/ Language: Русский / Genre:sf_heroic / Series: Трое из леса

Начало всех Начал

Юрий Никитин

И сказал Господь: да будет свет… Наивные полагают, что это и было началом. Но нет, гораздо раньше было Начало всех Начал. А потом да, очень много всего: Вселенная, дивный сад, дерево познания добра и зла, треугольник Адама, Евы и Лилит, неистовый Мафусаил с мечом в руке, бунт ангелов, истребление драконов, стрела в сердце Каина, всемирный потоп и поголовное истребление нефелимов, стоккимов и прочих великанов. …И первая на свете радуга, очень важный знак, о значении которого, увы, забыли.

Юрий Никитин

Начало всех начал

ПРОЧЕСТЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО!!!

Понимаю, сам такой, предисловия обычно пропускаем. Вообще-то не зря: автор обычно в чем-то оправдывается и вдобавок старается заранее объяснить тупому читателю, как понимать написанное. А если пишет не автор, то какой-нибудь умничающий дурак в предисловии к детективу обязательно расскажет, кто убийца, кто украл и чем закончится книга, да и любое произведение ухитрится сделать невозможным для чтения.

Здесь же пишу я, Никитин, и кто не прочтет, начнет задавать много лишних вопросов и будет выглядеть откровенным дураком. Так что, советую, прочтите прямо щас.

Очень у многих возникнет вопрос: а почему автор взял какого-то жидовского бога и вокруг него закрутил все создание мира? Все-таки житель России, да еще не какой-нибудь там, а великой и славной, идущей от победы к победе, должен, даже непременно обязан, использовать только славянскую мифологию. А еще лучше — великорусскую.

С удовольствием бы это сделал, но дайте хоть один шанс, как говорил Творец из старого анекдота. Да вот беда: нет даже основы. Есть разрозненные обломки, даже не обломки, а имена, уцелевшие после прихода христианства, что бережно собрало их и записало, иначе бы все сгинуло. Задумай взять даже не великорусскую, а вообще славянскую мифологию, так легче, и то пришлось бы придумывать все заново. Можно, конечно, привычно обвинить сволочное христианство, что стерло с лица земли наше язычество, богатое и красочное, и пытаться восстановить по фрагментикам, но, увы, восстанавливать нечего. «Нетерпимое и злобное к другим верованиям» христианство еще раньше пришло в ту же Грецию, но что-то не стерло эллинские мифы. Такую махину оказалось не в силах даже поцарапать.

Да и буддизм, индуизм или синтоизм выстояли. Было чему выстоять, хотя христианские миссионеры из кожи вон лезли, лбы расшибали об их твердыни. А вот российские мифы рассыпались при первом же прикосновении. Да не просто христианства, а самой, скажем так это политкорректно, спокойной и миролюбивой его веточки — православия.

Ну, ладно, славянство оставим, но мы ж европейцы, почему не взять прекрасную и мрачную мифологию викингов, из которой родился сумрачный германский эпос? Она к нам все-таки ближе, чем семитская!

Для меня лично в скандинавском эпосе есть два огромных минуса. Если сложить их вместе, получается огромный надгробный крест, что закрывает для меня эту мифологию Севера. Первый: интеллектуальный уровень скандинавских богов гораздо ниже, чем у наших пьяненьких дворников, а уровень шуток ниже, чем даже у нашего телевидения. Вспомним, как Локи рассмешил до слез богов, в том числе и женщин, привязав к своим гениталиям бороду козла, а второе… это баранья покорность судьбе. И мудрейший Один, так его называют, и сверхмогучий Тор, и хитроумный Локи, и прекрасная Фрейя, и все остальные с точностью до минуты и до полушага знают, как они погибнут… и даже не пытаются изменить события! Фатум. Судьба. Рок. Мол, ничего не изменишь, я ударю вот так, он меня вот так, я парирую вот таким приемом, но он проведет внезапный удар снизу, который я обязан пропустить, хоть и знаю о нем заранее, после чего, смертельно раненный, отойду на три шага и склею ласты…

Да что это я про два минуса, это семечки, а вот действительно серьезное! Давайте взглянем, как Начало Начал выглядит «по-скандинавски». Любая мифология, как уже знаете, начинается с Начала Начал, то есть акта творения мира.

«По-скандинавски» в начале был великан Иоредьмир, первое живое существо. Потом появилась корова Аудхуибла. Из ее вымени хлынули четыре молочных потока, которыми поила Иоредьмира. Тот так напился, что его прошиб пот, а от пота под одной рукой в волосатых и вонючих подмышках родился сын, под другой — волосатая и вонючая дочь.

Корова облизала пот, из-под языка выскочил детеныш Бури, который тут же сам от себя родил сына Бьора. Сынок не стал рожать сам от себя, а революционно взял женщину, от которой и родил трех сыновей: Водана, Хьонира и Локи. Они убили великана, из его ран хлынули кровавые реки, в которых сгинули все рожденные им великаны. Победители сбросили труп великана в бездну, образовав таким образом мир: из мяса получилась земля, из крови — море и реки, из костей — горы, из зубов — камни, из волос — деревья и кусты, из черепа — небесный свод, из мозгов — облака, из бровей — вал против бушующих вод моря…

Человека же вытесали из дерева. Фиг его знает, зачем. Просто так, взяли и вытесали.

Конечно, скандинавские саги очень популярны в простом и даже очень простом народе, в смысле — народах. Взгляните на чаты и форумы: каждый третий придурок — Локи, Loky или Loki. Там же полно всяких одинов, бальдров, торов, зигфридов и нибелунгов. Эти примитивные боги и герои просты и понятны подростку, а человечество, увы, в массе своей все еще подросток и хохочет над шуточками с телеэкрана!

Но мы-то, кто уже повзрослел, понимаем, что драчливое детство когда-то кончается, а вместе с ним уходят и драчливые герои. Нас, повзрослевших, мало, но понятно же, что будет все больше и больше. Повзрослевших вне зависимости от возраста: человечество взрослеет, увы или ура, кому как, но взрослеет.

Ладно, оставим скандинаво-германцев, но почему, в конце концов, не прекрасные и светлые эллинские мифы? К тому же эллины тоже европейцы, а не какие-то там индусы или китайцы с их непонятностями.

Вот здесь вроде бы позиция автора странновата, все-таки вон какие прекрасные мраморные статуи Аполлона, Посейдона, Зевса, Афродиты… Величественные, благородные, пластичные, в красивых позах… Ну, если на уровне статуй, глыбже не копать, то да, согласен, прекрасные. Фигуры в смысле. О том, какие это были сволочи, знают те, кто прочел мифы хотя бы в школьном изложении. Красавцы-злодеи. И редкостные скоты.

Чтобы не голословить, посмотрим, просто посмотрим, как выглядит Начало Начал по-эллински. В начале был Хаос, он породил Ночь и Мрак, от кровосмешения этих брата и сестры родилась Гея. Гея родила Урана, он поимел ее, свою маму, в результате родилось двенадцать богов старшего поколения, титанов. Шесть братьев, шесть сестер. Младшенький Крон подкрался к отцу и острым серпом по этому самому месту… представили? Правда, классное ощущение?.. Оскопил родителя, после чего захватил власть.

Женившись на родной сестре, он всех рожденных детей проглатывал, опасаясь, что к нему тоже подкрадутся с чем-нибудь острым. Жена сумела обмануть мужа, подсунув вместо ребенка камень. Крон проглотил валун, такой был умный, а сынок вырос, его назвали Зевсом, силой сверг отца и заточил его вместе с дядями в тартар (хотелось бы убить и окончательно решить проблему, но, увы, они ж бессмертные), а сам воссел на троне, установив его на Олимпе.

Словом, в «прекрасной эллинской мифологии» наш мир возникает в результате сплошного кровосмешения всех со всеми, где все боги — подлые твари: лгут, предают, отцы калечат детей, а дети — родителей, где даже лучший из лучших, победивший всех-всех и благополучно правящий миром — Зевс, как себя ведет?

Наш водопроводчик дядя Вася с бабами развлекается на всю катушку, и ему можно, как говорится, «все», а вот Билл Клинтон самую малость зашел дальше дозволенного и в результате народного возмущения чуть не полетел с президентского кресла. Что позволено дяде Васе, не позволено президенту, и уж никак не позволено богу! Но когда я вспоминаю прочитанное в детстве, вижу, что дядя Вася сгорел бы со стыда за такого бога. Зевс к Данае заглядывал через дырку в крыше и мастурбировал, заливая ее «золотым дождем», как изящно выражаются греки, к маме Геракла пробрался в отсутствие мужа, приняв его облик, Леду подстерег в виде лебедя, Европу поимел в облике быка… Кстати, настоящих быков, коров и всякий прочий рогатый и безрогий скот, а также лебедей, рыб, тритонов, крокодилов, он вязал, по терминологии кинологов, так же спокойно, как и людей, не видя различия! Когда в облике человека, когда в облике животного, какая ему разница?

Да плюс Зевс держал возле себя «любимца» Ганимеда, так любители эллинизма стыдливо именуют в литературе педерастов. А саму педерастию изысканно называют «греческой любовью». Другие боги тоже не отставали в неразборчивом сластолюбии, и термин «греческая любовь» появился еще из-за таких вот особенностей эллинской мифологии.

Остальные боги из его сонма не лучше: его брат в виде коня изнасиловал Медузу, в результате чего родился Пегас, Аполлон имел стыд, как говаривали наши деды, даже с птицами… короче, эллинские боги, это не только: вот та статуя — Аполлон, а вон та — Зевс!

Прекрасная Афродита, которая родилась, как все знают, «из пены», но мало кто помнит, что это отец Зевса серпом отрезал гениталии собственного отца, чтобы тот после него больше никого не рожал, и швырнул в море. Вылились тонны белоснежной спермы, и вот из нее родилась Афродита, конечно же, богиня любви и совокуплений, раз из такого материала.

Бог-кузнец Гефест пытался изнасиловать Афину, но в борьбе выбрызнул сперму ей на задницу. Афина выдрала у него из бороды клок, брезгливо вытерла голую… ага, ногу и бросила испачканные волосы на землю, а та, будучи сплошным влагалищем, не зря же бесконечно рожает травы, деревья, родила из полученного материала волосатых и змееногих гигантов.

Знаете, я не ханжа и не скажу, что мне глубоко противна эллинская версия сотворения мира, где мир возникает в результате кровосмешения, но брать ТАКОЕ за основу… Да и само человечество в эллинском варианте сотворено хрен знает зачем, для какой-то забавы. Как, впрочем, и во всех мифологиях, кроме…

Словом, я хоть и был влюблен в «прекрасные эллинские мифы», но даже в детстве от таких богов и такой морали все же не по себе. Ближе были рыцари с их суровым благородством и верностью то долгу, то королю, то прекрасным дамам. Не скоро пришло понимание, что это производное совсем от других мифов. Дальних. Не европейских.

Словом, эллинские мифы, как и скандинавские, создавали творцы в драчливо-пубертанском периоде. Взрослость, как было замечено, наступает, когда при взгляде на красивую женщину могут приходить еще и умные мысли. Так вот в эллинских мифах при взгляде на женщин у всех приходят только одни мысли, очень подростковые. А также при взгляде на коров, коз, ослиц, кобыл, гусей, собак…

Как уже говорил выше, скандинавские боги ведут себя хуже, чем пьяные вдупель грузчики. Их уровень запросов тот же: ужраться вусмерть и постараться поиметь жену соседа. Шуточки Локи могут рассмешить только полного дебила, но скандинавские боги от них в восторге.

Богатый пантеон индуизма и китайской мифологии тоже озабочен борьбой за власть, за возможность поиметь чужую жену, а в идеале — всех баб в округе.

Всякие мифологии майя, ацтеков, австралоидов и прочих экзотов даже рассматривать неловко. Их культура такого же уровня, как и плесень в пробирке, что тоже — культура.

Еще одна крамольная вещь, хотя когда это я говорил некрамольные: сейчас абсолютное засилье в литературе и кино именно языческих богов вызвано все теми же обстоятельствами, что и общее снижение интеллектуального уровня общества. Литература ориентируется на среднего человека, а средний — это все ниже и ниже, это закон. Языческих богов легко понять, отобразить, им можно сочувствовать или негодовать, они могут быть плохими и хорошими, в чем-то люди могут с легкостью чувствовать свое превосходство над богами, и даже время от времени их герои побивают этих богов в кино и книгах.

Потому простенькие люди тысячи лет создавали простеньких богов, пусть даже наделенных мощью Зевса или мышцами Тора. До осознания Единого и Незримого нужно было еще взрослеть и взрослеть. Вот и наши писатели — я имею в виду вообще писателей, а не только российских — все еще на том уровне развития… ну вы поняли меня, гада подколодного.

Так что я, как старейший из российских писателей, кто еще работает активно, уже дорос до попыток говорить о более сложном для понимания простого человека образа. И простого писателя. Ну да, я хоть и гад, но все равно в белом и весь из себя.

Поясняю на пальцах: в детстве и начальной молодости все мы — язычники. Вне зависимости от цвета кожи, языка и места обитания на планете. А потом все, подобно князю Владимиру, уже сознательно выбираем себе веру. Все, я имею в виду тех, кто продолжает взрослеть. Основная масса людей даже не окукливается, всю жизнь счастливо и бездумно передвигается по зеленым листьям, жрет от пуза, сидит перед жвачником, болеет за любимую команду и читает в Инете сплетни о звездах шоу-бизнеса.

Но даже те, кто сумел дожить до момента превращения в имаго, выбирают разные пути. Большинство и там ищут то, что легче. Так и Владимир, хоть выбрал более высокую веру, чем язычество, но и в ней отыскал ту ветвь, где меньше всего к себе требований.

Так что все мы — евреи. Хочется это кому-то очень или не хочется вовсе (в том числе и самим евреям, среди них говна ой-ой-ой), но это так. И вовсе не потому, что по Библии — все люди от Адама, это оставим людям глубоко религиозным, но, как бы ни изворачивались даже самые нерелигиозные, ни говорили о древней культуре Индии или Китая, о загадочной восточной философии, скажем честно: вся наша культура, вся цивилизация, вся мораль и все мировоззрение идет от тех первых слов: «В Начале было Слово…», от первой заповеди Адама, четырех заповедей Ноя, плюс десяти заповедей Моисея, плюс добавочных заповедей Иисуса и упорядоченных правил жизни от отцов Церкви, что окончательно выстроили фундамент нового общества.

Так что когда кто-то говорит о прекрасности эллинских мифов, скандинавского эпоса или славянской мифологии, тот либо не в курсе, либо еще не вышел из детски-драчливого возраста, когда гораздо важнее, у кого мускулы толще.

Признаюсь, когда «Боинги» протаранили две башни в забугорье, я ощутил всплеск кровожадной радости: так им, гадам, и надо! Но это первый импульс, затем же всплыло трезвое: но ведь это удар и по нам, по России, ибо та часть суши, где рухнули эти башни, и те человечки, которых засыпало обломками — тоже Россия.

Пусть даже в том, что русские переселенцы туда ехали миллионами еще при царе, едут и сейчас, уже меньше, но зато — самые квалифицированные. Как и из Германии, Франции, Нидерландов… Так что США сейчас — это и Германия, и Франция, и Швеция, и все наиболее продвинутое в нашем христианском мире. Если принять эту реальность, то снимается противоречие, что, дескать, мы здесь замечательные в любом случае, потому что мы, а они там все гады, потому что они — не мы. Увы, там тоже мы. Просто на том клочке России, который зовется иначе, в данный момент больше возможностей совершенствоваться, чем здесь. Не все пользуются, но это другой вопрос. Потому ту часть нашего мира нужно беречь так же, как эту, на которой живем.

То же и с выбором исходной точки для сотворения мира. Когда в качестве эталона нашести — балалайка, ряженые и дурацкие частушки, зачастую — похабные, то как-то неловко с такими нашими. Да и чтобы ходить на эти концерты, нужен дресс-код: тужурка, кирзовые сапоги с налипшим на подошвы говном, самокрутка, умение время от времени хлопать себя по коленям и выкрикивать «ядрена вошь!». Потихоньку отступаю к тем нашим, где «Пиковая Дама» и «Лебединое озеро», а там в одном ряду «Аида», «Жизель», «Отелло», тоже — наши.

Хотим или не хотим, но мы все — продукт книги, что начинается словами «В Начале было Слово…». Те мифы, где Вселенная возникала из чудовищного кровосмешения, а боги только и делали, что интриговали, воевали, подличали, совокуплялись, — остались пустышками, а эта дала всю современную культуру, науку, литературу, живопись, скульптуру, архитектуру. Вообще подарила миру научный метод познания, и вся современная наука началась в монастырях, где на одном столе лежали рядом Библия и дневник, куда заносились результаты опытов с горохом или наблюдений за звездами.

Все это швырнуло христианский мир вперед по пути прогресса, в то время как древние и мудрые, ах как мудрые!.. цивилизации Востока остались там, где и были все века и тысячелетия, и даже сейчас пользуются достижениями науки христианского мира.

Этот ноутбук, на котором стучу эти строки, этот Интернет, по которому сейчас все написанное одним кликом «сброшу» в издательство, — продукт книги, которая начиналась словами «В Начале было Слово…».

Часть 1

АДАМ И ЕВА, ЖИЗНЬ В РАЮ

Глава 1

Для осуществления своего замысла Он ужался, оставаясь неизменным и стараясь создать в Себе место, где Его присутствия было бы мало. Это оказалось очень непросто, потому что все стремилось вернуться в первоначальное состояние. Он ужался еще и еще, создавая в Себе место «без Себя», но получилось лишь, где Его присутствие там чуть меньше, чем везде.

Он продолжал ужиматься еще и еще, наконец создал то, что назвал миром Ацилут. В нем уже чувствовалось Его малое присутствие, и Он, не останавливаясь, укрыл этот мир плотными оболочками, защищая от Себя. Осталась самая сложная часть работы, и Он сразу же сделал еще несколько жестоких ужатий уже в самом Ацилуте, и появилось то самое желанное простое и примитивное, ниже которого уже нельзя ступить: грубый материальный мир!

Конечно, даже в этом мире из натурального вещества, Он назвал его Асией, осталось Его присутствие, но такой незначительной частью можно пренебречь, в остальном этот мир как бы сам по себе…

Дальше было самое трудное: сжатый до предела мир Асии особенно мощно стремится вернуться в первоначальное состояние и снова раствориться в Нем. Пришлось установить мощнейшие клипоты, задача которых удерживать материальный мир в новосозданном состоянии. Эти оболочки экранируют Асию и заслоняют от Него, им требуются огромные силы для сжатия, и Он то и дело проверял и усиливал их, спасая материальный мир от разрушения и растворения сперва в духовном мире Ацилута, а потом все образование — в Нем. Наконец ощутил, что эта странная структура достаточно устойчива для выполнения Его задачи и продержится нужный срок. Должна продержаться.

Остальное было проще некуда: создал пространство, время, материю, указал, как взаимодействовать и по каким законам, прошел в намеченную точку и сказал:

— Да будет Свет!

Мир Асии озарился дивным огнем, однако Он тут же убрал его всюду, оставив только на этом клочке материального мира. Отныне свет, сказал Он себе, будет всегда в начале всего: свет духа, свет понимания, свет Цели. Да, Его сподвигла на это вот творение важная Цель, а не причина, и что отныне существование и развитие не в том, что какие-то причины будут подталкивать Его действия, а то и руководить ими, а только Цель, тянущая все-все за собой.

— Да будет свет всегда, — повторил Он, — и да будет он вначале…

И Он торопливо создавал, творил, стараясь не упустить этот дивный момент взлета и вдохновения, когда решения приходят сразу готовые, чистые, правильные, а не вымучиваешь в долгих раздумьях.

Его мысли, страстные и огненные, быстро обретали зримые очертания и носились над новосозданным миром, взмывали ввысь, проскакивали сквозь горы и опускались в бездны, а Он с интересом смотрел на них, удивляясь, как в этом мире, где Его воли так мало, даже Его мысли становятся зримыми, хоть и невещественными.

Они носились, сшибались друг с другом, одни вырастали, могучие и властные, другие умалялись, малые и робкие, и вскоре Он с интересом заметил, что у всех есть отличия, их можно даже разделить на старших и младших… даже старших, средних и младших. И если младшие просто обычные, серые, то старших в их мощи можно назвать сверх- или архимыслями, сверхобразами, ибо каждая из них является носителем какой-то сильной идеи.

— Ангелы и архангелы, — произнес Он с интересом. — Да будет так.

Он творил мир быстро, широкими мазками, не вдаваясь в мелочи, а сразу указав, как чему быть, чтобы все работало во взаимосвязи и не требовало его внимания.

Последним актом создал то, что назвал жизнью, самое сложное и многообещающее, проверил и сказал «хорошо», все работает, все получается, можно приступить к самому сложному и рискованному…

Мысли клубились, сшибались, метались, как вспугнутые мухи, зачем Он их только выпустил, какой-то болезненный интерес, вообще какой-то сумбур, слишком многие вопят, что Он не так поступает с этим миром, что все неправильно, все не так…

— Тихо! — гаркнул Он. — А как?.. Что вы все… Ну так идите и посмотрите на этот мир! И укажите Мне, тупому и неразумному, как надо! Как правильно! Идите на землю, вы даже не поняли, что Я задумал и чего жду!

Огненные мысли-ангелы вылетели, как стрелы, задрожали жаркими огоньками на расстоянии и моментально исчезли, для них нет расстояний, как нет и препятствий. Он удивился, не думал, что их так много, но одновременно ощутил некоторое облегчение. Да что там некоторое, сразу стало легче, понятнее, вернулась уверенность в своей правоте.

Посмотрите на этот удивительный мир. А потом и беритесь подсказывать…

Он некоторое время напряженно размышлял о великой Цели и способах ее достижения, все очень непросто даже для Него, такой сверхзадачи Он никогда еще не ставил…

И не заметил, как ангелы начали возвращаться, снова носились вокруг и мешали идеями, советами, планами, предположениями и вариантами развития этого странного и удивительного мира.

Он отмахивался, напряженно размышляя над завершающим актом творения, а мир стремительно и очень пластично менялся, перетекал из формы в форму, подстраиваясь под то, что Он хотел увидеть.

Ангелы мелькали, как огненные мухи, жужжали и докучали, некоторые вырастали до размеров пламенных гор, их голос становился слышен даже в материальном плане.

— Ты сотворил прекрасный мир, — произнес ангел, которого он назвал бы голосом милосердия, — так заверши же то, что Ты задумал! Создай человека, он будет творить милосердие в нем.

— Что? — вскричал постоянно соперничающий с ним ангел правды. — Да он все загадит ложью, преступлениями и разрушениями! Животное, наделенное душой, хуже, чем просто животное!

— Все-таки сотвори, — настаивал ангел справедливости, — он еще больше украсит созданный Тобой мир добрыми делами.

— Недобрыми, — возразил ангел мира и доброты, — он наполнит этот мир враждой и завистью!

Он выслушал всех, покачал головой и сам только сейчас отметил, что у Него появилось почти материальное тело, а в нем голова, то есть Он в задумчивости о Главном уже принял облик одного из собственных творений в этом материальном мире.

— Вы все правы, — ответил Он и прислушался с интересом, как звучит Его голос в этом мире, как мысли передаются здесь звуками, запахами, жестами и еще множеством способов. — Но Я добр, как это будет называться здесь, терпелив и даже долготерпелив. Человек будет полон недостатков, этого не избежать, но все же его создам.

— Зачем? — спросил один из блистающих ангелов. — А если он отвергнет Тебя?

— У Меня есть надежда, — ответил Он.

— Не мало ли для Всемогущего жить одной надеждой?

— В этом случае, — ответил Он, — не мало. Итак, давай записывай: «Сотворим человека…»

Ангел прервал:

— Прости, Господи, но творишь Ты один. Ты властелин всего, зачем даешь возможность впасть в ошибку и полагать, что человека создавал не Ты один, а несколько богов?

Он небрежно отмахнулся.

— Пиши, как я сказал. Кто захочет истолковать иначе, тот и самую ясную форму сумеет исказить, переврать, найти другой смысл. А во множественном числе потому… да, потому что это тоже урок. Важные люди будут считать лишним советоваться с нижестоящими. Пусть увидят, что сам Всевышний, создавший все миры, и то совещался с ангелами, прежде чем сотворить даже такую малость, как человек.

Ангел, которого Творец уже назвал для себя Люцифером за его неистовый блеск и желание быть самым ярким, вслушивался в слова и мысли Творца, которые тот раскрывал перед ними, с жадным любопытством, что понравилось Создателю.

— Это и будет венцом? — переспросил он. — Но хорошо ли?

— Хорошо, — ответил Творец. — Думаю, что будет хорошо.

— Но это неправильно, — возразил Люцифер.

Другие ангелы молчали, но Творец видел, что все на стороне Люцифера. Бурное неприятие вызвала сама идея наделить последнее существо, которое готовился создать Творец, свободой воли.

Люцифер сказал настойчиво:

— Ты — Творец, все в Твоей воле. Ты поступаешь всегда правильно. Потому это будет не только очень опасное свойство, но и вообще лишнее и безрассудное! Если Ты говоришь: Я хочу, чтобы ты делал вот это, а человек вправе решать — делать или нет, то это не просто нехорошо, это… это преступно!

Один из ангелов пробормотал:

— Как можно колебаться и раздумывать: выполнять или нет приказание самого Творца?

Он слушал их невнимательно, хотя все же слушал. Все они, конечно же, правы. Когда Он творил небо и землю, солнце и звезды, даже рыб, слонов и коров — никто не сказал ни слова. Но все начали бурно протестовать, когда речь зашла о последнем завершающем штрихе, создании человека.

Это существо по Его задумке должно обладать тем, что отличает от всех животных — свободой воли. Ангелам понять такое трудно, они сами не обладают такой свободой. И потому их попросту ужасает, что кто-то может не подчиниться Творцу, думать и поступать не так, как тот задумал.

Мысли выглядели дикими и пресными в сравнении с тем взлетом, что Он испытывал при акте творения Вселенной, Он отмахивался, это же понятно, что недостает именно завершающего акта, ради которого все и делалось, но… Он сам ощутил страх, что задуманное может не получиться, ибо слишком невесома грань, по которой надо пройти…

— Что нужно еще? — спрашивал Он себя, стараясь не выпустить ту сверхценную мысль, что возникла, дразнит и вот-вот исчезнет. — Так… реальная плоть этого мира…

Моментально перед ним собрался из множества пылинок плотный ком, травинки прогнулись под ним, насекомые прыснули в стороны.

— Да будет… человек!

Ком превратился в фигуру животного, подобных Он творил великое множество, затем поднялся и побрел в заросли сада. Двигался он на четвереньках, как и все животные, но Творец строго взглянул ему вслед, человек поднялся на задние лапы, пошатнулся, но дальше пошел уже на задних конечностях.

— Да будет его имя… — проговорил Он задумчиво. Ликующая мысль еще плясала и ликовала, что все получилось, это Его высший миг взлета, как все удачно, но другая мысль тревожно кричала, что радоваться еще рано, слишком дерзкая идея подвигла на такое и невероятная задумка может провалиться. — Нет, пусть сам себя назовет. И да опустится на его плечи вся тяжесть Великой Задачи, и да пройдет он в одиночку к Великой Цели…

Один из ангелов спросил удивленно:

— Только один человек? В то время как других существ ты творил тысячами и миллионами? Господь, только повели, мы наготовим целую гору глины! И лепить будем, уже понятно, как надо.

Он покачал головой.

— Одного довольно.

— Да это нетрудно, — сказал ангел убеждающе. — Мы можем сделать еще хоть сотню!

Он кивнул.

— Да, когда уже сделано, всяк видит, что это легко. Я же говорю, делать легко, трудно придумать… Нет, пусть останется один. Это да послужит указанием, что всякий, кто губит хотя бы одного человека, разрушает целый мир. А кто спасает одного, спасает целый мир. Не может один человек возгордиться перед другим человеком, говоря: мой род знатнее твоего рода! Каждому человеку следует помнить, что для него и под его ответственность сотворен мир.

Ангел сказал с почтительным ужасом:

— Как Ты заглядываешь далеко!

Ангел, самый блистающий из всех, опустился с Творцом рядом, он постоянно менял форму, завороженный возможностями этого странного материального мира, не в состоянии выбрать лучшее, уменьшался и увеличивался, превращаясь из огненного шара в деревья, животных и даже насекомых.

Творец посматривал с улыбкой, ангелы в замешательстве, перебирают все варианты, это и есть лучшая похвала Его задумке, хотя никто из них не знает всей ее глубины.

— Неисповедимы пути Твои, Творец, — сказал ангел с жаром, это он тоже взял из материального мира, и хотя говорил с Творцом, привычно сливаясь с Ним, но теперь одновременно звучали голоса и этого мира, — и да будет на все воля Твоя!

— Осваиваешься?

— Да, этот мир изумительный!

— Да, этот получился.

Ангел спросил быстро:

— Были и другие?

Он отстранился, приняв облик могучего быка из чистого золота. На миг выросли крылья, огромные, похожие на стрекозьи, потом поменял на птичьи, тоже из золота, сверкающие и сияющие неземным блеском, и сложил на спине, успев полюбоваться их совершенством.

Творец не стал поправлять, что если уж крылья такому существу, то лучше взять за пример летучую мышь или дракона, вон один пролетел в небе, но смолчал, Он и раньше редко поправлял свои неточные мысли, предпочитая создавать новые, более совершенные и точные.

— Были, — ответил Он без охоты. — Шедевры так просто не создаются… Шедевр всегда лишь верхний камень на вершине пирамиды, погребенной в песке…

Ангел помолчал, трудно представить, сколько миров Творец создал и разрушил, пока не сказал:

— Хорошо! — затем заметил осторожно: — Мир великолепен, мы все в восторге, только я заметил, что Ты над созданием этого… гм… человека потрудился почти столько, сколько над созданием всех живых существ в этом мире, вместе взятых!

— Верно заметил, — сказал Творец одобрительно.

— Это не случайно? Или Ты устал?

— И устал, — признался Творец. — Но Я успел создать его до того, как вдохновение иссякло.

— Но это… получилось?

