. Левая ладонь. Изуродованная и распухшая уже до того, что и болеть перестала. Левой ладони кто-то касался. Это был свет и прощение. Тогда она почти не заметила это, а вот сейчас вспомнила. Или это она придумала? Нет, вроде, было...

— Я поняла... я ведь не была там до конца. Меня все время кто-то держал за руку.

Арнис кивнул, взял ее лицо в ладони, погладил по голове.

— А потом он меня и вытащил оттуда, — шепотом закончила Ильгет.

— Милая, все хорошо... — так же тихо ответил Арнис, — ты же видишь, все хорошо, у сагона нет над тобой власти. Тебе нечего бояться, родная моя.

Ильгет ежедневно занималась с Сантой, психотерапевтом с Дэки, работавшей вообще-то в специальном санатории, где лечились эстарги после разнообразных психических воздействий — не только сагонских, гадости в Космосе и без сагонов хватает, и психотронное оружие есть (запрещенное в Федерации), да и просто разные ломающие психику события...

Оказывается, после действия психоблокировки тоже требовалось специальное восстановление. Ильгет и пережила этот метод в действии, как оглушающий удар. Сейчас Арнис и Иволга потихоньку рассказывали ей обо всем забытом. «А помнишь, как мы сидели с тобой? А рецепт я тебе дала... ты готовила это печенье?», «А помнишь мои записки?», «А помнишь...»

А после общения с сагоном ни один психотерапевт не поможет. Есть вещи, сказал Арнис, которые человек должен преодолеть сам. И только сам.

Арнис как-то привел к ней священника своей церкви, прихода Святого Квиринуса, отца Маркуса. Отец Маркус, собственно, уже был у Ильгет, в самом начале, сразу после операции. Но Ильгет почти не заметила ни его, ни соборования, она была слишком слаба. Теперь же они поговорили наедине, почти не прибегая к услугам транслятора, Ильгет уже хорошо говорила на линкосе (и это ее безмерно удивляло... то, что на этом совершенно чужом языке она могла выразить любую мысль так же легко, как на лонгинском. Хотя чего-то все равно не хватало — ассоциаций, наверное, знания литературы, практики).

Ильгет исповедалась, отец Маркус причастил ее.

Вскоре Арнис принес и надел ей на шею маленький скромный серебряный крестик с распятием.

Пальцы действительно начали расти, как хвост у ящерицы, под действием эмбриональных факторов роста и ускорителей регенерации. Ильгет все это безмерно удивляло. Миран рассказывал, что на самой заре заместительной хирургии — так это называлось — людям пересаживали клонированные органы эмбрионов, полученных из собственных клеток. Для этого приходилось убивать клонированных детей. Но так никогда не делали на Квирине, поскольку наука здесь управляется, как и все остальное, Этическим Сводом. Так не делали и на Эдоли. Но получать с помощью измененных водорослей эмбриональные факторы роста — научились, хоть для этого и потребовалось время. Теперь собственно трансплантология отмерла, поскольку все новые органы можно выращивать непосредственно на теле пациента.

Арнис все это время жил в больнице. Это, собственно, самая обычная практика на Квирине, кто-то из родственников или друзей ухаживает за раненым и на это время переселяется в больницу. Для этого в палате стояла и вторая койка, и шкафчик.

Ильгет, немного придя в себя, начала удивляться этому.

— Но... у тебя же есть свои дела. Работа...

— Ну, моя работа сейчас кончена. Я могу отдохнуть. Мне в патруль через три месяца, а пока...

— Но Арнис... вот именно, тебе отдыхать надо. Здесь же какой-то медперсонал есть.

— Есть, но... тебе неприятно, что я с тобой?

— Мне очень, очень приятно, — сказала Ильгет, — ты даже не представляешь, как... Но я просто не знаю... мне неудобно. Я тебе очень благодарна, ты столько для меня делаешь.

— А ты сколько для меня сделала? И для Иволги, и для всех нас? И главное — какой ценой? — тихо спросил Арнис. И помолчав, добавил.

— У нас так принято, Иль. У тебя же, кроме нас с Иволгой, на Квирине нет ни родных, ни друзей.

По мере выздоровления Ильгет начали посещать тревожные мысли о будущем.

Когда пальцы были восстановлены, она сразу поверила, что выздоровеет. Это было так наглядно — новые, гладкие и чистые, как у младенца, пальчики. Еще у нее смещены позвонки, не восстановлены хрящи, внутренние органы еще не в порядке, аритмия, не зажили переломы. Но она уже знала, что все это пройдет. Она встанет на ноги. Станет такой же, как раньше.

Такой же — ни на что не годной никчемностью. Только теперь уже на Квирине. Еще хуже. Здесь у нее даже нет надежды поступить в какой-нибудь университет (или что тут у них?) Квирин настолько по научно-техническому уровню выше Ярны, что Ильгет никогда, никогда не сможет выполнять здесь хоть какую-нибудь работу...

Да и есть ли здесь простые профессии, доступные любой домохозяйке? Ильгет была поражена, например, когда окончательно осознала, что в больнице НЕТ медсестер. Не говоря о санитарках. Ни одной. Были, правда, практиканты — все обучение будущих врачей строилось на практике.

При этом уход за больными далеко не всегда осуществляли родственники. Нет, здесь все было устроено иначе. К больному прикреплялся лечащий и ведущий его врач, и этот врач постоянно находился в палате (как Арнис), и он же ухаживал за больным — при наличии автоматики это было вовсе не трудно и не отнимало много времени. Но он же и осуществлял лечение, причем всестороннее, и операции делал, и диагностировал, и назначал препараты, и сам же давал их с ложечки или вводил. Во всем этом не было ничего невероятного, тем более, что на одного врача приходилось одновременно не более трех-четырех пациентов (а если тяжелый — то один). Позже, когда Арнис стал уходить домой на ночь, Миран частенько с утра сам выполнял все процедуры для Ильгет (мытье, кормление, физиотерапия). Иногда ему помогала ученица — будущий врач, смугленькая молодая Эрлис.

Но в этом было что-то и пугающее. Если здесь, в больнице, вообще нет людей, выполняющих простые механические функции, это говорит о том, что и в обществе такие функции уже почти никто не выполняет. Так кем же и как устроится в этой жизни Ильгет?

Вернуться на Ярну? А может быть, ей и вовсе не разрешат здесь жить, вернут на Родину. Но ведь там ее сразу убьют. Ведь с сагонами на Ярне еще далеко не покончено. Да нет, разрешат, конечно. Арнис говорил, что на Квирине много эмигрантов. Это здесь в порядке вещей. Но что она будет здесь делать? Как зарабатывать на жизнь? Ведь и мужа нет... Какие-нибудь социальные пособия? Всю жизнь? Учиться — она, может, и смогла бы, голова ясная, память хорошая, но ведь ее никуда не примут, наверняка ярнийское образование здесь вообще ничего не значит.

И муж... Что там с Питой? Могли быть неприятности из-за меня. Только сейчас Ильгет стала понимать, что по-правильному решение бороться с сагонами нельзя было принимать в одиночку. Ведь Пите тоже из-за нее могло достаться.

Хотя, вспоминая последние его слова, Ильгет все же думала, что Пита выкрутится. Ну и правильно — пусть разведется, главное, чтобы он остался жив. Чтобы с ним ничего не случилось.

— Иль, ты что-то грустная. Болит что-нибудь?

— Да нет, Арнис. Все хорошо.

Он сел рядом с ней, провел ладонью по лицу.

— Вспоминаешь? Не надо...

— Да нет, я просто так... да не грустная я, Арнис. Я просто думаю.

— О чем?

— Думаю, как я жить буду, когда встану. Ведь и на Ярне я не могла никуда устроиться... как на жизнь зарабатывать.

Арнис внимательно посмотрел на нее.

— Иль, ты еще такая слабенькая... Еле шевелишься, а туда же... о карьере задумалась.

— Но ведь я встану? Ты говорил, я буду здоровой.

— Да, конечно, ты будешь здоровой. Не думай об этом, Иль. Поверь, на Квирине ты обязательно найдешь себе место. У нас не бывает безработных. У нас даже такого слова нет.

— А как же... ведь я ничего не знаю, не умею. Меня и учиться не возьмут.

— Это все у нас давно отработано, Иль. Существует эмигрантский минимум. Ну так же, как для школьников образовательный минимум, они его в 15 лет сдают. Эмигрантский попроще. Год тебе будут платить деньги, чтобы ты училась. За год выучить все, что нужно — нечего делать. Впрочем, тебе будут и дольше платить, мы тебя оформили через Военную Службу, у тебя уже сейчас на счету деньги лежат. Когда сдашь эмигрантский минимум, можешь выбирать любую профессию. Все, что хочешь. Хоть лингвистом, как ты была, хоть пилотом. У нас все можно. Но ты не торопись, Иль. Тебе сейчас в первую очередь о здоровье нужно думать.

— Ты сказал — пилотом, — произнесла Ильгет с замиранием сердца, — я не ослышалась?

— Конечно. Эстаргом быть — на Квирине нет ничего лучше, ничего почетнее. Хочешь летать — сколько угодно!

— Я тебе говорила, что в детстве мечтала стать летчицей?

— Ага, говорила. Но я думал, что у тебя тяги к романтике поубавилось...

— Ну, сейчас, может быть, и не хочется, но вот в принципе... неужели даже это мне может быть доступно? Да нет, Арнис... нереально это. Понятно, что в первую очередь берут мужчин, молодых, после школы, рожденных на Квирине... мне не стать пилотом.

— Стать, Ильгет. Все можно. Нет у нас никакого конкурса, никаких экзаменов. Минимум сдашь — и ищи себе наставника. Лишних пилотов быть не может, их всегда не хватает. Чем больше, тем лучше...

— Господи! Как в сказке, — произнесла Ильгет слабым голосом. Арнис посмотрел на нее, улыбнулся, покачал головой. Пилот...

— Если ты всерьез думаешь о своем будущем, Иль... хотя я бы сказал, что рано еще. Но если ты все равно об этом думаешь... Знаешь, я бы познакомил тебя с одним человеком.

— Здравствуйте, сэни Эйтлин.

Ильгет скосила глаза. Человек, стоящий рядом с кроватью, казался невысоким, ниже Арниса, во всяком случае. Очень прямой, с седыми короткими волосами, нос горбинкой, глаза — удивительно светлые и блестящие. На плечи поверх какого-то скромного темного костюма наброшен белый халат.

— Здравствуйте.

— Мое имя Дэцин, — он слегка пожал ее предплечье, уже без фиксаторов, выше прозрачного пластика, в котором покоилась кисть. Присел рядом. Арнис, с выражением некоторого беспокойства на лице, сидел с другой стороны, заложив ногу на ногу.

— Вы хорошо понимаете линкос? Или лучше на лонгинском?

— Пока понимаю, — сказала Ильгет. Дэцин деловито кивнул.

— Хорошо, в случае чего Арнис поможет. Он рассказывал мне о вас. Ильгет... можно вас называть по имени?

— Да, конечно.

— Ильгет, мне хотелось познакомиться с вами. Вы можете говорить? Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — сказала она.

— Может быть, все это слишком рано, но Арнис считает, что мы уже можем говорить о вашем будущем. Я положился на его знание вашей ситуации и вашего характера... Я могу говорить откровенно?

— Конечно.

— Прежде всего о нас. Я непосредственный начальник Арниса. Основная задача нашей деятельности — борьба с сагонами. Вы знаете, что последняя сагонская война закончилась около полувека назад. Это официально. Сагоны не ушли из Галактики. Считается, что их нет, но они есть, они активно ведут свою деятельность по завоеванию миров, вот и на вашем мире, на Ярне, как вы сами убедились, они действуют по заранее составленному сценарию. После войны они сменили тактику и довольно редко просто штурмуют планеты, хотя и такое случается. Сейчас они в основном действуют через существующие правительства, подменяя их волю своей. Как вирусы. Нам ничего другого не остается, как искать следы сагонского присутствия на разных планетах, и в случае обнаружения явных следов — например, сагонских космодромов и биозаводов — организовывать сначала диверсии, а потом и прямые военные действия против этой планеты. Для этого и существует наша служба — Дозорная Служба. Это может выглядеть как свидетельство наших якобы завоевательных намерений и нашей агрессивности. Но разумеется, это не так, после освобождения планеты ни одного квиринца на ней не остается, конечно, мы оказываем возможную материальную помощь, но не диктуем другим мирам наши условия и не навязываем наш образ жизни. Мало того, наш образ жизни и навязать-то невозможно. Кроме того, мы решаемся на военные действия только в случае, как на Ярне, когда дело зашло уже очень далеко, например, открыто ведется производство дэггеров. Вы знаете, что у вас они производились. Я вас не утомил, Ильгет?

— Нет, — она покачала головой, — я примерно так все и представляла.

— Ну вот, это первоначальные, так сказать, сведения о нас. Еще я должен сказать, что практически все наши бойцы — это эстарги, в своей жизни случайно встретившиеся с сагонами. Нет, не все, но большинство. Мы набираем именно таких людей. Из каких соображений? Во-первых, если сагон однажды контактировал с человеком, как правило, он не оставляет его до конца жизни, он знает о его местонахождении и может в любой момент достать его. На Квирине контактер находится в безопасности, здесь сагонов не бывает, но только на Квирине. Если человек изъявляет желание летать дальше, он рано или поздно встретится со своим «наставником» в кавычках, и эта встреча, вы понимаете, ничего хорошего не принесет. Поэтому в интересах таких контактеров вступить в наши ряды и бороться с сагонами напрямую. Во-вторых, обычных людей просто жаль, потому что для них повышается риск встречи с сагоном, а это, естественно, коренным образом меняет всю последующую жизнь человека. В-третьих, и это уже важно для нас... Вы знаете, что большая часть встреч с сагонами заканчивается безумием контактера, его смертью, физическое тело иногда не выдерживает стресса, или же полным подчинением личности, превращением в эмменДара. Те, кто встретились с сагоном и сохранили, по крайней мере, сохранили свою личность — это люди, по своей психической природе способные противостоять сагону. То есть это своеобразный отбор для нашей службы... — Дэцин умолк.

Ильгет внимательно смотрела на него блестящими глазами.

— Конечно, не всем так достается, как вам, — добавил командир Арниса, — многие не выдерживают просто одного взгляда сагона. Но даже если и выдерживают — существует целая классификация тактики сагонов. Они часто пытаются обмануть, заманить, сыграть на каких-то слабостях... они, в общем, меньше заинтересованы в эмменДарах, чем в добровольных слугах, сингах — контролирование эмменДара для сагона дополнительная ментальная нагрузка. Но с вами, боюсь, сагон рассчитывал даже не на подчинение, ему просто нужно было получить сведения и убить вас, но он даже и их не смог получить. А ведь он вас ломал по полной программе, да еще после месяца пыток. Поэтому, Ильгет... Мне удалось для вас выбить премию, нам всем выделили, у вас есть деньги, и до полного выздоровления вам будут платить как за ранение, так у нас положено. Потом вы можете выбрать любую профессию. Но если откровенно, наша служба заинтересована в вас. Арнис говорил, что вы выражали желание летать, быть эстаргом. Я должен заметить, что быть простым эстаргом для вас означает неизбежный риск новой встречи с сагоном...

— Подождите, — сказала Ильгет, — ведь Арнис, мне казалось, убил этого сагона. Или только ранил?

Дэцин покачал головой.

— Обезвредил на время. Лишил телесной оболочки. Это возможно с сагоном, он уязвим, как любой человек, но убили его вы... Это вы смогли настолько занять сагона ментальным поединком, что он ослаб и не смог вычислить приближение Арниса и выстрел. Однако сагоны не умирают. Нужно несколько лет, чтобы он воплотился в новом теле. Ильгет, вам плохо?

— Нет, ничего, — сказала Ильгет сдавленным голосом. Арнис положил руку ей на лоб.

— Успокойся, Иль... ничего. Здесь он тебя никак не достанет. Ты всегда можешь остаться на Квирине.

— Я не боюсь, — сказала Ильгет сердито. На самом деле, оказывается, внутренняя уверенность, что сагон уже мертв, была для нее очень важна. И вот выясняется, что он вовсе не мертв, и что он обязательно будет ее искать... и уж конечно, если начнет снова ломать — то опять по полной программе.

Но ей не хотелось говорить об этом ни Арнису, ни Дэцину. Она справится со своим страхом... потом.

Дэцин неуверенно посмотрел на нее.

— Может быть, мы все-таки поговорим позже? Хотя, в общем, я уже сказал почти все.

— Нет, Дэцин, говорите, — спокойно сказала Ильгет, — все в порядке. У меня только вопрос...

— Да?

— Вы говорите — ваша служба заинтересована... вы предлагаете мне поступить в вашу службу?

— В общем, да.

— Что именно мне придется делать? Это такая же работа, подпольная, как то, что мы делали сейчас?

— Не только, — Дэцин качнул головой, — это обычная военная служба, Ильгет. Причем мы должны быть универсалами, потому что только мы в состоянии справиться с дэггерами. И военными пилотами, и десантниками. Это настоящая война.

— Но я же... ну — ничего не умею. Предположим, я бы могла выучиться здесь какой-нибудь профессии на Квирине. Но — военная служба? А я... я женщина, и ничего толком не умею. Я не очень спортивная. Да и не очень молодая. Я и раньше-то была так... а сейчас, после всего этого, наверное, и ста метров не пробегу. Стрелять не умею, да и не знаю, могу ли вообще, например, в человека выстрелить...

— Это все не проблема, — сказал Арнис.

— Конечно, это пустяки, — согласился Дэцин, — женщин у нас много, воюют они не хуже, а ментальная устойчивость у них, пожалуй, еще повыше, чем у мужчин. Ильгет, для Квирина все это не проблема. Мы вас научим всему, и стрелять, и бегать, и на ландере летать. Проблема для нас как раз в другом. Мы за семьсот лет общения с сагонами так и не смогли понять, что заставляет одних людей, казалось бы, очень сильных и уверенных в себе, легко ломаться при одном взгляде сагона — сагон ломает взглядом, и других, иногда сильных, иногда очень слабых и неподготовленных, вот как вы, например, выдерживать сильнейшие ментальные атаки. Кстати, устойчивость психоблокировки — из той же оперы. Мы не знаем, почему у одних людей этот блок можно вскрыть, при достаточно сильной боли или наркотическом воздействии они все вспоминают, а у других — нельзя вскрыть ничем. И это коррелирует с противосагонской устойчивостью. Мы изучали различные психологические методики, существующие у разных народов эзотерические методы — ничего не помогло. Обучение скорее наоборот понижает устойчивость, чем повышает ее. Мы уже давно делаем ставку только на отбор людей. То есть мы отбираем людей, которые желательно, выдержали хотя бы одну встречу с сагоном, хотя бы взгляд. Теперь вы понимаете, Ильгет? Вы нужны нам. Людей с такой устойчивостью у нас нет. С проверенной на практике стойкостью. Вы сможете воевать на планетах, зараженных сагонами.

Дэцин замолчал. Ильгет тоже не говорила ничего.

Никакой радости не было. Несмотря на все замечательные слова о ее стойкости... Значит, они нуждаются в ней. Она может воевать против сагонов. И если она снова встретится с сагоном, и он начнет ее ломать, она выдержит ломку... Ильгет затошнило. Ломку... знал бы ты, что это такое.

Она встретилась взглядом с Дэцином. С его светлыми, блестящими, холодными глазами. Глядящими прямо и бескомпромиссно... мороз пробежал по коже. С чего она взяла, что Дэцин не знает, что такое ломка?

Ведь и он встречался с сагоном.

Встречался и рискнул начать все заново. Пойти навстречу своему ужасу.

И Арнис встречался.

Но может быть, они не пережили ТАКОЙ ломки? Может быть. Но они вполне рискуют в следующий раз ее пережить.

Нет, все правильно. Ей так хотелось когда-то найти свое место в жизни, оказаться хоть кому-нибудь нужной. И вот — она нужна, и ей предлагают место. И какое место! Разве она могла когда-либо о таком мечтать?

Только очень уж страшно. Дэцин одного не понимает — никакая она, Ильгет, не героиня... выдержала пытки. Так ведь если бы не блок — ни за что бы не выдержала. Кого угодно можно сломать, а уж ее — тем более, она даже и слабее других. А почему они блок не вскрыли — она и сама не понимает. И сейчас ужасно, просто жутко боится... Все, что угодно — военная служба, это прекрасно. Если она до сих пор об этом не мечтала, то только потому, что понимала, что это ну совершенно не реально. Летать? Это было бы счастьем. Пули, лучи, смерть? Ничего, другие же рискуют...

Но вот это...

Этим рисковать?

Это уже слишком.

Дэцин не говорил ничего. Смотрел на нее. Ждал. Смотрел и Арнис, и видел, что лицо Ильгет напряглось, что в глазах появилось страдание. Наконец он не выдержал. Погладил ее по голове. Обратился к Дэцину.

— Вы видите, она все-таки еще слабенькая... Давайте, может, потом как-нибудь.

— Ну что вы, Ильгет, — ласково сказал Дэцин, — я ведь не жду от вас ответа сейчас. Сейчас я бы его не принял. Такие решения так просто не принимаются. Я просто дал вам информацию, а вы теперь уже думайте. А еще лучше отдыхайте, лечитесь, набирайтесь сил. А потом придет время, и вы подумаете об этом. У вас еще много времени.

— Я люблю ее, — выдохнул Арнис, опуская голову.