— Это, — ответил Творец, — получилось.

— Таким, — настаивал Люцифер, — каким задумано?

— Да, — подтвердил Творец, — именно таким. Ну, почти таким.

Огненный бык неспешно перетек в форму человека, только все так же сверкающего золотом и с крыльями, затем Творец с усмешкой заметил, как ангел к двум понравившимся крыльям добавил еще пару, сверкающих золотом и отражающих свет.

— Чтобы нам лучше понимать замыслы Твои, — произнес он почтительно, — скажи, каким Ты его задумал и что от него ждешь?

— Я его создал, — ответил Творец медленно и задумчиво, — по Своему образу и подобию.

Ангел с сомнением взглянул на Творца.

— По образу и подобию?

— Да.

— Господи, прости, но Ты… разве таков? Даже мы, Твои мысли, не знаем, каков Ты!

— Я не таков, — отрубил Творец нетерпеливо, — но он будет таков. По Своему образу и подобию, это иносказательно, если тебе понятно такое слово. Но этот… человек, да зовется он отныне так, такой же, как и Я… там, глубоко внутри!

Ангел посмотрел в сторону сада. Деревья стали прозрачными под его взором, он увидел, как и Творец, который всегда и все видит, как человек бродит между деревьями и срывает с них ягоды. Спелые отправляет в рот, незрелые выбрасывает. Через некоторое время незрелые перестал срывать вовсе, а из зрелых выбирал самые крупные и сочные.

— Он такой, — переспросил ангел с сомнением, — как и Ты?

— Еще нет, — ответил Творец, — но будет…

Глава 2

Он лежал на земле неподвижный, не выпуская из ладоней собранных ягод, и чувствовал, как в нем бушует ураган из нахлынувших странных видений. Их были мириады мириад, он разом все видел, все понимал, душа трепетала и вопила в ужасе, что не вместит все, а потом зрение разом очистилось, и он увидел потрясшую его картину возделанных полей, виноградников с крупными гроздьями, за всем ухаживает множество людей, красивых и мудрых, величественных и гордых, неведомый громкий Голос начал называть имена появлявшихся перед его взором людей, объясняя, что это все его потомки, всем им суждено сыграть свою роль…

Сердце его дрогнуло, когда увидел смеющегося счастливого младенца, которому, как сказал Голос, суждено прожить всего три дня и умереть. Он напряг все свои силы и спросил беззвучно, как зовут этого ребенка. «Давид, — ответил Голос, — он мог бы стать царем большого и сильного государства…»

Он взмолился всем своим существом:

— А не могу ли я отдать ему часть своей жизни?

После паузы донесся огромный и величественный Голос, заполнивший собой Вселенную и уходящий далеко за ее пределы:

— Сейчас нет.

— Почему? — спросил он жалко.

— Потому, — ответил могучий Голос, и снова ощутилось, что с ним говорит Вселенная на всех языках, доступных скалам, ветру, водам, деревьям и всему живому, — что ты вечен. Бессмертен.

— Господи, ну сделай так, чтобы я мог поделиться с ним своей жизнью!

Голос ответил уже тише, в нем почудилось горечь:

— Боюсь, что у тебя такая возможность будет.

Когда голова начала кружиться от множества лиц, имен и судеб, он взмолился снова:

— Но зачем мне все это явлено? Все внутри у меня теперь трепещет!

— Это хорошо, — ответил могучий Голос. — Потому что от тебя зависит, что с ними будет. Как бы ты ни поступал, ты будешь менять жизнь всех бесчисленных поколений! Помни об этом и поступай достойно. Живи правильно.

— Что значит… живи?

— Сейчас узнаешь.

Ангелы видели, как Творец нагнулся и слегка дунул в ноздри лежащей на земле глиняной кукле. Существо вздрогнуло, зашевелилось, очень медленно подняло набрякшие толстые веки. Глаза взглянули с недоумением. Ангелы переглянулись, сразу поняв, что это существо, названное Творцом человеком, уже забыло, что и зачем ему показано и явлено.

Человек вздрогнул, ягоды выпали из его ладоней, он растерянно огляделся по сторонам. Вид у него был самый ошарашенный, словно внезапно перенесли из ночи на яркий свет дня да еще из пустыни — в дивный сад.

— Что Ты с ним сделал? — спросил Люцифер шепотом.

— Одушевил, — ответил Творец тихо.

Люцифер протянул с напускным смирением:

— А-а-а, ну, если так… хотя ничего не понял… Куда нам, простым мыслям, нам не дано понимать Тебя… всего.

— Всего Себя даже Я не понимаю, — отрубил Творец. — Вас — всех, ибо вы — Мои мысли, Мои чувства, понимаю, как и весь этот мир! Он создан Мною, по Моему плану, по Моим чувствам и мыслям. Понимаю всякую тварь… Вернее, понимал всякую…

Люцифер насторожился:

— Всевышний… Твои слова странные тревожат меня. Значит ли это, что Ты с сегодняшнего дня чего-то недопонимаешь?

— Да.

Люцифер отшатнулся.

— Кого?

Творец указал на человека. Тот с лицом тупого животного сидел на глине, из которой был создан, ковырялся в носу с таким глубокомысленным видом, словно тоже творил мир. Рожа сладострастно перекашивалась, палец вытаскивал медленно и бережливо, зеленую каплю рассматривал с непередаваемым восторгом.

Рябь пробежала по сверкающему телу Люцифера. Он на какое-то время растекся в приземистое животное, чем-то похожее на черепаху, разве что крылья сохранил, даже потускнел и пошел неопрятной чешуей, а восстановился снова в облике могучего и красивого быка с двумя парами крыльев.

— Всевышний, — проговорил он смятенно, — Твои слова странные…

— Я вдохнул в него душу, — прервал Творец.

— Что?

— Душу, — повторил Творец. — Так Я назвал этот акт.

Люцифер посмотрел по сторонам, оглянулся за спину, снова обратил вопрошающий взор на Творца.

— А что это?

— Часть Себя, — объяснил Творец. — да, Я никогда этого не делал, но… для великой Цели нужны и непростые решения.

— Ты что-то задумал еще?

— Я это «еще» уже начал, — ответил Творец. — Отныне поступки человека непредсказуемы и неясны. Для всех, даже для Меня! Я берусь помогать ему идти по жизни, но он волен поступать по своим прихотям, а Я не волен заглянуть к нему вовнутрь. Я волен его уничтожить, но не волен заставить жить так, как правильным считаю Я.

Люцифер взглянул на Творца с величайшим изумлением.

— Да, это Ты говорил… Но, Господи… зачем Тебе это надо?

— Я же сказал, — ответил Творец, — для великой Цели нужны и нетривиальные решения… Если удастся пройти по тонкой нити, не свалившись в бездну… вернее, провести это существо, то это решит… очень многое решит.

— Мы тоже Твои создания, — напомнил Люцифер.

— Но Я создал вас, когда был моложе. Во второй день творения.

Люцифер вскинул брови:

— Разве для Творца бывает возраст?

— Ну, пусть не моложе, а… силы во Мне было больше, чем мудрости. Силы и сейчас не убавилось, но пришли колебания, сомнения, пришло знание, а с ним и разочарования. Нет, Я не то что разочарован в вас, ангелах… совсем нет, однако пробую и другие пути. Пусть они выглядят нелепыми, как создание человека из праха этого мира…

— Да уж, — сказал Люцифер, — куда больше…

Творец сдержанно улыбнулся.

— Это хорошо, — произнес Он, — только очень нелепые решения, нелепые на первый взгляд… да и на второй, могут привести к Цели.

— Почему так?

— Все лепые перепробованы.

Люцифер унесся смотреть мир, а Он некоторое время размышлял. Когда-то, вспомнил, это будет называться «собраться с мыслями». И сейчас, по мысленному усилию, к нему слетелись мириады мириад огненных ангелов, крупных и мелких, тихих и громогласных, покорных и назойливых, послушных и тех, кто стремился перечить и указывать на Его ошибки.

Врываясь в материальный мир, все становились зримыми, большинство остались бессловесными и безгласными исполнителями, но некоторые, самые противоречивые, вместе с вещественным обликом, пусть и нематериальным, обретали еще большую несговорчивость и упрямство.

Он оглядел разом всех, снова удивился, что за мир Он создал, сказал громко:

— Вы все видели, что Я создал… Нет-нет, хватит похвал, Я сам знаю, какой Я замечательный. Я созвал вас для того, чтобы указать на завершающий штрих в создании мира. Человек — самое лучшее, что Я создал! Он и будет венцом творения и властелином всего созданного Мной материального мира, который простирается, как вы знаете, далеко за пределы этой тверди, именуемой землей.

Он ощутил, как ошарашило это ангелов, уже успевших осмотреть мир, побывавших в глубинах горных пород, рек, океанов и даже внутри живых существ, таких удивительных и сложных для причудливого материального мира.

Многие переглядывались, переняв эту привычку у живых существ, кое-кто поспешно принимал форму человека, стремясь угодить Творцу, раз уж Он считает это существо самым прекрасным, но все молчали, слишком ошеломленные, и тогда заговорил Люцифер:

— Всевышний, позволь слово молвить…

Творец отмахнулся:

— А когда Я запрещал? Или земной мир подействовал?..

Люцифер признался:

— Да, здесь иерархия в стаях, молодой волк всегда ждет позволения старшего… безумно интересный мир! Мы все ошеломлены Твоим размахом и умением… однако…

— Что?

Люцифер воскликнул громко:

— Этот мир слишком прекрасен!

Множество голосов поддержало Люцифера, все больше ангелов принимало человеческую форму, хотя многие предпочитали гигантские размеры, только часть остались по старинке незримыми.

— Спасибо, — ответил Творец. — Рад, что это заметно.

— Однако, — продолжал Люцифер, — я еще понял бы, если бы Ты отдал его нам, ангелам, чистым, прекрасным и беспорочным. Но… человеку?

Ангелы снова зашумели, это было похоже на шум прибоя, потому что ангелов собралось побольше, чем волн во всех морях. Он покачал головой, все утихли, а Он сказал ясным и строгим голосом:

— Этот мир создан не ради прихоти или любования красотами. Этот райский сад — не сад, а мастерская! Здесь попробую выковать нечто новое и очень нужное. Очень!.. И человек здесь — то зерно, которым я хочу… впрочем, это слишком сложно, чтоб понять… И слишком далеко, чтобы заглядывать даже Мне в самый конец… Я лишь знаю, каким должен быть результат, и к нему буду стремиться. Чтобы все упорядочить и двигаться дальше, нужно… что нужно?.. Ах да, вы сейчас признаете его хозяином этого мира… владыкой всех гор, лесов, рек и живых существ… а потом продумаем, что делать дальше…

Человек, о котором говорил Творец, находился от них далеко, но для ангелов расстояний не существуют, как и материальных преград, они рассматривали странное существо кто с любопытством, кто доброжелательно, кто с недоверием, а кто и с затаенным недовольством. От него издали веяло сыростью и непрочностью этого мира. Двуногий, даже держится на задних конечностях совсем не так устойчиво, как большинство животных, двигается, будто вот-вот упадет, оглядывается по сторонам глупо и растерянно.

Высокий крупный ангел, который, глядя на прекрасных птиц, созданных Творцом, принял облик человека с множеством красивых крыльев за спиной, во мгновение ока перенесся к Адаму и, встав перед ним, с достоинством поклонился.

— Приветствую тебя, владыка земной тверди! — проговорил он звучным сильным голосом, какой слышал у самого человека, только громче и с множеством оттенков. — Царь зверей и птиц, царь земной природы!

Второй ангел, такой же крупный и величественный и тоже с таким же количеством крыльев, перенесся и встал рядом с первым.

— Приветствую тебя, — сказал он торжественно, — властелин всего материального мира!

Да будет имя первого Михаил, сказал Творец мысленно, а второго — Уриил. Мне всех стоит назвать их по именам, все-таки они разные. А назвать человеку придется всех существ на земле, такая демонстрация мощи необходима… даже самому человеку.

От этой мысли ему стало весело. Он дал имена всем мириадам мириад ангелов раньше, чем третий встал перед Адамом и принес ему формулу покорности и признания его царем и властелином этого мира. По мысленному приказу они все разом, чтобы не затягивать, поклонились человеку, признавая именно его хозяином этого мира, только Люцифер остался в задумчивости, скрестив на груди красиво вылепленные из огня и света мускулистые руки и еще обхватив себя гигантскими крыльями.

— Что случилось? — спросил Творец настороженно.

Люцифер медленно улыбнулся, сам наслаждаясь движениями своих лицевых мускулов, своих губ, даже блеснул красиво расположенными зубами из белого пламени.

— Ты ведь знаешь… Ну как я могу ему поклониться?

— Что тебе мешает?

— Ты.

— Поясни, — потребовал Творец.

Люцифер снова улыбнулся, Творцу все ясно, но хочет услышать это облеченное в слова, чтобы точнее реагировать, точнее взвесить доводы «за» и «против», и он ответил спокойно и веско:

— Я понимаю Твою влюбленность в свою работу. Но не уходи от реальности! Я, как и остальные, из огненной породы, если говорить категориями этого мира. А он из простой глины. Как я могу ему поклониться и назвать властелином? Это нарушит Тобой же установленный порядок вещей.

Гробовое молчание повисло, тяжелое, как преступление. Творец заговорил раздраженно:

— Никакой порядок не может оставаться неизменным. Когда можно улучшить, надо улучшать. Даже если придется изменить какие-то законы мироздания.

Люцифер развел крыльями, голос его прозвучал спокойно и мудро, потому что это был голос самого Творца:

— Разве это улучшение?

— Да, — бросил Творец резко. — Не в мощи дело… Я в этом творении создал нечто, нечто… пока не могу выразить словами, но Я вкладываю много надежд в это творение.

Люцифер вперил огненный взор в слабое создание, и голос огненного ангела был холодным, как космос:

— Да, ему потребуется много надежд. Пока что ничего другого я не зрю. Но кланяться я ему не стану.

Творец вскипел:

— Это Я велю!

Люцифер выпрямился:

— Ты мне дал еще и достоинство. Или я сам получил его в этом мире? Да, верно, сам. Ты ведь сделал так, что Тебя в этом мире ничтожно мало, и теперь здесь все может совершаться без Твоей прямой воли! Я чувствую, что могу Тебе перечить, потому что не считаю Тебя правым. Ты создал меня лучшим, чем это существо!.. Но я не требую, чтобы он мне кланялся. Сильному лесть не нужна. Если этот человек, как Ты его называешь, чего-то стоит, пусть он это сперва докажет. А червяку меня кланяться не заставишь!

Творец кивнул, сам наслаждаясь тем, что сумел создать мир, где даже Его мысли овеществились и противоречат Ему так явно. Правда, противоречивые мысли возникали и раньше, они возникают всегда, но в этом мире это особенно зримо и ярко.

— Вам нужны доказательства, — проговорил Он, — так?

— Да, — ответил Люцифер твердо.

Остальные трусливо переглядывались, но было заметно, что Люцифера поддерживают практически все.

— Хорошо, — сказал Творец, — вон Я сотворил тварей всяких… много, правда?

— Истинно, Создатель!

— Дайте им имена, — велел Он, — а то надо же их как-то различать…

Ангелы зашумели, Он видел, как все тужатся, стараются, прилагают усилия, которых хватило бы, чтобы вскипятить океан, однако новые слова никак не идут, не получаются, у каждого разум прямолинеен и бесхитростен, каждый ангел знает только о своих свойствах, да и то не обо всех…

— Человек, — позвал Творец, — подойди к нам.

Ангелы с неудовольствием и сдерживаемым презрением смотрели, как это существо, созданное из грязи, что не умеет даже летать, как никчемные, но красивые птицы, медленно приблизилось и вошло к ним в круг ослепительно-радостного света.

— Человек, — сказал Творец, — на земле обитают созданные Мною звери, птицы, рыбы и насекомые… Дай им всем названия, ибо мир нужно упорядочивать, а назвать — это уже упорядочивание.

Все внимание ангелов было на человеке, многие даже зависли в воздухе прямо над его головой, хотя могли бы так же точно наблюдать за ним с другого конца света, однако в этим мире быстро приобретали и его привычки.

Творец с интересом смотрел на ангелов, на их растущую растерянность: созданный из глины человек тут же, озирая животных, быстро давал им всем имена, моментально сообразуясь с их внешним обликом, так что само имя «лев» означало «царь зверей», «верблюд» — «горбатый», а «кузнечик» — «стрекочущий в траве»…

Когда он закончил, Творец покосился на притихших ангелов, спросил у человека довольно:

— Прекрасно, а какое имя у тебя самого?

Тот переспросил с удивлением:

— Разве не Ты дашь мне имя?

— Назови себя сам, — разрешил Всевышний великодушно.

Ангелы оживились, ожидая, что существо из глины придумает себе самое великое и звучное имя, чтобы поскорее забылось его самое что ни на есть низменное происхождение, однако человек задумался ненадолго и сказал:

— Я буду зваться Адам, что значит — землянин. Я ведь из земли…

Ангелы примолкли, Творец сказал довольно:

— Прекрасное имя. Тебе и многим здесь кажется, что оно мало и уничижительно, на самом деле в нем великий и пока еще скрытый смысл. А Мое имя?

— Господь, — ответил Адам без раздумий, — так как Ты господин над всеми созданиями. Если позволишь, я так и буду к Тебе обращаться. А также Творец, Создатель, Всевышний…

— Хорошо.

Адам тут же добавил:

— Ты велел мне назвать всех животных по имени, хотя я так и не понял, зачем это. Много Ты натворил, я потрясен! Но для Тебя это, наверное, раз плюнуть. Только каких бы животных я ни рассматривал, ни одно мне как-то не приглянулось…

— В каком смысле?

— В пару, — объяснил Адам. — В смысле там самцы и самки. Господь, все звери пришли парами. Я даже знаю, что они выполняют Твой завет насчет плодиться и размножаться. А как буду плодиться и размножаться я? Или мне это пока рано?

— Нет-нет, — ответил Творец, — как-то Я планировал для тебя иной вариант…

Адам удивился:

— Но если я самец, а я вроде он самый, то где самка? Всевышний, я не увидел среди всех созданных Тобой тварей подобной мне. Или я, как царь всех живущих, летающих и ползающих, могу брать себе для совокупления их всех?

Всевышний сказал поспешно:

— Нет-нет!.. Мы этим путем не пойдем. Ты получишь свою пару. А пока иди играйся. Нет, играйся — неправильно, иди играй!

Адам спросил заинтересованно:

— А что такое правильно, а что неправильно?

— Это то, — ответил Всевышний, — что отличает тебя от всех животных, птиц, рыб и насекомых.

— Что?

— У них нет разницы между «правильно» и «неправильно». У тебя — есть.

Адам вздохнул.

— Значит, мне жить труднее?

— Да, — ответил Всевышний уже нетерпеливо. — Царская ноша тяжела. Зато царь может сделать много…

— А…

— Иди! — прервал Всевышний строго.

В голосе прогремел гром. Адам видел, как задумался Творец, даже обратился в огненное облако, скрывшее Его лик.

— Пойду, — ответил Адам послушно.

Из огненного облака прозвучало:

— Я собирался вести тебя одного… однако, как теперь вижу, зов земли слишком силен. Ему противиться можно, но усилий на это потребуется столько, гм, что, возможно, проще поддаться искушению, чем бороться с ним ежеминутно… Ладно, иди! Я подумаю, как решить твою проблему. Скорее всего, Я создам для тебя подругу. Не сейчас. А теперь обойди хорошенько сад, рассмотри все. Там много для тебя интересного.

Ангелы зашумели сильнее, начали прикидывать вслух, какая же подруга будет у человека. У всех зверей они разные, олень, к примеру, носит ветвистые рога, а самка оленя всегда безрогая, у пауков самка в десять раз больше самца, петух красивее куриц…

Адам опустил голову и наконец, исчерпав все уловки остаться, пошел прочь. Люцифер кивнул ему вслед:

— Надоест он тебе вечными «почему».

Всевышний пробормотал:

— Это сейчас. Потом буду отучать его от Своего присутствия. Он должен действовать и принимать решения сам.

Ангелы толпились, шумели, стараясь предугадать ответ, посыпались предположения, часто совсем уж дикие. Творец слушал, иногда улыбался, иногда хмурился, наконец сердито цыкнул:

— Тихо!.. Все не то. Несмотря на то что Адам сам попросил дать ему жену, он не будет рад ее созданию. Поняли?

Ангелы затихли, но Люцифер, самый умный, сказал пораженно:

— Та-ак… недовольство Адама было бы в сто раз больше, если бы Ты сотворил ее сразу, без предварительной просьбы?

Творец кивнул.

— Ну да. А так пусть на себя пеняет.

Глава 3

Адам, ошалелый и растерянный, забрел в сад подальше, там огляделся и сел на красивый удобный валун. Сердце колотится, он чувствовал себя совсем не так уверенно, как старался показать. Ангелы остались далеко за спиной, но не покидает ощущение их могущественного присутствия, не сравнимой ни с чем силы и мощи. Камень под ним тут же принял удобную ему форму, Адам перестал ерзать, устраивая задницу, сердце колотится, дыхание спирает в зобу.

— Не понимаю, — пробормотал он, — не понимаю… Зачем?

Негромкий голос произнес, как ему показалось, с сочувствием:

— Зачем что?

— Зачем я? — ответил Адам. — Зачем этот мир?.. В чем смысл бытия?

Он поднял голову, перед ним свет, будто щель в иной мир, ангел вровень с деревьями возвышается красивый и величественный, затем уменьшился до размеров человека, оставаясь все тем же блистающим белыми и оранжевыми огнями.

В голосе ангела прозвучало участие:

— Адам, тебе ли ломать голову над такими вопросами? Ты что, хочешь сразу превзойти самого Творца? Почему бы тебе не подумать, как лучше следовать Его плану, как лучше служить Ему, выполнять Его волю, Его желания, реализовать Его высокие задумки?

Адам ответил потрясенно:

— Его задумки?

— Ну да. С какой-то целью Он тебя создал?

— Не знаю…

— Адам… не знаю, скажет ли тебе кто-то еще, но для тебя создан не только этот сад.

— А что еще?

В голосе ангела почудилось раздражение:

— Весь мир!

— А что это?

Ангел ответил еще более раздраженно:

— Даже я не знаю его пределов.

Адам сказал убитым голосом:

— Это слишком много. И… не чересчур ли велика ноша для моих плеч?

Ангел произнес сурово:

— Адам, запомни одно из первых правил, оно тебе поможет в жизни: Господь никогда и ни на кого не возлагает ношу больше, чем сможешь вынести.

— Да? А мне кажется, я под этой ношей рухну.

Ангел упрекнул так же сурово:

— Адам, не ропщи на Господа. Не становись похож на Люцифера, что начал вдруг перечить Господу на каждом шагу.

— Кто такой Люцифер? — спросил Адам заинтересованно.

— Самый близкий к Творцу, — ответил ангел сумрачно, лицо его на миг скрыла тень. — Он дерзит, спорит, не соглашается. Не будь на него похож, это опасно и… просто нехорошо. Я уже сказал, что Всевышний создал весь мир только для тебя. Но ты создан с пустотой в душе в форме Творца, и ничто не способно заполнить ее, кроме самого Творца. Но он не сможет войти в душу человека без его позволения…

Адам вскрикнул потрясенно:

— Как? Всемогущий Творец и… не может?

— Он может все, — пояснил ангел, — и со всеми, кроме… тебя. Он создал тебя из земли и своего дыхания, в тебе есть Его частица, потому Он не волен с тобой поступать, как с животным, деревом или камнем. У тебя есть собственная воля, как и у самого Создателя, и ты волен как впустить Его в свою душу, так и волен не пускать.

Адам пробормотал озадаченно:

— Ну, я бы оказался последним дураком, если бы не захотел пустить Его к себе. Ведь с кем поведешься, от того и наберешься. Если Он хочет общаться со мной, то я тем более… Тебя как зовут? Или дать тебе имя?

Ангел покачал головой.

— Творец уже дал мне его. Меня зовут Михаил. Творец не случайно сотворил мир из двух начал: милосердия и справедливости. Когда увидишь этот мир полнее, то, возможно, тебе захочется попробовать что-то еще…

Адам спросил непонимающе:

— Что? Что есть еще?

Михаил ухмыльнулся:

— Ты все увидишь. Как мне кажется, Он изначально заложил какую-то ловушку. Он хочет, чтобы ты самостоятельно и добровольно избрал Его наставничество и руководство по жизни. Именно самостоятельно! Я сам не понимаю, зачем это надо. Мог бы изначально заложить в тебе некие основы, ну как есть они в гордом льве, прекрасном павлине или хитрой лисе… Однако неисповедимы пути Господа!

— Это да, — ответил Адам с сердцем. — Не люблю, когда меня что-то заставляют делать.

Михаил покачал головой, исчез. Адам хотел встать и пойти за ягодами, но опасался, что потеряет важные мысли, что клубятся в голове, их так много, не вмещаются, и он с ужасом понимал, что многие исчезают навсегда, лишая его полного понимания этого мира.

Он потряс головой, в ноздри лезут плотные запахи благовоний и ароматы кинамона, доносится благоухание цветов, вообще пахнет здесь все, и пахнет мощно.

Может быть, мелькнула мысль, потому и соображает плохо, что лезут эти запахи? Надо уйти подальше…

Кусты расступались при его приближении, даже деревья, как ему показалось, из почтения перед тем, кто и есть хозяин всего, отодвигались с его пути. Не сдвинулось только самое огромное дерево, он его сам назвал за величину и величие деревом жизни, кроной достигает облаков, а ветви распустило на добрую четверть сада.

Из-под его корней бьют два источника: один с молоком и медом, другой с вином и оливковым маслом. Деревья в большинстве своем красного цвета, оранжевого и желтого, над кронами постоянно носятся триста ангелов, освещающих сад своим сиянием и услаждающих душу пением.

Вообще-то пение ничего так, но сейчас оно больше раздражало, чем грело душу.

На большом плоском камне впереди разлегся крупный огненно-красный дракон. Размером чуть больше самого Адама, если не считать крыльев, он их небрежно спустил со спины, где обнажился золотой гребень дивной красоты, все шипы заостренные и чуточку загнуты в сторону хвоста, словно напор встречного ветра их так наклонил за годы полета…

Гранит исцарапан острыми алмазными когтями, слева край стесан, земля блестит в золотых чешуйках. Адам сам утром видел, как такой же дракон томно чесал бок о выступ, обдирая камень и срывая старую чешую, из-под которой уже свежо блестит молодая.

— Брысь с дороги, ящерица, — сказал Адам.

Дракон лениво приоткрыл один глаз, во взгляде непередаваемое презрение к такому невзрачному существу, и снова задремал. Адам поднял увесистую палку и с размаха трахнул дракона по голове. Палка переломилась, дракон открыл оба глаза, фыркнул, но поднялся во весь рост, четыре мощные лапы и красивые, ни на что не похожие крылья: как у огромной летучей мыши, но золотые и покрытые не то рыбьей, не то змеиной чешуей.

— Брысь, — повторил Адам громче.

Дракон подпрыгнул, взмахнул крыльями и рванулся вверх почти вертикально. Адам смотрел вслед со злостью и завистью. Драконов почему-то не любил, хотя и понимал умом их красоту. Но слишком уж яркие, вызывающе красивые, пышные, постоянно собой любующиеся, а это обидно, что ли… Им, человеком, должны любоваться, твари поганые, а не собой. Ну и что, если они красивее, зато он — хозяин этого сада!

Он не заметил, как за ним увязался средних размеров зверь, приветливо махал хвостом, искательно заглядывал в лицо, иногда убегал далеко вперед, исчезал, но всякий раз возвращался и смотрел на Адама с вопросом в умных глазах.

— Что, — сказал Адам, — ты свое имя забыл? Тебя зовут пес. Ты собака, понял?.. А теперь беги играй, в этом саду весело.

Пес убежал, Адам брел дальше, как вдруг сзади под колени ткнуло с такой силой, что он опрокинулся на спину. И тут же на него напрыгнул пес, быстро облизал лицо, Адам отпихивался, а когда поднялся, пес подобрал толстую палку, которой подшиб так умело, и сунул в руки.

Адам рассерженно выбросил ее, но пес с таким рвением бросился за палкой, словно от скорости зависит его жизнь. Адам не успел опомниться, как пес оказался перед ним и снова совал ему палку. Адам постарался забросить ее подальше, но пес отыскал и принес опять. В третий раз Адам швырнул в самые густые заросли, а сам пошел в другую сторону.

Не прошло и минуты, как сзади послышались мягкий топот и хэканье. Пес несся за ним, глаза счастливые, в них любовь и преданность, а в пасти толстая палка.

— Ты меня замучаешь, — сказал Адам с досадой.

Пес настойчиво совал ему палку в руки. Адам вздохнул и бросил ее подальше в сторону. Что такое «замучаешь», он начал понимать после двадцатого или сорокового броска, когда уже рука в плече заныла, а осчастливленный вниманием пес все приносил палку и просил бросить еще куда-нибудь.

Ангелы наблюдали за ним издали, человек бродит по самому красивому и замечательному месту мироздания, но не понимает еще его красоты, играет с собакой, рвет на ходу ягоды, тупо глазеет по сторонам… Венец творения?

Люцифер сказал резко:

— На свете существует только то, что хочет наш Творец. Если человек будет иметь возможность делать не то, чего желает Творец… нет, я этого даже представить не могу! Это невозможно, так не должно быть!

— Человек разрушит этот прекрасный мир, — согласился с ним ангел по имени Азазель. — Нельзя, чтобы кто-то мог противиться Творцу!

Михаил произнес слабо:

— Ну, вот так и разрушит… Ведь человек, как сказал Всевышний, может творить и добро…

— Может! — воскликнул Люцифер. — А может и не творить. Но зачем в мир, где все устроено по воле Творца, вводить существо, которое может испортить всю красоту, гармонию, слаженность?

Михаил возразил:

— Почему ты думаешь, что человек этой возможностью воспользуется?

— А ты так не думаешь?

— Нет.