— Ильгет?

— Да.

Отец Маркус помолчал.

— Ты хочешь быть с ней?

— Я знаю, что это невозможно. У нее есть муж. Я хочу, чтобы он умер.

— Так нельзя.

— Я знаю. Он мой враг, он ведь вступил в организацию, созданную сагонами. Но я не поэтому хочу его смерти, а... Думаю, Ильгет было бы легче.

— И тебе.

— И мне, — согласился Арнис.

— Господь не разрешил нам прелюбодеяния, Арнис. Молись, Он даст тебе силы. Это страшный соблазн, тяжелый. Тебе трудно будет. Ильгет тоже. Надо вытерпеть. Муж Ильгет — это тоже твой ближний.

— Как все, кого я убиваю на акциях?

— Да. Но это другое.

— Я знаю.

— Тогда терпи, — сказал отец Маркус. Арнис по-прежнему не смотрел на него.

— И береги Ильгет, — неожиданно добавил священник, — у нее на земле нет никого, кроме тебя. Подумай об этом. О ней. Чтобы ей было хорошо.

— Да только об этом я и думаю.

— Только о ней, Арнис. Не о себе. И в первую очередь — о Боге, и да свершится Его воля во всем. Его, а не наша.

— Да, — прошептал Арнис. Они встали. Отец Маркус прочел разрешительную молитву.

Арнис вышел из исповедальни, приблизился к образу Христа в боковом притворе. Поставил свечку. Постоял на коленях, глядя в светлый и благостный лик.

«Я все понимаю, Господи... я знаю, что крест надо тащить, и я его буду тащить, и если это для меня значит — никогда в жизни не прикоснуться к Ильгет и никогда не назвать ее своей — значит, пусть будет так. Только одного я понять не могу — за что это ЕЙ? Почему ей нельзя быть со мной, ведь ей со мной гораздо лучше. Какой еще крест для нее Ты готовишь? Какое еще страдание? Разве ей уже не достаточно муки и боли?»

Арнис опустил голову. Кулаки яростно сжались. Вдруг он устыдился своих мыслей.

Выходит — защищать Ильгет он готов даже от самого Господа... какая глупость. Неужели Он не лучше знает наши души и жизни? Да и Господь ли взваливает на нас все эти кресты? Разве Его вина, что цивилизация сагонов развилась по пути запрещенной Им магии? Разве Он виноват в том, что делали палачи с Ильгет? Разве Он организовал все в нашем мире именно так? Нет, Он просто дал нам свободу, а организовали себе и муки, и боль — и Ему тоже, между прочим — уже мы сами.

«И есть свобода, и она превыше всех иных даров».

Господи, Тебе я доверяю. В Твои руки отдаю судьбу Ильгет. Я верю, Ты сделаешь как лучше. Арнис вдруг ощутил, что не все так ужасно, и какое-то светлое предчувствие крылом коснулось его души. Он вышел из храма, улыбаясь сам не зная чему.

Это было, когда Ильгет начала немного приходить в себя, сознание ее прояснилось. Она уже не так много спала. Однажды, проснувшись, Ильгет обнаружила возле своей кровати незнакомую женщину.

Высокая, статная, очень красивая и уже в возрасте, с серыми огромными глазами. И казалось, Ильгет где-то уже видела эти глаза, эти благородно и тонко вырезанные черты узкого лица.

Женщина улыбнулась ей. Она говорила через транслятор, висевший на плече цветком, это Ильгет уже знала, видела у спасателей, да и с отцом Маркусом говорила так же, и это ее не смущало.

— Здравствуй, Ильгет. Я мама Арниса.

Ну конечно же! На Арниса она и похожа... то есть он на нее. Мама Арниса заботливо поправила одеяло.

— Ты пить хочешь? Или чего-нибудь?

— Нет, спасибо, — сдавленным голосом сказала Ильгет.

— Меня зовут Белла Кейнс, — сообщила женщина, — можешь называть меня просто Белла. Ничего, что я на «ты» сразу?

— Конечно, ничего.

— Ильгет, ты знаешь, я... мы все очень тебе благодарны. Если бы не ты, погиб бы Арнис. Он у меня теперь единственный сын, мой старший погиб в экспедиции. И какой ценой ты его спасла, знаешь, Ильгет... такое не забывают. Ты знай, что у тебя на Квирине есть дом и семья. Всегда можешь к нам прийти. Хорошо?

— Ага, — Ильгет не знала, куда девать глаза от смущения.

Белла что-то переложила на столике.

— Я тебе цветы принесла, видишь? — она развернула кровать, Ильгет увидела оранжевые веселые лепестки с синей внутренней каймой, целую охапку в вазе на небольшом столике у своей головы.

— Это из нашего сада. Ты знаешь, я вообще биолог, много летала в экспедиции. Но люблю и в саду возиться. Террисы, это со Скабиака, эндемики, но мне их удается и здесь выращивать. Красивые, верно?

— Очень, — искренне сказала Ильгет.

И очень скоро непринужденная болтовня Беллы захватила ее. Как-то перестала ощущаться разница в возрасте. Она рассказывала о себе, и о семье, и о Квирине, и болтала просто так, всякую ерунду и много расспрашивала Ильгет о Ярне. Как там готовят (какой кошмар — каждый день у плиты?!), какие квартиры, какая семья у Ильгет...

Наконец появился Арнис. Подошел к матери, слегка обнял ее, потом к Ильгет.

— Ну что, Иль? Мама тебя не слишком утомила? Мам, ты бы болтала поменьше, а? По-моему, Иль уже устала.

— Нет, почему, мы очень хорошо поговорили, — возразила Ильгет, улыбаясь.

Ильгет все думала о Пите. Когда и как она увидит его теперь? Дэцин сказал, что Ярну они будут освобождать от сагонов. Может быть, тогда... Однажды она сказала об этом Арнису. Он слегка нахмурился и отвел взгляд. Ильгет показалось, что ему неприятно слышать о Пите. Но Арнис снова взглянул на нее и сказал.

— Иль... твой муж. Он вступил в Народную Систему.

— Да? — Ильгет это мало взволновало, — Откуда ты знаешь?

— Я был у него, — нехотя сказал Арнис, — во время акции... вернее, после.

Он помолчал и добавил.

— Я хотел забрать твою собаку.

— Арнис! — пораженно воскликнула Ильгет. Ей захотелось коснуться его руки, но ее собственная кисть была еще зафиксирована.

— Твоя собака... я не знаю, где она. Он отдал ее. В хорошие руки, — с едва заметной горечью добавил Арнис, — так он сказал.

— Ей восемь лет, — прошептала Ильгет. Норку было жалко. В восемь лет трудно привыкнуть к новому хозяину.

— Ему было некогда за ней ухаживать. Он и дома-то почти не бывал. Он был в форме, поэтому... Сказал, что работает программистом в военном центре. В Народной Системе.

Ильгет махнула ресницами. Это заменяло ей кивок. Головой было еще трудно двигать.

— Я знаю... догадывалась.

Она еще хотела сказать, что Пита развелся с ней. По крайней мере, он обещал это сделать, и его наверняка заставили. Но зачем говорить — ведь это не имеет значения. Пита развелся, спасая свою жизнь. Неужели лучше было бы, если бы его убили? Ильгет никогда не простила бы себе этого. В душе Пита все равно любит ее, ведь они пять лет прожили вместе. Они уже — как родные. Она представила, что Пита сейчас здесь, рядом. Он не умеет ухаживать за больными, когда Ильгет лежала после тяжелых родов, все было совершенно не так. Мужчины в основном не умеют. Ильгет вспомнила, что ей ужасно хотелось в туалет, и она попросила Питу помочь, и он повел ее, но она упала по дороге, надо было бы принести судно, у них лежало судно резиновое, но Ильгет постеснялась напомнить... И вообще все было плохо, потому что это не мужское дело, и Пита не умел. Странно, что у Арниса все так хорошо получается, как будто он — женщина. Он вообще странный, Арнис. Он всегда успевает подумать о том, что ей нужно, даже раньше, чем она сама сообразит. Но это неважно. Арнис, конечно, очень хороший, замечательный, но сейчас ей хотелось видеть Питу. Он бы стоял сейчас здесь, подбородок чуть зарос светлой щетиной — он не любил бриться, руки с тонкими, красивыми пальцами, растерянный взгляд... Ильгет почувствовала, как к горлу подкатил комок. Арнис коснулся ее плеча теплыми пальцами.

— Иль, ты что? Ты плачешь? — тихо спросил он. Ильгет и сама не понимала, почему она плачет. Просто стала очень чувствительной, нервной. Вот подумала о Пите — и сразу заплакала. Надо вытереть слезы и высморкать нос. Но Ильгет не могла этого сделать, и от беспомощности было еще тошнее. Арнис взял салфетку, промокнул ей глаза. Вытер нос. Он, как всегда, догадался сам.

— Не плачь, маленькая. Все будет хорошо. Ты поправишься. Не плачь.

Вскоре Ильгет познакомилась и с обеими сестрами Арниса. Младшая (ей было двадцать два года), Нила, пришла в больницу со своим шестимесячным малышом. Нила была биологом, как и мать, но сейчас больше занималась ребенком. С Нилой Ильгет чувствовала себя легко и просто. Старшую сестру, единственную из всей семьи обладательницу наземной профессии, сетевого дизайнера, звали Керли, детей у нее было уже трое, младшему четыре года. Вот с Керли разговор как-то не очень сложился. Да и пришла она всего один раз.

Появлялись и другие посетители. Пришел муж Иволги, высокий, молчаливый терранин. Приводила Иволга и детей, которые Ильгет очень понравились, особенно старший мальчик, белоголовый серьезный Люк. Приходили ребята, которых Ильгет видела еще на корабле и с которыми, собственно, не зная их, готовила операцию по взрыву фабрики. Приходил Керк. Еще кто-то... Ильгет даже запомнить всех не могла. У изголовья ее кровати всегда стояли букеты цветов, и Белла заботилась об их постоянной смене, и другие приносили. Ильгет еще не видела цветов, просто знала, что они там стоят. И это было приятно само по себе.

По мере выздоровления Ильгет стала убеждаться, что быть больным на Квирине не так уж легко.

Ей больше не давали спокойно полежать и поразмышлять. Весь день сплошь был заполнен разными процедурами. Как только она смогла шевелиться — сначала пальцы ног, ступни, потом ноги полностью, потом голова — Миран велел ей делать гимнастику, и этим она занималась по нескольку раз в день. Разные массажи, прогревания и облучения, с помощью аппаратов и без них. А в свободное время Ильгет должна была еще и учиться, учить линкос, смотреть фильмы (это, впрочем, было приятно и интересно) с помощью демонстратора — вроде очков, надеваемых на глаза, с этим же демонстратором читать книги. Изучать квиринскую жизнь...

Настал день, когда Миран объявил, что позвоночник в полном порядке. Теперь Ильгет начала ежедневные изнурительные упражнения, и с каждым днем поднималась в постели все выше. Через какое-то время она могла уже сидеть. Миран разрешил шевелить пальцами рук, Ильгет начала разрабатывать пальцы. Сначала просто шевелить ими... потом держать ложку, выполнять точные движения. Все это оказалось очень не просто. Ильгет занималась с помощью специальной программы, инструктор руководила занятиями с экрана.

Все раны давно зажили, но кожа была стянута шрамами и рубцами. На Квирине, как выяснилось, умеют заживлять шрамы до их полного исчезновения. Для этого приходилось ежедневно втирать в них какие-то мази, массировать и облучать чем-то теплым. Массаж был неприятным и поначалу болезненным, но что поделаешь, приходилось терпеть. Остальные процедуры были гораздо легче. Арнис перекладывал ее на гравиносилки и возил на другой этаж, в бассейн. И там Ильгет лежала в теплой воде, пахнущей пряными травами, и по команде инструктора с экрана делала какие-то упражнения...

Ильгет даже некогда было просто полежать и расслабиться. Разве что во время облучений и прогреваний... И еще все время посетители. А если уж совсем никого и ничего не было, они просто разговаривали с Арнисом. Ильгет казалось, с Арнисом можно говорить бесконечно. Обо всем на свете.

Как-то внезапно оказалось, что она нужна очень многим людям, что у нее есть друзья... друзья, которых она почти не знала, но которые так же стремительно, как Иволга, становились для нее близкими. Оказалось, что она не просто лежит в больнице, а работает, борется за свою новую жизнь, за то, чтобы поскорее встать. Увидеть Квирин.

Она уже видела Квирин в фильмах. Коринту... ей казалось, она знает в Коринте каждый дом, каждый уголок. И так хотелось теперь посмотреть все это наяву!

Ее не тянуло на Ярну. Она скучала по Пите. Беспокоилась и за маму — хоть бы ее не затронуло все это. Хотелось видеть Нелу, но с ней Ильгет уже и так давно не встречалась. Однако по самой Ярне, по Родине Ильгет не тосковала, ей уже сейчас начало казаться, что здесь, на Квирине — она дома. Как-то она поделилась этим с Арнисом.

— Ты знаешь, наверное, это нормально. Квирин — это не нация, понимаешь? Это состояние духа. Есть люди... с других миров... которые чувствуют себя именно так, как мы. Живут так, как мы. Наверное, Квирин — твой мир, — сказал Арнис.

— Как ты думаешь, Пита захочет сюда переехать? Сможет здесь жить?

— Трудно сказать, — Арнис пожал плечами, — мы ведь не знаем, что и как он сейчас делает на Ярне... как все сложится.

— Да, ты прав. Когда освободят Ярну... мы освободим. Тогда мы с Питой встретимся. И решим, где жить.

— Конечно, — преувеличенно бодро сказал Арнис, — тогда и решите. Что сейчас загадывать...

Ильгет посмотрела на его вдруг застывшее лицо и ей снова показалось, что говорить о Пите Арнису неприятно.

Давно уже Ильгет сняли все повязки и надевали теперь легкую белую длинную рубашку, меняя ее каждый день. Ильгет начала спускать с кровати ноги. И настал день, когда она сделала первый шаг, опираясь на Арниса. Ходить было не то, что больно, но очень уж непривычно. Очень, очень осторожно Арнис подвел ее к окну. Собственно, это даже не окно было — вся стена прозрачная, и под ней, внизу раскинулась Коринта.

Ильгет уже знала, что стену эту можно при желании делать матовой, прозрачной, разных цветов, даже черной. Сейчас ее было почти не видно, казалось, комната обрывается прямо в воздух. Ильгет замерла. Впервые она видела Коринту воочию.

Палата находилась где-то высоко, на Бог весть каком этаже. И внизу, от больницы вдаль убегал лес. Казалось — сплошной массив, то хвойный, то дымчато-серый, лишь кое-где прорезанный дорожками. И кое-где — дома, целые группы домов. Дальше, ближе к морю и к северу, к северо-западу встречались настоящие почти квадратные городские кварталы — разноцветные башенки, дома причудливой архитектуры, видимо, старинные. В центре города лес был гуще, и встречались странные, неразличимые сверху сооружения, Ильгет догадалась, что это парк — Бетрисанда. Ближе к горам, отсюда почти не видно, взлетали высотные здания, целыми каскадами и ступенями спускающиеся вниз... Собственно, всю Коринту отсюда увидеть было и невозможно.

И дальше к западу, как бы венчая всю эту зеленую и пеструю картину, окружая ее синевато-туманной рамой, виднелась полоска моря.

Голова кружилась, но Ильгет почти не обращала на это внимания. Она была слишком захвачена открывшейся картиной. Коринта... Коринта — город звездных кораблей. Теперь Ильгет заметила, что и небо, голубое зимнее небо выглядело здесь необычно, в небе мелькали серебристые и цветные искорки летательных аппаратов, то идущих чуть ли не строем, ровной цепочкой, по невидимым воздушным дорогам, то уходящих вертикально вверх. Не то, чтобы их было уж очень много, но несколько точек всегда можно было заметить. Никакого инверсионного следа они не оставляли — чистые гравидвигатели.

Странное чувство коснулось сердца. Частично дежа вю, Ильгет будто уже видела где-то этот город — во сне... Частично — ощущение, будто она родилась здесь и вот сейчас впервые вернулась на Родину. Даже комок к горлу подкатил, захотелось заплакать. Но тело еще было слишком слабым, Ильгет покачнулась, почувствовала, что ноги больше не держат. Арнис подхватил ее и на руках отнес в постель.

— Устала, маленькая, — сказал он, — ничего. Это уже очень неплохо. Если хочешь, завтра попробуем еще.

Глава 4. Земля святого Квиринуса.

— Имей в виду, — сказал Миран, — посещать больницу будешь ежедневно. Так что выпускаю я тебя отсюда условно.

Ильгет кивнула.

— Все, можешь переодеваться. Так, программу упражнений я тебе дал. Я пойду поговорю с Арнисом.

Миран вышел. Ильгет посмотрела на постель, где лежал принесенный Арнисом пакет с одеждой.

Как давно уже она не надевала ничего, кроме этой больничной хламиды... даже белье нормальное. Кажется, этого никогда не было. Ильгет подошла, взяла в руки белое, кружевное, посмотрела недоверчиво. Оглянулась зачем-то. В палате никого нет. Ее оставили одну.

Ильгет решительно сбросила рубашку, натянула трусики и бюстгалтер, стараясь не смотреть на собственное тело. Смотреть на него было страшно, хотя Ильгет и готовили к этому заранее. Кожа туго натянута на ребра — никогда раньше не было такого, чтобы у Ильгет были видны все ребра. Сейчас она была не стройной, а дистрофиком каким-то. И кожа. Даже там, где вроде бы и не осталось шрамов, почему-то кожа была неестественно розовато-белая, противно сухая и шелушилась. Про шрамы и говорить нечего. Ильгет стала надевать костюм...

За дверью Миран говорил с Арнисом, который внимательно слушал и кивал время от времени.

— И никаких тренировок. Никакой беготни и тому подобного. У нее медицинская программа. Я скажу, когда можно будет заниматься. Никакой спешки, никаких оправданий типа через месяц акция. Вы мне ее сорвете.

— Да, конечно, Миран, я понимаю. Но никаких — это уж слишком. Теорией можно заниматься?

— Конечно.

— Управление флаером?

— Ах да, она же и этого не умеет. Да, можно, конечно. Но не ландер. И не прыжки с поясом.

— Ну вот пока и достаточно.

— Конечно, достаточно, — сказал Миран, — имей в виду, я выпускаю ее только условно. В общем-то, ей еще нужно восстановление. Я бы даже отправил ее в санаторий, но Санта против, она считает, что здесь, рядом с друзьями, Иль будет лучше.

Они замолчали. Дверь палаты открылась. На пороге стояла Ильгет.

Миран замер. Это и есть то самое полураздавленное, истерзанное тельце, непонятно какого рода, которое привезли ему три месяца назад. В это невозможно поверить. Миран давно уже привык к Ильгет, как привыкают к домашнему зверьку — что-то милое, славное, требующее любви и заботы. Совершенно бесполое.

Теперь перед ним стояла — да, очень худенькая и бледная, да, изуродованная полосками шрамов — но все же симпатичная девушка. Симпатичная, если еще не обращать внимание на то, что и лицо пересекают несколько старательно заретушированных полосок, и четыре почти симметричные черные точки, следы от игл. Волосы слегка отросли и топорщатся в короткой стрижке. Огромные глаза, тоненькие руки. Светло-желтый простой брючный костюм, отложной воротник белой блузки, как сейчас модно.

Ильгет посмотрела на Арниса. Тот не сводил с нее взгляда.

— Идем, — сказал он. Попрощались с Мираном. Вышли на террасу, тянущуюся вдоль всего двенадцатого этажа. Ильгет с любопытством глядела вокруг. Собственно, сюда Арнис уже вывозил ее погулять в кресле. И пешком они сюда ходили, ради тренировки.

Подошли к флаерной стоянке, где ждали пассажиров несколько стандартных государственных машин. Арнис до сих пор своим флаером не обзавелся; как многие эстарги, он прохладно относился к собственному имуществу. Да и зачем тратить на него деньги, когда есть бесплатные машины на любой стоянке. Арнис распахнул перед Ильгет дверцу. Сам вскочил на пилотское сиденье. Нажатием кнопки закрыл фонарь — теперь они оказались как бы в пузыре, из прозрачного ксиора сверху.

— Пристегиваться? — Ильгет стала искать что-нибудь вроде ремня безопасности.

— Да не надо... Высший пилотаж я тебе пока не буду показывать. А так — зачем?

Машина очень мягко, почти незаметно поднялась в воздух. Ильгет смотрела по сторонам — одно только небо, синее, чистое. Начало весны. Как удивительно...

А может быть, я сплю... все это только снится мне. Сейчас вот проснусь на столе, рядом сагон... Ильгет вздрогнула всем телом.

— Ты что, Иль? — Арнис повернул голову.

— Не знаю, глупости в голову лезут.

— Да выкидывай эти глупости подальше... Смотри, как хорошо, — Арнис чуть наклонил машину, Ильгет увидела море, темно-синее марево, размытую линию горизонта, и легкие перистые облака на западе.

— Иду на посадку, — Арнис повел флаер вниз, — эта машина очень устойчива, Иль. Гравидвигатель, сплетение в днище, балансировка абсолютно надежная. Правда, на ней и фокусов не повыделываешь, и скорость низковата. Ты быстро научишься, у нас с двенадцати лет уже самостоятельно флаеры водят.

Он посадил машину на стоянку, в ряд таких же пузатых разноцветных машин. Помог Ильгет вылезти.

— Теперь идем. К тебе домой.

Вся медицина на Квирине была полностью бесплатной, то есть государственной. Еще Ильгет заплатили какие-то деньги за ранение и премию за эту акцию. Это было сказочное богатство. Через сеть Ильгет сняла квартиру и даже обставила ее — заочно — мебелью.

В ее квартире было три комнаты. Меньше просто на Квирине не бывает. Почему-то. Еще ванная, метров пятнадцать размером, и кухня.

Спальня — вся белая, с легкими прозрачными белыми занавесками, снежным, пушистым покрывалом. Зеркальная стена, а за ней шкаф с одеждой. В углу — отверстие лаватора (это такая штука, которая не только стирает одежду, но и вообще полностью за ней ухаживает). На стене картина под названием «Голубое пламя» (эту картину Ильгет заказала в одной из сетевых галерей). По стенам — нежно-зеленые кружева традесканции, салатовые гирлянды дайлинка с мелкими светло-синими цветами. На одной стене — простенькое Распятие.

Коридор — из ромбовидных черно-белых плит, расположенных в шахматном порядке — и пол, и стены, и потолок. Последний писк моды. Крошечные светильники располагались в щелях между плитами и зажигались волной, сопровождая идущего по коридору. Прямо напротив спальни располагалась ванная — в ней душевая кабина, косметическая кабинка, утопленная в полу огромная собственно ванна, почти бассейн. Все, кроме ванны, светло-фиолетовое, с таинственной, мерцающей в глубине подсветкой, и повсюду — зеркала. Рядом с ванной по коридору — кухня, стилизованная стена коквинера (кухонной машины) с окошками и экраном, стол и мягкие стулья. В углу — радости кулинара-любителя, специально заказанные Ильгет: плита, стол, инструменты для готовки. Некоторые квиринцы увлекались самостоятельной готовкой, а Ильгет помнила, как нравились Арнису ее блюда... может, конечно, он из вежливости хвалил. Да нет, вряд ли из вежливости. Теперь Ильгет будет кормить Арниса. Он будет приходить к ней в гости, и она испечет на своей новой суперплите творожники, разделает овощи на специальном комбайне или с помощью сверхудобных ксиоровых ножей, приготовит суп. Арнис будет сидеть за деревянным, грубо обработанным столом, есть и нахваливать, и смотреть на нее с восхищением в серых, ласковых глазах.

С другой стороны коридора располагались двери в кабинет и гостиную. Модной сейчас в Коринте считалась натуральная отделка в традиционном стиле. Но Ильгет отдала должное увлекающей ее новизне. Кабинет — сверкающие серым и вороненой сталью странно пересеченные угловатые плоскости, отражающиеся десятки раз в острых причудливых зеркалах, и в центре всего этого — собственно то, ради чего и сделана комната, вогнутый шаровой монитор, полочка, кресло, принимающее форму тела, а в раздвижных гранях стен хранилась библиотека Ильгет. Собственно, все книги на Квирине были сетевые, то есть вся информация лежала в общедоступной Сети, а по желанию можно было ее всегда, с помощью обычного домашнего циллоса (то бишь компьютера) легко распечатать на микропленку, удобную в чтении и хранении.

Гостиная была бежевая, с напыленной по углам полевой золотистой дымкой — будто висящей прямо в воздухе, с утопленными в полу подставками для растений и карликовым можжевельником в них. Стены, казалось, располагались уступами, внизу коричневая полупрозрачная ступень, выше терракотовая, дальше, по цветовой гамме, кончаясь почти белой полоской у потолка, а потолок — купол, похожий на черепаховый панцирь, с узенькими полосками светильников.

Ильгет стала жить в своей новой квартире. Почти все время она занималась собой. Но что еще оставалось делать? Весь первый месяц она посещала врача ежедневно. К счастью, боли не возвращались. И после долгих и утомительных процедур Ильгет начала замечать, что некоторые шрамы исчезают совсем, другие бледнеют. Кожа выглядела значительно лучше. Все равно — купаться в общественном бассейне Ильгет решалась только в часы, когда там почти никого не было...

Три раза в день Ильгет принимала капсулу с биохимическим стимулятором, формула которого была подобрана индивидуально, и после этого делала восстановительные упражнения. По полчаса, по часу. Стимулятор многократно усиливал эффект упражнений, и уже после месяца занятий Ильгет почувствовала себя совершенно здоровой, легкой, гибкой, увидела, что мышцы наливаются крепостью, ребра больше не торчат так страшно под кожей.

Кроме этого, Ильгет занималась ежедневно несколько часов по программе эмигрантского минимума. Его сдать все-таки было нужно, хоть ее уже и зачислили, в обход правил, официально в Космическое крыло Военной службы. В минимум входили точные и естественные науки (в количестве 18 предметов), общественные (12 наименований), психология (психологический практикум — его нужно было посещать три раза в неделю), гуманитарные науки (6 предметов), этика, эстетика, искусствоведение, история искусств, всякие мелочи вроде вождения флаера. Это еще ничего, школьный минимум, который сдавали ребятишки в 14-16 лет, был намного сложнее и детализированнее, и еще туда входили, например, подводное плавание (с задержкой дыхания на 10 минут), по выбору рэстан (местный вид единоборства) или гимнастика и наконец, обязательное владение каким-либо музыкальным инструментом. Этого от Ильгет не требовали. Есть вещи, которым можно научиться только в детстве.

И наконец, Дэцин составил для нее индивидуальную программу боевой подготовки. Миран запретил Ильгет заниматься физическими упражнениями минимум еще месяца три. Поэтому пока началась теоретическая часть — основы информационной войны, основы тактики и прочее, и прочее, и умеренная практика — изучение оружия, стрельба в небольших пределах, изучение матчасти ландера и немного игра на симуляторе (симулятор был сделан без выхода в виртуальность, но совершенно как реальный ландер. Только перегрузки и вообще физические эффекты для Ильгет отключали). Медицинская помощь, карты, подрывное дело, тактика подпольной и партизанской войны, диверсионной деятельности... Словом, дела хватало с утра и до ночи.

Ильгет ясно понимала, что нет для нее иного выхода, чем заниматься борьбой с сагонами. Это было очень страшно. Не хотелось. Может быть, на Ярне, в прежние времена, Ильгет и мечтала бы о романтике сражений и Великого Противостояния. Но сейчас подобных мыслей у нее не возникало. Новой встречи с сагоном она не переживет. Да и вообще нового попадания в плен.

В общем-то, хотелось бы жить на Квирине... она теперь имела на это право. Просто жить. Выучиться какой-нибудь увлекательной наземной профессии, подходящей для женщины, бродить по Бетрисанде вечерами, купаться в море, заживить навсегда все шрамы, ходить в театр, надев модное вечернее, пить коктейль на террасе, пахнущей морскими брызгами... Просто жить. Дышать. Наслаждаться каждой минутой этой жизни.

Только Ильгет знала, что так нельзя. Что она так не сможет. Арнис вот тоже мог бы вовсе не ходить на эту войну, что ему — Ярна? Он квиринец, жил бы здесь спокойно. А для нее Ярна — Родина.

Для войны с сагонами давно уже создана Дозорная служба. Но служба эта секретная, и те, кто в нее входит, официально числятся где-то еще, там получают деньги (и даже работают), то есть их противосагонские акции — чуть ли не любительские предприятия. Парадокс. На самом деле, конечно, правительство их поддерживает всей силой Квирина, и армию подключают в случае необходимости.

Для того, чтобы работать в ДС, Ильгет необходимо было числиться где-то в другом месте. Обычно эстарги продолжали работать в той же службе, откуда и пришли, например, Арнис так и считался ско. Ильгет зачислили в Милитарию (военную службу, то есть, армию), ученицей (здесь это называлось «кандидат»), ее наставницей согласилась стать Мира Альваро, член того же отряда ДС, центор Военной службы, пилот-испытатель ландеров. Но фактически подготовкой Ильгет руководил сам Дэцин, Мира лишь занималась с ней практикой по технике и оружию два раза в неделю. Раз в неделю Ильгет занималась практической медициной с бывшим спасателем Ойлангом, а физическую подготовку, рэстан и стрельбу взял на себя Арнис.

С Арнисом они встречались каждый день.

Ильгет поставила ракетомет — «Сторожа» в держатель. Руки слегка ныли.

— Ничего, — сказал Арнис, — вся проблема только в том, что ты его не удерживаешь, но это пройдет со временем.

— Руки слабые, — буркнула Ильгет.

— Ничего, мышцы нарастут. Ну все, идем. Шесть часов уже...

Они вышли из тира. Вечернее солнце косо ложилось на землю, беспощадно высвечивая каждую травинку, каждую трещинку в земле, каждую морщинку и шрамик на лице. И все же дневной зной еще не совсем улегся, еще окутывал жаром плечи.

Навстречу Арнису и Ильгет пробежали в быстром темпе две девушки в белых рэстановских костюмах.

— Ты знаешь, — сказала Ильгет, — мне, если честно, подумать-то страшно... вот держу я «Сторожа» и представляю, а если это в реальных условиях. Ведь я же воевать не умею... ну как это? Если там человек? Как я стрелять буду?

— Ничего, научишься, — Арнис махнул рукой, — знаешь, воздух вокруг заискрится, поймешь, что в тебя стреляют, и сразу пройдут все комплексы. По крайней мере, у меня так было.

— Из меня такой вояка, — буркнула Ильгет. Пробежал еще один спортсмен, за ним по пятам следовала собака. Собаки здесь очень удивляли Ильгет. А также отношение к ним. Все животные были исключительно хорошо воспитаны, не обращали внимания на людей, никогда не дрались с сородичами, вообще вели себя идеально. И собак почти никогда не брали на поводок — а для чего? И никто не шарахался от них, не боялся, везде их пускали — в театр, ресторан, даже в больницу.

— Слушай, — предложила Ильгет, — может, и мы пробежимся? Я по утрам теперь бегаю. Километр.

Арнис покачал головой.

— Иль, доктор сказал нельзя — значит, нельзя. У меня другое предложение... ты ведь на сегодня с планами покончила?

— Да, конечно...

— А завтра суббота, все-таки полегче. Давай искупаемся, а? А потом поедем к маме, она сегодня, вроде, дома одна...

— Насчет мамы — я не против, Арнис. Но вот насчет купания...

— Ну а что, Иль? ЖАйре ведь.

— Люди же кругом, — смутилась Ильгет.

— Да нет, тут я место знаю... там почти никого не бывает.

Когда они спустились к морю, в маленькую уютную бухточку, на песке валялись чьи-то штаны и скета. Ильгет молча кивнула на них.

— Ну ладно, Иль, — заныл Арнис, — всего-то один человек...

— Хорошо, хорошо, — сдалась Ильгет. Скинула рубашку и брюки, оставшись в купальнике. Разделся и Арнис. Подошел к воде, попробовал набегающую волну ногой.

— Ничего себе, как море прогрелось... Кипяток. И это середина мая, а что же дальше будет?

Ильгет застыла. Из моря выходил одинокий купальщик. Ну вот, сердито подумала она, опять ведь уговорил... шрамы далеко еще не прошли, Ильгет очень стеснялась своего вида. Арнис подошел к ней, почувствовав ее состояние, встал так, чтобы прикрыть от взгляда — хотя, если подумать, зачем это человеку на них смотреть.

Норка подбежала было к купальщику, Ильгет сердито крикнула «фу!», собака виновато отошла. Мужчина поднял голову и посмотрел на них.

Боже мой! Его лицо пересекал жуткий звездообразный шрам... И еще несколько подобных же украшений на обнаженных широких плечах.

— Пойдем в воду, — негромко сказал Арнис. Они вбежали в воду по пояс, по грудь. Арнис обернулся. Купальщик уже натянул одежду.

— Вот видишь, Иль, — сказал Арнис с легким упреком, — я же тебе говорил, это нормально... Это в порядке вещей.

— Но он все-таки мужчина, — слабо возразила Ильгет, — а я женщина, мне неудобно.

— Глупости, — сказал Арнис, улыбнулся и плеснул на Ильгет полной горстью воды. Ильгет засмеялась и в ответ наградила Арниса целой тучей искрящихся брызг. Минут пять они устраивали водную баталию и хохотали, как пятилетние, потом Арнис схватил Ильгет и потащил ее под воду. Ей как-то удалось вывернуться, она отплыла и показала Арнису нос.

— Не поймаешь, не поймаешь...

— Запросто, — Арнис нырнул. Ильгет спаслась бегством к берегу. Арнис появился на поверхности лишь минуты через три, метрах в пятидесяти от берега, его было еле видно в волнах. Выскочив из воды, он призывно помахал рукой. Ильгет вошла и неторопливо поплыла к другу.

Она двигалась медленно, для квиринца — невыносимо медленно, по сверкающей от косых солнечных лучей, прохладной морской глади. Арнис то заплывал вперед, то забирал в стороны, то нырял, рыская вокруг Ильгет как дельфин. Однажды он нырнул очень надолго, Ильгет уже забеспокоилась, наконец, Арнис появился тяжело дыша, слегка огорченный.

— Думал тебе какой-нибудь подарочек принести со дна... ан нет, ничего хорошего. Жемчужниц тут не водится почему-то, камень вот нашел, под водой вроде хорошо смотрелся, а тут видишь, ничего особенного...

— А ну-ка покажи, — потребовала Ильгет. Рассмотрела белый гладкий окатыш.

— Слушай, здесь же глубина, наверное, метров семь.

— Пять, не больше...

— Спасибо, — сказала Ильгет.

— За что?

— Как за что? За камень. Мне очень понравился. Ты ничего не понимаешь, это на самом деле волшебный камень. Я его домой возьму.

— Пожалуйста, — Арнис пожал прямо в воде мокрыми плечами. Ильгет оглянулась на берег... что-то уж очень далеко. Отсюда пол-Коринты видно.

— Поплыли назад? — предложил Арнис.

— Ага, — Ильгет погребла, только еще медленнее. Арнис, заплывая спереди, видел, что лицо ее посерело, она с трудом держалась на поверхности, погружаясь довольно глубоко. Осел я все-таки, констатировал Арнис.

— Иль, давай я буду дельфин, а? А ты держись за меня. За плечо, ага?

— Давай, — Ильгет уцепилась за гладкое загорелое плечо.

— Только крепко держись, — предупредил Арнис. Он опустил голову в воду и начал набирать скорость, как хороший эсминец. Ильгет почти не тянула его назад, почти не ощущалась. Приятно было чувствовать совсем рядом ее невесомое теплое тело, сквозь тонкий слой воды, скользящее вслед за ним, словно привязанное. Вскоре берег вырос перед ними. Ильгет оторвала руки от плеча Арниса. Встала по шею в воде.

— Ну ты даешь, Арн... как крейсер прешь. Неужели не тяжело?

— Не-а, — улыбаясь, ответил Арнис. Они выбрели к берегу. Ильгет разжала руку, показала круглый белый с сероватыми прожилками камешек.

— Видишь? Твой волшебный камень еще здесь.

— Да выбрось, Иль... я тебе лучше найду. Я настоящую жемчужницу найду, увидишь.

— Не... Арнис, ты не понимаешь. Ты сам не понимаешь, какой замечательный камень мне подарил... — Ильгет вдруг споткнулась.

— Давай поваляемся немного, вечерний загар, говорят, полезен, — сказал Арнис беззаботно. Они повалились в песок. Точно, подумала Ильгет, Миран советовал загорать, вроде, ультрафиолет, то да се, и именно когда солнце уже не в зените. И потом, тяжеловато... идти ведь еще далеко. Честно говоря, очень не хочется вставать, идти куда-то.

Арнис сел рядом с Ильгет, провел рукой по ее спине — уже лучше, гораздо лучше, хоть тонкие белые полоски и стягивают сетью кожу...

— Тебе так не больно, Иль? Когда я прикасаюсь.

— Не...

Он взял в горсть сухой песок, стал сыпать ей на плечо.

— Милая, — сказал он, — я хочу вот так всегда сидеть с тобой... И чтобы никого вокруг. И море.

— Ты хороший, Арнис, — сонно сказала Ильгет. Поежилась, — что-то уже не так жарко, да?

— Вечер уже, малыш. Давай одеваться.

Они снова натянули одежду. Поднялись наверх, продрались через кусты, зашагали по тропке по направлению к Набережной.

— Пешком пойдем, Иль? Ты устала?

— Пойдем, прогуляемся, — сказала Ильгет, — на Набережной так хорошо всегда.

Вскоре они миновали парк и вступили на сероватые плиты знаменитой коринтской Набережной. Она тянулась дальше через весь город. Арнис заметил на пути автомат.

— Иль, слушай, жрать что-то хочется. Ты как?

— Я не знаю... а мама твоя нас не покормит?

— Так мы пока до нее доберемся, еще час пройдет.

— Ну давай, вообще-то действительно...

Они подошли к автомату. Взяли по горячему болли и по пакетику сока. Пошли неторопливо, прогулочным шагом, кусая бутерброды, потягивая из трубочки сок. Горизонт над морем уже окрасился алым. Красивее Коринтской Набережной, как известно, может быть только Коринтская Набережная в закатный час.

— Подожди, — сказала Ильгет с набитым ртом. Она остановилась, прислушиваясь. От самого парапета, где-то впереди доносился гитарный перезвон.

— Пойдем, Иль, поближе, послушаем.

Вскоре они увидели группку, столпившуюся вокруг троих ребят с гитарами. Гитаристы наигрывали сложный мотив. Один из них пел приятным тенорком.

Шаги по взлетной полосе, (3) Асфальт прохладен и упруг. Над полем в утренней росе Восходит желто-алый круг. Тебе неведом неба страх, И ты идешь вперед, вперед, Чтоб в ярко-огненных лучах Начать стремительный Полет.

За шагом шаг — успеешь ли? Но вот дорога вниз ушла, Ты оттолкнулся от земли, Раскинув руки, как крыла. Тебя сверкающий металл Объял, как рыцарский доспех, И на груди, пронзяще-ал, Пылает знак дороги тех Всех, у кого Полет в крови, Кого Вселенная зовет, Кто, задыхаясь от любви, Блаженно встречный ветер пьет. Лети стремительной стрелой, Рукою сжав меча эфес, Пронзи серебряной иглой Безмолвье утренних небес...

Ильгет и Арнис дослушали песню. Помолчали вместе с остальными. Тихонько двинулись дальше.

— Хорошо, — сказала Ильгет со вздохом, — но надо идти.

— Летом возьмешь гитару и тоже споешь...

— Ты с ума сошел! Я совсем играть не умею.

Они прошли мимо веселой небольшой толпы, танцующей под нездешнюю музыку, мимо стоящих у парапета влюбленных, мимо грустной одинокой девочки, молча сидящей на теплых камнях, пересекли мостик через ручей, стекающий в море, поздоровались со знакомыми Арниса из СКОНа, обменявшись с ними несколькими фразами. И стали подниматься вверх, к Бетрисанде. — Арнис, а про что была эта песня? Ну, парень пел? Ведь про что-то конкретное?

— Не знаю, я в общем-то, не слежу за всей литературой, может, что-нибудь новенькое появилось... В принципе, я почему-то подумал, что про кнасторов.

— А, это такая легенда...

— Ну да. Ты ведь читала. Что была такая девушка Кьюрин, которая родила сына от сагона. Хотя на самом деле у них не бывает детей. Этот полусагон, со всеми их способностями, вроде бы организовал Орден Великого Кольца, для борьбы с сагонами. То есть они там, кнасторы, развивают у себя каким-то образом те же сверхъестественные способности, что и сагоны, но на положительной основе. Белая магия... одно время у нас эти истории были модными. А сейчас уже к ним никто всерьез не относится. Но все время они всплывают.

— А у нее ведь на самом деле был сын, — Ильгет вдруг посерьезнела.

— Иль, это было семьсот лет назад! И никаких сведений. Ну был. Ну, летал истребителем. Все! Кто сейчас что может сказать об этом? А то, что кнасторов нет, знаешь ли... вот поработаешь в ДС — узнаешь.

Арка Бетрисанды вспыхнула над головой тысячей радуг. Арнис посмотрел на смеющееся, осыпанное цветными искрами лицо подруги. Улыбнулся. Они ступили на темно-бархатную аллею, под свет круглых, матовых фонарей.

— Ну где они, эти кнасторы, Иль? Сколько наших погибло в акциях... Вот и мы с тобой убили сагона. Без всяких там огненных мечей и прочей фигни. Чего же нам никто, никогда не приходил на помощь...

— А может, они где-нибудь в невидимом мире... Ведь, Арнис, это логично звучит. Люди, обладающие теми же возможностями, что и сагоны. Но служащие Богу при этом. Почему нет?

Арнис пожал плечами.

— Потому что на практике мы не видим плодов их деятельности. Почему-то. Да и вообще рассчитывать на каких-то мифических кнасторов нельзя. Только на себя и на Бога. Иль, нам сюда. Ты уже не помнишь, где мама живет?

Ильгет с любопытством разглядывала своих новых товарищей. Только теперь Дэцин решился познакомить ее со всем отрядом. Хотя всех она уже видела раньше, все посещали ее в больнице, но по отдельности.

Собственно, это была декурия, самая низшая единица в квиринской армии, включающая 9-12 бойцов, но декурии, выполняющие особые задачи, называются отрядами или катервами (на Квирине довольно часто используют древний терранский язык, латынь, который попал на Эдоли вместе со святым Квиринусом и христианством).