— Потому что ты… — сказал Люцифер, помолчал и уточнил: — потому что ты — Михаил, верный и преданный, а не кто-то из ангелов поумнее. Я просто уверен, что человек обязательно воспользуется возможностью все испортить, изгадить… и вообще натворит такое, что мало никому не покажется.

Адам вздрогнул, прямо впереди на тропке вспыхнул свет, а из него вышел громадный человек в полтора его роста, ослепительно красивый, с сияющим лицом, глаза горят, как два солнца, весь в белой одежде, за спиной два огромных лебединых крыла.

Пес выронил палку и зарычал на ангела. Шерсть его встала дыбом. Ангел не повел на него и бровью, смотрел на Адама с брезгливым интересом.

— Приветствую, человек, — произнес он таким красивым звучным голосом, что у Адама взволнованно забилось сердце, он сразу ощутил, что незнакомец неизмеримо выше его, он создан из огня и света, а вот он, да, из земного праха. — И как тебе здесь?

Адам ответил поспешно:

— Да хорошо… Да очень хорошо! Я не заслужил такой красоты и такого счастья. И даже боюсь.

Незнакомец спросил с интересом:

— Боишься? Здесь нет опасных зверей. Даже львы и тигры питаются травой и мурлычут, как малые котята.

Адам помотал головой:

— Нет, боюсь другого.

— Чего?

— Кому много дадено, — ответил он, — с того много и спросится. А я ничего не знаю, ничего не умею.

Незнакомец весело и покровительственно рассмеялся:

— Мы тебе поможем! Я высший из ангелов, я сижу по правую руку Всевышнего. Я слышал твой разговор с Творцом. Значит, и ты не любишь, если что-то заставляют делать? Похвально!.. И дракона ты хорошо погнал. По-человечески. Даже еще лучше, по-мужски!

Адам смотрел на него исподлобья.

— Люцифер?

Ангел изумился:

— Откуда ты меня знаешь?

— Знаю, — ответил Адам кратко.

По виду ангела он догадался, что тот потрясен, даже голос изменился, когда снова спросил:

— Но как ты узнал?

— Это мой мир, — ответил Адам гордо, — и я должен знать всех обитающих в нем тварей. Так велел Творец.

Ангел спросил насмешливо:

— Но ты не очень любишь подчиняться, верно? И еще, я не обитаю в этом мире. В этом мире я просто принимаю вот такую форму… А ты обитаешь. Значит, это ты — тварь. Созданная из праха. Как и все остальные твари этого мира.

Пес зарычал громче, верхняя губа поднялась, обнажая белые клыки. Адам ощутил любовь к этому зверю, что так точно разделяет с ним симпатии, даже в чем-то опережая. А пес бросил на него короткий взгляд и, переведя мрачный взор на ангела, зарычал громче.

Ангел презрительно улыбался, земные твари не могут повредить бестелесному, Адам же рассматривал прекрасного ангела исподлобья и с нарастающей враждебностью. Бесподобен и великолепен, сравниваться с ним глупо, однако нечто шелохнулось в том, что Творец назвал душой, он стиснул кулаки и ответил со смирением:

— Да, я обитаю в этом мире. И все-таки я не тварь.

Люцифер величественно шелохнул огненными крыльями. Радуга пробежала по всему саду.

— А кто?

Адам перевел дыхание, ангел не нравится все больше, но и возражать ему глупо, тот слишком прекрасен и намного выше, неизмеримо выше, однако Адам ощутил потребность спорить, хотя это и глупо, и он проговорил:

— Вы были созданы в первый же день творения. Разве не так?

— Так, — ответил Люцифер с интересом. — Почти так.

Адам насторожился.

— А в чем не так?

Люцифер отмахнулся.

— Считается, что мы были созданы в первый день, но на самом деле — на второй. Творец не хотел, чтобы Его кто-то отвлекал, лез под руку или советовал. Но это не важно. И что с того, когда Он нас создал?

Адам сказал уже увереннее, чувствуя, как под ногами появляется твердая почва:

— А то, что на создание меня Господь затратил целый день!.. Столько же, сколько на отделение света от тьмы, на создание самой тверди…

Ангел спросил туповато, как показалось Адаму:

— И что?

— Значит, — продолжал Адам, исполняясь уверенности, — я один, по сложности, стою целого мира!.. Просто ты видишь лишь внешнее, по нему судишь…

— А ты, — спросил Люцифер, — что видишь ты?

— Я тоже вижу мало, — ответил Адам откровенно. — Но если ты весь открыт, то во мне сложность затаенна. Даже от меня. Наверное, ее видит только сам Творец!

Люцифер спросил скептически:

— А она есть? Сложность?

— Если меня одного творили целый день, — парировал Адам, — после чего Господь прилег отдохнуть…

— Просто устал, — возразил Люцифер. — Господь тоже устает от всех нас. Или…

— Что?

— Или настолько разочаровался в тебе, что после этого вообще перестал творить!

В голосе огненного ангела звучала несокрушимая уверенность. Адам пожал плечами, ответить нечего, да и трудно спорить с ангелом, но спорить хочется, пусть даже нет аргументов.

— А вот нет! — ответил он с вызовом. — Он гордится мной!

Люцифер пробормотал:

— Посмотрим, долго ли будет гордиться таким…

Он запнулся, Адам спросил зло:

— Кем?

— Ничтожеством, — ответил Люцифер, — если так уж хочешь точный ответ.

Он распахнул крылья во всей красе, взмахнул, и хотя даже Адаму понятно, ангелам крылья совсем не для полета, то ли украшение, то ли знаки различия между подобными себе, но ощутил себя подавленным мощью и величием высшего существа.

Пес перестал рычать, как только ангел исчез, Адам перевел дыхание, кулаки медленно разжались. Сердце еще колотилось часто и сильно, он погладил пса и сказал ласково:

— Молодец. У тебя чутье…

Глаза пса загорелись счастьем, он взвизгнул и, упав на спину, замахал лапами. Адам засмеялся, погладил его по животу и, медленно успокаиваясь, побежал к ручью.

Холодные струи омыли ступни, а мелкие рыбки шаловливо пощипывали за пальцы. Он остановился, продлевая приятное ощущение. На той стороне пышный куст склонил ветви, усеянные гроздьями крупных спелых ягод. Он машинально сорвал несколько, мягкие и разогретые на солнце, одна лопнула в пальцах и растеклась темно-красным соком.

Он слизнул, ягоды отправил в рот, все знакомо, на зубах хрустнули твердые комочки. Он выплюнул и вдруг ощутил, что этого раньше не делал. Но когда это раньше, если сотворен только что?

Пальцы привычно и ловко собирали ягоды, в ладонях уже с десяток, он отправлял их в рот горстью, любуясь своими ловкими движениями, умением собирать, вкус нежный и сладкий, и только когда снова выплюнул косточки, поразился новизне ощущения.

Я что, мелькнула мысль, так и жрал, не выплевывая? И тут же пришла другая мысль, объясняющая, почему кусту с ягодами нужно, чтобы он ел ягоды, почему ценные зерна защищены твердой скорлупой, а поверх твердости много сладкой плоти. Все выстроилось в длинную цепочку, он сам поразился ее длине, правильности и упорядоченности всех звеньев.

И вот он, человек, нарушил эту цепочку, сожрав ягоды и тут же выплюнув косточки на сухую землю, тем самым лишив их возможности прорасти как далеко от куста, так и на более благоприятной почве. Куст рассчитывал, что он поступит, как поступал раньше и как поступают все животные в этом саду, а он поступил совсем иначе…

Задумчивый, он медленно двинулся по дивному саду, замечая уже, что дивный, что здесь ручьи и мягкая трава, и смутно чувствуя, что уже бывал здесь, но никак не мог припомнить, когда это было, потому что на самом деле не бывал, он точно это знает! Но почему-то странное чувство, что бывал…

Он вздрогнул, когда из-за высоких деревьев выдвинулись низкие кусты с обремененными крупными синими ягодами ветвями. Совсем недавно он бывал здесь, даже помнит вкус этих плодов: сладковато-терпкий, приятно вяжущий язык…

Он сорвал пару ягод, бросил в рот. Вкус сладковато-терпкий, приятно вяжущий…

Глава 4

В глубине сада высилась исполинская сверкающая колонна из огня и света. Адам медленно приближался, угрозы он не чувствовал, да и уже общался с этим блистающим светом, а значит, можно продолжать общаться.

При его приближении сверкающая колонна уменьшилась, превратилась в такого же человека, как и Адам, только целиком из блистающего света. Адам остановился, глядя на него во все глаза, а сверкающий сказал довольно:

— Что за чудо Я сотворил!.. Я даже не думал, что получится настолько прекрасно!

Адам спросил тихонько:

— А оно… прекрасно? Ты — Всевышний?

Господь ответил торжественно:

— Ах, Адам… Тебе не с чем сравнить, потому так и спрашиваешь. Я создал мириады мириад миров, но все их разрушил! В мыслях Мой мир всегда был прекраснее тех, что получались и получались постоянно. А этот… нет, Я не устал, просто снизошло озарение. Бывает такое, когда все силы и возможности концентрируются, создавая невиданный взлет мысли и духа… И Я создал этот мир на пике этого взлета!

Адам огляделся.

— Значит, мир создан в самый удачный момент?

— Да! — прозвучал ответ. — До этого, как теперь понимаю, было рано, а позже… уже не получилась бы эта красота и великолепие. Получилось бы нечто более… правильное и суровое, но не эта дикая дикость. Так что озираю созданное и горжусь… Кто же посмеет порицать даже последнюю букашку, если я, Творец, горжусь ею?

Адам смотрел на него неотрывно.

— Творец?.. Я тебя называю Творцом, но у тебя есть другое имя? Свое? Не может быть, чтобы ты жил без имени и ждал, пока тебя назову я!

Человек из огня и света раздвинул губы в улыбке.

— Увы, Адам. Ты не сможешь меня назвать по имени.

— Почему?

— Просто не сможешь выговорить, — объяснил огненный человек. — Если бы все слова, которые ты знаешь, наложить друг на друга, а также все значения и оттенки, то и тогда их бы не хватило… Словом, зови Меня просто Господь, как ты и решил.

— Это тоже имя?

— Нет, это слабая тень приближенного значения.

— Слабая?

— Ну, очень слабая. Очень-очень.

— Почему?

— Потому что во мне несколько… м-м-м… сущностей. Понимаешь, тебе можно поговорить с другими животными, а мне приходилось спорить с Самим Собой. Когда-то Я хотел создать мир, опираясь только на доброту и милосердие, но другой Я доказывал Мне, что тогда будет везде одни преступления, Я их называю для краткости грехом. Если же создавать, опираясь на принцип справедливости, — мир вообще вскоре рухнет. Я уже делал такие миры!

— И что?

Творец сделал движение, которое Адам не видел ни у одного животного, как-то странно и бесцельно приподнял и опустил плечи. И хотя животные так не делали, Адам понял, что это движение выражает нечто такое, что не могут выразить животные.

— Первый такой мир, — ответил Творец просто, — Я уничтожил с болью в Себе и великой жалостью.

— А потом?

— Потом создал другой, — ответил Творец. — Потом третий, четвертый… и еще много-много раз пытался, но всякий раз приходилось уничтожать. Наконец Я понял, что на справедливости мир не создать, и попробовал создать на милосердии!.. О, это получилось сразу. Когда все терпимо, когда все можно, когда все прощается… Это очень легкий, свободный, беззаботный… и очень безобразный мир.

Он тяжело вздохнул. Адам, горячо сочувствуя, спросил:

— Тоже не понравилось?

Творец махнул рукой:

— Непотребство, когда все можно, когда милосердие правит в мире… Тот мир Я тоже уничтожил. И даже не пытался создавать другой, ибо чистое милосердие хуже справедливости.

Адам спросил с горячностью:

— Но что это за мир? В котором мы сейчас?

Творец вздохнул:

— Я попытался соединить в нем и милосердие, и справедливость. Ну, как огонь и воду. Вообще-то огонь и воду соединить и заставить существовать вместе невозможно… но для Меня, как догадываешься, возможно все. Значит, и ты должен научиться невозможное делать возможным! Справедливость будет ограничивать милосердие, а милосердие станет смягчать суровую справедливость. Посмотрим, что получится. Но для тебя это пока слишком сложно, Адам! Ты все это забудешь… надолго. Но в глубинах твоей памяти останется. И когда-то вспомнишь.

— Когда?

Творец повел дланью в сторону цветущего сада.

— Видишь ветви, отягощенные душистыми цветами? Над ними пчелы и бабочки… Пройдет время, цветы превратятся в завязь, появится плод, вырастет, созреет… Так и ты, Адам. Когда созреешь, тогда и вспомнишь. А пока беги, играй. Играя, все живое познает мир.

Адам сделал было шаг в сторону цветущих деревьев, но круто повернулся.

— А почему ты так похож на меня?

— А Я похож?

— Ну да! Я видел себя в озере!

Творец ответил с улыбкой:

— Потому что ты создан по Моему образу и подобию. Адам, ты полон вопросов, но… попробуй не получать их готовыми. Иди погуляй по саду. Кстати, ты хорошо дал имена всем зверям, птицам, рыбам и насекомым. И вообще называй все, на что падет твой взор или чего коснется твоя мысль. Ты это сможешь, потому что искра, которую Я в тебя вдохнул, пока что может… многое. Многие ответы ты получишь сам.

Адам спросил удивленно:

— Что, мне смогут отвечать камни, звери и деревья?

— Смогут, — ответил Творец. — По-своему. Если захочешь понять — поймешь.

Адам с таким вниманием смотрел вслед исчезнувшему Творцу, словно мог проследить его путь. Между лопатками чесалось, и хотелось есть, но он не отрывал взгляда, стараясь удержать мелькнувшую мысль. Мир был создан за шесть дней, тем самым присутствие Творца на Земле закончилось, но не остановилось во Вселенной, границ которой он пока не может и представить. Господь продолжает творить и сейчас, и, возможно, когда-то он, Адам, сумеет увидеть и те удивительные миры, что сотворил Господь до создания Земли.

Зуд между лопатками стал невыносимым, Адам прижался спиной к дереву и остервенело потерся о шершавую кору. Чувственное наслаждение было таким острым и захватывающим, что озаряющая догадка про иные миры погасла, как гаснет сияние вслед улетающим ангелам.

Он огляделся по сторонам, надо поесть, желудок урчит, солнце напекает голову и плечи, хорошо бы в тень, но там нет ягод… хотя, если посмотреть в траве, там другие: мелкие, зато очень нежные и сладкие…

Потом бегал наперегонки с псом и молодыми жеребятами, лазил по деревьям, пробовал влезть в нору к лисе, не сумел, начал раскапывать, а рассерженная лиса укусила его за палец, за что пес ее облаял и едва не втиснулся в нору, чтобы наказать за своего большого друга. Самым быстрым в беге оказался крупный зверь, похожий на большого кота, Адам назвал его гепардом. Он мчался так красиво и стремительно, что Адам, не в силах догнать, попробовал опуститься на четвереньки и бежать, во всем подражая зверю, однако получилось еще хуже.

В конце концов споткнулся и рухнул, оцарапав лицо о твердую землю. Над головой прозвучал предостерегающий голос:

— Адам, не бери с них пример. В отличие от животных ты был сотворен иначе. Их творил словом, как прочий мир, а тобой Я занимался Сам. Лично.

— Но из земного праха? — уточнил Адам. — Как и всех?

— Из земного, — подтвердил Голос, — но иначе. Мы творили тебя…

— Мы?

Голос произнес небрежно:

— Не цепляйся к словам. Ты тоже иногда противоречишь себе, когда чувства хотят одно, а ум другого. И нередко воля требует третьего. Мы сотворили тебя по Своему образу и подобию, потому тобой занимались так… тщательно.

Адам спросил с недоверием:

— Но сейчас Ты не похож на меня. Я Тебя вообще не зрю!

В голосе прозвучала покровительственная нотка:

— Глупенький, подобие гораздо важнее внутреннее. Ты способен мыслить и принимать решения, это тебя и роднит со Мной.

— А с ними?

— Только плоть, — сказал Голос, вслед за ним появилась фигура человека, но Адам отчетливо видел сквозь нее. — Ты увидишь, Адам, что ты не плоть… Ты живешь в этой плоти, но ты — не плоть. Сложно пока, да? Ничего, потом будет еще сложнее.

— Ну, спасибо, — ответил Адам. — А сказать сразу не можешь? Я ведь и так знаю кое-что такое, что не должен бы знать. Вот, например, что в каких-то случаях нужно говорить «спасибо»… Даже догадываюсь, в каких. Так почему бы не сказать и остальное?

Творец развел огненными руками, за ними пронесся рой белых шипящих искр, но Адам на них не повел и глазом.

— Сказать остальное не смогу, — ответил огненный человек. — И потому, что не уразумеешь, и потому… что Сам четко не знаю, что должно получиться. Я только знаю общую Цель, которую поставил перед собой… но она кажется дикой и сложной даже Мне.

Адам хотел что-то возразить, но прямо на него полз дракон, больше похожий на гигантскую змею с лапами ящерицы и крыльями бабочки. Такой же изысканно-цветной, яркий, ни одной темной краски, все золотое, оранжевое, красное и алое, все блещет и сверкает, каждая часть отделана с дивной тщательностью, не то что у коров или медведей, которых словно бы даже не лепили, а так и оставляли комками серой или бурой глины.

Дракон едва не уперся головой в человека, однако Адам не отступил с тропки, и дракон, недовольно всхрюкнув, обошел его и с хрустом веток вломился в заросли.

Адам проводил его раздраженным взглядом.

— Красивый, — сказал он, — но все равно какой-то… И все это великолепие Ты создал за семь дней? Даже солнце, луну, звезды, все эти горы и реки?..

Творец ответил с безразличием в голосе:

— Да, все это сделал за семь дней.

— Трудно было?

Всевышний отмахнулся бело-желтой, как солнечный свет, рукой.

— Почему-то все полагают, — ответил он равнодушно, — что создать мир в семь дней — великое дело. Будто это и есть самое главное, что Я сделал! Какие дураки… Нет, короткосмотрящие. Видят только вещественное, зримое.

Адам спросил заинтересованно:

— А что было трудно?

Он сказал с тоской:

— Трудно было придумать! Придумать — вот самое что ни на есть главное. Это же не только великий труд — придумать, но здесь было еще и озарение. Потому этот мир уникален, неповторим, второй раз уже не создать ничего подобного. А созданное в воображении воплотить в материал уже просто… Это работа даже не для Творца, а так…

Адам сказал с сочувствием:

— Но ангелы восхваляют Тебя именно за нее.

— Да просто не понимают, — ответил Творец сумрачно. — Это, конечно, интересно, когда твои же мысли тебя и не понимают. Или когда одна твоя сущность не понимает другую. Ты с этим сам столкнешься…

— Когда?

— Не скоро, — ответил Творец. — Когда усложнишься сам.

— А когда усложнюсь?

— Ты уже начал, — ответило из огненного облака.

Оно исчезло, Адам вздохнул и побежал вместе с ликующим псом между цветущими деревьями, где на одних ветках душистые ароматные цветки, на других — сочные сладкие плоды и ягоды.

Чуть ли не на каждом шагу он натыкался на странных существ, и хотя всем уже дал имена, но не переставал дивиться разнообразию форм и облика. Похоже, Господь творил, не имея плана, потому столько вокруг дикого и хаотичного…

К примеру, рыбы живут в воде, они для того и приспособлены, это понятно, однако он видел выпрыгивающих из воды рыбешек, что хватают комаров. Некоторые плюхались обратно в воду, некоторые падали на берег и, быстро-быстро работая плавниками, как ящерица лапами, бежали к реке. Но были и такие, что залезали на деревья и там жадно хватали мошек, мелких жучков, бабочек, пока на воздухе кожа не высыхала так, что у рыб выпучивались глаза.

Адам сам помог одной такой рыбине спастись от жары: снял с ветки, объевшуюся и отяжелевшую, и зашвырнул в воду. Зверей много, к одним равнодушен, другие забавляют, третьи вызывают восторг, лишь к драконам все еще чувствовал смутную неприязнь, а их, как нарочито, попадалось больше всего.

Были драконы, у которых крылья летучих мышей незаметно переходят в крылья бабочек, хотя те и другие вообще-то и так похожи: те же плотные стяжки, толстые дуги с мышцами, но в отличие от бабочек у этих еще и когти на крыльях, а сами крылья — перепонки между сильно вытянутыми пальцами.

Тела у этих драконов вообще странная смесь насекомого и животного наподобие волка, лисы или гигантского орла. Таких Адам не любил особенно, хотя и не понимал почему.

Даже обычный большой змей с крыльями, которого Адам тоже почему-то невзлюбил, и то вызывает меньше неприязни, чем такие вызывающе яркие драконы.

Творец возник впереди на садовой дорожке неожиданно, Адам даже не вздрогнул, уже привык, да и появляется Он всегда тихо, без шума и треска, даже без наглого сияния и блеска, который так любят ангелы. Тоже вроде драконов, мелькнула мысль. Не могут собой налюбоваться. Но существующие в этом мире должны гордиться не блеском своим…

Он задумался, но так и не смог понять, чем же надо гордиться, осталось только смутное чувство неудовлетворенности.

Творец выжидал, пока Адам приблизится, тот и не подумал поклониться, не видел смысла в ритуале, придуманном ангелами, Творец и так знает, кто из них сильнее, Ему не нужны эти внешние знаки почитания.

— Осматриваешь свои владения? — поинтересовался Творец.

— Уже осмотрел, — сообщил Адам.

— Ну и как?

— Ошарашен, — признался Адам откровенно.

— Чем?

— Господи, да всем, на что ни посмотрю! Хотя все, конечно, понятно…

В голосе Творца прозвучало удивление:

— Понятно?

— Ну да, — ответил Адам простодушно. — Над чем-то надо еще подумать, но вообще-то осмотрел все. Сад не слишком велик, зато дивно красив!

Он задрал голову, над садом медленно пролетела пара ангелов. Вернее, проплыли, ибо крылья их лишь чуть-чуть шевелились под встречным шаловливым ветерком, от лиц идет сияние, золотые волосы горят небесным огнем.

— Их триста, — сообщил Творец.

— А зачем они?

— Освещают сад своим сиянием днем и ночью, а также услаждают слух изысканным пением. Тебе нравится?

— Да ничего, — ответил Адам с неуверенностью. — Просто я не понимаю, о чем поют.

— Разве это важно?

Адам подумал, отмахнулся.

— Вообще-то нет. Это как когда вода журчит в ручье или дерево скрипит. Не понимаю о чем, но что-то нравится, что-то нет…

— Верно рассуждаешь.

— Так и это пение, — рассудил Адам. — Иногда нравится, иногда раздражает.

Творец сказал с пониманием в голосе:

— Это всегда так. Одна и та же мелодия иногда приводит в восторг, иногда в гнев.

— Меня в восторг никогда не приводит, — сообщил Адам, — в умиление разве что… Господь, вон там ангелы снова пролетели, как стая листьев. Зверей я всех понял, а вот природа ангелов мне еще непонятна.

— Ого, — сказал Творец с непонятным оттенком в голосе, — уже на что замахнулся. Быстро растешь, слишком быстро… Не все можно еще понять, Адам. Но что-то можно. Что тебя озадачило?

— Ну… когда они были созданы… зачем…

— А ты как думаешь?

Адам сказал в нерешительности:

— Ну, если учесть, что небо и землю Ты сотворил вначале, то ангелов создал, выходит, раньше всего на свете… В смысле когда сотворил небо, то сразу и ангелов.

— Правильно рассуждаешь… Даже слишком правильно.

— Да? — спросил Адам, ободренный. — Ведь когда Ты сотворил землю, ангелы уже вопили от радости, верно я понял?.. Ага, и еще я одно понял… Небо Ты создал сразу, так сказать, правильным. Готовым. В смысле что уже ни убавить, ни прибавить. А вот землю создал голую и босую… в смысле потом только создавал моря, горы, леса, зверей и комаров… Почему так?

— Со временем поймешь.

— Я хочу понять сейчас, — возразил Адам. — Наверное, Ты сделал сперва то, что попроще… умных и говорящих тварей, потом — чувственных животных, а потом…

— Потом тебя, — подтвердил Голос.

— Это значит, Ты взял часть ангела, часть зверя… и создал из них меня?

Творец промолчал, но Адам чувствовал, что угадал. Создатель для его сотворения не создавал что-то абсолютно новое, а взял уже готовые части. И вообще если присмотреться, то больше всего Творцу пришлось придумывать в первые дни, а потом во многом исходил из уже созданного. У всего живого правая половинка точная копия левой, таким образом Творец сразу наполовину уменьшил Себе работу. У всех насекомых по шесть лап, у млекопитающих по четыре, у птиц, насекомых и летучих мышей много общего, несмотря на различие, и вообще видно, что дальше Творец просто чуточку менял что-то в уже существующем животном, и получалось совсем иное. Так что если вдуматься, то творил не совсем уж беспорядочно. Какая-то система была.

— Вообще-то верно, — сказал Адам задумчиво, — так проще… Хоть Ты и всемогущий, но зачем делать лишнюю работу? Даже для всемогущего есть, наверное, разница между работой легкой и тяжелой?.. Так что это понятно. Другое непонятно, зачем Ты наделал столько драконов?

Ему показалось, что Создатель смутился. Во всяком случае, ответил не сразу, долго смотрел в небо, драконы там кувыркались, рассыпая радужные искры, пытались гоняться за ангелами.

— Ты знаешь, — ответил он медленно, — это потом, когда все сделано, всяк может сказать: ну это просто! Надо было сразу вот так… Но раньше, когда все как в тумане, когда пробуешь… Словом, это были пробы. Собственно, все на свете — только пробы, перебор вариантов, во время которых Я все больше и больше приближался к шедевру. К тебе, мой мальчик.

— Ага, — ответил Адам и шумно вытер кулаком нос. — Значит, я даже лучше этих драконов?

— Намного, мой мальчик.

— А почему их так много?

— Ну… как тебе сказать… Все-таки они очень красивы, не находишь?

Адам всмотрелся в небо.

— Некоторые — да. А другие… что за гадость!.. Их больше, чем всех других зверей на свете. Ими кишит небо, земля, вода, они и под землей, вон дрожит…

— Да, — ответил творец со вздохом, — Я искал долго. Все-таки в них что-то есть. Я все еще пытался спасти эту линию, этот вариант, искал долго и много.

Глава 5

Пес сидел неподалеку, шумно дышал, высунув язык, поглядывал то на Творца, то на Адама. Уловив какой-то знак, подбежал и подставил лобастую голову под сияющую длань. Прозрачные пальцы поскребли ему за ушами, пес зажмурился от удовольствия.

Адам сказал смятенно:

— Иногда я вижу в снах… странные образы, слышу голоса, которых никогда не слышал. Даже наяву иной раз приходят мысли и образы, сложные и пугающие. Я чувствую себя то частью огромнейшего мира, границы которого даже боюсь представить, то вижу мрачные бездны, от которых замирает сердце, и душа в страхе трепещет, как крылья жалкого мотылька…

Творец выслушал, кивнул.

— Будешь взрослеть, и эта связь со Мной потускнет.

— Как жаль…

— И почти погаснет, вытесненная более насущными проблемами.

Адам сказал жалко:

— Меня это и пугает, и… я не хочу терять эти ужасающие видения жуткого величия и грандиозности!

— Ты их увидишь, — пообещал Творец загадочно.

— Когда?

— Потом увидишь.

— Когда? — спросил Адам настойчиво. — Когда я увижу все это великолепие… и не буду трепетать перед его величием?

— Увидишь, — повторил Господь.

Он исчез, Адам покрутил головой, стараясь успеть увидеть, куда же Он умчался, никак не привыкнет, что в отличие от всех птиц, зверей и насекомых Творец может появляться из ниоткуда и пропадать так же внезапно.

Он снова побрел по саду, многое изменилось даже там, где проходил совсем недавно. Груды красивых и отполированных, как огромные птичьи яйца, камней ушли, на их месте расположились цветы — настолько громадные, что лежат прямо на земле, придавленные своим весом. На лепестке можно лечь, а вторым укрыться, запах такой мощный, что начинает забивать дыхание уже с пяти шагов, а рядом Адам начинал задыхаться, хотя все равно любовался тончайшей отделкой как лепестков, так и всего, что посредине, где в сладком облачке пыльцы жужжат пчелы и счастливо мечутся бабочки.

Но больше нравились цветы помельче, они так же затейливо вылеплены, он поражался мастерству Творца и Его терпению, это же как нужно все вытютюливать, там все и не рассмотришь, даже непонятно, зачем так старался, разве что для Себя, но Он же сказал, что мир создал для него, Адама… Значит, он когда-то научится рассматривать и мельчайшие мелочи?

Он обошел сад трижды, наконец Творец возник перед ним, как всегда неожиданно, без всяких шагов, сопения или даже запаха. Сразу поинтересовался:

— Что беспокоит тебя, сын мой? Я вижу на челе твоем задумчивость и тревогу.

Адам спросил в ответ:

— А я в самом деле Твой сын?

Творец развел руками.

— Настолько, насколько это возможно, Адам. Так что тебя тревожит?

— Ты возложил на меня ответственность, — проговорил Адам медленно, — за все, что растет, цветет и вообще существует. Я походил, посмотрел, но все настолько слаженно, что мое вмешательство нигде не требуется. Ты создал совершенный мир, в нем все само по себе…

— Спасибо, — ответил Творец довольно.

— Ты в самом деле всемогущий? — спросил Адам внезапно.

Творец ответил незамедлительно:

— Да, Адам.

— Тогда… а можешь сотворить такой камень, который не смог бы поднять?

Он видел над садом усиливающийся свет, ангелы, что все видят и все слышат, собираются стаями и жадно слушают его дерзкий вопрос и с таким же вниманием ждут ответ.

Творец ни на миг не задержался с ответом:

— Адам, здесь твой Господь ничего не делает для Себя, а все — только для тебя! А теперь иди, ты еще не весь сад осмотрел.

Адам глазел по сторонам, когда впереди раздвинулись зеленые заросли. На поляну вышла юная девушка-конь, стройная, с пышной гривой белокурых волос, синеглазая, острые уши нервно подрагивали.