Обстановка самая неформальная. Расселись кто куда, по креслам, стульям, Мира, наставница Ильгет, болтала ногами, сидя на краешке стола. Ильгет медленно обвела взглядом всех. Гэсс Лет, Военная служба, как и Мира. Иост Ларк, профессиональный навигатор, пилот первого класса. Ойланг Эл-Кин, рыжеволосый высокий капеллиец, по профессии спасатель, у его ног сидел рабочий коричневый пудель. Данг и Лири Кен, бывшие ско, семейная пара. Андорин Люцис, бывший бортинженер. Иволга, конечно же. Дэцин восседал на подоконнике, окидывая свою команду острым цепким взглядом, в руке держа пластиковый лист, распечатку.

Сама Ильгет устроилась в кресле, Арнис рядом с ней уселся прямо на подлокотник.

— Так вот, товарищи, — начал Дэцин, — о сроках я, видимо, смогу сказать уже сегодня. Вся ярнийская операция будет разбита на два этапа. Первый этап — первая акция — назначена на осень. Если все пойдет благополучно, к Новому Году вернемся.

В комнате возник легкий шум, все стали переглядываться.

— Мы сделаем попытку во время первой акции найти и убить возможно большее число сагонов. Но главное — разрушение инфраструктуры. Было бы гораздо выгоднее дождаться весны, когда все наши силы будут свободны, и мы сможем ударить сразу. Дело в том, что сейчас нам не могут выделить достаточное количество военных, мы в основном должны будем обходиться своими силами. Наша группа будет преимущественно заниматься Лонгином — самой метрополией. Теперь среди нас есть лонгинка...

Дэцин посмотрел на Ильгет. Она смущенно опустила лицо.

— Словом, задача первой акции — разрушить инфраструктуру настолько, чтобы к весне сагоны не успели ее восстановить. Частично мы уже сделали это во время предыдущей акции. Теперь ударим снова. Главные цели — биотехнологическое производство и космопорты. К сожалению, именно в Лонгине расположено большинство этих производств, эта страна была заражена первой. Мы не будем трогать местную инфраструктуру и, как обычно, наша задача — обойтись возможно меньшими потерями населения. Работать будем, как обычно, парами. Пары утверждены... Изменения вам известны, Иволга будет работать с Андорином, Арнис — с Ильгет. План операции я представлю вам примерно через две недели. У кого есть вопросы — пожалуйста, высказывайтесь.

Дэцин обвел взглядом своих бойцов. Данг поднял два пальца.

— У меня вопрос. Общая продолжительность операции...

— Около двух месяцев.

— Два месяца на подготовку взрывов? Мы успеем?

— Я уверен, что да.

Ильгет только сейчас начала понимать, что имеет в виду Дэцин. Ей придется отправиться на Ярну, скорее всего, конечно, не в Зару, но все равно... И жить там вот так же, как Иволга и Арнис, возможно, поступить в охрану или на биофабрику... и все начнется сначала! Ильгет стиснула пальцы. Только не это...

— Сразу после взрывов мы эвакуируемся. Как в первый раз, — пояснил Дэцин, — в этот раз используем аннигилирующие заряды. И перед нами больше не будет стоять разведывательная цель.

Только не это — звенело в ушах Ильгет — только не это!

— Аннигиляторы, — донесся как сквозь пелену голос Гэсса, — как это нам разрешили? Бедненьких эммендаров им не жалко?...

В самом деле, вспомнила Ильгет, аннигилирующие мины... достаточно одной такой — и от фабрики воронка бы осталась. Но люди погибнут все и неминуемо.

— Ну и правильно, — возразила Мира, — это не люди, это эммендары.

Бойцы одобрительно зашумели. Ильгет почти ничего не соображала, одна только мысль жилкой билась в виске — только не это! Кто-то сказал:

— Какого черта мы должны гибнуть? Пусть гибнут они. Они ж пустили на свою планету сагонов и не рыпаются.

— Ну и правильно, что наши наконец раскачались. Гуманисты нашлись...

— Таррен бы не погиб, и вот Ильгет бы в плен не попала, шарахнули бы аннигилятором — и дело с концом.

— Или гравитационным зарядом, — добавил тихонько Арнис.

— Ну это уж ты загнул, — возразил Гэсс, — это правильно запретили, так можно и всю планету разорвать.

— А зачем она нужна, эта планета? — спросил Арнис, — они же сами виноваты...

Наступила тишина. И с мозга Ильгет словно спала пелена — она на миг перестала думать о себе и о предстоящем ужасе — она увидела, что все смотрят на Арниса. Недоуменно и как бы осуждающе.

— Гравитационные правильно запретили на планетах использовать, — сказала Мира с негодованием.

— Правда, ребята, чего-то мы, — пробормотал Ойланг.

— Во всяком случае, — сухо сказал Дэцин, — теперь правительство сочло возможным использовать против сагонов аннигилирующие или вакуумные заряды, и мы не будем оспаривать это решение. Все равно погибнут те, кто находился на территории объекта, это неизбежно, и даже если обрушатся ближайшие кварталы — это война, Арнис, это тебя касается, и чистенькими нам все равно не остаться. Я понимаю, что это звучит цинично, но те, кто с этим не согласен, свободно могут переквалифицироваться в дизайнеров.

— У меня есть еще один вопрос, — сказал Арнис, — я ведь старший в паре, я так понимаю?

— Разумеется, — подтвердил Дэцин.

— Меня интересуют сроки подготовки моей напарницы. Осталось два с половиной месяца. Дэцин, это реально?

Командир как-то сник. Посмотрел на Арниса.

— Видишь ли... эта акция и не требует особых навыков. Заложить мину она тебе поможет, психологическая подготовка ей больше не нужна, а физические данные не так существенны в данном случае.

— Я все понимаю, Дэцин, — холодно сказал Арнис, — я о другом. Врач сказал, что восстановление организма потребует не меньше двенадцати-четырнадцати месяцев. Прошло всего шесть.

Дэцин посмотрел на Ильгет.

— Иль, ты как себя чувствуешь?

Она открыла рот, но Арнис опередил.

— Дело не в том, как она себя чувствует, а в том, что организм еще не восстановлен.

Повисла неловкая пауза. Ильгет кашлянула и произнесла — собственный голос казался ей чужим.

— Это ничего. Я... смогу.

— Видишь ли, Арнис, — сказал Дэцин мягко, — мы все добровольцы. Никому из нас нельзя приказать идти на акцию. То же самое относится и к Ильгет. Она взрослый человек и осведомлена о состоянии своего организма. Ты не можешь решать за нее.

Арнис пожал плечами.

— Я не претендую. И если Ильгет решит, я, конечно, возьму ее в пару. Только я хочу, чтобы все знали, что она имеет право решить.

— Ну конечно, Арнис, — с досадой сказала Мира, — а ты что думаешь, мы бы осудили Ильгет, если бы она отказалась?

— Мы все поняли, Арнис, — добавил Дэцин. Ильгет сидела, опустив глаза, сцепив зубы.

— Еще есть вопросы?

Гэсс начал выяснять что-то про техническое оснащение. Ильгет слушала вполуха, хотя это и было интересно... но не главное, далеко не главное сейчас.

Только не это, билось в мозгу. Почему-то только сейчас Ильгет увидела предстоящее словно воочию... но ведь не обязательно она должна снова попасть в плен. Далеко не обязательно. Попаду, думала Ильгет. Снова внедряться на сагонский объект, жить, как простая лонгинка, и вести ту же самую подпольную работу. Теперь, наверное, ей самой придется вербовать людей, расставлять тайники, искать способы связи. Ставить кому-то психоблокировку. И самой быть готовой снова ее применить. Все это было понятно, вот до этого момента. Ильгет совершенно ясно было, что она должна идти... Милый Арнис, он попытался создать для нее путь отступления, хотя бы в этот раз. На Квирине многое регулируется негласно, и хотя все они добровольцы, на самом деле, раз поступив в Дозорную службу, отказываться от акций нельзя. Одно подобное проявление трусости — и у тебя не останется друзей, и до конца жизни ты в обществе эстаргов будешь чувствовать себя чужим... ты очень, очень многое потеряешь. Не в материальном смысле, конечно.

Но после слов Арниса можно было отказаться. Еще можно. В этот раз. Впрочем, Мира права, возможно, Ильгет и так бы не осудили, она, в общем-то, еще не стала своей, она только что выкарабкалась из тяжелого ранения. Наверное, они бы поняли. А теперь еще и Арнис подчеркнул, что она даже и права-то не имеет идти по состоянию здоровья, врач явно с этим не согласится, и идти на акцию со стороны Ильгет — чуть ли не самоубийство.

Какая разница, чуть раньше или чуть позже. Конечно, будет плохо, если на Ярне ее скрутит приступ боли, но эта боль может вернуться и годы спустя. На Ярне ей никто не поможет. Но рано или поздно все равно идти придется. Это не будет настоящая война, так что железное здоровье и не так уж обязательно.

Надо идти, конечно. Это, в конце концов, Родина Ильгет. И нельзя подводить других. У них — семьи, дети. К тому же на Ярне остался Пита... может быть, удастся его найти. Да просто элементарная благодарность — если честно, Ильгет была очень благодарна квиринцам, за лечение, за прекрасную квартиру, за учебу, за все эти чудеса, внезапно на нее свалившиеся — требует пойти на акцию вместе с другими.

Все это понятно, и только одно... навалившаяся внезапно свинцовая смертельная тоска. Страх.

Посмотри на других, приказала себе Ильгет. Посмотри. Все они рискуют тем же самым. Уже многие годы. И — что ты знаешь о них? Все они встречались с сагоном и выстояли. Но, возразил некий внутренний голос, Арнис сам говорил, то, что досталось мне — хуже просто не бывает, такого еще не переживал никто.

Милые, светлые, веселые лица... так весело и непринужденно обсуждают предстоящее, будто речь идет о загородном пикнике. Ну по крайней мере, о научной экспедиции. Мира захохотала какой-то шутке, схватившись за живот и согнувшись пополам. Лири вежливо улыбается, поправляет белокурую прядь. Гэсс кипятится, что-то доказывая... О чем они? Почему я уже ничего не слышу? Люди, остановитесь, ведь это же ужас! Это то, что могу сказать я, то, что я знаю точно — вас ждет ужас кромешный, и человеку этого ужаса не выдержать. Господи, я не хочу, не хочу... Почему за счастье жить на Квирине нужно платить — вот так?

Все равно ведь идти придется... Ильгет вдруг вспомнила, как не хотелось прыгать в первый раз с гравипоясом с ландера. В синее бескрайнее небо, необозримую пропасть. Как шагнула с крыла — в уверенности, что вот это и есть смерть, и все тело вопило, что делать этого нельзя, но она-то знала, что нельзя не шагнуть.

Вот так же и сейчас. Я просто не буду об этом думать, сказала себе Ильгет. Просто не буду — и все. Буду готовиться, как все...

Арнис вдруг положил руку ей на плечо и слегка его сжал. Словно прочитал мысли Ильгет.

Дом у Иволги был просторный, немного странной формы — снаружи выглядел, как цветок, лепестки-комнаты расходились во все стороны от просторного зала. Сейчас в зале собрался весь отряд ДС, и еще какие-то знакомые Иволги, ее сумрачный, молчаливый муж. Лири с Дангом играли сложную композицию на скрипке и альте. Ильгет сидела в уголке и слушала, ей было просто хорошо... После скрипачей на середину вышли трое детишек Иволги. Старший мальчик, Люк, заиграл на синтаре, а Дэн на флейте, и Эрика, младшенькая, запела тонким серебристым голоском популярную на Квирине детскую песенку.

Над полями, мимо гор,(3)

Мимо речек и озер,

Сто ветров преодолев,

Ты лети, крылатый лев!

До надзвездной высоты,

Где волшебные цветы

Ста дорогам ста планет

Серебристый дарят свет.

Принеси мне с тех дорог

Чистый лунный огонек,

Чтоб всегда светил сквозь мрак,

Словно маленький маяк.

Арнис не смог прийти на праздник к Иволге. У него было срочное дежурство в Управлении СКОНа. К сожалению, и между сменами ско приходилось работать, хоть и совсем немного. Но Иволга очень просила прийти Ильгет.

И в общем-то, Ильгет не пожалела об этом. Хотя Арниса не было рядом, но так хорошо она ощущала себя рядом с этими людьми, так легко ей было — как никогда в жизни, как никогда не было на Ярне, такие все вокруг родные и близкие. Она уже не задавалась вопросом — почему так, просто жила и наслаждалась каждой минутой оставшихся ей двух месяцев жизни на Квирине.

Мира присела рядом с Ильгет, сказала шепотом.

— Детишки у Иволги — прелесть, да?

Ильгет кивнула. Трое очень похожих, голубоглазых и белокурых ребятишек, и даже движения и повадки — все от Иволги. Только девочка, пожалуй, симпатичнее матери.

— Да и собаки — ничего, — добавила она так же тихо. Все пять собак Иволги, три белых пуделя и два черных, лежали вдоль стены. Ильгет вспомнила Норку и поспешно отвела взгляд. Ей захотелось заплакать.

Дети закончили петь и, неловко поклонившись, исчезли в толпе. Гости помолчали с полминуты, вознаграждая маленьких артистов.

— Ну а теперь — слово хозяйке! — крикнул Ойланг, поймал Иволгу за плечи и вытолкнул на середину. Тут же в ее руках оказалась гитара.

— Давай, давай, Иволга, — сказал Дэцин, — спой что-нибудь вдохновляющее.

— Я даже не знаю, что, — Иволга склонилась над гитарой, перебирая струны.

— Ну что-нибудь из своих переводов...

— Иволга! — попросила Ильгет, — спой ту... которую ты мне пела на Ярне.

Странно, но Иволга услышала. Подняла голову, посмотрела на Ильгет.

— Думаешь, я помню... да я же не одну тебе пела!

Тогда Ильгет встала, подошла к Иволге, и глядя ей в лицо, произнесла раздельно.

— Жизнь — только слово, есть лишь любовь и есть смерть.

Иволга подняла ладонь, закивала.

— Все, поняла. Только я тогда возьму синтар, я сделала нормальную Айренжировку.

Иволге притащили инструмент, она включила заранее записанную программу. Гулкий, звенящий тон повис в затихшей гостиной. Вступление, и вот Иволга запела негромким хрипловатым голосом.

В сети связок(2)

В горле комом теснится крик.

Но настала пора — и тут уж кричи не кричи.

Лишь потом

Кто-то долго не сможет забыть,

Как шатаясь, бойцы об траву вытирали мечи.

Ильгет юркнула в угол, ногти впились в ладони, она замерла. Замерли и все бойцы ДС, внимательно слушая странную терранскую песню.

А жизнь — только слово, есть лишь любовь и есть смерть.

Эй! А кто будет петь, если все будут спать?

Жизнь

Стоит того, чтобы жить.

А любовь

Стоит того, чтобы ждать.

Иволга закончила песню и почти без перехода начала вступление к другой. Она перевела множество терранских песен, и часть из них уже вошла в излюбленный репертуар ДС. Вот и сейчас бойцы, узнав вступление, затянули хором — да еще, как это умеют квиринцы, вполне профессионально, на четыре голоса.

Эх, дороги! Пыль да туман.(4)

Холода, тревоги, да степной бурьян.

Знать не можешь

Доли своей,

Может, крылья сложишь

Посреди степей.

Очень уж подходила к настроению, да и ко всей жизни бойцов ДС эта песня... Пели с чувством, с настоящим, истовым удовольствием.

Выстрел грянет,

Ворон кружит.

Твой дружок в бурьяне

Неживой лежит.

А дорога дальше мчится,

Пылится,

Клубится.

А кругом земля дымится,

Чужая земля...

— Ну все, — сказал Дэцин, — похоронное настроение. Давайте что-нибудь повеселее споем, что ли...

— Можно и повеселее, — согласилась Иволга. Взяла гитару, ударила по струнам. Это были лимерики, на Квирине их часто сочиняли.

Как-то вечером в «Синей вороне»

Пели песни ребята из СКОНа.

И солист так старался,

Что народ разбежался

В этот вечер из «Синей вороны».

Иволга перебросила гитару Гэссу, который ловко поймал инструмент и тут же продолжил.

Два спасателя на Скабиаке

Потеряли в саванне собаку,

И все ночи и дни

След искали они

Розыскной первоклассной собаки.

Развлечение длилось еще с четверть часа, и под конец никто уже не мог серьезно относиться к жизни. Иволга отволокла гитару в угол и объявила.

— Все, танцы!

Загремела музыка. В центр гостиной вылетели дети — Иволги, Миры, Гэсса с Мари, короче говоря, целая толпа, взрослые встали, образовав круг. Ильгет не решилась пойти танцевать, у нее это получалось не так уж хорошо, квиринцы были настоящими виртуозами. А этот танец, «Киппа», был сложен, надо вначале запомнить порядок переходов и перестроений, а то можно весь рисунок сбить. Ильгет так и сидела в углу, любуясь легкими и отточенными движениями квиринцев, а они — чего только не выделывали. Мужчины на руки вставали, женщины вертелись юлой, вскидывали ноги к потолку. Дети пытались подражать взрослым, выходило это потешно. Наконец «Киппа» закончилась, поплыл медленный светлый вальс. Квиринцы быстро разбирались на пары... но женщин было меньшинство. К Ильгет подошел Дэцин, но его тут же опередил Гэсс.

— Позволите? — он протянул Ильгет руку. Она бросила извиняющийся взгляд на Дэцина и пошла с Гэссом.

— Ну и дела... — пробормотал командир, — старших по званию обижают.

Гэсс легко и уверенно вел Ильгет. Жаль только, думала она, что Арниса нет сегодня. Ей очень нравилось танцевать с Арнисом. Но и с Гэссом танцевать очень приятно, замечательно. Только главное, не сбиться, на ноги не наступать. Гэсс еще выше и мощнее Арниса, Ильгет ему и до плеча не достает макушкой.

Дети тоже танцевали попарно, мальчишки потешно придерживали маленьких дам за талию, ловко переступали ножками. Это у них получалось отлично, куда лучше, чем у Ильгет. Ну да ладно, что же поделаешь...

Вроде бы, Гэсс доволен.

Дэцин бросил на подчиненного победный взгляд, проплыв мимо в паре с женой Гэсса, Мари. Мари в ДС не состояла, но уж на такую-то встречу ей можно прийти...

Гэсс отвел Ильгет на место, слегка поклонился. Начался общий танец. Ильгет вдруг захотелось побыть одной, как-то устала она от этой музыки, и от мельтешения. Нет, с ребятами хорошо, все они милые, прекрасные, но...

Она просто устала.

Ильгет осмотрелась. Вышла из зала в ближайшую дверь. Миновала коридорчик и оказалась в небольшой комнате, где — вот чудо — горел огонь в самом настоящем камине.

Сегодня и впрямь не жарко. Июль, но уже неделю погода стоит не ахти какая. В Коринте уже взялись за микропогодную регуляцию, дождь разгоняют, а здесь, на Алорке, где живет Иволга, с утра была гроза, а теперь противно и мелко моросит весь день. И прохладно, без плаща и не выйдешь на улицу. В такую погоду горящий камин — это самое то, что нужно... и неужели настоящий огонь?

Ильгет присела перед очагом на низкую скамеечку. Норка подкралась сзади, ткнулась холодным носом в руку. Ильгет рассеянно погладила собаку.

Настоящий огонь. Потрескивает на дровах, рассыпается снопами искр, если поворошить кочергой. Ильгет помешала в очаге, распределяя горящие брикеты.

Хорошо. Удивительно хорошо.

Кто-то подошел, сел рядом. Ильгет обернулась. Иволга смотрела в огонь блестящими серыми глазами.

— Жаль, что Арниса нет, — сказала она.

— У Арниса дежурство, — пояснила Ильгет.

— Я знаю. Тебе хорошо здесь, Иль? Ты не чувствуешь себя... ну, чужой, посторонней?

— Нет. Совсем нет. Мне очень хорошо, Иволга.

— Я спрашиваю потому, что раньше я... у меня было такое. Когда я прилетела с Земли... ну, то есть с Терры. Я одно время чувствовала себя чужой. Никому не нужной.

Ильгет помолчала. Действительно странно, почему у нее нет этого чувства? Ведь должно быть... И даже нет тоски по Родине. Раньше, живя в Заре, она очень тосковала по родному городу. А теперь... Ну тоска по Родине, может быть, и есть, только ведь скоро Ильгет вернется туда. И вместо тоски подступает к горлу неистовый, сжигающий страх. Правда, говорят, что страх — нормальное чувство, просто его нужно преодолеть. Вот теперь вместо любви к Родине остался один ужас перед возвращением туда.

А здесь — очень хорошо. Очень. И вот с Иволгой так хорошо сидеть и просто молчать. Но у Иволги, наверное, все было иначе. Она — милая, хорошая. Ильгет коснулась предплечья подруги.

— Ты была совсем одна здесь, да? А ведь я сразу оказалась не одна.

— Да, пожалуй, — согласилась Иволга, — правда, мы тоже были вдвоем. С подругой. Но она терранка, как и я. И мы чувствовали себя здесь чужими, долго не могли себя найти. Потом она погибла.

Ильгет вскинула на Иволгу блестящие глаза.

— Да, она погибла, — продолжила Иволга спокойно, — ты ведь знаешь, мы работали спасателями. Так получилось. В Космосе. И я была... ну на волосок от смерти, можно сказать. Меня спасли. А потом я подумала, зачем это все... зачем, какой смысл? Хватит с меня. Поселилась на планете, стала заниматься собаками. Я их люблю, знаешь...

— Я тоже, — призналась Ильгет.

— Ну вот, у меня был питомник. Потом муж меня разыскал. Родились дети... Но видно, не судьба мне жить спокойно. Была я хоть обычным спасателем, а теперь вот попала в ДС.

— И мне, наверное, не судьба жить спокойно, — сказала Ильгет, — ты знаешь, когда-то мне казалось, что моя жизнь слишком бесконфликтна. Слишком спокойна. И вот... теперь я не хочу, не хочу ничего, никакой войны, — Ильгет разволновалась, — хочу просто ходить. Дышать. Знаешь как это хорошо, когда дышать легко и не больно, когда этого не замечаешь.

— Знаю, — кивнула Иволга.

— Видеть солнце хочу. Есть, пить. Больше ничего мне не надо.

Иволга обняла ее за плечи.

— Что же делать, Иль, что же делать...

— Я знаю, что не имею права об этом говорить, — продолжила Ильгет, — что я вообще не могла надеяться выжить. Что и сейчас то, что я живу — это чудо.

— Почему не имеешь права? Глупо это. Я, например, тоже была в ситуации, когда выжила только чудом. И не один раз. Пусть и не так ужасно, как ты. Я тебя понимаю, Иль. Только у нас выхода нет.

Ильгет опустила голову. Я боюсь, рвалось у нее с языка. Не хочу туда опять. Очень боюсь. Даже мгновенной смерти — и той боюсь, потому что это все равно больно, все равно успеешь осознать.

Но стоит ли говорить об этом? Все ведь боятся. Надо отвлечься от этого, просто не думать. Лучше думать о чем-нибудь хорошем. Иволга и ее дети...

— У тебя такие дети замечательные...

— Эх, это я знаю! — кивнула довольная Иволга. Ильгет вдруг замолчала. У нее детей не будет. Теперь уже точно, и раньше-то ей говорили врачи, что не будет, а теперь, после всего... Нет, о детях лучше не надо, а то горечь опять прорвется. Муж? Похоже, у Иволги с ним сложные отношения... об этом вот так прямо спросить — не получится.

— Иволга... а твой муж — не в ДС?

— Нет. Он тоже решил, что с него хватит, — медленно ответила Иволга.

— А тебя... ну, за тебя он не боится?

— А я его об этом не спрашиваю, — ответила Иволга как-то резко. Ильгет помолчала.

— А мой... если я его, допустим, найду и привезу на Квирин... он меня точно не отпустит на акцию.

Иволга посмотрела на Ильгет, и та опустила глаза.

— Иль... ты только не обижайся... ты на самом деле хочешь разыскать своего мужа?

Ильгет удивленно посмотрела на нее.

— Конечно, хочу.

— Но он же с тобой развелся.

— Ну и что? Это номинально.

— Откуда ты знаешь? Ты уверена, что он тебя любит? Ведь это предательство.

— Да перестань, Иволга, ну что ты несешь! — возмутилась Ильгет, — почему это предательство? А что, лучше он бы бессмысленно погиб? Ведь он не мог меня спасти.

Но слова Иволги нехорошо царапнули по сердцу. Ильгет вдруг вспомнила все последние ссоры с Питой. Как их много стало в последнее время... С ним было просто страшно разговаривать, никогда не знаешь, как он отреагирует на любую твою фразу. Он был очень нервный, издерганный. Вел себя так, как будто Ильгет ему надоела, мешает. Может, и правда — мешает? Может, он давно не любит ее и живет по привычке? Или из чувства порядочности — хотя ведь у него любовница, и он к ней даже порывался уйти насовсем. Может, Ильгет его просто держит и мучает своим присутствием? Но ведь у них брак, семья... Он сам выбрал Ильгет, сам сделал предложение, ухаживал. Почему же теперь к ней такое отношение? «Мы давно хотели развестись». Это была неправда. Оказывается, эта фраза тогда так больно уколола Ильгет, даже сквозь весь ужас ареста, что и сейчас еще, после всего, хорошо помнилась. А может, он и правда давно хотел развестись?

Найти бы его и поговорить... обо всем узнать.

— Знаешь, Иль, я тебе хочу кое-что рассказать. Про Арниса.

Ильгет кивнула и заулыбалась, глаза заблестели. Совсем другая тема. Арнис — очень хороший. Из всех ее новых друзей — самый лучший. Иволга не права, вряд ли он как-то особенно к ней относится. Ну с благодарностью, это она уже поняла, хотя непонятно, за что благодарность, ведь ее воля во всем происшедшем совсем не участвовала, не ее же заслуга, что психоблокировка выдержала. А если бы не выдержала? Нет, даже думать не хочется — тогда не стало бы ни Арниса, ни Иволги.

Иволга помолчала и продолжила, глядя в огонь.

— Этого, наверное, никто не знает, даже мама его вряд ли. Просто мы как-то с Арнисом лежали с ним ночью в ущелье, и у нас была одна «Молния» на двоих, и то разбитая. И был большой шанс, что до утра мы не доживем. Ну и вот на нас напал словесный понос со страху. И он мне тогда рассказал. Ты же знаешь, Иль, что у него невеста была. Давно уже, лет шесть назад.

— Да, я знаю, что она погибла.

— Но не знаешь, как. Это понятно. Все мы, кто в ДС, однажды встречались с сагоном. Так или иначе. Так вот, Арнис тогда с ним встретился в первый раз. Он был ско. А с девушкой, звали ее Данка, они просто отдохнуть хотели, и полетели они на Скабиак. Она там работала, на Скабиаке, была биологом. Там много интересных эндемиков, вообще флора, да и фауна тоже уникальная. Леса красивые очень. И вот там их сагон и накрыл.

Ильгет вздрогнула. Ей почему-то стало холодно рядом с горящим камином. Иволга говорила неторопливо, отрывисто, не поднимая глаз.

— Сагоны, они поговорить любят. Побеседовать. Арниса он не тронул, только зафиксировал, конечно, чтобы не сбежал. Сагонов, их хлебом не корми, дай с кем-нибудь поговорить. Только вот для людей все эти разговоры плохо кончаются. Ну это ты знаешь. Арнис как-то не захотел стать эммендаром. Ты понимаешь, как это делается — надо только довериться... тихо, тихо, не вздрагивай, я знаю, что страшно. Но я все равно расскажу. Ты должна знать. Арнис довериться не захотел, конечно. Данка же потеряла рассудок. Это часто бывает. И вот тогда сагон поставил перед Арнисом этическую проблему. Этот сверхчеловеческий ублюдок убил девчонку, только убивал он ее очень медленно. Наглядно так. Подробностей не знаю, да и не спрашивала. Но понять, думаю, можно.

Иволга взяла запястье Ильгет и крепко, до боли, сжала.

— Не дрожи. Все это время сагон Арнису объяснял, что девочка страдает по его вине. Вроде того, стоит ли спасение твоей бессмертной души одной слезинки ребенка. Тем более, крови.

— Господи! — прошептала Ильгет.

— Вот именно, Господи. Ну, Арнис выбрал спасение души. Девочка умерла. Он был прав, конечно, потому что не спас бы все равно Данку. А его потом вытащили, чудом, конечно. После этого он пришел в ДС... но как тебе сказать... я его первый раз увидела и поняла, что он сломанный. Совсем. Что он уже никогда не улыбнется. И так было очень долго. Иль, ты не плачь, а? Если можешь. Теперь слушай дальше. Он тебя любит. Ну, или полюбил тогда, как первый раз увидел. Это я знаю точно. Теперь представь, что он почувствовал, когда тебя взяли. Вся история повторилась. Ну только ты оказалась покрепче, да и повезло, спасли тебя, этого, конечно, никто не ожидал. Но ты представь, какую вину он почувствовал...

— Иволга, но при чем здесь вина? Что он мог тут сделать?

— Мог не вербовать тебя. И даже когда тебя взяли, он мог бы попытаться спасти. Взять штурмом тюрьму. Он бы смог, даже один, только в бикре и с оружием. Пусть бы погиб, но шанс спасти тебя был. Только это бы означало провал операции, мы ждали сигнала на взрыв. Месяц ждали. Подумай на минутку — ты его любимая женщина. В самом деле любимая, я это знаю. А получилось, что успех операции, всего лишь одной акции, для него важнее, чем попытка тебя спасти.

Ильгет пожала плечами.

— Знаешь, я и не думала, что может быть иначе. Естественно, операция важнее. И для меня тоже. Ее столько человек готовили, наверное, погиб кто-то ради этого.

— Понятно. Только представь, что Арнис снова пережил. Учитывая его прошлое.

Иль, ты прошла через ад. Я это знаю. Со мной было... не такое, но тоже, в общем, было кое-что. Ты теперь другой человек. Все иначе. Иль, ты точно уверена, что не любишь Арниса?

— Люблю, конечно, — тихо сказала Ильгет, — у меня такого друга никогда не было. И тебя я тоже очень люблю, правда.

— Да нет, это понятно, я в другом смысле. Муж с тобой развелся. Я знаю, что у вас в церкви разводы запрещены, и все такое. Но вы же не венчаны, так что какая разница? Ты свободный человек. Ну понимаешь, о чем я?

Иволга пошуровала кочергой в камине, взлетел рыжий фейерверк пронзительно-ярких искр.

— Может, отдашь себе наконец отчет в том, что Арниса ты любишь? Понимаешь, со следующей акции любой из нас может не вернуться. Чего терять?

— Иволга, но... — Ильгет замолчала. Она не знала, как это объяснить. Есть муж. И есть все остальные. Они могут быть очень хорошими. Но они — не муж.

— Понимаешь, я ведь обещала Пите, я признала сама, что у нас брак, что мы женаты, что я ему буду верна до конца жизни. Как может быть иначе? Ну не было венчания, но мы-то друг другу обещали.

— Иль, это все хорошо, но ведь это фанатизм какой-то! Ну подумай сама. Муж от тебя отказался. Сам. Чем ты теперь связана? Ну понимаешь, вот я смотрю на тебя и на Арниса. Вам обоим так досталось в жизни. Неужели он не заслужил того, чтобы именно ты с ним рядом была? Он тебя любит, для него это счастье. Ну хоть капельку счастья бы ему. А ты, Иль, неужели ты не заслужила, чтобы рядом с тобой был человек, который с тебя будет пылинки сдувать и на руках носить?

— Богу виднее, чего мы заслужили, а чего нет, Иволга, — глухо сказала Ильгет.

— Жестокий у вас Бог, — задумчиво и горько произнесла Иволга.

— Да. Жестокий. И Арнис вот тоже жестокий... мог бы спасти меня от пытки, но не сделал этого. И Дэцин жестокий...

Иволга долго молчала. Потом, опустив глаза, произнесла.

— Знаешь, где-то, наверное, я начинаю вас понимать... немного. Евангелие я читала, в юности. Я не могу сказать, что готова назвать себя рабой Божьей, я вообще не раба и не буду таковой никогда. Но... вот сейчас я тебя немного, совсем чуть-чуть, но начинаю понимать.

Ильгет ежедневно тренировалась с Арнисом. Теперь они много бегали, делали разные упражнения для наращивания мышечной массы, ловкости и гибкости. А так как перед этим Ильгет обязательно принимала нейростимулятор, результаты были потрясающие. Раньше она в жизни не могла представить, что когда-нибудь сможет подтягиваться на турнике, а теперь могла это делать, вися на одной руке. Мускулы стали заметно выделяться. Не очень женственно, но что поделаешь, у всех женщин, служащих в ДС, было так. Да и у многих простых эстаргов. Шрамы исчезли совсем, Ильгет радовалась чистой, бронзовой от загара коже. Остались черные точки от игл, но они сильно уменьшились, и теперь напоминали обычные родинки. Даже симпатично, если не знать, что это такое.

Арнис стал учить ее рэстану, местной системе единоборства. Точнее говоря, его версии, которая применялась в СКОНе — чисто практической. Еще точнее, Арнис просто показывал Ильгет приемы, которыми сможет пользоваться даже она, даже в борьбе с подготовленными мужчинами. Например, удар пальцами в глаз или в кадык. Для этого использовались роботы-манекены.

Еще три раза в неделю они все занимались психотренингом. Это основное, чем отличаются бойцы ДС от обычных армейцев. Ильгет еще ни разу не видела дэггеров — сагонских биороботов, хотя и производила их на фабрике. Эти биороботы отличаются тем, что внушают даже на большом расстоянии непреодолимый мистический ужас, воздействуя на древние структуры мозга неким особым излучением. С ужасом этим почти никто бороться не в состоянии. Если, конечно, не подготовлен. А подготовка очень сложная и многоэтапная. Ильгет только начала ее проходить. Но вряд ли в этой акции ей придется встречаться с дэггерами.

Мозг приучали к страху. Учили действовать в состоянии ужаса — решать задачи, двигаться, наблюдать. Начинали с малых доз, специально подобранных изображений на мониторе или индивидуальном демонстраторе. Потом переходили в виртуальность. Потом добавляли синтезированное излучение — на Квирине тоже существовало психотронное оружие, только вот применение его запрещалось. Оно необратимо, к сожалению, разрушает психику. Но бойцы ДС умели переносить даже «песню смерти», разрушающие мозг инфразвуковые колебания. Тому, кто не боится дэггера, не страшно уже ничего.

Однако заниматься приходилось трижды в неделю, и так будет на протяжении многих лет.

Говорили, что психотренинг увеличивает и устойчивость к сагонам. Хотя доказать это невозможно.

По мере того, как приближалась осень — а с ней новая акция на Ярне — Ильгет все больше чувствовала жалость к себе, а именно, жаль было, что так мало побыла на Квирине. Ничего еще здесь не видела толком. Столько удовольствий, столько всего интересного — а она только краешком эту жизнь зацепила... Ильгет была твердо убеждена, что с Ярны ей не вернуться.

— Знаешь основное правило общения с сагоном? — спросил Дэцин. Они сидели в его небольшой холостяцкой квартире. Похожей на квартиру Ильгет, но совсем неуютной. Жена Дэцина давно умерла, а про детей Ильгет ничего не знала — были они вообще или нет.

— Не знаю, — сказала она.

— Два пункта, — объяснил Дэцин, — первый: сагон всегда неправ. Второй: если сагон прав, смотри пункт первый.

Ильгет улыбнулась неуверенно.

— Между прочим, это правило реально действует. Советую запомнить. Разбираться, почему сагон неправ, можно и потом. А в момент беседы он обязательно неправ.

— Хорошо, я запомню.

— Теперь следующее. О жизни сагонов. Как известно, сагоны не рождаются. Фактум, нон генитум. Появление каждого нового сагона — плод творческих усилий целого коллектива его предшественников. Правда, нашей Аналитической службе неизвестны случаи появления новых сагонов в этом столетии. Видимо, они создаются крайне редко. Кроме того, сагоны не умирают. Их нормальное состояние — энерго-информационная структура. Вне физического тела. Тело, гуманоподобное, поскольку предки сагонов — люди, создается сагоном на протяжении 8-20 лет. Кроме того, они могут занимать тела живых людей, вытесняя и убивая хозяина, но заемным телом сагон не может управлять как следует и пребывая в нем, ограничен в способностях. Этого они стараются не делать.

Ильгет кивнула. Все это она знала и раньше, из основного курса, но послушать еще раз не вредно.

— Убивая физическое тело сагона, мы лишаем его целого ряда возможностей, прежде всего, воздействия на физический мир. Правда, лишаем только временно, так как через несколько лет тело он восстановит. Теперь слушай. На Ярне сейчас осталось только 2 живых сагона, по данным аналитиков. И еще предположительно 6 развоплощенных. Тот сагон, что встречался с тобой, развоплощен и пребывает в виде ЭИС. Для тебя вероятна встреча именно с ним, поскольку сагоны преследуют людей, с которыми когда-либо имели дело. Встреча с ЭИС сагона не так страшна, как с сагоном воплощенным. По статистике такие встречи в ряде случаев оканчиваются самоубийством, но тебе это вряд ли грозит. Подчинить кого-либо, сделать эммендаром сагон в этом состоянии не может. Проще всего это объяснить, пользуясь христианскими терминами, поскольку ты с ними знакома. Сагон в состоянии ЭИС может не больше, чем обычный бес. То есть он может встраиваться в твои мысли, разговаривать с тобой. К сожалению, люди, захваченные сагоном, как ты, настроены на его волну и слышат эти его послания весьма отчетливо. С ним можно даже общаться мысленно. Кроме того, с развоплощенными сагонами свободно могут общаться люди, у которых по какой-то причине ослаблена защита мозга от контактов с нефизическим миром, с энерго-информационной средой. Например, любые оккультисты. Кстати, по этой причине мы запрещаем членам ДС все виды практик, связанных с контактами с нефизическим миром. Даже некоторые системы единоборств, предполагающие овладение внутренней энергией организма, медитации. Чем выше наша защита от контактов с нефизическим миром, тем менее мы подвержены влиянию развоплощенных сагонов.

— И бесов тоже, — предположила Ильгет.

— Да, конечно. Но для нас существенны сагоны. Я думаю, ты поняла разницу между сагоном в физическом теле и без него? Грубо говоря, не имея тела, сагон не в состоянии руководить непосредственно действиями людей. Например, ты на конспиративной акции. Сагон не сможет никаким образом сообщить своим агентам, что ты проживаешь на такой-то квартире, в таком-то доме, ищите, мол, ее там-то. То есть теоретически мы не понимаем, почему это так, ведь у сагона вообще-то есть свои люди, способные с ним контактировать. Но практически так ни разу не было. Может быть, в форме ЭИС у сагона меняется и мотивация. Ему уже малоинтересны военные действия, на первый план выходит основное — потребность пообщаться с человеком. Подчинить человека, уничтожить его душу.

Дэцин встал, подошел к окну. Посмотрел в темнеющее небо и взмахом руки включил жалюзи — стекло стало медленно сереть, изолируя комнату от внешнего мира.

— Методы защиты. Молитва. Помогает не всегда, но рекомендуется. А главное правило — то, которое я привел вначале.

— Сагон всегда неправ, — сказала Ильгет.

— Да. Потому что придет момент, и тебе покажется, что он прав. Помни, сагоны находят самое слабое наше место, самый слабый пункт. Грех. Грешок, о котором ты и сама, может быть, не знаешь. И это очень сильное воздействие. Может быть, даже круче ломки.

— Да мне тоже показалось, что достаточно, — негромко сказала Ильгет.

— Видишь, в тот момент ты ни о чем, кроме боли, давно уже не думала. О чем бы сагон ни заговорил, тебя бы это не взволновало. Только одно было важно — боль или ее отсутствие. На этом он и сыграл. А сейчас, когда ты здорова, он выбрал бы другую тактику. Я не говорю, что тот или иной метод тяжелее. Просто они очень хорошо нас чувствуют и понимают, читают мысли, и... — Дэцин умолк. Лицо его исказилось, — словом, помни, что они всегда неправы. А разберешься потом. Вроде, все ясно. Вопросы есть?

— Дэцин, — Ильгет помолчала, — у меня вопрос на другую тему. Можно?

— Конечно, можно.

— Почему нам не дают какие-нибудь... ну методы, чтобы если что, сразу с собой покончить. Я выяснила, что с точки зрения церкви это не грех. В такой ситуации. Потому что иначе, ну мы же не знаем, выдержит ли психоблокировка, значит, мы не себя спасаем от боли, а других от провала.

— Почему же, у нас есть методы, — возразил Дэцин, — личное стрелковое оружие.

— А если не получится? Что-нибудь более надежное?

— А что есть надежнее лучевика? — удивился Дэцин, — какая-нибудь капсула с ядом? То же самое.

— Ну вот есть психоблокировка. Неужели нет аналогичного блока, который останавливал бы сердце?

— А как ты его будешь ставить? — удивился Дэцин. Ильгет замолчала. Действительно, ведь когда ставишь психоблокировку, важно много раз повторять кодовую фразу...

— На самом деле, — задумчиво сказал Дэцин, — психоблокада — это не наша разработка. Эдолийская. Еще дохристианская. С началом христианской эры все эти работы были свернуты, и слава Богу. А то дошли бы и сами... до сагонства. Наверное, у хавенов Эдоли были и другие методы. Наверное, и самоубийство тоже. Но эта методика до нас не дошла. Ильгет, ты боишься?

— Да, — сказала она.

— Того, что все повторится?

— Да.

— Такое не часто бывает.

Несу, подумал Дэцин. Может, и не часто, но бывает. И покончить с собой не всем удается. И случаи такие бывают. Как на любой войне, кто-то попадает в плен. Правда, вот спасти обычно никого не удается. С Ильгет, пожалуй, случай уникальный.

— И снаряд два раза в одну воронку не попадает, — добавил он, — так что не переживай. Если и умрешь, то смерть будет мгновенной. От пули, это совершенно не больно. У меня было ранение в голову. Я ничего даже не успел почувствовать, выключился и все. Такой же будет и смерть. Не бойся, Иль. Да и не умрешь ты, вернешься. На Рождество еще погуляем с тобой.

Глава 5. Война в городе.

Вынырнули из запределки в районе ярнийского выхода. До Ярны было еще довольно далеко. Ильгет бродила по кораблю, как сонная муха, занималась, читала, слушала музыку, наигрывала на гитаре, и никому не говорила о том, что ей вовсе не хочется, чтобы корабль шел скорее.