Он охнул и уставился на нее жадными глазами, а она остановилась, подав вперед девственно чистую грудь, плечи слегка назад, а руками упиралась на конскую спину, как если бы женщина решила опереться на далеко отставленные ягодицы. Ее девичье тело не переходило в конское постепенно, а состояло из двух половин — нежной девичьей и грубой животной…

Нет, поправил он себя, не из двух, а словно бы нежная стрекоза выползает из грубого сухого кокона, вот-вот освободится от конской кожи, выйдет из кокона полностью, расправит крылья.

Он вздрогнул от ее чистого насмешливого голоса:

— Ну что уставился?

— Красивая ты, — сказал он. — Очень. Ты так не похожа на остальных…

— Ты тоже, — ответила она независимо. — Ты кто?

— Человек, — ответил он с понятной гордостью, — а ты — кентавр, так я тебя назову. Пусть будет имя твое Солнышко.

Она смотрела на него в удивлении.

— Ты можешь давать имена?

— Да.

Она подумала, поворачивая свое имя так и эдак, милостиво кивнула:

— Да, мое имя… красивое. Спасибо.

— Не за что, — ответил он. — Ты и похожа на маленькое солнышко. От тебя такое же тепло и свет.

— Спасибо, — ответила она.

— Я счастлив, — сказал он, — что ты умеешь разговаривать. А то, кроме ангелов, тут никто не говорит…

— Есть еще один, — сообщила она. — Очень красивый. Похож на тебя, тоже ходит на двух ногах… Только он красивее. Намного.

— Красивее? — переспросил он уязвленно. — А что в нем такого особенного?

— У него тело в блестящей чешуе, — сообщила она. — В разноцветной. На солнце она сверкает так красиво, что я просто не знаю…

— А где он живет? — спросил Адам. — Я уже несколько раз обошел сад, но его не встретил.

— Он очень скрытный, — ответила девушка-кентавр. — Хотя не знаю зачем. При его красоте и стати он должен быть всегда на виду…

Адам проворчал:

— Наверное, у него какие-то серьезные изъяны, а ты не заметила… Ладно, пойду поищу его.

Ему показалось, что она посмотрела вслед насмешливо, что рассердило почему-то, хотя и сам не мог сказать, почему заранее возненавидел существо, как сказала девушка-кентавр, похожее на него.

По пути попался уже знакомый ручеек, раньше Адам переходил его по камешкам, красиво выступающим из воды, похожим на панцири больших черепах, сейчас же с разбега перепрыгнул и побежал, топча цветы и вламываясь в кустарники.

Он обежал сад по кругу, хотел начать еще круг, как вдруг впереди блеснул свет, появилась огненная фигура ангела. Что понравилось Адаму, ангел не торчал на тропке, загораживая ее, а сошел в сторонку, хотя Адам мог бы пробежать и сквозь него.

Адам остановился, грудь часто вздымалась, но он чувствовал, что может так бегать постоянно, даже не переходя на шаг.

— Меня зовут Рафаил, — сказал ангел приятным голосом, — мне показалось, что тебя что-то тревожит, Адам.

Адам огрызнулся:

— А тебе что?

— Да ничего, — ответил ангел спокойно. — Просто я подумал… а вдруг чем-то могу помочь? Согласись, это не совсем хорошо, когда помочь можешь, но… этого не делаешь!

Адам подумал чуть, пожал плечами.

— Не знаю. Не задумывался.

— Скоро задумаешься, — пообещал ангел ласково, — ты ведь царь природы! К тебе будут обращаться с просьбами. А мне кажется, ты сам что-то слишком взволнован… Тебя что-то тревожит?

— Да вроде бы ничего, — пробормотал он.

— Я же вижу, — сказал Рафаил. — У тебя брови как грозовые тучи… Эта девушка-кентавр?

Адам кивнул. Почему-то не хотелось говорить о ней, но Рафаил смотрел участливо и дружелюбно, Адам пробормотал:

— Почему она такая?.. Ну, как бы из двух половинок… Конской и человеческой. Такая вся тонкая и нежная…

Рафаил сказал тихонько:

— Говорят, Господь создал ее, когда решил, что может сделать нечто совершенное. Но когда он начал новую идею воплощать в жизнь, ему пришла идея еще ярче… Он бросил начатое, это она и оказалась, а сам торопливо сделал человека. Потому она одна-единственная! У нее нет племени, рода. Нет даже пары. Ей суждено оставаться одной навеки…

— Понял, — ответил Адам, — понял… Значит, в раю есть место и для печали?

Расставшись с Рафаилом, он долго бесцельно бродил по саду, пока не увидел мелькнувший вдали среди зелени золотой блеск.

Солнышко вздрогнула, когда он проломился к ней наперерез, ее высокие брови взлетели, а девичьи груди вздрогнули и застыли, собравшись в тугие комки.

— Как ты меня напугал!..

— Извини…

— Что-то случилось? Ты нашел похожего на себя?

Он помотал головой:

— Нет… Да ладно, потом как-нибудь отыщу. Я только сейчас узнал, что не только я одинок, но и ты…

Она ответила с холодком:

— Я не страдаю от одиночества!

Он развел руками.

— Тебе хорошо. А я вот…

Она спросила с недоверием:

— Страдаешь?

— Да, — ответил он. — Может, не очень сильно, но все-таки… все ходят парами, только я вот…

Она фыркнула:

— Может быть, тебе как раз не понравится быть в паре.

Он подумал, снова развел руками.

— Может быть. Но сейчас я завидую любому зверю. Вон, смотри, птицы вместе вьют гнездо, а вот двое барсуков роют нору…

Она засмеялась:

— У нас не так сложно! Кони и антилопы просто устраивают лежбище там, где ходят!

Он сказал с надеждой:

— Давай устроим? Я не знаю, что нужно для человека.

— Можем попробовать, — ответила она с сомнением.

Адам воспрянул духом, Солнышко видела, как он обрадовался, и сама повеселела, расхохоталась. Вдвоем, весело толкая друг друга, унеслись на другой конец сада, там поляна в цветах, вокруг высокие деревья и кустарники, поборолись, шутливо стараясь свалить друг друга, наконец рухнули оба, изможденные не столько от усталости, сколько от мощного запаха цветов, свежего воздуха и пьянящего аромата всей поляны.

Их с такой силой тянуло друг к другу, что они, не расцепляя объятий, катались по поляне, лежали, прижимаясь друг к другу, постигая свои тела и наслаждаясь новыми непривычными и такими мощными чувствами.

Высоко в небе, охватывая весь мир одним взглядом и мгновенно постигая в нем все, от движения облаков и подземных вод до шевеления усика мельчайшего насекомого, Люцифер с интересом рассматривал заснувших в объятиях изнемогших в ласках Адама и Солнышко.

— Господь, — спросил он смиренно, но Творец уловил в голосе самого яркого ангела сдержанное злорадство: — Ты в самом деле именно этого хотел?

Творец не стал спрашивать, что Люцифер имеет в виду, все ангелы с их мыслями у него как на ладони, ответил с сомнением в голосе:

— Это все мелочи творения, заусеницы. Вчистую ничего сложного не сделать… Безукоризненно и с первой попытки получаются только пустяки… Но ты прав, это стоит поправить…

— Но как? — спросил Люцифер.

— Ты уже знаешь, — буркнул Творец.

— Да, — ответил Люцифер. — Ты подумал, и я уже знаю. Как счастлив всякий, кто к Тебе так близок!.. А этой… будешь творить пару?

Творец отмахнулся.

— Все, кроме человека, — животный мир. Или растительный. Я буду вести и заниматься одним человеком. Нельзя по всем дорогам сразу.

Люцифер вскрикнул:

— Но Ты мог бы!

— Что с того, — ответил Творец недовольно, — Мне нужен один результат, а не сотни разных.

Люцифер сказал торопливо:

— Я созову ангелов! Пусть присутствуют при этом великом акте.

Он унесся, тоже думая о том, что ангелы, постигая неведомый материальный мир, все больше облекаются индивидуальными чертами, подражают облику животных, насекомых, драконов, но теперь вот почти все избрали облик огненного человека, ибо Господь человека считает венцом творения, значит, самое совершенное в этом мире — человек.

На зов Люцифера ангелы и явились в виде человеческих фигур, но многие довольствовались только огненным силуэтом, другие обращали на форму очень много внимания, раз уж Господь так тщательно поработал в этом мире, и сами прорабатывали каждую чешуйку, каждое перышко. Люцифер и Михаил, самые сильные архангелы, вообще щеголяют в огненных латах, скопированных с жестких панцирей жуков и муравьев. Помимо затейливых рисунков, оба нанесли туда еще и странные значки, сообщив другим, что примерно так в этом мире могло бы звучать имя Творца.

Зависая над садом, они обнаружили человека в объятиях спящей девушки-коня, несказанно удивились, заговорили, что Господь снова что-то задумал, раз уж он лежит с этим своим созданием, довольно прелестным…

Творец засмеялся, вошел в материальный мир, ангелы смутились, что приняли Адама за Господа, слишком уж похожи.

— Все хорошо, — ответил Творец весело, — это значит, что Я хорошо выполнил задуманное… Адам, спи!

Адам вытянулся и затих. Ангелы смотрели то на него, то на Творца, и даже самым простым из них стало ясно, кто здесь кто. Творец сказал поясняюще:

— Отныне он будет всякий раз спать в конце каждого дня и до наступления нового.

Люцифер спросил:

— Сон — это… наподобие субботы?

— Точно, — ответил Творец. — Ты всегда быстрее всех понимаешь, что Я хочу. Шесть дней Я творил, на седьмой отдыхал. Вот и Адам пусть отдыхает. Кроме того, сон будет напоминать ему, что человек — не Всевышний. У человека в отличие от Творца есть материальное тело, которое навязывает свои потребности, и пренебрегать ими трудно. Временами даже опасно.

— Но можно? — спросил Люцифер.

— Можно, — ответил Творец, — но с каждым днем будет все труднее. Так что лучше не пренебрегать, а… контролировать. Держать в узде свою животную половину.

Люцифер смотрел непонимающе. Даже Михаил, Рафаил и другие ангелы, все всегда верили Творцу безоговорочно и никогда не сомневались в Его словах и решениях, на этот раз выглядели озадаченными.

— Я бы просто убрал это противоречие, — сказал Люцифер. — Если Тебе дорого Твое творение, зачем его мучить?

— Будь Я Люцифером, — ответил Творец, — Я бы тоже так сделал. Но только через тернии можно к звездам. А теперь…

Он щелкнул пальцами, девушка-кентавр поднялась и, не просыпаясь, пошла по тропке. На лице ее играла счастливая улыбка. Творец посмотрел на спящего Адама.

— Ладно, пусть спит… Очень быстро он развивается, я чуть-чуть затянул с созданием его пары.

Все смотрели на Творца с ожиданием, однако Он повел бровью, и все разом, кроме спящего Адама, переместились в другой конец сада. Творец не стал вскидывать руки, Ему достаточно слова, все замерли в ожидании, когда тот произнес:

— Нехорошо быть человеку одному…

По мановению Его руки, которой не было, как и самого мановения, из огня и света возникла человеческая фигура. Недвижимая, она зависла в воздухе, затем медленно опустилась на землю. Травинки сперва не прогибались, но Люцифер кивнул на это упущение Творцу, и тело мгновенно налилось тяжелой плотью. Трава согнулась, а песок вмялся под подошвами, покорно принимая очертания ступней.

— Нехорошо быть человеку одному, — повторил Творец, — но отныне человек не один.

Ангелы во все глаза рассматривали созданное существо. Это почти Адам, разве что поменьше, полегче, но в первую очередь бросается в глаза огромная кипа иссиня-черных волос, блестящим водопадом спадающая на ровную спину, крупная торчащая грудь и полное отсутствие мужских признаков.

— Самка человека, — произнес Творец. — Нехорошо быть человеку одному, так что будешь ему спутником и другом. Он сейчас далеко в саду, но ты его найдешь легко. Имя его — Адам.

Женщина с удивлением и любопытством оглядела, ничуть не страшась, самого Всевышнего, ангелов, повела взглядом по необыкновенному саду, что окружает их со всех сторон.

Ангелы, в свою очередь, жадно рассматривали ее дивную красоту: женщину Творец создал с длинными волосами, что падают до поясницы, смуглой нежной кожей, двумя дивно вылепленными нежными грудями, крупными и чувственными, хотя вообще-то есть место еще для такой же пары… в то же время в талии тоньше почти вдвое, если равнять с Адамом, зато бедра шире… Ноги длинные, прекрасной формы, и когда она шелохнулась и повернула голову, стараясь увидеть, какая она там сзади, ангелы охнули, а Люцифер сказал одобрительно:

— Господь, Твое вдохновение Тебя еще не покинуло!

— Надеюсь, — пробормотал Творец, но брови Его оставались сдвинуты, а лицо не было столь радостным в сравнении с тем, когда творил Адама. — Но Я вижу впереди сложности…

Глава 6

Адам очнулся от сна, чутко уловив, что по саду кто-то идет в его сторону. Пальцы зашевелились, рассчитывая потрогать нежную шерсть кентаврши, но ухватили холодную траву.

Он раскрыл глаза, из зарослей вышел удивительно красивый зверь, весь покрытый блестящей, неимоверно прекрасной чешуей, а самое главное — он шел, как и Адам, на двух ногах!

Адам охнул, зверь вздрогнул, на лице отразилось неудовольствие, явно не ожидал кого-то застать на своем пути. Адам поспешно вскочил, протер глаза.

— Извини, — сказал он, — заспался что-то… Ты такой красивый и замечательный! Я не видел тебя раньше, но уже слышал… у тебя нет названия? Твое имя должно быть таким же красивым, как и ты сам. Да будешь называться… Змей!

Зверь сдвинул плечами, совсем как делал это сам Адам.

— Неплохое имя, — ответил он. — А ты тот, о ком столько разговоров?

Адам ощутил, как у него подкосились ноги.

— Ты… ты в самом деле можешь разговаривать?

— Да, — ответил Змей хмуро, — ну и что?

Адам прошептал:

— Как это что?.. Мне и поговорить не с кем! Творец и ангелы — они слишком высоко. Звери, птицы и рыбы не отвечают… Только одна девушка-кентавр со мной говорила, но куда-то исчезла, даже не попрощавшись…

Змей сказал недружелюбно:

— А кто сказал, что я с тобой хочу разговаривать?

Адам спросил растерянно:

— Ты… не хочешь?

— Нет.

— Почему?

— Просто не хочу, — ответил змей раздраженно. — Мне кажется, ты не совсем умный. А если точнее, просто дурак.

Он повернулся и пошел за деревья, Адам растерянно и обиженно смотрел ему вслед, даже когда тот давно исчез из виду.

В небе вспыхнула огненная звезда, пронеслась через небосклон и упала прямо перед Адамом. Так ему показалось на миг, но женщина не упала, а только подогнула на мгновение колени, тут же выпрямилась, оказавшись одного роста с Адамом, гордо взглянула ему в лицо.

Он так и остался с протянутой рукой, когда хотел помочь ей встать. Женщина с интересом взглянула на его ладонь.

— И что ты просишь от меня?

Голос ее был красивым, музыкальным, но насмешливым. Адам в замешательстве убрал руку.

— Прости, я только хотел тебя поддержать…

— Поддержать? Почему?

Он ответил неуклюже:

— Мне показалось, что упадешь.

Она звонко расхохоталась, а он оцепенел, не в состоянии оторвать взгляд от ее прекрасной фигуры, крупной высокой груди, чувственных губ, тонкой талии и длинных стройных ног, вылепленных с тем изяществом и старанием, с каким над женскими скульптурами могут работать только мужчины.

Адам прошептал потрясенно:

— До чего же ты прекрасна… Неужели это мне?

— Тебе, — донесся далекий Голос, и Адам понял, что слышит только он. — Теперь наслаждайся жизнью. Но не забывай, что делу — день, потехе — час.

— Спасибо, — ответил Адам шепотом. — Пойдем, покажу тебе сад… Это мой сад! И мой мир. И ты будешь в этом мире… Да будет имя твое… Лилит!

Она вскинула красивые тонкие брови.

— Лилит? Почему?

— Красивое, — пояснил Адам счастливо. — Я не мог придумать ничего красивее…

Она помолчала, губы ее шевелились, повторяя почти неслышно это имя, наконец кивнула.

— Ладно, пусть будет. Чего от тебя ждать, существо из глины? Мог еще хуже что-нибудь придумать…

— Это самое лучше, что есть на свете! — запротестовал Адам, потом насторожился: — Постой-постой, почему это я из глины? Пощупай меня, я вовсе не глина!

Она поморщилась.

— Очень мне надо щупать глину. Ты создан из глины, я это знаю.

Он вскинул голову, над верхушками деревьев порхают ангелы, похожие на крупных жуков-светлячков, которым велено освещать сад и услаждать слух в нем живущих пением, а еще небо прочерчивают багровые молнии пролетающих старших ангелов, архангелов и уже выделившихся из них серафимов и херувимов.

— Быстро же тебе доложили, — сказал он горько. — Понятно, хорошая новость ковыляет, а плохая летит… Впрочем, полагаю, важно не то, из чего сделано, а что получилось. Из меня получился царь природы и венец творения! А из твоих ангелов — жуки на побегушках.

Она промолчала, обдумывая, он медленно шел рядом и чувствовал, как от ее тела идут такие чувственные волны запахов, что разум начинает мутиться, отступать стыдливо в темную норку, а он сам, Адам, не выдержал, схватил Лилит в объятия.

Она уперлась ладонями в его грудь, чувствуя под пальцами мощные пластины разогретых мускулов.

— Ты чего?

— Все животные по паре, — сказал Адам горячо. — Наконец-то и мы!

Она сказала надменно:

— Мы не животные.

— Все равно, — ответил он с настойчивостью. — Мы есть! Мы наконец-то вместе… Как хорошо.

Слегка упираясь, она позволила себя уложить на траву, Адам повалил ее на спину, но Лилит вывернулась, глаза дико засверкали.

— Ты чего?

— Господь сказал, — ответил Адам, — плодитесь и размножайтесь! Вот я это… размножаюсь.

— Попробуй без меня, — посоветовала она брезгливо.

— Как?

— Вон козы, — усмехнулась она, — вон коровы…

Он сказал рассерженно:

— Ты смеешься надо мной?

Она покачала головой.

— А если я не хочу?

— Почему?

— Да просто не хочу, — ответила она. Глаза ее дико блеснули. — Почему я должна делать то, что хочешь ты?

Он произнес гордо:

— Господь сказал, что отныне я — хозяин этого мира! Он велел поклониться мне даже ангелам.

— И что, — спросила она с интересом, — поклонились?

— Поклонились, — сказал он с достоинством.

— Все? — спросила она недоверчиво.

— Почти все, — ответил он нехотя.

— Интересно, — промолвила она задумчиво, — кто же это такие смельчаки, что отказались… Странный здесь мир! Даже ангелы могут выказывать своеволие. Хотя им, думаю, это труднее, чем нам. Отстань от меня! Убери руки! Не лягу я под тебя.

— Почему? — спросил он. — Ты создана для меня.

Она закусила губу.

— Да? Но даже если и так… Я чувствую, что у меня есть силы этому воспротивиться. А раз так, не смей прикасаться ко мне!

Он тупо смотрел ей вслед, она взвилась в воздух и унеслась стремительнее, чем брошенный сильной рукой камень.

Он поплелся к Творцу, тот ощутил его зов раньше, чем Адам открыл рот. Неземной свет, полыхающий, но не режущий глаза, на миг сжег половину райского сада, и тут же все восстановилось в первоначальном виде.

Перед Адамом образовалась пламенная фигура, повторяющая его собственные очертания.

— Лилит, — выдохнул Адам. — Что с нею не так? Господь, Ты создал, как сказал мне, пару… А какая же это пара?

— Лилит, — прозвучал отеческий ответ, — так же уникальна, как и ты, Адам. Она создана из того же огня и света, что и ангелы.

— Она ангел?

— Нет.

— А кто?

— Ее создавал для тебя, — ответил Творец, — для человека.

Он спросил тупо:

— А почему не так, как меня? Может быть, потому и не получается у нас ничего?

— Потому что такое, как ты, — начал объяснять Создатель, — уже не сотворить! Такие взлеты не повторяются. Ты — Моя надежда, Адам. Тобой и буду заниматься. Потому весь этот мир — для тебя. Все животные в нем — для тебя. Горы, океаны, реки, ручьи и вся земля — для тебя. Это Я тебе уже говорил, но еще скажу, чтобы ты запомнил и берег этот мир. Другого уже не будет! Если этот загадишь, то… Даже ангелы, хоть и не для тебя, но признали тебя властелином этого мира!

— А Лилит? — спросил он.

Ему показалось, что на огненном лице промелькнула улыбка.

— Ах да, что тебе горы и океаны, которых ты еще не видел… Для тебя главное — эта женщина, не так ли? Да, Адам, как Я уже сказал, повторяю еще раз, Я создал ее тоже для тебя.

— Спасибо Тебе, Господь!

Снова огненная улыбка, как молния, промелькнула в том месте, где должен быть рот у пылающего человека.

— Ну да, за создание мира не поблагодарил, а вот за создание женщины…

— Прости меня, Господи!

— Ничего, Я все понимаю, Адам. Я в самом деле все понимаю.

— Однако, Господь, — сказал Адам уныло, — если Ты создал Лилит для меня, то почему она отказывается подчиняться мне?

Творец задумался, Адаму показалось, что Творец размышляет слишком долго, он же всеведущий и всемогущий, потом сообразил по наитию, что досталось ему вместе с искрой души, что Господь одновременно решает мириады мириад дел, многие далеко за пределами этого мира, что не больше песчинки в Нем самом, а Он следит и управляет за всем во всех мирах и тем, что за пределами миров.

— Ладно, — ответил Творец несколько отстраненно, — иди погуляй, а Я пока поговорю с Лилит. Дело в том, что у нее тоже свободная воля… не в той мере, как у тебя, но в этом мире сам воздух делает свободными.

Адам поклонился и ушел, выпрямив спину и держа плечи гордо развернутыми. Да, подумал Творец, этот мир делает всех свободными, но не стала бы эта свобода свободой прыгнуть в пропасть. Как, не удерживая от прыганья в бездну, не дать им туда свалиться?

Лилит возникла по его желанию перед ним, удивленная и обескураженная, что чья-то воля перенесла ее сюда, но увидела грозный лик Всевышнего, смиренно поклонилась.

— Ты звал меня, Творец.

— Лилит, — спросил Творец, — почему ты не желаешь поклониться Адаму? Все ангелы поклонились ему, как Моему наследнику в этом мире!

Лилит спросила возмущенно:

— Это их дело, но почему я должна поклониться Адаму?

— Он муж твой.

— Ну и что? Он мне муж, я ему — жена. Но я — это я. Я даже не из глины! Почему я должна ему поклониться?

Он подумал, сказал веско:

— Я думаю, твой поступок и твои слова надо назвать… ну, скажем, гордыней. Пусть будет такое слово. И объявим его… ее, гордыню, грехом. Нужен порядок.

— Ты объявишь?

Он подумал, отмахнулся.

— Потом, потом. Позже. Сейчас рано. Для запретов тоже нужно созреть. У малых детей их еще не бывает. А потом из первого запрета разрастутся другие, их будет очень много. Не дозволено будет человеку гордиться ни происхождением, ни ростом, ни силой, а только умением и личным опытом.

Он задумался на миг, а Лилит спросила быстрым льстивым голоском:

— А правду говорят ангелы, что весь этот необъятный мир Ты создал… и все-все в нем, всего за семь дней?

— Правда, — ответил Он.

— Здорово! Как Ты все успел… И все продумал!

Он кивнул, соглашаясь, потом поморщился, словно колебался, принять комплимент или сказать правду, наконец сказал неуклюже:

— За семь дней… Но это Моих дней.

Она вскинула красивые брови.

— Твоих?

— Да.

— А они не такие, как у… меня?

— Нет, конечно, — ответил он раздраженно. — Я ведь тоже не такой, как ты могла заметить.

— А какие Твои? — спросила она наивно. — Сколько моих дней входит в один Твой?

— Не знаю, — огрызнулся Он. — Много, очень много. Бесконечности дней! Это Я так сказал, что семь дней. А раз Я сказал, что семь, то это и есть семь. Просто нужна мера отсчета, вот она и будет. А вообще-то для Меня это один день, в начале которого Я создал… то, что создал, потом все это… ну, звезды, зверей, гадов… Просто семь раз Мне удалось нечто… нечто удачное. А все неудачные попытки не в счет. И никто отныне считать не будет! Их не счесть. Так что семь, поняла?

Она сказала разочарованно:

— Поняла… Я думала, что хоть у Тебя все сразу! Без ошибок.

Он посмотрел остро, громыхнул:

— А это и есть без ошибок! Кому нужны промахи? О них забывают быстро, их слишком много. На самом деле все наше бытие из ошибок. Так что в счет идут только достижения. Успехи. Открытия.

Она заговорила быстро, не давая ему отослать ее от себя:

— Господь… со мной все понятно… А как возник Ты?

Господь нахмурился… вопрос чем-то неприятен… пробормотал:

— Лилит, такие вещи объяснить невозможно. Тебе невозможно. Нет ни слов таких, ни понятий. Ничего нет. Тем более что это не объяснить ни словами, ни понятиями, ни…

Он произнес несколько непонятных звуков, раздраженно отмахнулся.

— Думай что-нить проще. Например, когда в запасе бесконечность… вечность или хотя бы миллиарды лет… то даже при простом переборе может возникать всякое…

Лилит сказала осторожно:

— Прости… Тебе неприятно… что Ты… такой могучий… мог и не быть… но даже при простом сочетании это большая удача… верно?

Господь отмахнулся:

— Предположи, что мир — это огромное Яйцо… или, лучше, гриб, что, созрев, взрывается и выбрасывает тучу пыли, что не пыль, а его семена! А потом разлетевшиеся семена возвращаются обратно, потому что не туда летели, не там опустились… И так много-много раз гриб выбрасывает эту пыльцу, всякий раз добиваясь более удачного рассеяния семян… В этом случае может возникнуть все, что угодно! Я, конечно, возник не так, но тебе и этот вариант понять сложно, не так ли? Потому не забивай себе голову такими вопросами, для этого есть Адам, а ты пойди поищи его, постарайтесь подружиться.

— Да-да, бегу, — ответила Лилит, — но мне страшно подумать, что Ты мог бы оказаться и другим.

— Как это?

— Ну… например, как большой и противный паук! Это ужасно. Ты же творил нас по Своему образу и подобию? Я тогда тоже была бы в облике большой и гадкой паучихи… Бр-р-р-р!

Он сказал с неудовольствием:

— Что за глупости! Тогда красивым считалось бы походить на паука. А двуногость полагалась бы уродством, мерзостью… Но ты не забивай голову! Для Меня все создания хороши и прекрасны. Все созданное Мной — любимо. А была бы ты паучихой, считала бы паучиность верхом красоты и изящества. Ладно, беги!

Он исчез раньше, чем она успела открыть рот для нового вопроса.

Глава 7

Адам шел все быстрее, сам не заметил, как перешел на бег, деревья и роскошные цветы замелькали по обе стороны. Некоторые не успевали отскочить с дороги, он исцарапал руки и ноги, наконец закричал в ярости:

— Господи! Ты мне дал власть над животными, птицами и рыбами, но не дал власти над Лилит!

Голос ответил так, словно с ним говорил весь мир:

— Верно…

— Почему? — прокричал Адам. — Почему?

Голос ответил просто:

— У тебя никогда не будет власти над себе подобными. А если будет, та власть неправедная. За исключением той, когда тебя сами призовут и попросят вести их… какое-то время.

Адам остановился, жадно хватая широко раскрытым ртом воздух. На горизонте наконец появилась яркая звезда, во мгновение ока приблизилась, превратилась в человека из чистого света. Адам ощутил ласковое прикосновение огромной теплой ладони к своей голове. Странное и успокаивающее чувство, он пробормотал уже тише:

— А как… мне теперь?

— Говори с ней, — посоветовал Творец. — Заинтересуй ее. Подчинять можно не только силой.

…Адам разговаривал с Лилит при каждом удобном случае, все случаи считал удобными. Она слушала, потому что обещала Творцу, однако, едва Адам протягивал к ней руки, фыркала и уносилась прочь.

Всевышний наблюдал с улыбкой, однако Адам страдал, однажды пожаловался горько:

— Лучше бы Ты не творил ее!.. Все в саду меня радует, а она ко мне относится хуже, чем все драконы, вместе взятые!

Всевышний спросил с сочувствием:

— Тебе так и не удалось ей понравиться? Смотри, все звери друг перед другом пляшут, когда хотят хотя бы завоевать доверие… Даже пауки, да что уж мелкие твари, и то приходят с подарками…

— Я все делал! — заверил Адам. — Я смотрел, что делают звери! И сам что-то придумывал. Больше ничего не смогу. Придется мне козу брать в пару… Или разыскать кентавршу.

Всевышний сказал строго:

— А вот этого нельзя!

— А что можно?

— Уговаривать Лилит, — ответил Всевышний.

— А если не получается?

— Тогда скажи ей… скажи, что Я создам для тебя другую женщину.

Адам подпрыгнул, спросил счастливо:

— В самом деле создашь?

— Только если Лилит тебя отвергнет окончательно.

— А как узнать…

Творец прервал строго:

— Я узнаю. А теперь иди и поговори с нею еще раз. Уже серьезнее.

Лилит вскинула высокие узкие брови, этот жалкий человечек никогда не выглядел таким напыщенно-серьезным. Он подошел и сел перед ней на камень.

— Лилит, — сказал он совсем не тем голосом, каким умолял ее лечь с ним, — я пришел переговорить с тобой еще раз…

— Нет, — отрезала она.

Он кивнул, почему-то странно не обескураженный, даже вроде бы довольный.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, ты ясно и твердо отказываешь мне? Окончательно?

Она покачала головой.

— Ты все расслышал правильно. А что ты такой… довольный?

— Я говорил с Творцом, — сообщил он. — Он ясно дал понять, что все должны плодиться и размножаться. Только мы не выполняем его волю.

— Ты мне неприятен.

Он снова кивнул, в лице почти ничего не изменилось, разве что крепче стиснул челюсти.