Лететь бы так долго, долго... Чем плохо? Пусть воздух кондиционированный, и небо не вверху, а вокруг, и не синее, а черное. Но ведь можно дышать, ходить, читать, разговаривать. Жить можно!

Очень скоро уже, пугающе близко — Ярна. Ильгет привыкала к своей новой внешности. Пластику ей не стали делать, но теперь у нее были короткие, чуть вьющиеся черные волосы и голубые глаза (молекулярные контактные линзы). Лицо — типично лонгинское, таких много, трудно узнать. Да и кому узнавать ее в Томе? Правда, там как раз живет Нела, подруга детства, но в миллионном городе вряд ли так просто ее встретить.

Ильгет подолгу сидела на Палубе. Как все эстарги, за много поколений до того, и ныне, в нарушение правил — без шлема. Ну зачем надевать шлем на Палубе, какое значение имеет то, что лишь одна ксиоровая стена отделяет тебя от Пространства. Ведь ксиор — штука сверхпрочная. Хотя кажется, его вовсе нет, он прозрачнее стекла. Палуба обрывается прямо в Ничто. Звезды крупные, как яблоки, но не сияют, они совсем другие, чуть-чуть разных оттенков, и смотреть на них можно до бесконечности.

После ужина собирались всем отрядом в самой большой каюте, на троих, где жили Ойли, Гэсс и Андорин.

Такие вечерние посиделки вошли в привычку. Хотя распорядок на корабле был абсолютно свободным. Бойцы ДС не должны были работать, вахту нес только экипаж корабля — скультера, универсального разведчика, семь человек. Никаких тренировок тоже не было, разве что добровольно каждый по привычке занимался в маленьком спортзале.

А по вечерам собирались в каюте, прозванной за низкий потолок и характерные балки по стенам — «будкой». Пели песни, пуская гитару по кругу, болтали, гоняли чаи, заваривать которые Ойланг был большой мастер. Капеллийские чаи, особые, на травах.

— Так всегда, — объясняла Иволга Ильгет, — пока туда летим, чаи пьем. А обратно у Ойле травки кончаются. Нет, чтобы нормальный запас сделать.

— Так на вас запасешь, — возразил Ойланг, — этот чай обладает каким-то странным свойством. Сколько его заваришь, столько и выпьют. Один литр — так один, десять — так и десять выхлебают. Вот почему так, а, товарищ? Не объяснишь?

Пели давно знакомые и новые квиринские песни.

Не ворчи, океан, не пугай.(5)

Нас земля испугала давно.

В теплый край, южный край

Приплывем все равно!

И хором — оглушительно — бодрый припев:

Хлопнем, тетка, по стакану,

Душу сдвинув набекрень.

Джон Манишка без обмана

Пьет за всех, кому пить лень.

И обязательно кто-нибудь выражал желание осуществить это на практике... Но акция уже началась, сухой закон, и в присутствии Дэцина как-то неудобно его нарушать. А Дэцин лишь усмехался, сводя реденькие седые брови.

Ты, земля, стала твердью пустой.

Рана в сердце... седею... прости.

Это твой след такой...

Ну прощай — и пусти!

И еще пели фирменные песни пятьсот пятого отряда ДС (номера, это все знали, не идут по порядку, а даются как попало — конспирации для). Песни, переведенные Иволгой с терранских языков.

Эх, дороги, пыль да туман.

Холода, тревоги, да степной бурьян.

Знать не можешь

Доли своей,

Может, крылья сложишь

Посреди степей.

Ильгет сидела рядом с Анри, высоким молодым кареглазым эстаргом, бывшим бортинженером большого трейлера. Он очень хорошо играл на гитаре. И выводил высоким тенором, так задушевно.

А дорога вдаль стремится,

Кружится, кружится.

А кругом земля дымится,

Чужая земля...

— Давайте песенку локайров споем, — предложила Иволга, — меня дети с ней замучили... но она хоть веселая.

— Ты сыграешь?

— Да.

Ильгет не знала слов, да и не очень ей нравилась эта песенка. Интереснее было наблюдать за поющими. Арнис тоже не поет. Ну да, он уверяет, что вообще не способен петь. Хотя слух у него есть, и как всех детей на Квирине, его в детстве даже учили играть на синтаре, это самое простое. Арнис просто сидит, положив руки на краешек стола, и подбородок на руки, и... Ильгет поймала его взгляд. Смотрит на нее. И на всех. Арнис улыбнулся и отвел глаза.

Иволга — с острым, худым лицом, некрасивым, злым, но словно светом озаренным.

Дэцин. Тихонько подтягивает. Тоже локайр в «синезвездной броне, и всегда, и всегда он готов вам на помощь прийти, только лишь позови...»

Андорин. Он сидит на своей койке, и над койкой — портрет его невесты. Невеста ни разу не приходила, когда отряд собирался вместе, но это вполне объяснимо, они еще не женаты, и Анри, возможно, пока не хочет ее впутывать во все. Симпатичная, подумала Ильгет. Светлые большие глаза, темно-русые пушистые волосы. Молоденькая совсем. Улыбается. Ямочки на щеках. Как ее зовут-то? Анри говорил... забыла. Вроде бы она планетолог. Эстарг-ученый. Такая молоденькая, но на Квирине это нормально. Ильгет поймала себя на том, что думает о себе, как о старухе. Да ведь ей всего-то двадцать пять... Ну пусть невеста Анри моложе, все равно. Не так уж намного. Ильгет вспомнила свой вид в зеркале... нет. Мое время прошло. Пусть теперь все не так страшно, нет шрамов, только четыре симметричные родинки на лице, все равно, лицо-то уже очень постаревшее, и с этим ничего не сделаешь. Причем это не из-за морщин, их нет, а просто... выражение глаз немолодое уже. Но кто в ДС выглядит вот так, как невеста Анри — молодое, нежное, веселое личико? И сам Анри так не выглядит, вон складки залегли у губ. Он вообще-то недавно в ДС.

Фэрк, коричневый пудель Ойле, улегся прямо в проходе, на ногах сидящих. Никто, вроде бы, не возражал. Иволга подняла над головой гитару.

— Кто следующий?

Анри поднял руку.

— Давайте, я...

Он взял гитару, заиграл и запел мягким тенором.

Я боюсь слова «Бог»,(6)

Лучше слово «Судьба»,

Но когда в небесах не хватало лица,

Я возжаждал Тебя.

У семи сильных ангелов

Дело — труба,

Не одна, целых семь,

Но кто будет готов,

Как они протрубят?

Ильгет вся превратилась в слух. Чудная песня!

Это действенней мора,

Сильнее, чем яд!

Затанцуют холмы,

Море встанет до неба — светила гасить.

Но кто будет готов?

Уж конечно, не я.

Но мне все-таки есть,

Но мне все-таки есть,

У кого попросить.

Интересно, почему он раньше не пел ее? Все замерли, не двигаясь. Все члены отряда, кроме Ойланга, были христианами. Все понимали, о чем речь.

Едет по небу плуг,

Бесконечно большой.

Небо пашет под нас,

Пашет без лемехов.

Так восславим дар смерти

Бессмертной душой!

Это предохранитель на нашей природе

От смертных грехов.

Мы же — зерна, которые

Всходы дадут,

Странным образом встав -

Вот вся вера моя -

Из земной темноты.

Так оставим же все

На пятнадцать минут,

Ну хотя бы на десять,

Забыв обо всем, что не ты.

Молчание после песни длилось минуты три. Анри смущенно хлопал белесыми ресницами. Наконец выдохнул Иост.

— После такой песни хочется помолиться, честное слово.

— А кто ее написал? — тихо спросила Иволга.

— Не знаю. Услышал на Набережной.

— А почему ж ты ее раньше не пел? — ревниво спросил Гэсс. Анри пожал плечами.

— Да я сам услышал только перед вылетом. Выучил сразу. Здорово, да?

— Да, — задумчиво произнес Дэцин, — как там... так восславим дар смерти бессмертной душой...

— Вот у сагонов смерти нет, — заметила Мира.

— Так им и надо, гадам, — заключил Гэсс. Белокурая Лири улыбнулась. Она была похожа на королеву. Сейчас, на эту акцию, она отпустила свои кудри ниже плеч — можно не стричься, ведь работа предстоит подпольная. Данг, сидящий рядом с женой, завладел ее рукой, сжал в горсти, поднес к губам и стал тихонько целовать пальцы.

— Ойле, а как насчет чайку? — спросил Дэцин. Капеллиец с готовностью встал. Фэрк поднял голову.

— С чем будем заваривать? С ка-риссой, или с ка-ндоло? Все ясно.

Ойле начал колдовать над чайничком, поставленным на керамитовую плитку с внутренним нагревом. Вынул крошечные матерчатые мешочки с травами, что-то там пересыпал деревянной ложечкой. Гэсс шумно втянул в себя воздух.

— Ты вздыхаешь, как больной слон, — недовольно сказала Мира. Гэсс задумчиво посмотрел на нее и произнес наставительно.

— А ты сутулишься, — при этом он ткнул пальцем в позвоночник соседки. Мира ойкнула и подскочила.

— Ты сдурел?! Больно же!

— Должен же я исправлять твои недостатки! — воскликнул Гэсс, — я ведь твой коллега, или как?

Ильгет улыбнулась. Мира и Гэсс — оба военные, испытатели летательных аппаратов. И знакомы очень давно. И так же давно препираются. Не всерьез.

— Да ладно вам, — сказал Арнис, — Гэсс, ты лучше анекдот расскажи про навигатора.

— А, это пожалуйста, — согласился Гэсс, — значит, так. Идет аффликтор. Ну типа, тренировочный вылет. Ребята отстрелялись по мишеням, на радостях набухались, летят обратно. Вошли в запределку, вышли. Навигатор проспался, видит — координаты смазаны. Что делать? Так, сяк крутился — ничего не знает. Циллос не в курсе, точку входа не сохранил, канал-то лабильный. Звезды вокруг незнакомые. Участок неисследованный. Ну, навигатор к командиру: так и так, что делать не знаю — спасай. Командир: ну ладно. Вон звезда, двигай на нее. Взяли курс. Подходят к звезде, видят, параллельным курсом идет грузовик. Командир: первый, второй, третий пост — из лучевых залпом огонь! Связист, сейчас пойдет сигнал спасателям, быстро сохраняй координаты! Навигатор, учти, выручаю последний раз!

Ойланг раздал всем маленькие керамические чашечки и пустил чайник по кругу. Чай был горячий и такой ароматный, что кружилась голова. Ильгет любила смотреть, как пьет сам Ойланг. Чашку он ставил на ладонь донышком. Хотя донышко горячее. Непонятно, как он терпит. Прихлебывал совсем по чуть-чуть, и после этого секунды две сидел с закрытыми глазами, словно вбирая в себя аромат глотка.

— Через Христа, Господа нашего, аминь, — пробормотал Дэцин. Ильгет, спохватившись, тоже перекрестилась. Ойланг привычно скорчил рожу.

— Мы такой спектакль смотрели перед вылетом, — сказала Лири. У нее и голосок был нежный и сахарный. Как у принцессы, — про битву Света и Тьмы. Очень интересно.

— Это «Последний ангел», что ли? — уточнила Иволга. Лири повернула к ней лицо. И это у нее тоже очень изящно получилось. Шейка выгнулась, как стебель цветка.

— Да. Ты тоже видела?

— Да, по дискону, конечно.

— Нет, мы ходили в театр, — сказал Данг, — правда хороший спектакль.

— Я даже плакала, — добавила Лири.

— А кто играл королеву, видели? — спросил Андорин. Лири посмотрела на него.

— Ой, Анри... а мы ведь не сообразили!

— А кто,кто? — жадно спросил Дэцин. Андорин самодовольно усмехнулся.

— Эсси.

— И правда! — Иволга взглянула на портрет невесты Анри, — и я не подумала. Слушай, талантливая девушка. Даже жаль, что она за такого оболтуса выйдет.

— Он не оболтус, — Лири погладила Анри по плечу, — он хороший.

— А если серьезно, — сказала Иволга, — то спектакль примитивен. Сюжет сам. Свет, тьма, и они борются. Наши побеждают, враги наказаны. Наши все чистые и в белых одеждах, враги все негодяи и сволочи. В жизни все несколько сложнее.

— Иволга, но это же сказка! — возразил Данг. Гэсс задумчиво посмотрел на него и заговорил хорошо поставленным актерским голосом.

— Как-то на дороге,

Пятого числа,

Встретил добрый человек

Человека зла.

Добрый взял ракетомет,

Бах — и нет козла.

Все-таки добро-то

Посильнее зла!

— Класс! — восхитилась Иволга, — кинь мне на спайс, хорошо?

— Бу сделано, — согласился Гэсс. Лири тряхнула своими прекрасными кудрями и произнесла с царственным упреком.

— Какой ты все-таки, Гэсс, неотесанный. Ты способен опошлить абсолютно все!

Скультер медленно двигался в реальном пространстве, неуклонно приближаясь к солнцу спектрального класса G5, по имени Ярдан, и к его третьей планете, оккупированной сагонами.

Квартирка была на удивление тихой и старушечьей. Книги, бумажные книги, Ильгет давно от них отвыкла, древних каких-то годов издания, ветхие вязаные салфетки, антикварная, еще, наверное, до эпохи Первостроителей изготовленная мебель. Неожиданно новый телевизор, который, впрочем, казался Ильгет до смешного примитивным. Особенно Ильгет понравилась плита. Она отвыкла готовить на такой вот обыкновенной, с неснимаемым нагаром, с тугими рукоятками, эмалированной плите.

Блинов, что ли, испечь... Ильгет открыла холодильник. Одно яйцо еще осталось. Почему бы и нет, в конце-то концов. И варенье есть.

Правда, не для кого стараться. Арнис не придет. И никто к ней не придет сюда. Но... Почему-то Ильгет ужасно захотелось блинов с клубничным вареньем, даже во рту свело от предвкушения. Бывает же такое. Она намешала тесто из одного яйца и воды, молока, разумеется, не было. Разогрела большую чугунную сковороду, встала у плиты. Первая порция жидкого теста с шипением разлилась по сковородке, тут же застывая.

Квартирку эту заранее подготовила Ниро. Постоянный агент. Вот настоящая героиня. Ведь она здесь живет уже больше года. И еще останется, до следующей акции, когда мы планируем окончательно выгнать отсюда сагонов. Если, конечно, все пойдет благополучно, если на Ниро не падет какое-нибудь подозрение. А работу она проделала огромную. Сняла квартиры, подготовила документы, подготовила все нужные карты, на всякий случай — и агентурную сеть тоже, пусть небольшую... Нам могут понадобиться люди. Ильгет даже не видела Ниро. Пришла по заранее указанному адресу, ключ универсальный.

Арнису гораздо труднее. По легенде он после взрыва в Заре уехал по личным причинам и работал, опять же, охранником на одной из северных строек (соответствующие изменения в базу данных Системы были внесены). Теперь же устраивался в аэродромную охрану в Томе. Его основная задача — взорвать сагонский космопорт, построенный здесь под видом обычного военного аэродрома. Сейчас Арнис, наверное, разговаривает с начальником охраны. Может, ему уже и место в общежитии дали...

Хоть бы все прошло нормально. Хоть бы Арниса не разоблачили. Ведь всякое может быть.

Хоть бы прошла эта грызущая сердце страшная тревога. Тоска. Неужели так и будет все два месяца?

Ильгет бросила на тарелку последний блин. Хватит. Для себя одной ведь. Налила себе чаю, в старинную хрустальную розетку положила варенье.

Взглянула на собственное отражение в зеркале. Непривычно. Хотя внешность изменена еще на Квирине, никак не привыкнуть к этому. Черные и короткие волосы, серо-голубые глаза — и лицо совершенно другим стало.

Вот что — телевизор бы посмотреть. Раньше Ильгет почти никогда не смотрела телевизор. Но здесь она разведчик... Смотрите, слушайте внимательно, сказал Дэцин. Наблюдайте. Для нас важна каждая мелочь. Чем больше мы узнаем о сагонах, тем лучше. Ильгет щелкнула кнопочками пульта.

Какое-то шоу. Она сморщилась. Надо же, его и год назад показывали вовсю... И не надоедает людям это смотреть? Как выиграть миллион. И каждый день по одному-два таких шоу... все возбужденные, глаза горят, крутится рулетка. Ильгет переключила канал. Реклама. Задушевная музыка, колышущиеся белые головки цветов, какие-то девицы... «Деодорант Алма... аромат горной весны». К черту. Новости. Это уже гораздо интереснее.

Ильгет свернула блин в трубочку, обмакнула в варенье.

"Борьба с терроризмом продолжается. Мы не допустим повторения 16 декабря! Во всех крупных городах Лонгина усилены отделения Народной Системы..."

Ильгет сжалась. На экране замелькали люди в черной форме, в черных пилотках... До боли знакомая форма. До смертельной боли. Теперь они, выходит, повсюду. Строем шагают по главной улице какого-то города. Стоят, вытянувшись, в карауле. Работают за современными мониторами — в Систему входят многие предприятия.

Вот и Пита...

"Лонгин предъявил ультиматум правительству Аргвенны. Если Аргвенна не выполнит условия разоружения, мы готовы начать войну уже через неделю. Доказано, что террористы, осуществившие операцию 16 декабря, по крайней мере частично готовились в лагерях на территории Аргвенны..."

16 декабря — тот самый день, когда Арнис вытащил Ильгет на руках из страшного здания, день первой акции ДС, когда во всем Лонгине были взорваны сагонские объекты. Для населения Лонгина это было подано как необъяснимый, безумный поступок фанатиков-террористов. В самом деле, трудно понять, почему вдруг террористы взорвали мирные объекты, биотехнологические производства, несколько банков и учреждений, пару аэродромов. Какова цель этой акции? Неважно, главное, у правительства Лонгина появился козырь, повод для воодушевления народа — теперь они могли поглощать одну страну за другой. За этот год совершили уже две интервенции... Сейчас вот взялись за Аргвенну. Конечно, давались отдаленные намеки на то, что террористы управляются с Квирина, а может быть даже, пользуются квиринским оружием. Но Квирин далеко, не укусишь, а Аргвенну нужно завоевать уже сейчас.

Сагонам нужно. Убитый Арнисом сагон (и еще одного убили в той акции) был не единственным на планете. Оставались и еще... неизвестно сколько. У них не так много собственных сил, но в Лонгине множество эммендаров, много людей искренне готовы работать и сражаться во имя сагонских идеалов, и дэггеров уже хватает. Осталось захватить основную часть планеты, теперь это уже вопрос недолгого времени, и потом...

Ильгет знала, что будет потом. Такое уже произошло не с одним миром. Полная перестройка планеты под нужды сагонской цивилизации. Уничтожение лишнего населения — всех, кто не способен служить сагонам добровольно или хотя бы по принуждению. Превращение всех остальных в рабов. Полная гибель культуры и цивилизации. Под конец — гибель природных ландшафтов. Ярна превратится в космодром, производственную и военную базу сагонов. Освободить ее станет неимоверно труднее, для этого придется фактически начинать новую войну. А человечество Ярны уже не восстановишь...

"На международной выставке были продемонстрированы новые образцы биотехнологий. Наши уважаемые консультанты, представители высокоразвитых цивилизаций, заслуживают самых добрых слов в свой адрес. Это их помощь, их неусыпная работа на благо нашей страны сделала так много для лонгинских детей и женщин, для нашей армии, для нашего здоровья и процветания..."

Ильгет отправилась с утра на биржу труда, зарегистрировалась под именем Ренис Тиррей, учительницы физкультуры. Такой была ее легенда — она спортсменка, занимается спортивным ориентированием (это облегчало дальнейшие действия на местности), по образованию педагог и ищет работу тренера или учителя физкультуры. Разумеется, слишком больших усилий к поиску работы Ильгет не собиралась прикладывать.

Как странно бродить по городу. Странно и страшно, потому что уже не чувствуешь себя своей. Вроде бы, все знакомо, привычно... и не так уж сильно изменилось, и прошло-то ведь меньше года. Кажется, лозунгов и призывов стало больше. Все вокруг говорят о войне. Ильгет остановилась у киоска. «Нет — терроризму!» — бросилось в глаза. Ну и плакатик... Страшная рожа с явно аргвеннскими чертами, в руке сверкает нож вроде кухонного, нависла над какими-то небоскребами. Смешно... если бы не было так грустно. Так, я ведь что-то купить хотела... Зубную пасту.

— Пасту «Рони», пожалуйста.

И страшно. Вдруг деньги — не те? Да нет, это же Ниро сняла в здешнем банке. Вдруг сейчас как-то иначе принято говорить, подавать деньги.

— Спасибо.

Кажется, спасибо не говорят. Продавщица на меня посмотрела так дико... Или это мой страх все преувеличивает?

Дома Ильгет снова включила телевизор. Привычно уже... Да как-то и спокойнее, будто кто-то есть рядом.

Села на диван с кружкой чаю и печеньем. Реклама как раз закончилась, по экрану разбегались концентрические круги. Программа «Городской час». Поплыли кадры какой-то стройки. Зазвучал женский голос, показавшийся Ильгет смутно знакомым... даже очень знакомым.

— Мы с вами находимся на одной из самых перспективных строек нашего города, здесь будет возведен новый жилой массив Народной Системы...

Ильгет едва не выронила кружку. На экране возникло пухлощекое голубоглазое лицо Нелы, ее любимой школьной подруги.

Встреча с Нелой могла стать самым опасным пунктом во внедрении Ильгет. К сожалению, она нужна именно в Томе. А Нела здесь и живет. Неприятное совпадение. Но вряд ли в миллионном городе можно так запросто встретиться, тем более, внешность Ильгет сильно изменена, всегда можно сказать «вы ошиблись»... На случай такой встречи Ильгет имела инструкции немедленно выходить из операции, эвакуироваться.

Если будет установлена хотя бы просто личность Ильгет — она пропала. Ее код ДНК внесен во все компьютеры Системы.

Ниро даже специально выясняла место работы Нелы, ставшей после окончания университета тележурналисткой. Три месяца назад Нела работала на телевидении, но всего лишь одной из рядовых ведущих какой-то развлекательной передачи. Местной. И вот — уже собственная программа? Ничего себе... Головокружительная карьера. Но при сагонах возможно многое.

Впрочем, для Ильгет это особого значения не имеет. Даже приятно, что можно полюбоваться на знакомое лицо, послушать старую подругу, не подвергая ее и себя никакому риску.

Нела рассказывала о строительстве городка Системы... там будут жить те, кто уже вступил в нее. Довольно любопытно. Но лицо Нелы стало каким-то чужим. Взрослым. Ильгет почти не слушала ,что она говорит.

С ума сойти... А ведь когда-то вместе в куклы играли. Потом сбегали из дому. Потом отправились в поход в молодости. И вот теперь у Нелы уже своя программа. Двое детей. А что у нее, Ильгет?

А ничего. Ровным счетом. Она террористка и преступница, и ничего у нее нет, кроме уже заросших шрамов.

Сюжет сменился тем временем. Нела брала интервью у какого-то деятеля из Комитета Народной Системы со странно бегающими глазами.

— Значит, со временем это строительство еще расширится?

— Да, безусловно, — отвечал деятель, — Народная Система растет, все осознают... гм... ее преимущество, это, по сути, залог нашего процветания.

Глаза Нелы радостно блестели.

— И практически мы сольемся с Народной Системой полностью? — с восторгом спросила она. Ильгет внимательно смотрела в экран. Деятель что-то отвечал. Да мол, конечно, к этому все идет.

— Как вы оцениваете борьбу нашего государства против терроризма? Что у нас в Томе делается для этого? — заинтересованно спросила Нела. Интересно, подумала Ильгет, это она всерьез или просто — так положено? Как учат журналистов? Деятель что-то шамкал. Ему нужно было помогать, вытягивать диалог. Нела активно кивала и поддакивала.

— Вообще, — сказала она, — чрезмерная гуманность нашего государства просто поражает. В этот черный день, 16 декабря, погибло столько невинных людей, а преступники до сих пор не казнены.

Ильгет сжала зубы. Она знала, что за прошлую акцию в Лонгине схватили каких-то иностранцев и действительно до сих пор держали в тюрьме, неизвестно для чего. Наверное, продемонстрировать гуманность.

Вот только одно непонятно. Нела ведь совершенно не умела врать...

Не могла. Все, что угодно — но не могла она говорить или писать неискренне. Просто органически не умела, не получалось это у нее.

Но ведь такое невозможно говорить от чистого сердца! Или... неужели ей до такой степени промыли мозги?

Уже шестая разведка. Ильгет удалось более или менее наметить места закладки мин. Карта у нее была, и неплохая — Ниро заранее позаботилась обо всем. На карте был обозначен каждый крупный камень, каждая ямка. Ильгет, по легенде, занималась спортивным ориентированием. Готовилась якобы к соревнованиям. В болоньевом спортивном костюме, с компасом и картой, неторопливо трусила по лесным тропинкам. Ничего отмечать на карте было нельзя — Ильгет все запоминала зрительно.

Очень важно не ошибиться. У нее всего два заряда. Их необходимо расположить строго симметрично относительно центра зоны — склада-хранилища дэггеров. Не дай Бог, несколько дэггеров уцелеет. Но заряды надо еще установить так, чтобы их не нашли до срока. Взрыв должен быть одновременным во всех точках. Заряды будут активированы только тогда, когда все агенты ДС доложат о готовности.

Первый снег выпал еще вчера. Ильгет благодарила Бога, что успела провести хотя бы первичную рекогносцировку до снега, сейчас на местности трудно было что-либо понять. Целый день она провела возле зоны, прячась и маскируясь — не следовало попадаться кому-либо на глаза, зона тщательно охранялась, но Ильгет немного уже научилась работать на местности. Наконец решение было принято, Ильгет отметила мысленно нужное место на карте. Она спрячет заряд в небольшом овражке, прямо посреди чистого поля. Трудно будет подойти, закапывать мину на такой открытой местности. Но иного подходящего места просто нет, а укрыта мина будет великолепно.

Беда еще в том, что эти аннигилирующие заряды очень громоздки все-таки. Ручной аннигилятор — маленький, но у него и мощность не та. А тут нужен большой контейнер с антивеществом, ничего не сделаешь.

Сегодня Ильгет была собой довольна. Правда, замерзла она страшно. Ледяной ветер до костей пронизывал, в поле она еще бегала, да и страх, и стресс не позволяли думать о холоде. А вот автобуса пришлось ждать почти час... как в старые добрые дореформенные времена. Не то, что зуб на зуб не попадал, а просто конечности и все тело закоченели почти до полного бесчувствия. Ильгет уговаривала себя потерпеть... И дотерпела-таки до дома.

Сбросила еще в коридоре колом стоящую ветровку, штаны, разделась, вошла в ванную. Не квиринская, конечно, техника, да какая разница... Ильгет постояла под теплым душем, оттаяла. Набрала полную ванну горячей воды.

Хорошо... И тревога почти оставила ее. Сегодня — пронесло. Практически все закончено. Конец октября, а мины уже можно устанавливать. Ильгет была довольна собой. Конечно, по-настоящему она выполнит свое дело, когда мины будут установлены. Нет, точнее — когда они будут взорваны. Но сегодняшняя часть работы выполнена отлично.

Я могу работать, думала Ильгет, нежась в ванне. Я не хуже других, я могу проводить диверсии. И сегодня я осталась жива. Дэггеры время от времени поднимались из-за близкого леса — там был испытательный полигон, который взлетит на воздух вместе с аэродромом. Дэггеры высматривали добычу, охраняли собственный склад с воздуха. Но ряд приемов позволял ускользать от их взглядов. Однако работа это была крайне нервная и напряженная. Ильгет осталась жива.

Она вылезла из ванны, вытерлась, надела махровый теплый халат. Вот вам — фигушки. Я буду жить. Только бы еще с Арнисом все было хорошо. Грызущая, не оставляющая ни днем ни ночью тревога, снова подступила к горлу. Все же хорошо, сказала себе Ильгет. Я бы узнала, если что... Арнис тоже выполнял свою часть работы. Они не встречались. Арнис работал теперь охранником на аэродроме, там заряд придется закладывать внутри. Ежедневно он вносил на аэродром, рискуя жизнью, части своего взрывного устройства и прятал их где-то там в тайнике.

Да и другие... о них Ильгет не знала ничего. Только бы с ними все было хорошо!

Чайник уже нагрелся и медленно заводил на самых низких нотах сигнальный свист, грозящий через минуту взорваться настоящей сиреной. Ильгет налила себе чаю, сделала несколько бутербродов.

Теоретически, конечно, могут и сюда прийти. Мало ли — настучал кто-нибудь. Ниро могут взять и взломать психоблокировку. Но все же находиться здесь, по сравнению с тем, что Ильгет проделывала сегодня в поле — это намного, намного безопаснее.

Ильгет надела браслеты, снятые на время купания. Старинные толстые витые браслеты с фальшивыми рубинами. В правом — минипралль, в левом — гравистанция. Защита и связь... Немного странно, конечно, в халате и с бижутерией, но кто ее сейчас видит?

С браслетами как-то надежнее.

Хочется телевизор включить, подумала Ильгет. Как-то очень одиноко и тихо здесь. Она поела, выпила чай. Медленно вымыла чашку. Взяла гитару, стала перебирать струны.

Спать, вроде бы, еще рано ложиться. Читать? Ильгет чувствовала, что не сможет сосредоточиться. Браслеты позвякивали о гулкий деревянный корпус инструмента. Ильгет запела негромко.

Слышите — это кажется вальс.(7)

Кружится посреди мостовой.

Господи, как нашел он нас

Этой зимой?

В городе... в городе...

Как же так?

В переулке темно.

Холодно. Стынет улиц река.

Почему ж тогда стучит в окно, бьется в окно

Музыка... музыка...

Почему я ни разу не пела ее Арнису? Впрочем, много ли я пела ему... мы ведь с ним почти и не общаемся наедине. Но я могла бы спеть при всех, неважно — главное, для него.

Может быть, у слепого окна

Вы письмо для меня пишете.

Слышите, как звенит струна, рвется струна.

Слышите? Слышите?

Голос Ильгет зазвенел. А может быть, Арнис где-то там, в общежитии охраны, перекидываясь с коллегами в картишки, тая под веселой улыбкой такую же тревогу и страх, может, он и слышит ее?

А Пита...

Ильгет вдруг стало страшно. Она оборвала песню. Проверила себя — в чем дело? Нет, просто страх... обычный. Так в детстве боятся темноты. Темнота уже наползала из окон. Ильгет встала, задернула желтые шторы. Да нет, эта тусклая люстра ничуть не лучше, полумрак в квартире.

Что там с Питой, подумала она. Позвонить бы... Нельзя, конечно. И маме нельзя. И никому. Вроде бы и дома — и никого не увидеть. Маме передали, что она жива — только и всего, и переписываться невозможно.

Может быть, я не права, подумала Ильгет. Может быть, то, что я тогда связалась с Арнисом, согласилась на все это — неправильно. Мой муж явно не хотел бы этого. Может быть, мне не следовало так поступать. Господи, помоги же мне понять все это... Как сложно.

Но ответа она не услышала.

Может быть, это у нее настала душевная сухость... какая там сухость! Самое настоящее отчаяние. Ведь нервы — на грани срыва. Этот страх так измотал ее за последние недели. Вечный страх, вечная ложь... И еще эти мысли о муже, страх за него, невозможность увидеть или хотя бы узнать. И об Арнисе — за него еще страшнее. Он рискует гораздо больше Ильгет. Он постоянно находится среди охранников, часть из которых — эммендары, зомби сагона.

И никакого ответа. Только накатившая, еще более жуткая волна страха.

Я схожу с ума, поняла Ильгет. Так нельзя... Тусклый круг лампочки на сероватом потолке, темные ряды книг, пыльный ковер на полу. Ильгет встала, заставила себя встать. Не смотреть в угол. Просто не смотреть. Сделала несколько шагов, взяла пульт, нажала на кнопку.

Телевизор — спасение. Какое-нибудь легкое шоу... фильм. Боевик! С крутыми парнями и стрельбой, и даже, может быть, взрывами. Или семейный сериал. Все равно что. Но пульт, как назло, не работал. Кончилась батарейка. Ильгет неровными шагами подошла к телевизору, нажала на пуск.

Телевизор не включился.

Ужас охватил Ильгет. Иррациональный, необъяснимый ужас. Надо проверить, сказала она себе, стараясь не замечать поднявшейся в душе убийственной темной волны. Может быть, он не в сети? Да нет, штекер воткнут... Ильгет пощелкала кнопкой.

— Надо же, как он не вовремя сломался, — произнесла она вслух, и звук собственного голоса показался фальшивым.

«Он не сломался».

Колени Ильгет подкосились. Она слышала этот голос впервые. Но мгновенно всплыли в памяти часы психологической подготовки.

Сагон...

Нашел меня...

«Я нашел тебя».

Ноги не держали. Слепящий свет и мертвые, будто невидящие глаза... и боль. Черное солнце. Огонь. Это память? Или это сейчас... нет, не может быть. Ильгет отчаянно старалась вспомнить все. Она пребывала сразу в двух реальностях, одна — эта маленькая квартира, другая — черное солнце, похожее на пасть... Руки нашарили спинку дивана. Ильгет стояла теперь на коленях, навалившись на подлокотник, борясь с подступающей болью... еще секунда, еще чуть сильнее, и она закричит. Да нет же. Ей не ломали сейчас костей, и копья-иглы не жгут изнутри. Эта боль — лишь воспоминание. Вот страх — настоящий.

«Боль придет снова».

Ильгет уткнулась носом в диван. Новая, удушающая волна страха. Кстати... психоблокировка... нет, развоплощенный сагон не так опасен. Да и поздно уже ставить психоблокировку. Он знает все ее мысли. Но повредить ДС не сможет, у него сейчас нет доступа к миру людей, он не может приказать дэггерам... найти новое тело не так-то быстро. Все эти знания мелькали в голове молнией. Ильгет еще боролась. Да нет, невозможно с этим бороться. Нельзя. Как нельзя не кричать, когда тебе ломают кости. Есть предел человеческих сил... И эта темная волна ужаса, непереносимого ужаса, сейчас захлестнет мозг, и это будет конец. Господи, помилуй! Ильгет произнесла это про себя почти машинально, и тут же — как сквозь резину, сквозь пелену кружащихся разноцветных искр, продавилась мысль о том, что надо попробовать помолиться, иногда, говорят, это помогает. Теперь Ильгет понимала, почему — не всегда. Слова молитвы почти не пробивались сквозь тягучую тьму страха. Это был не конкретный какой-то страх, нет, скорее иррациональный, хоть и связан каким-то образом с пережитой болью и ужасом вновь пережить ее. Ничего не было в голове, ничего человеческого уже не оставалось, один только вопль заполнил душу: не хочу! Не надо! Я не смогу больше! Нет! Так же, как тогда, раньше... Господи, помилуй, заставила себя произнести Ильгет. Никакая другая молитва не вспоминалась. Господи, помилуй, повторяла она снова и снова, и это помогло отвлечься от ужаса, хоть немного, хоть никакого ответа Ильгет и не ощутила, да и ужас не стал меньше. Это помогало как мантра, никакого ответа свыше Ильгет не ощущала, да и есть ли вообще Бог... одно только безумие вокруг. Моя вера слаба, нет у меня никакой веры. Нет никакого Бога. Но повторять надо, просто повторять про себя. Господи, помилуй! Отче наш, сущий на небесах, вспомнила Ильгет. И ужас чуть-чуть ослаб, ей стало радостно оттого, что она вспомнила. В промежутке между двумя молитвами ужас навалился снова, Ильгет остро ощутила, что нет никакого Бога, все, что есть на свете — это безумие, ее затошнило... Господи, помилуй, мысль шевельнулась в голове вяло. Это уже конец. Господи... И вдруг она услышала — «Встань с колен!» Это не был голос сагона. Но так уверенно. Так ободряюще. Ильгет послушно стала подниматься. Одна нога. Господи, помилуй! Отче наш, сущий на небесах... Под молитву ей удалось разогнуть и вторую ногу. Казалось, на плечах лежит невыносимый груз. Не думать! О боли — не думать. Боли нет, это неправда. Пусть все плохо, но боли-то сейчас нет! Молясь, Ильгет встала на ноги. И вдруг засмеялась.

Страх исчез.

Какая глупость! Сагон отпустил ее разом. И невозможно было поверить, что еще несколько секунд назад она была так близка к безумию.

Божий мир. Ильгет постояла немного, улыбаясь и повторила вслух.

— Божий мир...

Каким-то образом Ильгет знала, что сегодня сагон уже не тронет ее.

Он испугался...

— Боль, говоришь, — прошептала Ильгет, — страх... да нет больше никакой боли, и страха нет. Меня ведь еще не поймали. И не боюсь я, — зародыш прежнего страха шевельнулся в душе, но Ильгет успешно подавила его, — ничего не боюсь, так и знай. Ну что же ты теперь не приходишь, сагон? Ты видишь, что здесь сила, с которой тебе не справиться, да? Нашел чем пугать... Мой Господь, Он знает, что такое боль, и Он удержит меня.

«Городской час» выходил в эфир дважды в неделю. Ильгет смотрела эту передачу всегда.

И не только для того, чтобы еще раз увидеть Нелу. Ей и в самом деле было интересно. Не только как разведчику. Нела умудрялась увлекательно подать любой материал, от установки новых дорожных знаков до криминальной хроники. Она сама говорила обо всем так, будто это волновало ее лично, и насколько Ильгет знала подругу — видимо, в самом деле волновало.

Нела была искренней — и это придавало необыкновенную убедительность и энергию ее передаче.

Впрочем, и полезных сведений здесь было немало. Пусть относящихся только к самой Томе. Буквально все новости, все, что случалось в городе, находило отражение в передаче Нелы. А новости в основном заключались в росте Системы — все больше людей входило в нее, все больше строилось, переделывалось, менялось. Вся городская полиция надела черную форму Системы. Большинство детей, начиная от грудного возраста,уже воспитывались и обучались в интернатах Системы, на пятидневке. Это было следствием информационного давления — людей убеждали, что именно так и надо, именно это и хорошо.

Интернаты и действительно казались неплохими, отличное оборудование, все новенькое, с иголочки — куда лучше старых детских учреждений.

Иногда в передаче начинались рассуждения и о международном терроризме — ну как же без него? Нела брала интервью у высоких чинов полиции, СБ, антитеррористического отдела Системы. Тома практически не пострадала во время прошлой акции (знаменитое «16 декабря»), здесь еще и построено тогда ничего не было. Но сейчас город был надежно защищен от террористов... так казалось, по крайней мере...

В теплом, но все-таки ярнийском спортивном костюме и куртке, с тяжеленным рюкзаком за плечами Ильгет стояла в десять часов вечера на углу улицы Новой Жизни и проспекта Реформ. Она предпочла бы бикр, он с терморегуляцией и свободно выдерживает наружную температуру космического пространства. Тем более, никакой разницы нет — если ее сейчас остановит какой-нибудь патруль... полиция в черной форме Системы — ей все равно каюк: рюкзак битком набит элементами взрывателей.

Ильгет переминалась с ноги на ногу. Черт, как холодно все-таки... Хорошо еще, унты нашлись, хоть ноги не так мерзнут. Вполне возможно, придется еще сегодня полночи в кустах лежать. Бежевая «Пантера» мигнула издалека фарами, подъехала, остановилась. Ильгет подбежала к машине. Забыла и про холод, и про страх. Арнис выскочил ей навстречу. Открыл багажник.

— Давай... скидывай.

Ильгет села рядом с ним. Поздоровалась с Ниро, расположившейся на заднем сиденье. Арнис завел мотор, машина мягко тронулась с места. Ильгет не отрываясь смотрела в лицо друга. Надо же, она почти забыла его... Какое счастье, что он жив. Как хорошо встретить его снова.

Машина благополучно миновала посты дорожной охраны, выехала на лесную дорогу. Ильгет заволновалась... нет, она, конечно, помнит намеченные места, очень хорошо. Но сейчас темно. Сориентируется ли она в темноте? Не дай Бог ошибиться, если ударная волна пойдет неточно, разрушения будут меньше, может, и все хранилище взорвать не удастся, а это ужасно, если какие-то дэггеры уцелеют, это же страшнейшее оружие.

Найду, сказала себе Ильгет. Найду, конечно. Чего раньше времени дергаться? Просто как-то непривычно, ведь еще ни разу так не было, чтобы я одна отвечала за такое вот важное дело. И все-таки как многому я научилась на Квирине за эти несколько месяцев. Кто бы мог подумать, что я вот так смогу...

Арнис остановил машину у кромки леса. Вылезли, переоделись — натянули поверх одежды белые маскировочные комбинезоны, с системой отопления, почти бикр, только совсем тоненький. В этих комбинезонах, в плотно натянутых на голову белых капюшонах диверсанты казались ходячими снеговиками. Арнис раздал оружие, Ильгет достался небольшой лучевик, который она закрепила на широком поясе. На всякий случай. Терять-то нечего. На плечи вскинули рюкзаки со взрывными устройствами.

— Ниро, — сказал Арнис негромко, — ты берешь на себя охрану и наблюдение. Ясно? Ильгет, идешь со мной. Карту готовь.

Все трое двинулись в лес, в направлении зоны. Снег был еще неглубоким, ноги не проваливались. Шли довольно долго, Ильгет отлично изучила эти места, до хранилища было около трех километров. Ближе подъезжать — опасно. К хранилищу надо подкрасться совершенно незаметно. Тут никакая легенда не поможет, если поймают.

С северной стороны еще ничего. Здесь выбранное Ильгет место скрывали плотные еловые посадки. Ниро вскарабкалась на близлежащую скалку, и, вооружившись следящей станцией, обозревала небо и окрестности. На предмет появления дэггера или иных нежелательных объектов. Ильгет привела Арниса к небольшой выбоине, где и планировалось установить первую мину.

— Распаковывай, — коротко сказал Арнис. Сам он достал ручной контактный аннигилятор, и через пару минут основательная дыра в земле, с очень ровными краями, была готова. Бойцы принялись за сборку взрывателя. Работали молча, быстро, то и дело поглядывая на мутное беззвездное небо за черными лапами ветвей.

— Иль, стойку! Спасибо.

— Арнис, подкрути вот здесь.. я не могу.

— Давай возьмемся, вместе, вот так. И переставим. Раз-два!

— Иль, все. Теперь маскируем.

Мину засыпали землей, снегом, заложили ветками.

— Хорошо бы еще снежок прошел.

— Небо вроде хмурится... может, и пойдет.

— Все, пойдем на вторую точку.