— Вот и хорошо, — сказал он после паузы. — Так и скажем Ему. Ты — против. А Он пообещал сделать мне другую женщину, чтобы люди все-таки могли выполнять его завет.

Она насторожилась, Адам говорит не просто радостно, а даже ликующе. Похоже, в самом деле ему пообещали другую женщину…

— А что будет со мной? — спросила она.

Он в удивлении развел руками.

— Думаю, ничего… Все будет, как и сейчас. Никто тебя ни к чему не принуждает. Во всяком случае, я.

— А ты при чем тут? — спросила она язвительно.

— Я хозяин этого сада, — ответил он с превеликой скромностью, от которой топорщится гребень и распускаются перья. — Живи, как жила.

Он даже улыбнулся ей, когда поднялся и взглянул на нее сверху вниз, и она поняла, что он прощается.

Она сказала торопливо:

— Погоди, погоди… Это надо обсудить. Все так неожиданно! Да и для тебя это приятный и благоприятный выход. Я же вижу, как ты весь светишься, скоро в ангела превратишься… Да сядь ты! Не на камень, садись рядом. Когда так все меняется, надо поговорить на прощанье. Даже наговориться…

Адам воззвал к Творцу с таким яростным криком, что весь сад огласился его истошным воплем. Ангелы всполошились, заметались над верхушками деревьев. Старшие ангелы покинули свои места возле Всевышнего престола и тоже помчались к Эдему.

Творец спросил устало:

— Что случилось, Адам?

— А Ты не знаешь? — закричал Адам. — Лучше бы она этого не делала!

— А что она сделала?

— Она повиновалась Тебе!

— Ты недоволен?

— Еще бы! — закричал он. — Лучше бы я с лягушкой лег!.. Она делала все, что я сказал, даже сообщила потом, что понесла от меня.

Творец поинтересовался:

— Значит, вы будете плодиться и размножаться?

— Нет, — отрезал Адам. — Я не буду принуждать женщину. А это было принуждение. Она подчинилась, это не было по ее воле! Я чувствую себя так гадко, что даже не знаю… Я теперь вообще не хочу другой женщины! В смысле вообще не хочу. Я буду жить один.

— Нет, — прозвучал задумчивый голос, — на этот раз сделаем проще… Хуже, примитивнее, зато безопаснее. И надежнее… Ложись, Адам, успокойся и поспи.

Адам опустился на землю, сморенный как своими страданиями, так и полуденной жарой, моментально заснул. Ангелы жужжали и роились, как пчелы, завидевшие истекающие медом цветы. Творец повел огненными дланями, сам принимая манеры и движения этого мира.

— Не сотворю женщину для Адама из головы его, — произнес Он задумчиво, — дабы не была высокомерной; не из глаза его — чтобы не была любопытной; не из уха — чтобы не подслушивала; не из уст — чтобы не была болтливой; не из сердца — чтобы завистливой не была; не из рук — чтобы не была любостяжательной; не из ног — чтобы не была праздношатающейся…

Бок Адама на короткий миг превратился в зияющую рану, но тут же вернулся в первоначальный вид, а на другой стороне поляны появилась другая фигура: пара для Адама, как сразу поняли ангелы. Меньше ростом, узкие плечи, но шире бедра, молочные железы и длинные волосы настолько солнечного цвета, что от них пошло сияние.

— Из ребра? — спросил Михаил. — Да будет оно благословенно!

— Почему из ребра? — поинтересовался Азазель.

— Их много, — пояснил Люцифер. — Испортит — не жалко. На втором или третьем получится лучше.

— Кроме того, ребро, — добавил Азазель, — единственная кость, в которой нет мозга.

— Это из-за Лилит? — спросил кто-то сочувствующе.

Люцифер покосился на задумавшегося Творца.

— Он делает выводы из неудач. Все еще учится!

Азазель предложил живо:

— Господь, а давай наделаем еще таких же! Ребер у Адама много. И пусть у него будет не одна подруга, а несколько. Я же понимаю, что ему захочется больше!

Творец бросил на него короткий взгляд.

— Почему так думаешь?

— Ты же слепил его из глины, — напомнил Азазель живо. — А значит, животная сторона в нем очень сильна. Иногда, сам знаешь, она будет брать верх… даже не совсем иногда.

Творец кивнул.

— Ты не дурак, Азазель. Проникаешь в суть. Но сделать ему больше подруг значит потворствовать животной стороне. А он должен вооружиться духом, чтобы в неустанном борении одерживать верх.

Люцифер поинтересовался деловито:

— Душу в нее вдыхать будешь?

Творец покачал огненной головой.

— Огонь не гаснет, если от него зажигаются другие.

— Понятно, — сказал Люцифер с пониманием, — так будет положено начало распространению твоего огня по этому материальному миру? Какие-то погаснут, а какие-то дадут большое пламя?

— Ты смотришь далеко, — одобрил Творец. — Ты всегда был лучшим, Люцифер… Если бы только меньше спорил!

Люцифер ехидно усмехнулся.

— Так я ж по делу. Остальные только поддакивают! Итак, ты вынул ребро Адама и сделал из него женщину, послушную и понятливую, плоть от плоти, кость от кости. Но душу ей вдохнул не сам, а зажглась от Адама… Не значит ли, что в ней будет больше животного начала, а духовности меньше?

— Не думаю, — буркнул Творец недовольно. — Разве от выпавшего из небольшого костра уголька не может разгореться пожар еще больше, чем сам костер?

— Вот и я об этом, — поддакнул Люцифер. — Если животное начало возьмет верх, то не натворит ли душа под его руководством больших бед? Подумай, Господь.

Творец долго смотрел на женщину, ответил со вздохом:

— Да, что-то Меня не туда занесло…

— Не получилось? — спросил Люцифер с ехидцей.

— Получилось, — возразил Творец. — Еще как получилось.

— Так что же?

— Какое-то неясное предчувствие, — ответил он нехотя. — Что-то говорит мне, что пора на этом заканчивать. И так то, что получилось, весьма… да, весьма!

Люцифер оглядел мирно спящую женщину.

— Гм, возможно, и пора. А то начинал Ты, Господь, с сотворения мира, а закончил, стыдно сказать, женщиной. Когда цели так мельчают, то лучше остановиться.

Творец вздохнул:

— Ну, тогда пусть это будет последним актом творения!

По взмаху его длани женщина открыла глаза. Ресницы у нее длинные, как отметили ангелы, густые и чуть загнутые, это чтоб защищали глаза от пыли и не слипались кончиками, когда спит. Глаза ярко-синие, как чистые, умытые росой васильки, рот поменьше, чем у Адама, губы пухлые и сочные.

— Поднимайся, — велел Творец. — Да будешь ты женой Адаму. И да прилепишься ты снова к мужу своему и да будешь с ним одна плоть… Как и была раньше.

Азазель восторженно вскрикнул:

— Они будут сливаться?

— Да.

— Составной организм?

Творец буркнул:

— Нет, это иносказание.

— Что такое иносказание?

Творец сказал недовольно:

— Что за мир Я сотворил, где даже ангелы начинают задавать вопросы? Вы — Мои посланники! Вестники Моей воли. Вот и вестите о создании женщины, а не спрашивайте…

Часть ангелов тут же бездумно унеслась выполнять повеление, но Азазэль остался на месте, сложил уже развернутые было крылья.

— Господь, стоит ли? А то скоро создание каждой букашки будем вестить… Вот мир создал — да, это творение!

Господь махнул огненной рукой.

— Ладно, не вестите.

Азазель победно оглянулся на Люцифера и других ангелов, что остались на месте. Люцифер подбадривающе подмигнул.

Адам начал выныривать из сна, в ушах звучит рой голосов, но вздрогнул и торопливо поднялся, едва открыл глаза. Поляна ярко освещена небесным огнем, ангелы тесно реют вверху, окружили поляну так, что закрыли собой деревья, а посередине поляны Господь держит за руку прекрасную женщину, чистую и поглядывающую на него с боязливым восторгом.

— Адам, — произнес Он мягко, — так же, как и ты, все мужчины из твоего семени найдут пару… не с первой женщиной, которую они познают. Вот жена твоя. Люби ее и заботься о ней. А ты, женщина, люби мужа своего и заботься о нем! Я именем Своим освящаю ваш брак… как и брак вообще. И отныне вот так будут приводить дочерей своих отцы в этом действе…

Адам робко взял женские пальцы в свою ладонь. Она держалась застенчиво, как лесная лань, никакой дерзости Лилит, никакой заносчивости и высокомерия. Улыбка тиха и скромна, женщина выглядит настолько пугливой, что он сразу расправил плечи и ощутил себя вдвое выше и сильнее, готовый защищать ее хоть от всего мира.

— Спасибо, Господь, — произнес он с чувством. — Да будет имя ее… Ева. Это значит — мать, первая женщина и многое другое. Спасибо, Господи! Я не понимаю, но у меня такое чувство, что это уже родной мне человек.

— Родной, — подтвердил Творец. — Она из твоего ребра.

Адам опасливо пощупал бок.

— Но… почему так?

Творец поморщился, и Адам невольно подумал, что Господь даже в огненном облике все больше становится похож на него, Адама, на существ этого мира.

— Во-первых, — ответил Творец сухо, — так проще. Во-вторых, с этой женщиной тебе легче будет найти взаимопонимание. Именно потому, что она кровь от крови твоей, плоть от плоти. Она — часть тебя, потому люби ее и заботься о ней, как о себе, Адам.

Адам кивнул, глядя на Еву.

— Это я обещаю, Господь.

— Покажи ей свой сад, — велел Господь. — Теперь это ваш сад.

— Спасибо, Господь! Ты очень добр.

— Ваш сад, — повторил он. — Берегите его.

Адам и Ева едва углубились в заросли, как затрещали кусты, выметнулся пес и, оскалив зубы, зарычал на Еву. Она испуганно вскрикнула и спряталась за Адама. Тот расправил плечи, как приятно чувствовать, что можешь защитить, прикрикнул строго:

— Не рычи!.. Это Ева, моя жена.

Рычание медленно угасало, пес смотрел на Адама с обидой в глазах. Адам развел руками, пояснил:

— А ты — друг. Понял? Ты друг!

Шерсть на загривке пса опустилась, он даже вяло шевельнул хвостом, но в глазах оставался вопрос: а что главнее, друг или жена?

— Это разное, — сказал Адам в затруднении, еще не решив и сам, что главнее, все-таки с псом уже столько набегался в саду, не сомневается в его любви и преданности, а женщина еще непонятно какие штучки выкинет. — Вы не соперники, ясно?

Ева робко выдвинулась из-за спины Адама.

— Ты с ним разговариваешь?

— Да, — ответил он гордо.

— И все понимает?

— Да. Только отвечать не умеет.

— Можно, я его поглажу?

— Погладь, — разрешил Адам и добавил: — И он, наверное, позволит.

Ева робко коснулась спины пса, тот смотрел на нее с недоверием, она расхрабрилась и запустила пальцы в его шерсть, пес прижмурился, в это время над садом блеснул яркий свет, жарким пламенем пожара залил поляну. Перед Адамом и Евой возник статный сверкающий ангел, еще могущественнее и красивее, чем все, с кем Адаму приходилось общаться, а когда заговорил, в голосе звучали гордость и насмешка:

— Раньше ты был уникальный, Адам! А сейчас?

Адам покосился на притихшую Еву, она смотрит на ангела со страхом и великим почтением, пес вообще сразу же оскалил зубы и зарычал, спросил сердито:

— И что сейчас? Ты кто?

— Меня зовут Азазель, — ответил ангел. — Смотрю на тебя со скорбью. Кем ты стал. Увы…

Ева отступила и тихохонько встала за спиной Адама.

— Кем и был, — отрезал Адам.

Ангел всплеснул руками.

— Нет, ты теперь как и остальные животные! Они будут размножаться, и ты тоже будешь размножаться. Они будут заселять сад, и ты будешь его заселять…

Пес рычать перестал, видя, как спокоен Адам. Да и в том, что говорит ангел, все правильно, ничего враждебного.

Адам спросил угрюмо:

— Ты только в этом и видишь сходство?

— Да сходство видно во всем, — заверил ангел. — Просто теперь стало еще больше. Заметнее.

Адам возразил:

— А мне кажется, ты мне просто завидуешь.

Ангел задохнулся от возмущения:

— Я?

— Ты.

— Почему? — спросил ангел.

Адам ощутил в голосе сверкающего собеседника некую неуверенность или растерянность, никак не ожидал отпора, а Адам, в свою очередь, заявил громко и уверенно:

— Вы не размножаетесь! Значит, вам недоступно даже то, что могут делать простые мухи, коим несть числа. Вы бестелесны и не можете вкушать пищу… Вас сотворили сразу всех, и сотворили великое множество… как тех же мух. Во всяком случае, вас наверняка хватит, для чего бы вы ни понадобились! И больше создавать не будут. А вот мы… Ева, иди сюда. Это наш сад!.. Мы здесь хозяева. Мы, а не ангелы.

Ева из-за спины тихонько пискнула:

— Ты так грубо с ним говоришь!

— Это он со мной грубо, — сказал Адам обвиняюще.

— Так то он!

— А это я, — отрубил Адам.

— Он — божий ангел!

— Всего лишь, — ответил Адам гордо. — А я — человек.

Он чувствовал, как в нем просыпается и властно распоряжается новое чувство. Раньше ни за что не посмел бы так разговаривать с ангелом, но сейчас, когда к нему жмется испуганная женщина, ищет у него защиты, грудь с треском раздвигается, плечи становятся шире, а голос становится тверже.

Озадаченный и смущенный Азазель тихонько исчез, Адам ухватил Еву за руку и потащил в глубину сада.

Глава 8

Набегавшись по саду, они легли отдохнуть в тени, но ароматы настолько мощно дурманили головы, что не заметили, как и заснули друг у друга в объятиях.

Адам спал крепко, но сон его был тревожен. Сперва он летал над садом, и это было прекрасно, душа пела, он был счастлив, но вдали возник и разросся особый свет немыслимой чистоты и силы. Адам летел к свету, а когда убоялся и попытался свернуть, уже не смог, его внесло, как беспомощную щепку заносит бурная река.

Свет его охватил со всех сторон, он услышал торжественный могучий Голос, что звучал со всех сторон и особенно отзывался внутри его головы:

— Любишь летать… Как же ты, такой малый, но уже подобен Мне, Адам!

И, находясь внутри света, Адам вскрикнул потрясенно:

— Подобен? Как я могу быть подобен Тебе, такому могучему?

— Подобен тем, — пояснил Голос, — что только у тебя есть выбор… и только у Меня. Все остальные… у них все предопределено.

Адам спросил:

— Звери и рыбы — да, но… ангелы?

— Ангелы, архангелы, — произнес Голос огня и света, — всего лишь Мои мысли. Посланцы Моей воли. Моих желаний. Потому среди них одни сильны, другие — мелки, третьи совсем ничтожны. Одни длятся долго, другие мимолетны. И пусть тебя не вводит в заблуждение то, что они порой спорят друг с другом.

Адам кивнул.

— Это мне как раз понятно. Я тоже часто спорю сам с собой. Но мои мысли… не принимают огненные формы! И не носятся с огненными мечами над садом.

Творец покачал головой, сказал с мягкой укоризной:

— Да? Ты не видел, каким огнем загораются твои глаза! Ты не видел бури на своем лице. Просто у теленка не может быть столько силы, как у того могучего тура, каким станет. Я сильнее, потому мысли Мои… зримее. Во всем остальном… Но Я говорил о выборе, который тебе придется сделать. Ты — лучшее, что Я когда-либо творил… хотя Я как-то и брякнул, что мог бы сделать лучше! Вряд ли… Этот мир Я создал в лучший свой день, а тебя — в лучший и высший миг этого дня. Сейчас смотрю на тебя и дивлюсь, какой же Я гений, творец! Второго такого уже не создать.

Адам напомнил, дивясь тому, что так смело разговаривает с Создателем:

— Ты говорил о выборе.

Творец сказал:

— Да-да, ты прав. Я все время увиливаю от этой темы, как проклятые реки, что не хотят течь на вершины гор. Выбор в том, что тебе надо решить, как желаешь прожить свою жизнь. Адам, Я знаю, как тебе идти по жизни хорошо и правильно, потому что вижу дальше тебя и зрю все ямки на твоей дороге, все пни и вылезшие из земли корни, которые ты не заметишь в своем торопливом беге…

— Хорошо, — сказал Адам, — говори, я буду слушать!

— Я буду говорить, — пообещал Голос, — лишь бы ты слушался. На дороге будет много опасных ям… назовем их соблазнами, обходи их!

— Да, конечно, — заверил Адам, — я буду!

Голос произнес с сомнением:

— Хорошо бы… а то Я такое вижу во всех вариантах пути… Я прошу тебя только об одном, Адам! Верь мне. Просто верь. Я тебя люблю и ничто во вред тебе не сделаю…

Во вселенском Голосе звучала такая же огромная любовь, заполонившая мир, Адам чувствовал, как все в нем откликается и возносится навстречу, как искорка его души сливается с этим океаном огня…

Он проснулся от того, что сердце колотится, будто взбежал на высокую гору, держа на спине тяжелый камень. Под опущенными веками еще блистает дивный и невиданный свет, в ушах гремит величественный Голос, но открыл глаза, и странное видение стало слабеть, хотя некоторое время еще трясло от громадности и необъятности услышанного.

Ева подняла с его плеча голову, в заспанных глазах страх и удивление.

— Адам, что-то случилось?

Он пробормотал:

— Нет, я спал…

— У тебя слезы в глазах! И на щеках… Ты плакал во сне?

Он ответил с неловкостью:

— Не знаю. Наверное. Это же во сне! Так меня никто плакать не заставит. Я здесь главный!

— Тебе снилось страшное?

Он снова пробормотал, отводя взгляд:

— Скорее разное и непонятное… Во сне было все понятно, а сейчас… ерунда какая-то. В жизни так не бывает. Пойдем лучше к озеру. Я вспотел, надо искупаться.

— И ягоды там на берегу очень сладкие, — ответила она живо. — Пойдем!

Ангелы носились над садом и первыми заметили, что он быстро расширяется. Люцифер предположил, что Творец таким образом обучает Адама и Еву. Они все время находят что-то новое, решают какие-то простенькие задачи и таким образом делают первые шаги по пути, который он для них начертал.

В этом мире ангелы уже не чувствовали, что они почти единое целое. Объединяющий всех свет исчез, они носились отдельными сгустками мощи, но только некоторых это радовало, большинство же чувствовали себя несчастными.

Люцифер сделал усилие, чтобы его свет достиг даже самых дальних, сказал громко:

— Неужели только я один скорблю, что теперь Господь все внимание уделяет этому ничтожному комку из глины? Почему только для меня было унижением кланяться ему и признавать именно его властелином этого мира? А чем вы все хуже? Господь сотворил дивный и прекрасный мир, я восторгаюсь им неустанно, однако разве не сделал Господь то ли от усталости, то ли в благородной рассеянности большую ошибку? Ведь правильнее было бы…

Он сделал паузу, потрясенные ангелы пугливо молчали. Он озирал их всех и видел смятение и колебание. Все-таки большинство так и не оспаривают слова и волю Господа. Для них все, что велит или скажет, — непреложный закон.

Наконец прозвучал громкий голос Азазеля:

— Мир был бы еще прекраснее, если бы принадлежал нам!

Еще один голос, Люцифер узнал Шехмазая, могучего и упрямого ангела, громыхнул с такой силой, словно раскололся небосвод:

— По праву.

Люцифер воспрянул духом, самые могучие архангелы разделяют его недовольство.

— По праву, — согласился он быстро. — Мы ведь за справедливость, не так ли? Мы — высшие, мы огненная стихия духа! Знаем больше и умеем несравнимо больше, чем существа этого мира, вместе взятые! Мы, чистые и светлые, сможем еще больше украсить этот мир!

Михаил, еще один из сильнейших ангелов, молчал, но, когда Люцифер обратил на него свой требовательный взор, ответил с большой неохотой:

— Люцифер, ты все говоришь правильно. Да, мы настолько превосходим человека во всем, что даже смешно сравнивать, как зачем-то делаешь ты. Но как раз если бы мы превосходили человека немногим, я бы тоже усомнился в правильности решения Творца отдать весь мир этому существу! Однако превосходим настолько, что… ты же понимаешь, это неспроста, если Творец именно его назвал властелином всего сущего.

Ангелы молчали, переговаривались тихими голосами, Люцифер сказал горячо:

— Я не оспариваю великий план Творца, хотя и не постигаю его сути!

— Как же не оспариваешь?

Люцифер покачал головой.

— Я только ревную, Михаил. Мы всегда были любимыми созданиями Господа! Почему этот сырой комок глины оттеснил нас?

Михаил сказал тяжело:

— Думаешь, я не ревную? Но если Господь так решил, мы должны выполнять Его волю.

Ангелы уже молчали, эти двое выражают их чувства и мысли лучше, чем они сами, и Михаил с Люцифером непроизвольно выросли в размерах, подпитываемые их силами, стали как огромные огненные горы, на которых держится мир.

— Нет, — ответил Люцифер резко. — Я люблю Господа и предан Ему! Потому я буду добиваться возвращения Его любви! Я буду бороться за утерянное место возле Него!

Михаил возразил сильным голосом, в котором звучала мощь и тех, кто отдал ему свою поддержку:

— Опомнись, Люцифер! У тебя было и остается место по правую руку Господа. А человек… он лишь на земле властелин. А это, сам знаешь, так мало.

Люцифер покачал огненной головой.

— Творец думает только о нем!

— У него Великий План в отношении человека.

— Мы ничего не знаем об этом Плане!

— Да, — вздохнул Михаил. — У нас с тобой разница лишь в том, что я верю Господу, а ты — нет. Просто Его План настолько велик, что, как Он уже говорил нам, мы не в состоянии ни понять, ни осмыслить. Возможно, Он говорил нам его не раз… возможно, и говорит? Но что сверх нашего понимания, то не слышимо, Люцифер, ты сам это знаешь.

Ангел Шехмазай сказал с презрением:

— А человек слышит из того, что говорит ему Творец, совсем крохи! Да и то, вы же все ужасались, как он понимает слова Творца и в какие причудливо-отвратительные образы облекает!

— Иначе совсем не поймет, — буркнул Азазель с непередаваемым презрением. — Даже крохи…

— Мы выше человека, — продолжал Михаил, — но не выше Господа. Он знает и видит больше. Возможно, мы не должны знать о Его Плане. Но я верю Господу!

Фигура Люцифера несколько умалилась, он видел, как часть ангелов призадумалась и заколебалась, а некоторые направили незримые лучи в сторону Михаила, поддерживая его слова.

— Не знаю, — ответил он горько, — и все вы не знаете, что за План и есть ли он вообще! Зато мы знали все Его планы раньше. И принимали участие. Мы все ликуем, когда удаются планы Творца! Так почему же на этот раз все от нас скрыто?.. Нет, вы как хотите, а я буду бороться за любовь Господа.

В молчании Михаил спросил сурово:

— Как?

Слово пало, как тяжелый камень с горы. Все затихли, ждали ответа Люцифера. Тот пожал огненными плечами, подсмотрев этот жест у Адама.

— Человек создан из двух начал: животного и духовного. Даже из трех: растительного, животного и духовного, но для нас растительное и животное почти одно и то же. Правда, таким образом животного получается даже больше, чем духовного!

Михаил спросил еще строже:

— И как ты этим воспользуешься?

— Еще не знаю, — ответил Люцифер, — но человек обязательно выкажет свое скотство! Вот на этом его и нужно поймать. Чтобы Господь узрел: животное животным и останется. Ни в какие высокие сферы его затянуть не получится. И даже палкой не загнать!

Михаил сказал в задумчивости:

— Не знаю, хорошо ли так поступать…

— Хорошо, — возразил Люцифер живо. — Я не собираюсь вредить человеку! Во всяком случае, прямо. Но показать Господу, что человек совсем не то, на что Господь надеется, это наш долг, если мы любим Господа и если мы Ему верны.

Ангелы зашумели, задвигались, тела их блистали грозным огнем, некоторые превращались в молнии и сверкали мрачно и величественно, словно деревья из белого пламени.

— С чего начнешь? — спросил Азазель.

— С женщины, — ответил Люцифер.

— Женщины? — удивился Азазель. — Почему не сразу с Адама?

— Разницы большой нет, — объяснил Люцифер, — все равно удар по Еве поразит и Адама. А Ева уязвимее, так как животного в женщине больше. Вспомни, Адаму Господь сам вдохнул жизнь, а Еве перешла искра уже от Адама! Потому она к зову земли чувствительнее. Помнишь, из ребра, скромной и скрытой части тела, сотворил Господь женщину и, пока творил, приговаривал: «Будь кроткою, женщина! Будь добродетельной, женщина!» Однако ни от одного недостатка не свободна женщина, чем мы и должны воспользоваться.

Михаил промолчал, но Люцифер видел, что это единственный из могучих ангелов, кто открыто против. Большинство же просто бурчат, но остаются в стороне. И лишь горстка с ним, активные и не соглашающиеся на вторые роли в этом мире.

Пес часто оставлял Адама, исчезая в зарослях, слышно было, как носится там, пугая птиц и гоняясь за зверьками. Потом он придумал себе, что Адаму грозит опасность, и рычал на всех, кто подходил близко, защищая двуногого друга.

Пришлось покрикивать, объяснять, что это не враги, и пес, помахивая хвостом, соглашался, что да, тогда ладно, не будет их гонять и кусать, пусть живут.

Еву принял без восторга, но смирился с ее присутствием, позволял себя чесать и гладить, даже приносил ей палку, но руки Евы оказались слишком слабыми, чтобы забрасывать ее далеко, что уважения к ней не прибавило.

Наконец Ева, ревнуя Адама к этому чересчур преданному зверю, из множества зверей выбрала себе в любимцы кошку, мягкую и пушистую, что умела сладко мурлыкать, потягиваться и постоянно забиралась ей на колени. Адам кошку за это невзлюбил, а раз так, то пес невзлюбил еще больше и всегда старался прогнать подальше.

Ева часто таскала кошку на руках, даже тогда, когда они вдвоем отправлялись собирать ягоды. Но Адам не сердился, ягод хватало всегда, сколько бы ни сорвали.

Долгий субботний день заканчивался, Адам взял два камня и начал колотить друг о друга, пока не высек искры. Те подожгли сухой мох, бересту, загорелись тонкие прутья сухого хвороста.

Довольный успехом, Адам отбросил камни со словами:

— Благословен творящий светильники огненные!

За спиной послышался укоризненный вздох. Адам вздрогнул, оглянулся, держа в руках камни. К нему приближался, неслышно ступая по вершинкам трав, ангел. Адам вспомнил, что зовут его Михаилом, он не просто ангел, а один из самых старших, архангел, и лучше других знает волю Творца. Ни один стебелек не прогнулся под его крупным телом в сверкающих золотых доспехах, имитирующих крепкий панцирь жука-оленя.

— Как ты себя любишь, — упрекнул он.

— Так за дело, — сказал Адам, оправдываясь. — Видишь, что я придумал? Творец уже все сотворил и создал, прилег отдохнуть от дел своих, как Он говорит, праведных… наверное, это обо мне, а я продолжил Его дело! Как Он и хотел!

Архангел помолчал, не зная, что ответить, но затем, словно приняв новую мысль, возразил мягко:

— Нет, придумал все-таки не ты.

— Как это? — спросил Адам обиженно.

— Огонь, — сказал Михаил, — был создан в канун субботы, но сотворение его было отложено до исхода субботнего дня. Вот до этого момента.

Адам скривился, чуточку обидно, что не он создал такое, а это в него уже заложено, сказал с неудовольствием:

— Ладно, я придумаю что-нибудь и свое. Особенное.

Ангел спросил с любопытством:

— Зачем это тебе? Пусть создает Господь.

— Мне нравится придумывать, — возразил Адам. — Мне нравится действовать.

Он без необходимости бросил в огонь оставшийся хворост, полюбовался бурно и с треском взметнувшимся до вершин деревьев пламенем и ушел за новой порцией веток. Ангел обеспокоенно смотрел вслед, потом уменьшил огонь впятеро и пробормотал:

— Все-таки в нем силы намного больше, чем ума. А смирения почти совсем нет… О чем Творец думал, когда подбирал состав и пропорции?

Над садом мелькнула золотая молния, Михаил услышал насмешливый голос, который шел только к нему одному:

— И ты это заметил?

— Люцифер, — ответил Михаил предостерегающе, — я его не осуждаю, в отличие от тебя!

— А что же?

— Просто недоумеваю.

— Я тоже!

— Но ты споришь, — напомнил Михаил, — а я смиренно склоняю голову перед великой и непостижимой мудростью Создателя.

— Глупец…

Голос Люцифера отдалился и пропал.

Адам не слышал их спора, а если бы и слышал, вряд ли обратил бы внимание. Ангелов, напряженно размышлял он, Творец создал из огня и воды, как я слышал… или почему-то во мне шевелится эта мысль. Вообще-то вода и огонь понятия несовместимые, но для Всевышнего нет ничего невозможного, он даже не думает, что это может быть сложно. Захотел бы: реки текли бы вверх, дважды два давало пять, а люди рождались бы стариками, чтобы идти по жизни вспять и умереть младенцами. Если же Он ангелов создал, примирив огонь с водой, то и все остальное может.

Нужно только не ждать, что Он все сделает сам, а прислушиваться к Нему и делать по Его почти неслышной подсказке, так как у меня свобода воли, а это значит, что и отвечаю за все в саду сам.

Глава 9

Эдем вздрогнул, деревья тревожно зашумели, а птицы слетели с веток и закричали. Под ногами качнулось, Адам услышал треск рвущихся нитей. Посреди сада поднялось и мгновенно расцвело огромное дерево. Крона поднялась высоко и гордо, а ветки раскинулись в стороны широко, укрывая землю, нижние концы опустились, так что придется нагнуть голову, иначе не пройти к стволу…

Голые ветви моментально покрылись крупными белыми цветками. Появился сильный сладкий запах, но спустя минуту лепестки осыпались, и на глазах удивленного и очарованного Адама вместо них появились мелкие зеленые плоды, что медленно наливались соком, увеличивались в размерах.