И снова однообразный марш через снежные рощи и перелески, впереди покачивается широкая спина Арниса. Молчание. Темнота. Ильгет украдкой взглянула на часы — уже за полночь. Повалил мелкой крупкой снежок, ветром выдуваемый прямо в лицо.

До утра бы вернуться... Это еще повезло, пока дэггеров нет.

— Вторая точка в поле, — виновато прошептала Ильгет, указывая намеченный участок. Арнис всмотрелся в снежную круговерть.

— Ничего. Иначе и невозможно. Все хорошо, Иль. Ниро?

— Да.

— Тебе придется вести наблюдение от края поля.

— Хорошо.

— Идем.

Ильгет пошла впереди — она должна была указать точку. Не ошибиться бы... да нет, как ошибиться, это единственный овраг на поле. Небольшой такой. И камень, его-то она должна увидеть.

Раньше, конечно, ошиблась бы. Но на Квирине она много занималась на местности.

Все, вроде бы, хорошо идет. Заложили одну мину, сейчас сделаем вторую. Ильгет осмелела и шагала, как на прогулке.

— Ложись! — просвистело в ушах. Ильгет повалилась на землю. Ниро предупредила вовремя.

Ильгет лежала, не замечая холода. Сердце бешено колотилось. Спокойно, спокойно... дэггеры могут заметить скорее, если ты в стрессе. Господи! Расстреляют сверху... сразу... Господи, только не это! А что, лучше, если они спустятся и возьмут нас живьем? Нам не справиться с дэггером, даже и с одним. И вряд ли там один. Нет, живьем, конечно, хуже, намного хуже, но... Ильгет остро ощущала полную свою беззащитность, казалось, спина — как нарисованная в тире мишень, вот сейчас пальнут, и сейчас страшнее этого ожидания не было ничего. Ильгет принялась молиться. Господи, спаси нас, помоги нам, вытащи нас отсюда, только бы выжить, Господи, я так боюсь, я не могу, я же не герой, спаси нас, пожалуйста, Господи! Может быть, дэггеры не патрулируют, а просто так куда-нибудь полетели. Нас сверху не видно на снегу, но они ж тепловое излучение ловят. Господи, только бы они нас не заметили...

— Отбой, — тот же свистящий шепот в ушах. Говорить надо очень коротко, это правильно, а лучше совсем не говорить. Арнис подполз к Ильгет.

— Дальше ползем. Вперед.

Ильгет задвигалась вперед по-пластунски. Арнис, конечно, прав. Ужас постепенно отпускал ее, оцепенение проходило. Нужно было двигаться, что-то делать, и это спасало. Наконец достигли овражка. Слезли вниз и занялись установкой.

— Тревога!

Приникли к земле, закрыв собой детали. Ильгет начала молиться про себя, и заметила, что это помогает, так или иначе, страх постепенно отступил. Может быть, молитва, как движение, просто разгоняла ужас. Может быть, помощь приходила свыше. Наконец Ниро дала отбой тревоги. Бойцы встали и снова принялись за сборку. Работать с Арнисом было очень легко. Получалось так, что большую часть работы он выполнял сам (да и тяжело это было, ворочать громоздкие детали, ввинчивать, устанавливать). Ильгет он давал конкретные и несложные указания, она быстро выполняла их. Какой там холод, пот заливал глаза. Наконец работа была окончена. Мину тщательно замаскировали, завалив еще для надежности большим плоским камнем.

— Все, наверх.

Возвращались другим путем. На этот раз решили пойти пешком, очень уж не хотелось ползти через огромное поле. Да и след чтобы не так бросался в глаза. К счастью, метель усилилась. Идти было трудновато, ветер перехватывал дыхание, бросал в лицо пригоршни колючих злых снежинок. Но зато к утру никаких следов не останется точно.

Долго шли назад, через рощи, к оставленной в трех километрах машине. Ильгет показалось, что уже и светать начало. Хотя этого быть не могло, часы еще и трех ночи не показывали. Свет исходил от свежевыпавшего сияющего в ночи чистого снега.

Ильгет думала, что раньше бы она ни за что не выдержала такого марш-броска, с тяжелыми рюкзаками, тяжелой работы, да еще похода обратно. И уж тем более — после всего происшедшего. Невозможно поверить, что всего полгода назад для нее несколько шагов сделать казалось невероятным. Удивительная все же у них система тренировок. Ну если еще учитывать, что каждый раз она принимала стимулятор...

Бойцы сняли комбинезоны и молча погрузились в машину. Арнис вывел «Пантеру» на шоссе. Предстоял еще обратный путь, возможные проверки на дорогах. Версия на этот счет была заготовлена — Арнис встречал родственниц с аэродрома (известно даже, с какого рейса), и фальшивый багаж лежал в машине. «Пантера» еле пробивала слабым светом фар кружащуюся метель впереди. Ильгет только сейчас начала ощущать усталость — смертельную, свинцовую, до этого страх и возбуждение как-то поддерживали ее. Она сидела полностью расслабившись, глядя в мельтешение снежинок. Ничего больше не случится... Ничего. Что это — расслабленность и усталость подсказывает или же интуиция? Но в общем-то, и логические основания есть — какой же патрульный потащится в такую метель на улицу? Арнис вдруг включил музыку.

Конечно, ярнийскую. «Эльф», любимая группа Ильгет. Они пели на стихи поэтов мурской эпохи, иногда — на свои собственные. В тесноватом салоне машины зазвучал высокий, словно на пределе звона, женский голос.

Этой ночью город распят на крестах дорог. (8) Этой ночью время застыло, как кровь, и даже бетон продрог. Что за холод — адский — январский; метель — как плеть. В такую ночь плохо родиться — и умереть. Может, горсть димедрола меня успокоит? От бессонниц свинцовы веки — душа легка. Голос в трубке сказал: «Я буду ждать звонка,» — Я промолчала: «Не стоит.» И к чему эта боль, к чему эта грусть? Твоя жизнь — рок-н-ролл, моя — блюз.

Этой ночью город распят на крестах дорог... Ильгет смотрела на бледные сильные пальцы Арниса, чуть касающиеся руля, рычага передач. Нам удалось. У нас все получилось. Осталось только ждать победного дня, когда придет сигнал «Коллапсар». Если мне, конечно, не придется забыть и это слово, и Арниса, и место, где лежат пульты управления, еще раньше.

— Что-то в последнее время совсем «Эльфов» не слышно, — подала голос Ниро, — мне они так нравились.

— Так кому сейчас нужна поэзия, — отозвалась Ильгет, — везде одна попса. Знаешь, такая бодренькая, соответствующая нынешнему ритму жизни.

Это ночь предателей, ночь сомнамбул, убийств и измен. В эту ночь игла вокзального шпиля нашла тепло моих вен. Я сто раз смотрела в твои глаза — но не помню их цвет. Ты горел — я мотыльком летела на свет.

— Иль, — Арнис слегка повернул к ней бледное в полутьме лицо, — Ну как жизнь?

— Да ничего, все нормально. Подругу вот по телевизору видела.

— Серьезно? Это Нелу?

— Да. Она ведет передачу «Городской час».

Арнис хмыкнул.

— Поменьше появляйся на улицах, — сказал он, — телевизионщики где угодно могут ездить.

— Ну что ты... Она не узнает меня.

Ильгет подумала, что и черные точки на лице сильно меняют ее. Этого Нела не видела. А вообще знает ли она о судьбе Ильгет? Наверняка знает. Наверняка звонила, ей сообщили... как, интересно, она отреагировала на то, что лучшая подруга связалась с какими-то террористами? Скорее всего, ей сказали, что Ильгет умерла. Они ведь перезванивались раньше время от времени, не может быть, чтобы Нела ни разу ей не звонила с тех пор.

Это участь всех тех, кто слишком сильно влюблен. Ты шагаешь по жизни легко — я бреду в бреду. Через год или два из этих улиц уйдут Тени наших имен. Ты, наверно, забудешь меня; я, наверно, сопьюсь, Ведь твоя жизнь — рок-н-ролл, а моя — блюз...

Мысли ее приняли другое направление. Половина — эммендары, врезалось в память. А ведь он живет среди охранников.

— А ты как, Арн? Тебе не тяжело там?

Он бросил на нее мгновенный взгляд, оторвавшись от дороги, и было в этом взгляде что-то вроде нежности, и что-то вроде благодарности.

— Нормально. Иль, мы же на акции. Не в санатории. Чего ждать?

Он высадил Ильгет на углу больших улиц. Она забрала из машины свои вещи. Арнис на прощание задержал ее руку в своей.

— Иль... ты знаешь... я очень боюсь за тебя...

— Все будет хорошо, — тихо сказала Ильгет. И потом добавила — Я тоже боюсь за тебя. Тебе страшнее там...

Она зашагала в холодную, свистящую метелью городскую мглу.

Временами Ильгет заходила на биржу труда, перебирала предложения... предложения были, и в принципе, работу можно было найти, и неплохую. Но Ильгет все это нужно было лишь для конспирации. Она бродила по магазинам, как-то посидела в публичной библиотеке, раскопав интересную критику мурской эпохи. Но в основном старалась проводить время дома. Как ни странно, именно сейчас на нее вновь свалилось вдохновение, она начала настоящую поэму, и работала над ней ежедневно. Беда в том, что периодически ей не хватало лонгинских слов, и хотелось перейти на линкос. И вообще на линкосе почему-то рифмованная речь текла более свободно. Но это было уж слишком рискованно здесь...

Все больше ее мучила мысль о Пите. Жив ли он? Не случилось ли с ним чего? Да и просто — она соскучилась по мужу. Ей казалось, что многое плохое в их жизни происходило по ее, Ильгет, вине, и если бы они встретились снова, все пошло бы иначе. Может быть, люди, живущие теперь в их квартире, знают что-нибудь? Можно еще позвонить сестре Питы...

Но любые звонки были бы безумием.

Томская группа встретилась вновь. Ильгет, Ниро и Арнис съездили к оставленному в лесу ландеру и перегрузили часть оборудования, оставляемого для Ниро. Та должна была остаться в городе до весны, до окончательной акции, подготовить ее и завербовать возможно больше новых сторонников. Ильгет могла лишь с немым восхищением смотреть на эту сухонькую сильную пятидесятилетнюю женщину с широкой проседью в черных волосах — даже представить невозможно, каково это, жить вот так, резидентом, годами, постоянно испытывая страшную гнетущую тоску и тревогу, постоянно переживая атаки сагона... Ильгет вспоминала себя во время прошлой акции — тогда ей казалось, все это детская игра. Теоретически она была предупреждена о возможных последствиях. Она знала, что если попадется — ей не будет никакой пощады. Но такого страха тогда не было. Может быть, и Ниро... ну, конечно, она не так наивна, как Ильгет тогда. Но и вот этого ломающего, жуткого страха она не испытывает, не просыпается по ночам от кошмаров, не вздрагивает и не покрывается холодным потом от каждого неожиданного звука.

Ильгет чувствовала не то, что страх, а просто полную несовместимость с жизнью вот этого сознания — ее могут снова взять, и снова так же мучить. Второй раз она не выживет, такого не бывает, и первый-то раз — чудо невероятное. Но это даже и неважно. Ужасно сказать, но иногда Ильгет, особенно читая вечерние молитвы, признавалась себе честно: сейчас она готова на все, только бы избежать повторения того кошмАйре. Она через что угодно может переступить, через кого угодно... только бы не переживать снова эту боль. Она ужасалась себе, просила Господа о помощи, но помощи что-то не было видно... страх по-прежнему мучил ее.

Ильгет предстояло еще заложить мину в здании Комитета Народной Системы. Главного теперь органа управления в городе. Связаться с завербованной Ниро секретаршей Комитета Китани Ротта. Осмотреть здание и найти критическую точку разрушения несущих конструкций. И наконец заняться самой закладкой.

«Городской час» заканчивался очередным интервью с начальником местного АОС. Начальник что-то мямлил невнятно, Нела добивалась от него более-менее связных ответов. Наконец отпустила несчастного и, глядя в экран честными голубыми глазами, произнесла:

—  — В конце концов, все эти действия террористов вызваны обыкновенной завистью. Бедные всегда завидовали богатым. Наша страна бурно развивается в последнее время. Но никого из нас это не удивляет — ведь все мы очень и очень много работаем. Только благодаря этому мы стали гораздо богаче. Да, нам помогли консультанты, но они могли бы помочь и другим странам... но есть нежелание работать, и при этом желание пользоваться всеми благами. И вот из этой зависти они совершают страшные злодеяния...

Ильгет усмехнулась. Нела еще что-то говорила ободряющее, вроде того, что у Оси Мирового Зла нет никаких шансов. Да ведь она это всерьез говорит... Она в это свято верит.

Господи, как же им мозги-то промыли...

На экране уже шли общелонгинские новости. Ильгет вышла на кухню, выключила закипевший чайник. Вернулась назад... застыла.

— То есть вы не можете стопроцентно утверждать, что этот человек является квиринским агентом? — спрашивал визгливый голос журналистки.

И на экране — лицо Анри. Серое, смертельно уставшее, и будто тень смерти на нем. Впрочем, увидеть это может только человек, хорошо знающий Анри.

Андорин Люцис.

— Я могу утверждать только одно, этот человек пытался совершить террористический акт против нашего государства, — отвечал на экране служащий в черной пилотке. Казалось, в его глазах не было зрачков, смотрел он не прямо в экран, а словно внутрь себя. Анри повели куда-то. Ильгет впилась взглядом, провожая там, в глубине экрана, сгорбленную высокую фигуру, с руками, скованными за спиной.

Она схватилась за спинку стула и так замерла. Там уже рассказывали о чем-то другом... о новом аэродроме в Столице. Нет! Только не это...

И уже не помочь ничем. Она не может помочь. Никак. Глаза наполнялись слезами... Андорин!

Так восславим дар смерти

Бессмертной душой,

Это предохранитель на нашей природе

От смертных грехов...

Это война. Чего ты ждала? Это война. Ненавижу. Сагонов -ненавижу. Она давно уже заметила, что ненависть помогает преодолеть вот такие слезы. Убью, подумала она. Только сигнала дождаться. Всех поубиваю. Эммендары проклятые. Сотня таких, как вы, не стоит одного Анри.

К ночи Ильгет смогла немного успокоиться. Ничего больше не оставалось — идти и закладывать мину.

Лазерный нож, аннигилятор, рюкзак — на этот раз заряд поменьше, но унести можно только на спине. К счастью, в городе пока не комендантский час. Ильгет старалась пробираться дворами. Карту Томы она знала довольно хорошо.

Тоска и ужас немного прошли. Просто стало не до того. Только иногда прокалывало — что с Андорином? Он не умрет легко. Лучше не думать об этом, помочь все равно нельзя — ничем.

Анри...

Около половины первого Ильгет увидела на остановке невысокую темную фигурку. Подошла. Лицо Китани под меховым капюшоном казалось совершенно белым.

— Пойдем, — тихо сказала девушка. Ильгет двинулась за ней.

Участие Китани необходимо потому, что ночью в Комитет иначе не зайти. Нужен человек, работающий там. Впускающая система открывает дверь лишь после проверки кода ДНК. К счастью, как выяснили, входящих она не фиксирует, так что Китани могла привести с собой кого угодно.

Добрались до высокого, темного в ночи старинного здания Комитета. Китани приложила ладонь к сканирующему устройству. Ильгет активировала на браслете искажающее поле — для видеокамер. Несколько секунд — и двери расползлись перед ними. Стиснув зубы, Ильгет шагнула внутрь.

Сейчас как завоют сирены...

Нет, ничего. Тихо и темно в здании. Поднялись на второй этаж.

— Ты ждешь в коридоре, — сказала Ильгет, — в случае чего ко мне, будем спасаться.

— А как? — прошептала Китани.

— В окно.

Ильгет вошла в мужской туалет. Критическая точка оказалась у самой стены. Ильгет наметила ее еще вчера днем. Удобно. Здесь и нужно закладывать мину. Ильгет сбросила рюкзак, встала на колени и начала аккуратно работать.

Лазерным ножом она вырезала четыре крупных плитки. Вставила в щель раструб аннигилятора и стала уничтожать клей и бетон под плитками. Аккуратно вынула сам кафель. В образовавшуюся яму уложила взрыватель, тщательно собрав его.

Спокойно, главное — спокойствие.

Самое сложное — уложить плитки, чтобы они не шатались. Ильгет набивала в пустые места припасенные мешочки с песком. И теперь восстановить швы, да так, чтобы было совершенно незаметно, что плиты вынимали. Ильгет быстро промазала стыки клеем, потом покрыла обычной серой краской, точно имитирующей цвет окружающих швов.

Надо обязательно зайти завтра и посмотреть днем. В мужской туалет, правда... ничего, она может обознаться, зайти случайно. В прошлый раз в коридоре не было никого.

Ильгет спала плохо в эту ночь. Ее тошнило. То ли от пережитого стресса, хоть она и выпила после возвращения чаю с мягкими каплями эссены, то ли все-таки от тяжелых мыслей об Андорине. Погибшем. Не стоит себя обманывать: то, что случилось в прошлый раз с ней самой, то, что она выжила — редчайшее исключение. Не стоит надеяться на спасение Анри. А о том, что сейчас с ним происходит, лучше совсем не думать. Иначе и вовсе не уснешь до утра.

Так хочется позвонить хоть кому-нибудь... поделиться. Поговорить с человеком, который понимает. Но нельзя, ничего нельзя.

Одиночество валится на грудь и темнотой сжимает шейные артерии. Кажется, не дожить до утра. Да и лучше бы... Вся жизнь — лишь ожидание смерти. Умирать никогда не хочется, но если рассудить здраво, как хорошо было бы умереть прямо сейчас, не вставая с постели. Без всякой боли, просто закрыть глаза, и... Неизвестность. Да, мы не знаем, что будет там. Рай, ад — все это абстракции. Не исключено, что ад — это просто атеистическое Ничто, а ведь что я спасена — тоже нет никакой гарантии... я только что заложила мину, зная, что от нее погибнут не меньше сотни человек. Пусть это война. Откуда мы знаем, как Бог относится к войне и прочим подобным делам на самом деле?

Да, неизвестность. Но ведь все равно когда-нибудь придется, не лучше ли сейчас... Как жаль, что нам не дано выбрать. У Мейлора есть строка: «Каждый умрет той смертью, которую придумает сам» (9). Но это лишь красивые слова, на самом деле такого выбора у нас нет. Анри никогда бы не выбрал ту смерть, которой умирает сейчас. И никто бы такую смерть не выбрал.

Под утро Ильгет забылась сном. Торопиться некуда. В Комитет раньше двух идти не стоит, Китани работает сегодня во вторую смену, с часу. Ильгет встала только в десять утра. Тусклое, слепое окно, с неба сыплет мелкая крупка. Как мало снега в этом году. Улицы совершенно чисты. Или теперь их просто полностью расчищают? Но ведь и сугробов нет.

Включила телевизор. Повторяли вчерашний «Городской час». Ильгет позавтракала, глядя в бодрое, веселое лицо школьной подруги. Может быть, так лучше... Почему я не сделала карьеры здесь, на Ярне? Почему вот Нела состоялась в жизни — а я нет? Да, я увидела Квирин в отличие от нее. Но стоило ли это — такой цены? Вернись я сейчас в прошлое — не согласилась бы на все это снова. Наверное.

Пусть им промыли мозги. Нам всем в той или иной степени их промывают. На Квирине тоже есть информационное давление. С той разницей, что мы об этом знаем и соглашаемся с этим. Разве плохо верить, что твоя Родина — могущественная и великая держава, что будущее прекрасно, что вся планета должна принадлежать Лонгину?

Куда лучше, чем быть предателем и врагом Родины.

— Ни в эпоху Первостроителей, ни во времена Реформ, — оживленно говорила Нела, — мы не знали такой заботы о человеке, такой свободы и возможности раскрыть свою личность буквально для каждого! Вот и Лэнди Тайгер решила попытать счастья и открыть свою собственную пирожковую! Пожалуйста, Лэнди, расскажите, как вы пришли к идее собственного бизнеса?

Кудрявая искусственная блондинка на экране залопотала что-то о самореализации. Ильгет вышла на кухню, вымыла посуду.

Она держала телевизор включенным почти до самого выхода — надеялась, что еще что-нибудь скажут об Анри. Но конечно, ничего больше не было.

Джинсы, теплая куртка, не стесняющие движений. Браслеты. Но собственно, больше ничего и не нужно. В здание Комитета она войдет по легенде.

Сигнал «Коллапсар» может прийти со дня на день. Даже сегодня, например. По этому сигналу Ильгет полагалось сразу эвакуироваться, уходить в условленную точку, где ее заберут. Взрывать будет Арнис. У Ильгет тоже есть резервный пульт, на случай гибели Арниса, но будем надеяться, что все обойдется. К счастью, взорвать можно практически из любой точки города, грависвязь действует куда надежнее радио.

Ильгет не помнила, как добралась до Комитета. Вокруг ничего подозрительного нет, вроде. Тихо, все как обычно. Ряд машин на стоянке, снегоуборщик елозит по тротуару, слизывая налетевшую с утра крупку. Уже практически не скользко, и это хорошо. На случай бегства. Впрочем, все будет нормально...

Дверь раздвинулась, впуская Ильгет. Охранник Системы (проклятая черная форма) поднял голову лениво:

— Вы к кому?

— Мне нужно в Бюро статистики.

— А именно? — уточнил охранник, — к кому?