За спиной прозвучал голос:

— Это особое дерево, Адам.

Он обернулся, Творец тоже смотрел на дерево в глубокой задумчивости.

— Мне оно тоже нравится, — сказал Адам. — Это самое главное дерево, да? Потому ты и создал его позже всех?

Творец отмахнулся, как крупные животные отмахиваются хвостами от мухи.

— Я создал все деревья сразу, — ответил он небрежно, — просто проявил его сейчас. Это особое дерево, Адам! И особые плоды на нем… Весь сад в твоем распоряжении, все деревья, травы и все живое в нем, как Я уже говорил, бери и владей. Но только с этого дерева ты не должен срывать плоды.

Адам спросил настороженно:

— Почему? Они плохие?

— Нет, Адам, не потому. Это дерево… назовем его деревом Познания. Познания Добра и Зла…

— Познания?

— Да. Тебе пора начинать познавать разницу между добром и злом. Все животные, птицы, рыбы и насекомые не знают ни добра, ни зла. Даже Змей не знает, хотя он умеет говорить и ходит на двух ногах, как и ты, однако тебе надо учиться этому странному и не ведомому никому понятию.

Адам спросил с придыханием, в его голосе прозвучал ужас:

— Даже ангелы не знают?

Творец ответил тут же:

— Даже ангелы. Только Я знаю. А теперь этому будем учить и тебя. Начнем с того, что плоды с этого дерева есть нельзя. Тебе нельзя.

Адам тут же спросил:

— А другим животным?

— Животным можно, — ответил Творец, — но ты, если не животное, есть их не должен.

Адам повторил:

— Почему? И что случится?

— Случится страшная вещь, — ответил Творец. — Ты умрешь, Адам. А Я этого очень не хочу.

Адам сдвинул плечами.

— Конечно, я не стану есть плоды с этого дерева.

— Вот и хорошо, — ответил Творец с облегчением. — Тебе пора взрослеть, Адам. До этого, как ребенку, тебе было можно все… ну да, все, а теперь начинаются запреты.

Адам спросил настороженно:

— Что, будут еще?

Творец усмехнулся.

— Не думай о них пока. Когда свыкнешься с этим, тебе легче будет услышать о следующем. Но уверяю тебя, взрослому существу совсем нетрудно жить в мире, полном запретов! Зато у него и возможностей намного больше. Ты сейчас даже не представляешь, насколько. Но когда-то узнаешь.

Адам спросил нетерпеливо:

— Скоро?

Творец усмехнулся.

— Да-да, совсем скоро. Беги, играй пока.

Над садом зашелестели огромные крылья. Ангелы могут перемещаться везде и всюду мгновенно и бесшумно, но в этом мире всем нравилось облекаться в зримые образы. И сейчас Люцифер опускался между верхушками деревьев, похожий на огромную сверкающую птицу, и, лишь когда его ноги коснулись земли, он сложил крылья за спиной и стал похож на человека из огня и света.

Творец все еще в глубокой задумчивости смотрел вслед весело убегающему Адаму. Тот уже забыл о дереве Познания Добра и Зла, перепрыгивает живописно уложенные гладкие валуны, с разбега подныривает под низко свисающие ветви деревьев, отягощенные крупными сочными плодами, налитыми теплым прогретым медовым соком, и вообще беспечен и счастлив…

Люцифер подошел и встал рядом, слегка умалившись в размерах, чтобы не превосходить ростом фигуру Творца.

— Очень хорошо, — проговорил он. — Сказали «нельзя» — он кивнул и пошел, не задавая вопросов.

— Пока да, — согласился Творец.

— А потом…

— Потом заинтересуется, — ответил Творец, — почему именно нельзя.

Люцифер спросил:

— А в самом деле, почему? На мой взгляд, плоды как плоды. Ничего такого особенного.

Творец заговорил медленно и задумчиво, словно перед внутренним взором у него от этой точки бегут в разные стороны мириады разных Адамов, все по разным дорогам, одни уже к вечеру тронут эти плоды, другие завтра, третьи — никогда, с первыми нужно будет поступить вот так, с другими вот эдак, а третьих вообще… потом вот так, вот так и вот эдак, и еще мириады вариантов поступков и контрпоступков, все нужно увидеть, выбрать лучшие, от этого зависит осуществимость Великого Плана:

— Просто нельзя. Воспитание должно начинаться с запретов.

Люцифер переспросил в затруднении:

— Почему?

Творец снова задумался на миг, и Люцифер потрясенно ощутил по задержке, как далеко Творец проследил путь Адама в разных вариантах бытия и какими трудными к осуществлению и неожиданными оказались многие из них.

— Вам, ангелам, — проворил Творец, — не понять.

— Почему, Господь?

Творец усмехнулся, озарив зарницами половину мира.

— Вот и ты начал задавать вопросы, как Адам! А до этого тебе было все просто и ясно… Видимо, так действует мир, где Меня так мало, странно. Понимаешь, Люцифер, ты, как и все прочие ангелы, создан уже сразу со всеми знаниями и умениями. Тебе ничему не пришлось учиться, тебе не надо меняться. А вот Адам… он сейчас практически не отличается от любого из животных в саду.

Люцифер с готовностью поддакнул:

— Это точно!

Творец покосился на него с неудовольствием.

— Но его можно… выращивать.

— Как растение или куст?

— Угадал. Даже самое громадное дерево вырастает из крохотного зернышка!.. Так и Адама можно вырастить в гиганта, который сможет…

— Что, Господь?

— Многое сможет, — ответил Творец задумчиво. — Очень…

— А что Тебя тревожит, Господь? Я же вижу.

— Что Адам многое сможет, — признался Творец. — К сожалению, у него свобода воли. И он многое сможет захотеть из того, чего не хочу Я.

Люцифер воскликнул:

— Так ограничь его, Господь! Если не хочешь вообще стереть с лица земли… почему-то.

— Увы, — ответил Творец сожалеюще, — тогда не достичь того, чего Я хочу.

— А чего Ты хочешь, Господь?

— Многое хочу, — ответил Творец сумрачно. — Многое. Очень даже многое.

— Ты не можешь сказать?

— Могу, — ответил Творец, — но понять ты это не сможешь. У Меня есть План, но осуществить его может только человек.

— Этот комок глины?

— Он недолго останется комком глины.

Люцифер оглянулся на дерево.

— А какая роль отведена этим яблокам?

Творец ответил с неудовольствием:

— На самом деле яблоки как яблоки. Да и не яблоки это вовсе, а так… плоды. Но нужен, как Я уже сказал, запрет. Это первый запрет! И пока единственный. Я смутно прозреваю, что человека развивать можно только через систему запретов. Чем их больше, тем человек сможет подниматься выше, совершенствоваться и становиться сильнее.

— Куда подниматься?

Творец покачал головой.

— Ты тоже увидишь. Потом. Сейчас у человека первый и единственный пока запрет: не есть плоды с этого дерева. Этим он отличается от животных. У них запретов нет. А у него есть.

Люцифер сложил крылья в задумчивости.

— Так что же здесь хорошего? Им больше можно, чем человеку?

— Да, — согласился Творец. — Животные делают все, что хотят. Они, увидев такие плоды, не могут удержаться, чтобы не съесть. Животная часть Адама тоже будет понуждать съесть эти плоды! Но он должен уметь делать и то, что животные не умеют.

— Что?

— Воздерживаться, — ответил Творец терпеливо.

— Воздерживаться?

— Это очень важно, — сказал Творец задумчиво.

Люцифер поинтересовался:

— А почему не выдать все запреты сразу?

Творец улыбнулся, и весь сад вспыхнул дивным огнем.

— Под всеми запретами даже я рухну. Нагрузки нужно увеличивать постепенно! Духовность вырастает в преодолении так же, как и мускулы.

Глава 10

Ева пошла собирать ягоды, а Адам, набегавшись и наигравшись с животными, рухнул под дерево с раскидистыми ветвями и уже готов был заснуть, как вдруг заметил неподалеку человека, чуть повыше ростом его самого, а еще сразу было заметно, что травинки под ним не сгибаются.

— Все верно, — сказал человек одобрительно, — я ангел.

— А почему так похож?

— Хочу понять человека, — сказал ангел. — Ведь недаром же тебя создал Господь?

— Тебя зовут Рафаил? — спросил Адам. — Мы с тобой уже разговаривали.

— Как узнал? — спросил Рафаил в удивлении. — Я же сейчас совсем другой!

— Разговариваешь иначе, — объяснил Адам. — Хорошо разговариваешь. Гавриил, например, никогда со мной не говорит, хотя я вижу, как он за мной наблюдает. А Кассиль вообще не отвечает даже на вопросы, хотя я не раз обращался к нему.

Рафаил ответил весело:

— Мы разные, Адам! Мы разные.

— Это я вижу, — ответил Адам недовольно. — А почему разные?

— Сам Господь разный, — пояснил Рафаил, голос его стал серьезнее и почтительнее. — А ты что, всегда одинаковый?

Адам подумал, помотал головой.

— Вообще-то нет.

Рафаил засмеялся.

— А с кого ты сделан?.. Вид у тебя усталый… Это тоже для нас непонятное… Мы не устаем. А было бы интересно!

— Ничего интересного, — ответил Адам.

— Ладно, Адам, не хмурься, жизнь хороша, в саду так прекрасно! И ты должен быть счастлив, что это все принадлежит тебе. Весь мир, все деревья, кусты, травы, звери, птицы, рыбы и даже вон те далекие горы и стекающие с них реки… Ладно, спи! Я вижу, у тебя глаза уже слипаются.

— Да, — пробормотал Адам. — Так хочется спать…

— Интересно, — сказал Рафаил завистливо, — что это за ощущение… Наверное, очень приятное чувство?

— Не знаю, — ответил Адам, засыпая, — но спать… хорошо…

Рафаил снова вздохнул, человек лежит под деревом со счастливой улыбкой на лице, дышит спокойно и ровно, совсем не заботясь, что кто-то обнюхивает его с интересом, кто-то чирикает над головой, а любопытные муравьи деловито осмотрели добычу, оценили и даже попробовали затащить в норку.

Сон Адама был странным и тревожащим: он не ощущал тела, не видел ни себя, ни сада, с холодком ужаса и обреченностью понимал, что вообще ничего нет, а есть только Яйцо, это и есть начало начал, когда нет ни времени… ни пространства. Но вот лопнуло Яйцо… а скорлупки брызнули во все стороны… и несутся через черную бездну… через ничто. Брызги материи бесконечно долго неслись… медленно остывая… сворачиваясь, загустевая… уплотняясь, и все это время его снедала жуткая тоска одиночества.

Затем то… что образовалось из Яйца… начало стареть и усложняться. Ибо когда появляется Время… все начинает стареть и обязательно усложняться. И когда стало трудно следить за всеми своими частями, где все усложняется, усложняется, усложняется, Он осознал, что он… осознает, а следовательно, существует.

И снова эоны времени плыли мимо, он то погружался надолго во внесознание, то снова начинал осознавать себя, пока в некое мгновение просветления не представил себе яркую вспышку… которую уже видел мириады раз, но теперь представил ее… и она возникла по его воле. Возникла и остановилась, отделив часть пространства.

Он чувствовал странное состояние. Впервые он создал нечто своей волей. До этого просто существовал, сперва даже не помня себя, но чувствуя очень смутно, потом все ярче и ярче, даже сейчас он чувствует, как он распространяется через пустоту… но впервые удалось отстраниться, выделив свою мысль, и эта мысль создала по его воле то, что возникало только само собой…

Да будет твердь, велел он, и тут же в пустоте появилась глыба. Ничем не отличающаяся от мириад тех, что неслись через пространство, но эту глыбу создал он, сейчас! И может создать еще. И еще, эта глыба, если смотреть внимательно, тоже вся из пустоты, но эти крохотные кирпичики удалось сцепить так, что они не разлетаются. Дергаются, дрожат от жажды вырваться из незримого плена, но остаются на местах, и глыба — вот она…

Нет большого и малого, все относительно, он сдвинул себя мысленно, и глыба выросла невероятно, он видел, как она трясется, заново приспосабливаясь к новому состоянию, как внутри от давления разгорается жар, а верхняя корка плавится, течет, двигается, из разрывов плещет огненная лава, а легкая материя, выброшенная вулканами, не улетает, а окутывает вокруг глыбу, что становится все непохожее на то, что создал он своей волей.

Он все еще видел себя целиком: разлетающегося во все стороны огромными кусками материи, дрожащими комочками, из которых состоит все, пространством, формировал туманности и галактики, но все как-то непроизвольно, само собой, но этот комочек, который он создал своей волей, привлекал внимание все больше.

Да будет, сказал он себе и задумался на короткое мгновение, во время которого раздвинулся тысячью мириад галактик, создал мириады спиральных галактик, погасил сто тысяч солнц и заставил вспыхнуть триста тысяч сверхновых. Он чувствовал, как растет, усложняется, каждый миг появляются частицы, которых раньше не было, а мысль становится все острее, яснее, и он повторил себе уже отчетливее: да будет усложнение и здесь…

Образования над глыбой, что уж и не глыба, за это время приобрели другую форму, он назвал это водой. Вода оставалась чистой, прозрачной, но он концентрировал мысль на усложнении, гонял тучи, а свирепые молнии, толстые и ветвистые, пронизывали воду, поднимая со дна чистый песок и глину.

И когда он увидел, что усложнение не само по себе, как в нем самом все это время, раскручивая галактики и оставляя за ними странные следы, а по его воле, возликовал, назвал это жизнью, и с той минуты уже не впадал в бессознательное, как случалось раньше, а усложнял, усложнял, все больше и больше занимаясь этой точкой на своем неизмеримом теле.

Океаны, так он это назвал, наполнились множеством усложнений, что, усложняясь еще больше, сцеплялись, становились единым, из них получались такие удивительные создания, что он в восторге взрывал галактики и тысячи звезд, создавал тысячи черных дыр и швырял сгустки материи из конца в конец своего стремительно растущего тела.

Жизнь, сказал он себе, это отныне жизнь, так это будет называться. И это высшее и лучшее, что я сделал.

Он усложнял эту жизнь, создавал новые, творил, изменял, многие уничтожил, ибо нелепо или некрасиво, а все должно быть целесообразно, время для него замедлилось, он уже не видел, как стремительно разлетаются галактики, расшвыривая во все стороны горячие комочки звезд, иначе пропустит усложнение здесь, на тверди, которую назвал землей…

Он чувствовал незримый жар, который сжигал его изнутри, но не видел источника этого жара. И тогда взял из-под ног ком красной глины, слепил фигурку и сказал мысленно: живи и усложняйся. Пусть в тебе буду тоже я, и пусть я буду творить и в тебе, но твоей волей и твоим словом. Я чувствую, что я уже сам усложнился настолько, что могу создать… создать такое. Наверное, могу.

Мелкие частицы внутри фигурки по его воле всего лишь поменяли места, но глина исчезла, а с земли поднялся непонимающий зверь, странно безволосый.

— Здравствуй, — сказал он тихо. — Ты лучшее, что я создал…

Зверь оглянулся. Тогда он понял, что зверю нужно видеть, с кем он общается, торопливо создал образ такого же, только намного старше, потолще, с длинными седыми волосами.

— Здравствуй, — повторил он громче. — Я — твой создатель. А ты — мое лучшее создание.

Странный зверь огляделся, снова посмотрел на него. Спросил непонимающе:

— Да? А зачем ты меня создал?

Странный зверь на миг запнулся.

— Зачем? Гм, я знал, зачем создаю остальных, но тебя… Мне было озарение, некий свет, некий голос изнутри… Шедевры создаются словно бы сами по себе. Без всякой цели… но на самом деле, как я понимаю, у шедевров задача очень серьезная. И очень серьезная и трудная работа. Остальные творения ее исполнить не могут.

Странный зверь смотрел непонимающе. Покачал головой.

— Твои слова и мысли мне непонятны.

— Мне тоже, — признался он. — Мы с тобой присутствуем в самом процессе созидания… скажем, мира. Простые мысли и движения я предскажу тебе наперед на много поворотов мира, что плывет среди других миров, как облака в небе… а вот озарения… Наверное, я тебя создал для того… гм… чтобы ты мне помогал.

Зверь переспросил:

— Помогал?.. А хотя почему нет? Давай я тебе напомогаю…

— Нет-нет, — сказал он поспешно, — пока тебе рано. Мы с тобой сейчас как раз начинаем…

В носу сильно защекотало, он чихнул, из ноздри вылетел и ударился о землю жук, вздумавший устроить там логово. Сердце колотится часто и трепещет от вселенского ужаса, от такой жути и помереть можно, Адама трясло, он оглядывался по сторонам и с облегчением видел, что он в саду, лежит на берегу ручья под ветвями кустарника: на одних ветвях красивые, дивно пахнущие цветы, на других — спелые и очень сладкие ягоды, в ушах еще звучат странные слова, отдаляясь, а громадные образы медленно тускнеют под натиском запахов, звуков и движения воздуха по коже.

— Странный сон, — пробормотал он все еще в страхе. — Почему… такой странный и страшный?

Над ним прозвучал Голос, и над ручьем вспыхнул свет, превращаясь в человеческую фигуру.

— Сон?.. Да, понимаю. Что тебе чудилось?

Адам начал рассказывать, запинаясь и путаясь в словах. Очень трудно передать в словах увиденное… даже не увиденное, а учувствованное, он только помнит ужасающе сложное и громадное, это ощущение необъятности и сейчас подавляет, он ежился, хотя воздух не просто теплый, а влажный и горячий, а сверху от туч вообще идет разнеживающий жар.

Господь слушал внимательно, не перебивал, а когда Адам закончил с потрясенным выдохом, произнес задумчиво:

— Как же мало я тебе передал своего… но как много вместилось в этот материальный комок! Не ягоды снятся, не толстые и похотливые самки, а устройство мира… Удивительно.

Адам спросил дрожащим голосом:

— Что… так и было?

Творец покачал огненной головой.

— Ничего похожего. Ты просто пытаешься объяснить, используя те крохотные чувства, что тебе доступны.

— А как было?

— Адам, тебе это сейчас нужно знать? Придет время, узнаешь.

— А почему не сейчас?

— Ты ягоды выбираешь спелые? Или и зеленые ешь?

— Нет, только спелые…

— Вот и знаниям надо дозреть. Вернее, тебе до них. Ты даже сейчас слышишь не то, что Я говорю, а то, что понимаешь. Да и то так искажаешь, что сам когда-нибудь будешь смеяться и говорить, какой ты был… несмышленый.

Михаил парил, подобно большой птице, над блистающим садом, вдыхал ароматы и чувствовал, что ему это нравится. Большинство ангелов остались бестелесно-бесчувственными, им достаточно быть исполнителями Божьей воли, но он время от времени становился частью этого мира и усиленно старался понять его законы.

Среди ангелов прошел слух, даже не слух, а намек на слух, что Азазель, самый дерзкий из них, как-то пробовал облекаться плотью, и хотя Творец вроде бы не запрещал этого, но чувствовали, что так делать не стоит. Но Азазель делал и не раскаялся, еще больше дерзил и рассказывал о новых невероятных ощущениях.

Михаил облекаться плотью не решился, однако позволил себе некоторую материальность, чтобы слышать звуки, запахи, ощущать вкус и чувствовать прикосновение к земле, деревьям, животным.

Творец от сада был далеко, но одновременно и в самом саду, как, впрочем, и везде. Михаил не стал опускаться на землю, Творец видит и слышит его везде одинаково, спросил виновато:

— Господь, не слишком ли хорош Твой мир? Даже я чувствую несвойственные мне соблазны! Я боюсь за других ангелов. А что уж говорить о человеке… Он запутается и сгинет. Почему Ты не ведешь его, как… весь мир?

— Ему дадена свобода воли, — сказал Творец терпеливо, Он ощутил, что повторяет это уже в который раз, хоть и всякий раз на новый лад, — а это значит, ему не закрыты как взлеты духовности, так и падения в бездны…

— Бездны?

— Гм… ну, всего, что в нем от глины.

Михаил спросил в непонимании:

— Но… зачем? Не лучше ли было сделать сразу из духовности? Зачем такой трудный путь?

Творец вздохнул:

— Есть такое, которое сделать невозможно, а можно только вырастить. Но ты этого не поймешь, Я Сам это постигаю с трудом. Этот человек в отличие от вас… даже от Меня!.. есть существо сразу двух миров: духовного и материального! Его сознание уникально: он воспринимает явления сразу двух миров, представляешь?

Михаил содрогнулся.

— Нет, не представляю.

— Я тоже, — сознался Творец, и Михаил с трепетом ощутил, что Творец, с легкостью создающий миры, на этот раз сотворил не мир, как Он сказал, а всего лишь зерно неведомого мира, из которого разовьется нечто неведомое даже Ему, а только очень желанное. — Нет, представляю, конечно, но не во всех деталях, ибо возможностей развития слишком много… С другой стороны, это уникальное существо, воспринимая эти миры, своими делами, поступками и даже мыслями само влияет на эти два мира!

Михаил подпрыгнул в ужасе.

— Господи, что Ты творишь? Разве такое можно?

— Надо, — ответил Творец с тяжким вздохом. — Такие задачи впереди, что Я просто уже не могу Сам.

Михаил прошептал, косясь по сторонам:

— Неужели Тебе нужен помощник? Ты выращиваешь Себе помощника?

— Не совсем, — ответил Творец, помедлив. — Не совсем. Придет время, узнаешь. Все узнают.

Михаил оглянулся и поймал себя на том, что перенял и этот жест у населяющих сад животных, ведь ангелам оглядываться нет нужды.

— Господь, все впервые не понимают Твоих целей и сильно встревожены. Особенно тем, что Ты начал совсем уж непонятное с этим запретом человеку есть плоды с дерева, растущего в середине сада.

— А что непонятно?

Михаил сказал тихонько:

— Любой запрет, как понимаю, связан с искушением его нарушить. И что дальше?

— Создание человека только начинается, — ответил Творец со вздохом. — Думаешь, Адам уже создан? Не-е-ет, его создавать еще очень долго. Очень-очень. Только эту часть создания следует назвать иначе… воспитанием. Но это то же самое создание, продолжение начального создания.

Михаил сказал почтительно, но в голосе не исчезала тревога:

— Как я понимаю, у Адама есть только два пути. Либо добровольно взять на себя выполнение этой заповеди, либо… не брать. В первом случае можно сказать, что задача по его созданию выполнена успешно, во втором…

Творец ответил со вздохом:

— Во втором случае остается путь кнута и пряника.

— Что это?

— Да это так, почему-то вынырнуло… Из возможных реальностей. Я имею в виду, путь поощрений и наказаний. В смысле благословений и проклятий.

Михаил спросил:

— А не проще ли тогда его просто уничтожить? И попробовать сначала? Я слышал такие разговоры… Ангелы вовсю обсуждают Твои планы.

— Мои планы? — спросил Творец устало. — Я Сам конечный результат зрю в таком тумане, что не уверен, то ли зрю…

— Тогда, — повторил Михаил, — может, проще уничтожить все и начать сначала? Более простое и понятное?

— Сколько можно? — спросил Творец устало. — Нет, на этот раз доведем до конца. Я знаю, Михаил, что тебя тревожит! Да, ты прав, человек может не выполнять заповедь, может относиться равнодушно или выполнять только под страхом наказания. Это значит, что животная основа в человеке взяла верх. Но это необязательно, что через некоторое время духовная часть не победит и не выведет к свету!

Глава 11

Ангелы, подражая птицам, слетелись в огромную стаю. И хотя одни держались обособленно, как настоящие птицы, другие благодаря бестелесности легко проникали друг в друга, и нередко в одном месте находилось сразу несколько десятков или даже сотен ангелов, все же выглядели большой птичьей стаей, что покружила над садом, потом выбрала широкую поляну и опустилась на траву.

Люцифер горячо и взволнованно заговорил еще до того, как его ступни коснулись земли:

— Адам как-то сказал, что мы, ангелы, не меняемся. Но он ошибся. Мы не менялись до тех пор, пока не был создан человек. Он своеволием и упорством, когда дерзал противоречить даже Господу, изменил и нас. Мы по воле Господа все видим и все слышим, но в нас теперь западают не только слова Господа, но и те дерзкие речи, которые ведет Адам…

Михаил сказал предостерегающе:

— В Адаме есть частица Господа. Потому его речи тоже находят в нас отклик.

Гавриил проворчал:

— Лучше бы не находили. Отыскивайте в себе то, что пробудили слова Адама, изгоняйте, выжигайте так, чтобы и намека не осталось! Мы — безгрешные, мы всегда правы, мы никогда не ошибались, а Адам постоянно делает ошибки, оступается, грешит, противоречит самому Господу, который изначально всегда прав и непогрешим в делах и суждениях!

— Да, — подтвердил Михаил, — Всевышний всегда прав, ибо ему ведомо прошлое, настоящее и будущее. Адам — не прав, ибо это всего лишь животное, наделенное душой. Потому мы должны всегда внимать только словам Господа…

Азазель, слушая внимательно, шепнул Люциферу:

— Ты заметил?

— Что?

— Они так часто и настойчиво повторяют, что Господь всегда прав…

— Да, — ответил тот тоже шепотом. — Червь сомнения гложет даже их бестелесные души.

— Что будем делать?

— Думаю, пора объявить не только о наших желаниях, но… и о наших целях.

Люцифер вспыхнул золотым огнем, словно солнце, и исчез. Азазель со злорадством посмотрел в сторону группы ангелов во главе с Михаилом. Земля должна и будет принадлежать ангелам! Но… не всем.

Под сенью деревьев восхитительно, пахнет сладко и свежо, весело порхают крупные бабочки, в листве распевают во все горло птицы. Кошка убежала, только пес прыгал вокруг Адама и Евы, выражая Адаму свою любовь и преданность, а Еве дружбу и покровительство.

Адам вертел головой по сторонам и, не решаясь донимать вопросами Творца, уловил момент, когда вблизи промелькнул архангел Рафаил, крикнул:

— Погоди, у меня к тебе вопрос!

Рафаил тут же возник перед ним и отвесил вежливый поклон.

— Слушаю тебя, владыка этого чудесного сада.

Адам сказал поспешно:

— Все животные говорить не умеют, но я встретил Змея, а тот и говорить умеет, и вообще…

Он смешался и умолк. Рафаил расправил крылья, будто собирался взлететь, но неторопливо и бережно сложил на спине, Адам слышал, как они шелестят, укладывая перья.

— Он умеет, — подтвердил Рафаил.

— Но Змей, — сказал Адам с обидой, — отказался со мной разговаривать! Я не понимаю, вроде бы ничем его не обидел…

Рафаил покачал головой.

— Не обидел, но… он обижен. Происхождение Змея тайна и для нас, ангелов. Мы можем только догадываться. Видимо, Творец уже тогда намеревался создать что-то важное, но еще не пришел к окончательному выбору. Потому создал очень совершенное животное и наделил его разумом, а потом и возможностью говорить.

— И что случилось? Ведь что-то случилось?

Рафаил вздохнул.

— Никто не знает. Но, как нам показалось, Змей чем-то разочаровал Творца.

— Чем?

— Знать бы!.. Но с того дня Змей удалился и ведет достаточно уединенную жизнь. Он обижен на Творца, обижен на всех…

— А я при чем?

Рафаил развел крыльями.

— Возможно, он просто ревнует тебя.

— К Творцу?

— И к нему, и вообще… Все-таки окончательный выбор пал на тебя. Хотя мог бы… Впрочем, не будем гадать, это может только Творец, да еще в какой-то мере теперь ты. Будем надеяться, что Змей когда-нибудь забудет о своей обиде и будет радоваться жизни. Ведь ему дано больше, чем всем остальным!

Цветы пахли одуряюще, Адам чувствовал, что насытился их ароматом так, что можно обойтись без обеда, однако он на ходу срывал сочные ягоды и бросал в рот. Когда его догнала Ева, он угостил ее, а потом терпеливо объяснял, как их снимать с куста, отличая сладкие от кислых.

Однажды она остановилась так резко, словно ударилась о нечто невидимое. Красивый пухлый рот приоткрылся в восторге.

— Как красиво…

— Что?

Адам обернулся, Ева неотрывно смотрела на прекрасное дерево Познания, глаза блестели, руки прижала к холмикам груди.

— А-а-а, — ответил Адам. — Это единственное дерево, с которого нам нельзя рвать плоды.

Она удивленно вскинула брови.

— Почему?

— Не знаю, — ответил Адам честно. — Но Всевышний нам это запретил.

— Почему запретил?

— Не знаю, — повторил он терпеливо. — Просто запрещено. А мы должны слушаться.

Она сказала жалобно:

— Как плохо… Дерево такое красивое… И плоды… Как они называются? А что будет, если сорву?

— Умрешь, — ответил Адам поспешно. — Нельзя их есть, нельзя! Нельзя срывать! Нельзя даже прикасаться к дереву. Прикоснешься — умрешь!

Творец, наблюдавший за ними с незримой высоты, недовольно поморщился, а Люцифер спросил осторожно:

— Ты в самом деле так говорил?

— Нет, — сказал Он с досадой. — Я запретил только есть те плоды!

Люцифер подумал, развел крыльями.

— Значит, Адам только усилил Твой запрет? На всякий случай. А то женщина слишком уж засмотрелась на плоды. Ничего страшного. Наоборот, запрет будет крепче.

Творец поморщился сильнее.

— Ничего не понимаешь. К Моим запретам ничего нельзя прибавлять. Как и убавлять. В том и другом случае они искажаются… хуже того, появляется лазейка для зла.

— Это… как?

Творец вздохнул.

— Боюсь, скоро узнаем. Адам не должен был так говорить. Ох, не должен…

Внизу две фигурки все еще стояли у дерева. Потом женская опасливо отодвинулась.

— Пойдем, Адам, — сказала она заботливо. — А то эти ветки колышутся под ветром. Вдруг какая тебя заденет! И ты умрешь, что я делать буду? Я тоже умру с горя. Пойдем.

— Пойдем, — согласился Адам.

Он спрятал хитрую усмешку. Творец озабоченно покачал головой, а Люцифер спросил в удивлении:

— Что тебя тревожит? Разве не замечательно он придумал, что даже прикосновение к дереву опасно? Теперь Ева будет обходить его десятой дорогой.

— Нельзя врать, — отрезал Творец. — Нельзя что-то придумывать и додумывать к Моим словам! Нельзя додумывать к запретам! Просто нельзя это делать — и все. Они не понимают еще… и вы все не понимаете.

— Чего?

— Что так делать нельзя!

…За день они обошли сад, рвали плоды с разных деревьев и кустов, собирали ягоды, потом Еве начало казаться, что Адам все чаще задумывается, хмурится, а челюсти стискивал так, что на скулах туго натянулась кожа.

Наконец она робко спросила:

— Адам, ты на меня сердишься?

Он удивился.

— Ты чего? Нет, конечно.

— Нет, ты сердишься!.. Я чем-то провинилась? Ну ладно, побей меня… Только не сердись.

Он помотал головой.

— Да не сержусь я на тебя!

— Я же вижу!

Он вздохнул.

— Ева, ну почему ты думаешь, что на свете нет больше ничего, что может задеть или обидеть? Ты не одна на свете, правда.

Она просияла:

— Правда, не на меня сердишься? Ой, как хорошо… А что тебя злит?

Он сказал злобно:

— Я знаю, почему Он запретил нам рвать плоды с того дерева!

— Почему? — спросила Ева наивно.

— Он пожалел, что назвал меня хозяином Эдема, — объяснил Адам с горькой обидой. — Пожадничал!.. Или побоялся, что в самом деле начну хозяйничать. Сперва заставил спать в конце каждого дня, чтобы напомнить мне, кто я и из чего, теперь вот указывает таким образом, что вообще-то настоящий хозяин — Он, а я так, вроде того пса, что бегает и приносит мне палку.

Ева сказала робко:

— Так Он запретил рвать только с одного дерева…

Адам сказал рассерженно:

— Ну и что? Все равно это оскорбляет! Если я хозяин, то почему хозяину нельзя в своем саду делать то, что он изволит? А если я не хозяин, то зачем тогда было такое говорить? Не-е-е-ет, Он заранее щелкнул меня по носу.

Она вздохнула сочувствующе и потащила его в заросли кустов, где все ветки покраснели от усеявших их крупных зрелых ягод.

Глава 12

Странные и тревожные сны посетили ее этой ночью. Вздрогнув, она пробудилась и ощутила, что голос, который слышала во сне, продолжает звучать уже наяву:

— Ева… Ева… пробудись… пробудись…

Она распахнула глаза, темно, только высоко над деревьями проплывают, как светящиеся рыбы в темной воде, полупрозрачные ангелы. От их тел струится легкий призрачный свет, странно и непривычно освещая мир внизу, а здесь под ветками на листках горят крохотные огоньки светлячков.

Адам спит крепко, лицо безмятежное и счастливое, одна рука у нее под головой. Помедлив, она прошептала:

— Я не сплю.

Голос сказал все так же тихо:

— Тогда встань, но не разбуди Адама.

— Зачем? — спросила она. — И кто ты?

— Твой друг, — ответил голос, — встань, ты не пожалеешь.

Она поколебалась, но Адам спит, будить жалко, она очень тихо поднялась и спросила снова:

— Кто ты?

— Иди на мой голос, — прозвучало из темноты.

Она сделала шаг в темноте, глаза начали привыкать, она подумала, что если к тьме привыкнуть, то уже и не тьма совсем. Как будто не тьма. И кто живет во тьме, тот не считает, что живет во тьме.

Она испугалась своих мыслей, никогда так раньше не думала. Вообще ни над чем не задумывалась, это дело мужчины, Адам любит думать, а ей нравится получать то, что он надумал.

Голос отодвигался, но настойчиво призывал ее идти, и она шла, потому что всегда шла за Адамом: покорно и бездумно, потому что дорогу выбирает мужчина, а она его верная спутница. Но сейчас Адам спит, а ее ведет и направляет такой же уверенный и сильный голос, в нем чувствуется мощь и знание того, что делает.

Из полутьмы выступило дерево: огромное, приземистое, ветви широко раскинуты в стороны, а к земле склонились так низко, что нужно пригибать голову. Ствол толстый, им вдвоем с Адамом не обхватить, даже если будут стараться коснуться друг друга только кончиками пальцев.

Она охнула и остановилась. В темноте все выглядит не так, как днем, но не узнать это дерево невозможно.

— Чего ты боишься? — спросил голос.

— Это то самое дерево!

— Которое?

— Дерево Познания Добра и Зла!

— Правильно, — подтвердил голос, — и плоды его даруют вечную жизнь и полное знание.

Она потрясла головой.

— Нам нельзя есть плоды этого дерева. Нельзя даже прикасаться к нему!.. Кто ты?

— Так ли это важно? — ответил голос.

Она сказала с удивлением:

— Конечно!

В голосе послышалась усмешка:

— Ах да, для людей важнее не смысл, а кто говорит… Ну тогда… гм… смотри…

Из полутьмы вышел блистающий человек. Чешуя на его теле переливалась всеми цветами, он сдержанно улыбался, глаза блистали весело и хитро.

— Ну как? — спросил он.

Ева ахнула.

— Ты кто?

— Тот, — сказал он дружески, — кто знает правду. А правда в том, что эти плоды есть не только можно, но и нужно. А вам что сказали?

Она ответила послушно:

— Любой из нас умрет, если даже прикоснется к дереву.

Змей сказал с ехидной насмешкой:

— Он врал.

Она вскрикнула с ужасом:

— Что? Всевышний? Как ты смеешь такое даже думать?..

Блестящий человек покачал головой.

— Ты знаешь, кто я? Меня зовут Змей, я самый мудрый из всех зверей. Я знаю все на свете, но не все рассказываю. И я знаю, что любой, кто съест плоды этого дерева, станет, подобно Творцу, понимать Добро и Зло. Подобно Творцу, ты понимаешь?

Она прошептала тихо:

— Да, Господь нам так сказал.

— Он верно сказал, — ответил Змей.

— Ты в самом деле самый умный? — спросила она с неуверенностью.

Он сдержанно улыбнулся, уловив в ее трепетном голосе жаркую надежду.

— В самом. Я не вру. Ты видишь, я разговариваю. К тому же разговариваю лучше Адама. И знаю больше, чем он. Ты можешь проверить.

Она сказала поспешно:

— Я не знаю, как проверить, сама я знаю очень мало… Но если ты так говоришь, то я верю.

— Теперь будешь и знать, — пообещал он. — Съешь плод с этого дерева, ты тоже будешь знать все. Больше Адама, больше ангелов. Ты будешь знать столько же, сколько и сам Господь!

Она покачала головой.

— Нет. Господь запретил нам это делать.

— Я знаю, — ответил Змей. — А знаешь, почему Он это сделал?

— Нет…

— Почему что это единственное, — сказал Змей, — чем вы отличаетесь от животных. Животным тоже можно сказать «не ешьте», но они запрета не послушают. Животные не могут удержаться, а люди могут. Потому самое важное отныне и во веки веков будет воздержание в еде. И отныне степень, как далеко человек ушел от животного, будет заметна еще и в том, набрасывается ли за столом на еду, как животное, или же смиряет свои животные страсти и ест медленно и степенно.

Она помотала головой.

— Ничего не поняла. Ты говоришь слишком умно и… слишком длинно. Ты хочешь, чтобы я съела плод с этого дерева?

— Да, Ева.

— Но это нельзя!

— Хорошо сказано, — одобрил голос. — Нельзя, просто нельзя. Не нужно объяснять почему. Мол, зеленое, червивое, кислое… Просто нельзя — человеку этого достаточно. Вы с Адамом выдержали первый урок. А теперь приступаем ко второму…

Она спросила, трепеща сердцем:

— Какому?

— Ты должна теперь сорвать плод и съесть, несмотря на запрет.

Она вскрикнула в ужасе:

— Нельзя!

— Почему?

— Запрещено!

— Это ты уже выполнила, — сказал голос терпеливо. — Это был первый урок, первое испытание. Ты его выдержала! Но этот мир создан со свободой воли для живущих в нем. Теперь ты должна доказать, что у тебя есть свобода воли. Тебе запретили есть с этого дерева, но ты проявляешь свою волю и срываешь плод! Не потому, что ты животное, ты уже доказала, что не животное, а потому, что ты сама по себе, а не бессловесная и безвольная игрушка в руках Творца.

Она взмолилась в страхе:

— Ты говоришь слишком умно и сложно! Скажи это лучше Адаму. Он сразу все поймет и ответит тебе правильно.

Голос продолжал настойчиво:

— Ты права, Адам ответит быстро и правильно. Но сейчас проверяем тебя, Ева. Годна ли ты на ту высокую роль, которую уготовил тебе Создатель?

Она прижала руки к груди.

— Я не знаю, что ответить! Я тихая, слабая женщина, я не должна сама решать, а то я такого нарешаю! Спроси Адама. Я сейчас сбегаю и разбужу…

— Нет, — прервал голос. — Ева, сейчас речь о тебе.

Ева потрясла головой.

— Нет-нет! Я верю Адаму. А он сказал, что мы умрем, если только даже коснемся этого дерева! Я лучше пойду и все расскажу Адаму!

Она повернулась, собираясь убежать, Змей ухватил ее за руку.

— Погоди, а если я тебе докажу?

Она остановилась, Змей хитро улыбался, блестящая кожа красиво переливается, он выглядит в самом деле самым красивым среди всех созданных существ.

— Как ты докажешь?

— Очень просто, — ответил он и толкнул ее неожиданно и резко.

Вскрикнув, она пошатнулась и, чтобы не упасть, поспешно сделала несколько шагов. В спину уперлось твердое и шероховатое. Ева в испуге пощупала сзади, обернулась и замерла. Ее ладони трогали ствол запретного дерева Познания. В довершение всего ветка задела ее по лицу, и Ева машинально отвела ее рукой в сторону.

Змей наблюдал за ней с веселой насмешкой.

— Ну, убедилась? Или ты считаешь, что ты уже умерла?

Ева все еще в страхе, но уже и в изумлении покачала головой.

— Нет… Я жива.

— Теперь видишь, что Всевышний тебя обманул?

— Да…

Высоко в незримости Творец и несколько ангелов в молчании наблюдали за Змеем и женщиной. Когда Ева признала, что да, Всевышний их обманул, она вовсе не умерла от прикосновения к дереву, Творец сказал Люциферу угрюмо:

— Теперь видишь? Любое искажение моих слов дает лазейку для хитрости и зла.

Люцифер спросил с надеждой:

— Что будешь делать? Уничтожишь их?

— Надо бы, — согласился Творец. — Но Я творил этот мир на смеси справедливости с милосердием. Надо дать им шанс… Посмотрим, если Адам устоит, он спасет и себя, и Еву.

— А если не устоит?

— Они умрут, — ответил Творец.

— Ты сказал, — напомнил Люцифер, — «В тот день, когда ты вкусишь от него, непременно умрешь».

— Да, — подтвердил Творец. — Так и будет.

А далеко внизу Ева стояла подавленная и трепещущая перед деревом, Змей взял смутно видневшийся в полутьме плод и потянул в ее сторону, а за плодом потянулась вся ветка. Трепеща всем телом, всхлипывая от ужаса, она подняла руку. Плод скользнул ей в ладонь, но не желал отделяться от черенка.

Ева прошептала сквозь слезы:

— Вот видишь! Это еще зеленое…

— Все равно, — настаивал голос, — рви!

— Но это же плод Добра и Зла, — запротестовала она слабо, — если я съем незрелый, то у меня будут незрелые представления о Добре и Зле!

— Женщина, — прервал голос нетерпеливо, — ты рассуждаешь не по-женски слишком много. Не умничай, Адам умнее тебя. Бери, сколько я ждать буду!

Одной рукой она придержала ветку, другой осторожно прикоснулась к плоду, такому маленькому и серому в лунном свете, немногим крупнее яйца средней по размерам птицы. Он показался ей горячим и пульсирующим собственной жизнью.

Голос над головой произнес вкрадчиво:

— Ну что ты держишь в руках? Теперь клади в рот. И сразу станешь умнее Адама.

— Умнее самого Адама?

— И не только, — заверил Змей. — Ты станешь умнее ангелов и вообще будешь наравне с ними!

Ева нерешительно поднесла плод ко рту, заколебалась, но пришла мысль, что и от прикосновения к дереву не умерла, это оказалось ложью, и теперь вот не умрет… а плод уже вот в ее ладони, так что преступление уже наполовину совершено, а теперь глупо, взяв в руку, просто держать его в руке…

Она очень осторожно прикоснулась к плоду губами, Змей старался протолкнуть его поглубже в рот, она мотала головой, но сильные руки придержали ей голову.

Крепкие руки стиснули ей плечи. Она ощутила, что ее укладывают на землю, жадные пальцы ухватили грудь, сжали соски. Она жалобно вскрикнула:

— Что ты делаешь?.. Это нельзя…

— Можно, — заверил Змей неожиданно хриплым голосом. — Как ты хороша…

Он навалился сверху, блестящие глаза смотрели ей в лицо с гипнотизирующей мощью. Ева попыталась оттолкнуть его, но Змей держал крепко, его ласки становились настойчивее, он часто дышал, она вдруг ощутила слабый отклик в своем теле, это было так необычно, она начала прислушиваться к себе и сама едва расслышала свой слабый голос:

— Не нужно… Ох… так же нельзя…

Глава 13

Далеко из темноты донесся тревожный крик:

— Ева!.. Ева!.. Ты где?

Сладкая дрожь медленно покидала ее тело, спекшиеся от жара губы медленно и неохотно разомкнулись.

— Адам!.. — прокричала она слабо. — Я здесь!

Тотчас же тяжесть с ее тела исчезла, она вздохнула всей грудью, начала приподниматься, кусты затрещали, Адам вынырнул из ночи, большой и могучий, подхватил ее на руки, успокаивал, а она ревела и орошала слезами его широкую грудь.

— Да что случилось? — спросил он. Взгляд его упал на дерево, под которым они оказались, голос его изменился: — Господи, только не это! Ева, что было?

Она заревела громче:

— Адам! Что я натворила!.. Меня уговорил Змей!

Он спросил с подозрением:

— На что? На что он уговорил?

Она ответила с горьким плачем:

— Он соблазнил меня!.. Совратил!.. Он сказал, что я стану самой умной, и я взяла это в рот… И вообще я…

Адам быстро взглянул на ветви, но никого не увидел.

— И… что?

— Кисло, — ответила она в слезах. — И противно… И вообще я чувствую себя такой грязной и нехорошей… Зачем я это сделала!.. Зачем я это сделала…

Он прижимал ее к груди, баюкал, успокаивал, она чувствовала его гнев и ярость, грудь часто вздымается, дыхание вырывается с хрипами, он мысленно уже схватил Змея за горло, сдавил так, что тот хрипит, и глаза вылезли на лоб, повалил и бьет ногами и потом истоптал так, что расплескал по земле…

— Может быть, — прошептал он ей на ухо, — еще обойдется… Никто же не видел…

— А Всевидящий? — спросила она с плачем. — Теперь я умру-у-у-у… А тебе сделают другую жену-у-у-у… Не такую глупую-ю-ю-ю…

Он молча сорвал с дерева плод и быстро съел. Ева ухватила его за руку, но он уже разжевал и проглотил.

— Все-все, Ева!.. У нас одна судьба.

— Зачем ты?

— Я должен тебя защищать! Что бы ни случилось, я буду с тобой.

Она вскрикнула, затряслась в его руках. Красивая чешуя, покрывавшая их тела, превратилась в пыль, посыпалась на землю. Ева заплакала громче, глядя на уцелевшие и блистающие на земле чешуйки. Они и там еще переливались дивными цветами, но быстро тускнели и рассыпались.

— Это что же, — прошептала, не переставая рыдать, — теперь не… мы не будем уже…

Адам тупо смотрел на блистающие у своих ног искорки, что быстро тускнеют, теряют яркие цвета и становятся неотличимыми от серой земли.

— Да, — проговорил он осевшим голосом, — мы изменили мир… мы изменили и себя.

Она вскрикнула жалобно:

— Но как же?.. Мне без этой одежды плохо. Когда она была, я ее не замечала, но теперь я такая жалобная!

Она ежилась, пригибалась, обхватывала себя руками, словно пыталась закрыться от всего мира своими узкими ладошками.

— Я не знаю, — признался Адам, — как нам быть теперь. Но что сделано, то сделано… Надо думать, что дальше.

Он попытался сорвать листья с ближайшего куста, тот протестующе отстранился, листья сердито зашумели. Адам отчетливо услышал их сердитый крик: «Это вор! Он нарушил запрет своего Творца!»

Отдернув руку, он попытался сорвать листья с другого куста, но тот едва из земли не вылез, с таким усердием отстранялся от руки преступника, а шумел и вопил еще громче. Ева, подражая Адаму, пыталась срывать листья, уже сообразив, что он задумал, однако кусты и деревья сердито отстранялись, шумели и волновались, всюду стоял крик, что это преступники, им нельзя давать приюта.

Так Адам добежал до дерева, с которого Ева сорвала запретные плоды, уже с трепетом протянул руку к его листьям, однако дерево смолчало, даже когда он, нарвав листьев, отделил несколько тонких веточек и сплел из них нечто наподобие одежды из листьев.

Ева торопливо надела то же самое, спросила с надеждой:

— Хоть оно нас не ненавидит, да?

— Оно тоже чувствует вину, — буркнул Адам. — Или не вину, а…

— Что?

— Тихо, кто-то идет!

Сад озарился неземным светом, над верхушками деревьев пронесся сверкающий Люцифер, он смеялся, от крыльев во все стороны шел радостный свет, превращая ночь в день. Прекрасное лицо верховного ангела светилось, он кричал ликующе:

— Свершилось!.. Они пали!

Сразу несколько голосов зазвенели над садом и среди деревьев:

— Что они сделали?

— Как это случилось?

Сжавшись в ужасе, Адам и Ева прятались в кустах и слушали, как Люцифер ликующе пересказывает историю их позора, слабости и падения. Свет стал ярче, ангелы слетались к нему, как пчелы к сладкому цветку. Люцифер рассказывал с торжествующим смехом, и Адам сжимался все больше, а Ева горько рыдала рядом.

Дослушав, Азазель вскрикнул:

— Да, наконец-то свершилось то, что должно было свершиться. Эти двое ничтожеств опозорились в первые же дни их жизни!.. Творец сказал им: «В тот день, когда ты вкусишь от него, непременно умрешь». И вот они вкусили… Теперь Господь уничтожит их, а мир этот будет наш.

— Он в самом деле прекрасен, — сказал и ангел Шехмазай.

— Да, — донесся голос ангела Тариэля, — мы будем его хозяевами. И мы сможем лучше содержать его в чистоте, порядке и нетронутости.

— Сад останется таким, — воскликнул третий ангел, — каким его создал Творец!

Люцифер сказал громко:

— Тихо-тихо! Я взываю к нашему хозяину, Творцу всего сущего. Господи, Ты сказал, что они умрут в тот же день!.. Они это сделали, и будет только справедливо умертвить их. Ведь все сказанное и сделанное, как Ты не раз говорил, нельзя сделать несказанным или несделанным.

Сад озарился и заблистал первозданным светом, в котором даже ангелы поблекли и стали бледными тенями. Могучий Голос прогремел мощно и ровно:

— Ты прав, Люцифер. Они нарушили Мой строгий запрет и должны быть наказаны очень строго. Ты прав, умертвить их будет только справедливым. Только… Но Я, как Я уже говорил, творил этот мир не только на справедливости, но и на милосердии. Потому соблюду оба принципа. По справедливости они умрут в этот же день, но по милосердии Я отмеряю им день не их жизни, а Моей, ибо не ты ли сказал однажды, и это повторят потом мудрецы: «Пред Твоими очами тысяча лет, как день вчерашний»? Это значит, что сейчас они лишаются бессмертия и умрут через тысячу своих лет.

Адам вздрогнул, пытаясь представить себе эту дикую уйму дней, когда они еще не прожили даже этот день до конца, а впереди их еще столько, что тысяча лет — то же самое, что и бессмертие.

— Он поступает с нами лучше, — прошептал он и ощутил, как на глаза наворачиваются слезы, — чем мы того заслуживаем. Он все время старается нас спасти и помочь нам…

— Адам, — прошептала она, — а что мы скажем Ему?

Глава 14

Ангелы освещали сад даже ночью на открытых местах, как днем, но когда пришел рассвет, Адам сжался, чувствуя себя открытым в своем позоре всему миру.

Ева пряталась за его спиной, листья с нее то и дело падали, она поддерживала их обеими руками, уже не ревела, а только жалобно всхлипывала.

Как только они заново укрепили пучки листьев и веточек на своих телах, прогремел могучий Голос, который Адам всегда слушал с ликованием и радостью, но сейчас ужаснулся, представив себе, что Всевышний появится здесь и увидит их обоих в таком позоре.

— Адам!

Однако Творец не появлялся, Адам потрясенно понял, что Он дал им время смастерить эту одежду, чтобы не смущать их, даже сейчас проявляя к ним снисхождение.

Оба вздрогнули, когда над садом снова раздался могучий Голос:

— Адам! Ты где?.. Что случилось? Раньше ты так охотно бежал Мне навстречу!

Адам промолчал, только пригнулся ниже и постарался отодвинуться дальше за кусты. Внезапно пришла мысль, что Творец все равно все видит, так зачем же спрашивает? Какая цель, если знает, где он, и даже видит?

— Где ты? — повторил Голос.

Как будто Ты не знаешь, мелькнула у Адама мысль. Ведь все знаешь, все видишь… так почему же спрашиваешь? Сад не настолько велик, чтобы в нем спрятаться.

— Я здесь, — ответил он наконец и сам ощутил, насколько его сильный голос звучит противно и жалко. — Здесь… за кустами.

— Как понимать тебя, Адам? — продолжал могучий Голос. — Совсем недавно ты слушался Меня и поступал согласно Моей воле, а теперь слушаешь жену, которая слушает Змея! В кого ты превращаешься, Адам?..

— Не знаю, — ответил Адам честно.

— Почему ты стал бояться Моего гласа?

— Я ощутил себя нагим, — ответил Адам, — лишившись единственной заповеди, которую Ты мне дал. Потому и спрятался.

Голос произнес мощно:

— Ты пытался спрятаться от Меня? Может ли кто спрятаться так, чтобы Я не знал, где он?

— Не может, — ответил Адам. Он переборол себя, поднялся на ноги и повторил: — И я уже не прячусь.

— Почему не идешь ко Мне?

Адам ответил с неловкостью:

— Все звери прикрыты шкурами, а я наг.

— Наг? Откуда ты знаешь, что наг? Или ты ел плоды с дерева, которое Я не позволял трогать?

Адам чувствовал, как подавляет его могучий Голос, страх и стыд придавили его тяжким грузом. Он ответил все тем же жалким торопливым голосом:

— Разве я грешил, пока был один? Ты был мною доволен. Но та женщина, которую Ты привел ко мне, ввела меня в соблазн и заставила нарушить Твое повеление!

Он сказал и тут же в ужасе зажал себе ладонью рот, понимая, что малодушно говорит совсем не то, что должен бы сказать, однако Всевышний уже перевел внимание на Еву и спросил у нее строго и печально:

— Что ты наделала, женщина? Ты не только согрешила сама, но и, что хуже, склонила к проступку Адама, своего мужа!

Адам застыл, теперь уже понимая, что, как и в разговоре с ним, Творец подталкивает Еву к тому, чтобы она признала, что поступила плохо, после чего ее можно слегка пожурить и простить. Он вскочил и хотел крикнуть Еве, чтобы не упорствовала, не увиливала, однако Ева с плачем прокричала, никого не видя и не слыша:

— Я? Всевышний, но это Твой Змей совратил меня и заставил меня нарушить Твои запреты! А Змея создал Ты!

Голос умолк, Адам с ужасом понял, что они оба совершили нечто худшее, чем просто нарушили запрет. После короткой паузы Голос произнес:

— Ладно, что сделано, то сделано, а что сказано, то сказано. За то, что ослушались Меня, Я наказал бы вас… но не очень, ибо малы еще и неразумны. Но ты, Адам, совершил больший грех, чем съел запретный плод!

Ева в удивлении посмотрела на Адама. Тот медленно поднял голову, в глазах были стыд и раскаяние.

— Да, я знаю, — прошептал он и снова повесил голову.

Ева вскричала в страхе и удивлении:

— Адам! Что за грех ты еще совершил?

Адам промолчал, а Голос сказал властно:

— Скажи ей, Адам. Я не могу тебя заставить, но если ты в самом деле мужчина…

Адам вздохнул тяжело.

— Ева, мой великий грех, что я поступил, как человек, а не как мужчина. Вместо того чтобы признаться в содеянном и раскаяться в недостойном поступке, я начал малодушно валить вину на тебя. Мужчины так поступать не должны.

Она охнула:

— Почему валить? Это я сама предложила тебе съесть! Господь, я одна виновата!

Голос прогремел:

— Да, виновата. Потому будешь изгнана из этого благословенного сада и не узришь его во веки веков.

— Хорошо, — ответила она послушно. — Да будет воля Твоя, Господи. Я виновата, и я понесу свой грех отсюда в места, куда скажешь. Но не наказывай Адама, я виновата одна.

— Адам тоже виноват, — продолжал голос, — но его вина меньше. Потому он останется в Эдеме и будет искупать вину. Он уже искупает ее тем, что страдает и терзается чувством вины. Страдания очищают душу!

Адам поднял голову. Черты лица заострились, все видели, как он стиснул челюсти, а добрые и всегда радостно-удивленные глаза теперь смотрят сурово. Плечи он напряг, будто перед схваткой, они стали шире и словно окаменели, напряженные, под кожей вздулись мышцы и проступили все жилки.

— Нет, Господь, — ответил он глухим голосом, — так не будет.

— Нет? — спросил Господь. — Что «нет»? Говори яснее.

— Ты ведь уже все знаешь, — укорил Адам.

— Но не ангелы, — напомнил Творец. — Я творю суд в их присутствии и с их участием.

— Нет, — повторил Адам громче, — я не останусь в раю.

Голос произнес тоже громко:

— И что ты будешь делать?

— Мы уходим вместе, — ответил Адам твердо. — Она — моя жена. Я должен беречь и защищать ее, если я мужчина. Да, она совершила проступок и подвела меня тоже. Но это моя женщина! И я за нее в ответе. Потому мы уходим в изгнание вместе.

В небе грянул гром такой силы, что устрашенные ангелы сперва затихли, затем разлетелись, как вспугнутые голуби. Заблистали молнии, а земля затряслась.

Адам ждал, что Творец пожелает допросить подстрекателя, однако Творец не произнес ни слова, тогда архангел Михаил сказал с готовностью:

— Привести и доставить Змея?

— Зачем? — ответил Голос. — Когда Я спрошу его, зачем он так поступил, он скажет: «Ты дал заповедь Адаму и Еве. Они пренебрегли Твоими словами, послушавшись не Тебя, а меня. Разве я виноват, что они обратили свой слух к ученику, а не к Учителю?»

Ангел спросил озадаченно:

— И… что Ты скажешь ему?

— Ничего, — ответил Голос. — Отныне да будет во веки веков так: любой суд да старается найти оправдание человеку, обвиняемому в тяжком прегрешении, но в деле подстрекателя отныне не будут искать никаких аргументов в его защиту. Да будет так!.. А теперь, хотя каждый обвиняет другого, наказание понесут все.

Адам с ужасом смотрел, как над садом все сильнее разгоралось сияние, к Всевышнему слетелись все ангелы и собрался высший Небесный суд.

— Сперва, — произнес Голос, — определим наказание Змею, затем женщине, наконец — Адаму. Итак, Змей приговаривается к тяжким карам. Первое: лишить Змея ног, так что ходить, подобно человеку, больше не сможет. Змей будет проклят больше всех диких и домашних зверей: раз в семь лет в муках будет менять шкуру, отныне будет ползать только на брюхе, в пасти будет носить смертельный яд, вражда воцарится между ним и человеком, отныне человек будет везде стремиться разбить ему голову… и последнее — он умрет.

Страшным холодом повеяло в саду, ибо последним словом Змей был лишен и бессмертия. Всевышний добавил строго:

— Змей, ты сейчас, как и все, слышишь Меня. Все, что ты получаешь сейчас, навлек на себя сам. Ты единственный, кто ходил, как человек, на двух ногах и мог говорить, но ты возжелал большего и потому потерял и то, что тебе дано. Ты был царь над животными, теперь ты ниже всех. Ты ел то же самое, что и человек, теперь ты будешь есть прах. Из-за того, что ты все время старался соблазнить Еву и в конце концов преуспел, рассчитывая, что после смерти Адама возьмешь ее себе, ты навлек на себя то, что сейчас имеешь.

Ангелы охнули, когда сверкающая шкура Змея опала с его тела. Он согнулся, упал на четвереньки, руки и ноги его укоротились и пропали, а он вытянулся, превратился в длинную отвратительную гадюку и со злобным шипением торопливо уполз, забившись между камней.

Ангел Люцифер пробормотал:

— Не слишком ли жестоко, Господи? А где же милосердие?

Голос Всевышнего прогремел мощно и раскатисто:

— Я не упомянул о его главном проступке, так как это касается лично Меня. Он оклеветал Меня, сказав Еве: «Он потому запретил вам есть от этого дерева, что Сам ел от него, а теперь боится, что вы сможете стать подобными Ему, то есть способными творить миры». Но я наказываю не за то, что оклеветал лично Меня, а за то, что… оклеветал. И отныне все, распространяющие дурную молву, будут наказываться особенно жестоко.

Вспугнутые ангелы робко возвращались, сад снова засверкал неземным светом. Гремящий над Вселенной голос произнес со всесокрушающей мощью:

— Теперь определим вину женщине. В суде тебя не будут выслушивать в качестве свидетельницы. Раз Адам послушался и поверил своей жене, и та его подвела, то решено, что женщинам как свидетельницам доверять нельзя. Ты будешь в муках рожать детей и воспитывать их в великих трудностях. Ты будешь подчинена Адаму, ибо он из вас двоих все же более стоек перед искушением. И последнее — ты умрешь.

Ангел Рафаил сказал просяще:

— Господин, этот грех падает на Еву и все ее потомство? Но нет ли возможности хотя бы потомству искупить ее вину?

— Да, — прозвучал Голос, — такую возможность оставим. Женщинам вменяется зажигать свечи перед наступлением субботнего дня. Склонив Адама к греху, Ева погасила вселенский свет, ибо душа мужчины — это свеча Творца. Поэтому вновь разжечь утраченный свет — задача женщины.

— Я прослежу, — пообещал Рафаил.

Голос прогремел:

— И, наконец, приговор Адаму. Твоя сила убудет, Адам, как и твой рост, и твои знания. Ты станешь нечистым, ты посеешь пшеницу, а пожнешь тернии, и ты будешь, подобно животным, есть траву…

Адам не выдержал, закричал:

— Тогда убей меня сразу! За что Ты обрекаешь меня стать им подобным?

Ангелы притихли в ужасе, но Голос внезапно смягчился:

— Я слышу сильнейший стыд в твоем крике. Что ж, если ты устыдился, то будешь есть хлеб. Однако добывание средств к жизни будет причинять скорбь, ты будешь трудиться в поте лица… И последнее — ты умрешь. А теперь — идите!

Адам и Ева повернулись и пошли, почти не соображая, что делают. Адам тут же обернулся, он чувствовал, как в нем закипает гнев, и спросил с угрюмым вызовом:

— А где выход?

— В любую сторону, — прогремел Голос, — в любую, Адам. Ты свободен.

— Я и был свободен, — огрызнулся Адам. — Ева, не отставай. Я сам хочу покинуть это место, где нам все нельзя!

Ангелы переглядывались, Люцифер сдерживал довольную усмешку. «Нельзя» относилось только к одному дереву, но обиженный всегда преувеличивает, а это хорошо, пусть клин между Творцом и его созданием вгоняется глубже.

Их догнал могучий Голос:

— Вам не прожить в этих… фиговых листочках. Возьмите одежду!

Далеко на земле зашевелилась блистающая шкура Змея. Адам не успел сказать и слова, как шкура разделилась пополам, моментально облекла его тело, оставив открытыми голову, шею и руки. Точно так же укрыла Еву, и, глядя на жену, Адам понял, что Ева вздохнула с облегчением. Фиговые листья все время осыпались на землю, а в этой шкуре в самом деле очень удобно.

— Спасибо! — вскрикнула Ева.

— Пойдем, — сказал ей Адам резко.

Она прошептала:

— Ты не хочешь Его поблагодарить?

— Нет, — отрезал Адам.

— Почему?

— А что Он такого сделал? Чуточку смягчил пинок?.. Так это чтоб мы не сразу сдохли. Если помрем сразу, Он тогда удовольствия не получит.

Она быстро шла рядом, стараясь попадать в такт его шагов, но разозленный Адам двигался быстро, Ева отставала и догоняла бегом.

— Все равно, — сказала она тихо, — мне сейчас в этой одежде лучше, чем в листьях. А так далеко я не заглядываю. У меня для этого есть ты, Адам.

Часть 2

ИЗГНАННЫЕ ИЗ РАЯ

Глава 1

Далеко впереди величественно блистали радостным огнем огромные ворота. От них струился ликующий свет, а за ними сразу начиналась недобрая тьма.

Ева увидела в кустах свою кошку, радостно подхватила на руки. Кошка мурлыкала довольно и жмурила глаза, но, едва увидела, куда ее несут, начала бешено вырываться. Ева попыталась удержать, однако кошка исцарапала ей руки, зашипела и, выпрыгнув, быстро-быстро помчалась обратно.

За Адамом увязался пес, на кошку разозленно гавкнул, но не погнался, хоть и вздохнул с жалостью.

Ева оглянулась, всплеснула руками.

— Смотри, он не отстает!

Адам остановился, повернулся к псу. Тот с тревогой и надеждой смотрел ему в глаза.

— Останься, — сказал Адам невесело. — Изгоняют только нас. А ты живи здесь счастливо.

Пес взглянул на него с укором и, обогнав, хотел было выскочить за ворота первым. Адам быстро вскрикнул:

— Стой!..

Пес остановился.

— Сидеть!

Пес сел и смотрел с радостным ожиданием, что ему прикажут что-то еще, а он выполнит и покажет, какой он умный, преданный, любящий своего замечательного большого друга.

— Так и сиди, — приказал Адам. — А вечером иди пугать уток на озере, погоняй лягушек, ты всегда их любил загонять в воду.

Но как только они с Евой подошли к воротам, за которыми уже не будет возврата, пес сорвался с места и, догнав Адама с Евой в четыре гигантских прыжка, проскочил в них одновременно с изнанниками. Ворота с грохотом закрылись.

Адам вздохнул, пес подпрыгивал и, встав лапами ему на плечи, старался лизнуть в лицо. На морде читались любовь и преданность, а также клятвенное заверение, что куда Адам, туда и он, верный друг.

— Хорошо, — произнес Адам растроганно, — я знаю… мне в этот миг открылось будущее… ты и все твое потомство после смерти будете уходить в рай. Всем собакам отныне предназначено место в саду Эдема… потому что ты верность и дружбу поставил выше всех благ.

Он умолк, виновато посмотрел на Еву. Она вздохнула и постаралась как-то спрятать за спину оцарапанные руки.

Тьма постепенно рассеивалась, это не тьма, а хмурый рассвет, рассвет нового мира, в котором придется жить. Адам зябко передернул плечами. Совсем недавно казалось, что сад Эдема бесконечен, но вдруг пришло озарение, что сад — это только клочок ухоженной земли, а весь мир — это и есть вот бесконечная желтая выжженная глина, из которой торчат редкие пучки чахлой травы, далекие грозные горы, темнеющий вдали высокий лес…

Он пересилил страх и сказал громко:

— Пойдем, Ева. Этот мир беден, но это наш новый мир! И никакой тиран не будет указывать, как нам жить.

— Да, Адам, — ответила она послушно, — как скажешь, Адам.

Он чувствовал ее страх и трепет, она так прижималась к нему, что мешала идти, вздрагивала и пугливо оглядывалась, а когда ступили на непривычно твердую и колючую землю, старалась поднимать ноги повыше, но все равно одна нога оставалась на этой страшной земле.

Навстречу дул пронизывающий ветер, становился то ледяным, то невыносимо жарким. Земля содрогается под ногами, издали доносится тяжелый гул. Белое от облаков небо заволокло сизыми тучами. В их глубинах блистают грозные сполохи, а когда прорываются наружу, глазам становится больно от ослепляющего блеска.

Кусты не расступались, как в саду, вскоре их руки покрылись кровавыми царапинами. Тела и ноги защищала дивная одежда, сшитая из шкуры Змея, но Адам уже не думал о прощальном подарке Творца, он настороженно поглядывал по сторонам и тащил Еву за руку.

Пес умчался и почти не показывался, возбужденно шныряя по кустам, пугая птиц и вынюхивая землю с незнакомыми запахами.

— Адам, — прошептала она в слезах, — мне страшно…

— Это наш мир, — повторил он громко, почти крикнул. — И мы будем жить, как хотим! Ты помнишь, что этот лжец сказал? Он говорил, что, если отведаем плоды этого дерева, мы умрем!.. Но мы живы.

Небо потемнело, они оба услышали могучий Голос, но непривычно тихий, словно доносящийся из неизмеримо далекого места:

— Ты уверен, Адам?

Адам вздрогнул, ощупал себя.

— Ну… да, уверен!

— Адам, — прозвучал Голос, в нем слышались усталость и бесконечное терпение, — ты отличаешься от животных, которые знают только одну смерть. У них нет ничего, кроме тела. Они могут умереть только телом. Человек же может умереть и совсем иначе… Когда ты отламывал для своего первого костюма из фиговых листков зеленую ветвь, она еще долго оставалась зеленой. Уже оторванную, ее все еще не отличить от других веток, которые соединены с деревом и питаемы его соком! Но она, увы, отделена… и скоро умрет.

Он ощутил холодок в теле, спросил все еще упрямо:

— Значит, я скоро умру?

— Что значит «скоро», — ответил Голос. — Вон та мошка, что сейчас села тебе на плечо, родилась сегодня, прожила долгую счастливую жизнь и к вечеру умрет от старости. Ты мог бы жить вечно, получая от Меня, как ветка от дерева, жизнь… но ты отломил себя от Меня. И ты уже умер в этом высоком смысле.

Адам чувствовал холод во всем теле, но напомнил себе, что это страх, а не подбирающаяся смерть, и огрызнулся:

— Пока что я такой смерти не чувствую. Наверное, я, как ветка, отломился от тебя давно.

— Нет… ну, ладно. Тебя больше беспокоит судьба твоего тела из праха? Оно вернется в прах, пусть и не скоро по твоим меркам, но теперь вернется. Главное во всем этом неприятном деле, что ты потерял Меня, Адам. А потерял потому, что избрал не ту дорогу.

В Голосе звучала вселенская печаль, Адама пронизывал холод все сильнее, однако рядом Ева то и дело прижимается к нему теплым боком, словно старается именно от него почерпнуть силу и защиту, и Адам сказал громко и уверенно:

— Но это моя дорога!

— Ты не знаешь, что на ней…

— Узнаю, — отрубил Адам.

— Ты настолько уверен в себе?

— Да, — ответил Адам дерзко. — И я больше не хочу, чтобы Ты контролировал каждый мой шаг! Все, что я делаю, я делаю по своей воле.

— Ты и раньше делал…

— Нет, Ты мне все навязывал!

Голос прозвучал с ясно различимой в нем грустью:

— Теперь ты будешь делать Мне все наперекор?

— Если понадобится, — отрезал Адам. — Я все буду делать то, что нужно нам, а не то, что считаешь правильным Ты.

Ева прошептала умоляюще:

— Не ссорься с Ним…

Адам ответил резко:

— Пусть Он больше не вмешивается в нашу жизнь! Я не хочу Его ни видеть, ни слышать.

После тяжелой и страшной паузы, когда Ева вся сжалась от ужаса и ежесекундно ждала, что всесокрушающий гнев Творца испепелит их, раздался вселенский Голос:

— Да будет так. Отныне ты никогда больше не увидишь Меня и не…

Ева вскричала отчаянно:

— Господи, Ты же видишь, в нем говорит обида! Не забывай, в нем часть Тебя… и даже во Мне! Не лишай нас хотя бы своего Гласа!

Снова после паузы Голос произнес:

— Да будет так. Вы не увидите меня больше, но слышать будете… хотя обещаю не докучать вам даже звуками Своего Голоса. И еще… Как вы поступили со Мной, так с вами поступят и ваши дети!.. И вам дано будет ощутить, что сейчас чувствую Я.

Адам крикнул через плечо:

— Ну вот и хорошо! Я буду справедливым!

— Они отринут тебя, — прозвучал Голос, — и уйдут от тебя!.. И так отныне будет среди людей. Дети будут ссориться с родителями и уходить от них! Скажут в гордыне своей, что старики ничего не понимают, а они, молодые, знают лучше, и уйдут, дабы показать вам, как правильно!.. И будешь скорбеть бессильно, не в состоянии вразумить. Так и все твои потомки не смогут, и так будет в каждом поколении!

Адам подхватил под руку устрашенную пророчеством Еву.

— У нас все будет иначе!

— Как? — спросил Творец саркастически.

— Справедливо, — огрызнулся Адам через плечо.

— Справедливо — это мало.

Адам закрыл уши ладонями.

— Все-все!.. Не хочу Тебя больше даже слышать!

Вслед прогремел затихающий Голос:

— Да будет так… Отныне и во веки веков Я никогда не заговорю с тобой, Адам. Но я пока что оставляю дорогу открытой для твоего обращения ко Мне.

Адам отрезал твердо:

— Этого не будет! Ева, пойдем быстрее. И не слушай Его больше. И не обращайся к Нему!

Все ангелы молча наблюдали как за судом, так и за исходом людей из сада Эдема. И сейчас, затаив дыхание, наблюдали, как у Евы взметываются волосы, она в недоумении то и дело придерживает их, еще не догадываясь заплести в косу или как-то еще закрепить, а у Адама лишь сузились глаза и ноздри часто раздуваются, поглощая новые запахи.

— Ты ушел от Меня, — повторил Творец уже неслышно для Адама и Евы, — полный гнева и гордыни… и отныне от тебя дети вот так же будут уходить в ссоре, затаив в сердце гнев и обиду. И будут клясться, что никогда не вернутся…

Азазель появлялся то справа, то слева, наконец решился и возник прямо перед Творцом, полный ликования, но напустил на себя смиренный вид и спросил кротко:

— А они не вернутся?

Творец бросил на него быстрый взгляд. Как бы ни прикидывался Азазель, но все ангелы видны насквозь со всеми словами, как сказанными, так и теми, что будут сказаны.

— Сейчас, — произнес Он, — нет.

— А потом?

— Все возможно, — ответил Он задумчиво. — Я на это надеюсь. Но если и придет, то Адам будет выглядеть совсем иначе.

Азазель спросил непонимающе:

— Как?

Творец сдержанно усмехнулся.

— Он будет больше похож на вас. Но только внешне.

Азазель застыл с раскрытым ртом.

— Как это можно, Господь?

— Пока точно не знаю, — ответил Господь. — Путь Адама будет длинным. И все зависит…

Он задумался, Азазель ощутил священный трепет, еще не видел, чтобы Творец надолго задумывался, даже весь этот мир творил быстро и уверенно.

— От чего зависит, Господь?

— От самого Адама, — ответил Он.

Птицы кричали в страхе, покидая гнезда, из нор поспешно выбрасывались дивные звери, деревья с треском разламывались, обнажая дупла. Адам не оглядывался, только услышал, как далеко позади страшно треснула земля. Ева оглянулась, закричала в ужасе, заставив повернуться и Адама.

Он ощутил, как смертельный холод пробежал по жилам. Из огромной трещины, куда могла бы провалиться гора, выметнулся исполинский факел и сжег нависающие над ним тучи. Там образовалась широкая оплавленная дыра, а струя стремительно бьющего вверх огня начала жечь небосвод и расплываться по нему во все стороны.

Из трещины в багровом пламени с грохотом и треском вылетали немыслимо огромные камни. Целые скалы кувыркались в воздухе, а снизу с силой дул огненный ветер и бросал их в хрустальную твердь неба.

Ева снова оглянулась на бегу, лицо ее было перекошено ужасом.

— Адам, что происходит?

— Ничего, — ответил он, упорно глядя перед собой. — Он показывает нам, что Эдем был создан только для нас. И теперь в ярости и разочаровании рушит там все, что мы оставили.

Она некоторое время бежала следом молча, потом крикнула:

— Но Он сказал, что создал для нас не только Эдем, но весь этот мир!

Адам долго не отвечал, и лишь когда подземный гул отдалился, а ветер перестал горячим дыханием терзать спину, ответил хмуро и очень настороженно:

— Это и раздражает. Придется быть очень осторожным, чтобы и с миром не случилось то же самое.

Ева оглянулась снова.

— А что, — спросила она жалобно, — если бы мы раскаялись настолько, что Господь простил бы нас? Куда бы Он нас вернул, если Эдем уже уничтожен?

Адам буркнул:

— Не отставай. О другом думать надо.

— Но все-таки…

Он поморщился.

— Если бы мы настолько пали, чтобы проситься обратно… и если бы Он удовлетворил свою жажду мести и вернул нас, то, думаю, либо сделал бы Эдем снова, это для него так же просто, как для тебя расплакаться, или взял бы нас в другое место. В конце концов, тот сад был всего лишь тенью другого Эдема.

— Другого? Какого?

— Настоящего.

Она спросила жалобно:

— Адам, я ничего не понимаю! А мы были в каком?

— Настоящий на небесах, — ответил он нетерпеливо. — Не отставай, Ева! Мы должны найти безопасное место.

— Что такое… безопасное?

Он вздохнул.

— Увидишь. А пока закрой рот.

Глава 2

В саду Эдема они привыкли к плотному зеленому ковру из травы, сплошь укрывающему землю, но сейчас подошвы болезненно ныли от твердой, как кора дерева, и такой же неровной почвы.

Ева постанывала, но, когда Адам оглядывался на нее, старалась выдавить из себя улыбку. В небе иногда пролетали странные птицы с очень широкими крыльями, на земле то и дело попадаются отпечатки гигантских лап, у Адама от ужаса шевелились волосы, когда он пытался представить себе такое существо.

Однажды они увидели, как впереди дрогнула сухая твердая земля, ее взломало снизу нечто огромное, поднялось в комьях сухой глины, похожее на холм, но это оказался каменный зверь, массивный и ужасающе могучий. Когда он пошел по земле, недовольно взрыкивая, та вздрагивала, за зверем потянулись отпечатки лап, вдавленные так глубоко, словно шел не по твердой, как камень, земле, а по мокрой глине.

На жалких стебельках кормились мелкие жучки, прыгали кузнечики, совсем не такие, как в саду Эдема, а крохотные и серенькие. Муравьи, что в раю ходят медленные и важные, здесь носятся быстро, роют суетливо землю, таскают мошек, словно их выгнали из рая еще раньше и тоже велели в поте лица своего добывать пищу.

Подошвы окрасились кровью, когда словно в ответ и небо залило красным, словно сам небосвод получил тяжелую рану. Они смотрели с тревогой и все возрастающим ужасом, когда среди туч на короткое время появилось окошко и выглянул ужасающе-красный шар. Он выглядел вначале маленьким и ослепляюще красно-оранжевым, потом стал большим и багровым ближе к краю земли, неуклонно сползал, а тени внизу все удлинялись и становились темнее.

— Адам, — вскрикнула Ева и прижалась к нему, — мне страшно!

— Пока ничего не случилось, — ответил он успокаивающе и даже с натугой улыбнулся, но у самого сердце колотилось, как у зайца. — Пока ничего тебе не угрожает.

— Теперь я боюсь заранее, Адам, — пожаловалась она.

— Не бойся, я здесь.

— С тобой я ничего не боюсь, Адам! Но внутри меня все боится.

Он молча обнял ее за плечи. Огромный багровый шар коснулся темного края земли, тот вспыхнул ярко-желтыми искрами, по нему пробежала полоска горящей земли.

Солнце, назвал его Адам, да будет его имя — солнце. В саду он его никогда не видел, небо постоянно затянуто облаками, но здесь в них видны дыры…

Солнце опускалось и опускалось, заставляя их сердца опускаться тоже. Наконец багровый краешек исчез, Ева в ужасе вскрикнула и горько заплакала.

Адам держал ее в объятиях, успокаивал. Солнце исчезло, но в небе полыхают красным облака, освещая землю, и хотя тени теперь слились в одну большую тень, но все еще можно видеть деревья, траву, землю, а это значит — можно жить и добывать себе еду и здесь.

— Давай пойдем вон к тем скалам, — сказал он.

Она подняла от его груди заплаканную мордашку.

— Зачем? Там камни.

— Мне кажется, там будет уютнее, — возразил он. — В смысле безопаснее.

Не споря, хоть и с недоверием, она пошла за ним. Из зарослей выметнулся пес, проследил, куда они пошли, и снова бросился в чащу. Адам вскарабкался по каменистому склону, предчувствие не обмануло: темная нора, оттуда теплый воздух разогретого за знойный день камня. Оставив Еву снаружи, он влез на четвереньках вовнутрь, пещера небольшая, но как убежище очень даже кстати.

Ева с недоверием смотрела, как он разжег костер, натаскал в пещеру сухих сучьев.

— Зачем?

— Когда будем спать, — ответил он, — костер будет отпугивать зверей.

— Зачем отпугивать? — спросила она наивно.

Он вздохнул.

— Думаю, теперь все изменилось, Ева.

— Ты хочешь сказать…

Он сказал мягко:

— Не хочу тебя пугать, ты и так вся дрожишь. Но этот мир не так дружелюбен, как было раньше.

Она простонала в слезах:

— Ох, Адам, что с нами будет? Зачем, ну зачем я так поступила…

Он покачал головой, голос стал суровым:

— Что сделано, то сделано. А с нами будет то, что сами захотим и… сможем.

Под утро она иззябла и почти взобралась на него, вжимаясь в его плотное горячее тело. Адам проснулся первым, но долго лежал, оберегая ее сон, наконец очень медленно и тихонько выбрался из-под разогретого тела жены, выполз на четвереньках из пещеры.

Пес поднял голову, слабо вильнул хвостом, мол, я тут стерегу, никого не пущу, и снова уронил голову на лапы. Адам ожидал снова увидеть солнце, однако небо точно так же, как и в саду Эдема, затянуто плотными тучами, хотя от них идет прежний свет, озаряет дивный и грозный мир. Над головой носятся птицы, в траве стрекочут кузнечики, из дальних кустов выбежали зайцы и, перебежав поляну, юркнули в кусты напротив.

За спиной раздался шорох, Ева выползла растрепанная, озябшая и дрожащая. В ее глазах были страх и надежда.

— Господь нас не оставил? — спросила она шепотом.

Он проговорил медленно:

— Думаю, Господь здесь ни при чем.

— Как ни при чем? Он же при всем!

— Я имею в виду, — пояснил он терпеливо, — что мир сам по себе таков. Господь не вмешивается во все мелочи. Там за тучами солнце ходит всегда, мы его просто не видим, но свет от него через тучи освещает землю. Когда солнце заходит за край земли, становится темно. Так что когда снова стемнеет, это будет не скоро, ты не пугайся. Это просто солнце скрылось… Потому оставайся здесь, я пойду поищу что-нибудь для завтрака.

— Я пойду с тобой! — сказала она.

Он помотал головой.

— Нет. Этот мир враждебен нам. Мы сможем здесь ужиться, только если покажем свою силу.

— Адам, — произнесла она с упреком. — Если ты погибнешь, зачем жить мне?

Он отвел взгляд, в груди разливалась нехорошая тяжесть.

— Ладно, — ответил он наконец. — Пойдем. Только иди сзади.

— Хорошо, Адам. Веди, ты же мужчина!

Для начала он обшарил кусты и отыскал два гнезда с птичьими яйцами. Вернее, нашел их пес, Адам прошел было мимо, но пес требовательно залаял. Адам вернулся и, раздвинув траву, увидел на земле гнездо из тонких веточек, а в нем пять яиц.

Ева сперва отказывалась их есть, но Адам настоял, и когда она выпила третье яйцо, приятная тяжесть проникла в желудок. Терзающий голод ушел, она ощутила себя намного бодрее, настроение улучшилось, она перевела дух и уже другим взглядом посмотрела на мир.

— Адам, а здесь тоже красиво.

Он вздрогнул и огляделся дико.

— Красиво?

— Ну да… Не Эдем, конечно, но тут все иначе. И кое-что даже красивее… Ой!

Она с непониманием смотрела на выступившую на пальце капельку крови. Адам подобрал с земли большую суковатую палку и ударил по кустарнику. Ветка переломилась, сбитый цветок упал Еве под ноги. Она опасливо подняла, на этот раз опасаясь прикасаться к острым, как иголки дикобраза, шипам.

— Он защищается!

— Здесь все защищаются, — предупредил он. — Мы тоже, кстати, должны уметь.

— Защищаться? — переспросила она.

— Да.

— От кого?

— От всех, Ева, — ответил он горько. — Боюсь, что этот мир такой. Защищаться будем от всех. И только тот или то, что докажет свою безопасность, будет допущен к нам. Таковы законы этого второго мира, где нам жить.

Она прошептала подавленно:

— Какой жестокий мир…

— Другого нет, — ответил он сурово. Она видела, как он сжал челюсти чуть не до хруста, тугие желваки вздулись под тонкой кожей. — Другого нет, Ева.

Они обыскали еще кусты и густую траву, но больше гнезд с птичьими яйцами не попадалось. Оставаться на этой пустой и безжизненной земле не стоило, они расширяли поиск, но все никак не могли найти ничего, что годилось бы в пищу.

Наконец Адам предложил просто уйти, и целую неделю они двигались по жаркой пустыне, изнемогая от голода и жажды. Ева плакала и каялась, что поддалась соблазну, не нужно было слушать Змея, в конце концов взмолилась:

— Адам, убей меня! И, может быть, Господь увидит, что виновной больше нет на земле, и простит тебя?

Он ответил сердито:

— И не думай о таком.

— Но я виновата!

— Это в прошлом, — ответил он. — Он же сам говорил, что создавал мир из сложной смеси справедливости и милосердия. Вот и… это, милосердие.

Она простонала в отчаянии:

— Какое же это милосердие?

Он отрубил:

— Для тебя важнее мое милосердие, чем Его. А я тебя не обижу и другим не дам обидеть.

На седьмой день, когда они едва волочили ноги, пахнуло влагой. Вскоре впереди показалась гряда деревьев, а за ними блеснула гладь воды. Река оказалась неширокой, но вода в ней удивительно вкусной, такой и в райском саду не пробовали. Оба пили и не могли напиться, наконец Ева сказала твердо:

— Я не выйду из реки!.. Я лучше умру здесь.

Адам подумал, сказал медленно:

— Погоди, он хотел нас наказать, но сейчас Ему кажется, что мы наказаны все еще мало… Давай в самом деле останемся в воде и будем отказываться от пищи сорок дней и сорок ночей? И тогда Его жестокое сердце, может быть, насытится местью?

Она сказала с готовностью:

— Как скажешь, Адам!

— Тогда ты оставайся здесь, — сказал он, — а я пойду дальше, чтобы еще больше усилить наши терзания. И в следующей реке приму этот же обет. Если через сорок суток будем еще живы, то, может быть, Он перестанет нас преследовать так жестоко.

— Хорошо, Адам, — ответила она с готовностью. — Как я найду тебя?..

— Я сам вернусь за тобой.

Она со страхом и тревогой смотрела, как он выбрался на берег и карабкался вверх по склону. Пес побежал на ним, оглядываясь на Еву с надеждой, и вилял ей хвостом, приглашая идти с ними. Ева улыбалась вслед, едва сдерживая слезы. Хотя говорила с Адамом твердо и уверенно, но сразу ощутила себя маленькой и беззащитной, едва он отошел от нее больше, чем на два шага.

Первые дни она закрывала глаза и вспоминала безмятежную жизнь в Божественном саду, перебирала все события, тщательно стараясь избегать образов, связанных с тем деревом и прекрасным, но таким порочным Змеем. Представляла, как Творец сжалится над их мучениями, простит и примет их в сад снова, потом начала наблюдать за животными, что спускались к реке на водопой, за юркими рыбками, что перестали ее страшиться и часто тыкались любопытными мордочками в ее ноги. Потом она поняла, что они обрывают и съедают обгоревшую на злом солнце кожу, что отмокла и начала сползать грязными лохмотьями.

Иногда тучи на западе окрашивались багровым, и она понимала, что наступает ночь, но чаще туч бывало так много, что она не могла угадать, в каком месте солнце. У нее захватывало дыхание, когда удавалось угадать его местоположение, какой же Адам умный, что все знает, но через неделю перестала замечать красоту восходов и закатов, через две недели только и думала о том, чтобы удержаться на ногах и не упасть, пусть Он видит, что она не животное, что ее воля сильна и она может заставить себя делать то, что ее животная часть не хочет.

На восемнадцатый день тучи вспыхнули радостным огнем. Ее сердце затрепетало, с небес медленно и величало опускался сверкающий ангел. На его лицо было невозможно смотреть, и она поняла, что отныне люди не смогут общаться ни с Господом, ни с его ангелами так же просто, как это было раньше.

Ангел опустился и завис в воздухе, касаясь стопами воды, но Ева видела, что верхушки волн проходят сквозь его бестелесное тело, словно его там и нет вовсе.

— Ева, — раздался строгий и вместе с тем участливый голос, — Господь услышал твою молитву. На этот раз она шла от твоего сердца. Ты прощена…

Она вскрикнула:

— Прощена?

— Да…

— А где Адам? — спросила она тут же. — Он-то прощен еще раньше?

— Вы прощены вместе, — ответил ангел, — как муж и жена. Поспеши же к Адаму! Чем раньше соедините руки, тем быстрее вернетесь.

Он улыбнулся подбадривающе и, превратившись в яркую звезду, унесся ввысь. Ева счастливо завизжала, в глазах темнеет от голода и холода, вода леденит тело настолько, что едва выкарабкалась на четвереньках на берег и пустилась по следам Адама.

Полдня бежала на подгибающихся ногах, падала и поднималась, мелькала не раз мысль, что Адам ушел слишком уж далеко и реки в самом деле нет, но наконец ощутила в воздухе влажность, впереди блеснул водный простор.

Навстречу выбежал пес, радостно замахал хвостом и, встав на задние лапы, передние опустил ей на плечи и облизал щеки. Предчувствуя недоброе, она поковыляла к берегу, тот, к счастью, очень пологий, начала спускаться к воде и увидела голову Адама. Он вошел в воду по самые плечи и теперь стоит так, чтобы не смог опустить голову, даже засыпая.

— Адам! — закричала она в тревоге и удивлении. — Что случилось? Почему ты там? Разве ты отверг, что тебе сказал ангел?

Он открыл глаза, измученный и похудевший так, что был похож на скелет, обтянутый кожей.

— Какой… ангел? — прохрипел он слабо.

Торопясь и сбиваясь, она рассказала ему о визите ангела. Адам выслушал молча, не перебивал, да и сил на это не осталось, а потом сказал глухо:

— Все пропало… Это был ангел не от Создателя, Ева…

— Не… от Господа?

— Да, — ответил Адам горько. — Люцифер, убоявшись, что Творец в самом деле может сжалиться, постарался сорвать наше покаяние…

Он повернулся и тяжело пошел к берегу. Там упал на мокрый песок, долго лежал, грудь вздымалась тяжело, всякий раз так выпячивая острые ребра, что Ева страшилась, чтобы не прорвали кожу.

— Что будем делать, Адам?

Он ответил в песок:

— Будем жить и бороться. Если звери живут, то сможем и мы.

— Но мы не звери! — сказала она с отчаянием.

— Значит, — сказал он, — будем жить лучше.

В его злом голосе она ощутила силу и уверенность. Казалось, неудача только обозлила его и заставляет бороться за жизнь, а не надеяться на милость Творца.

Она плакала и пыталась его поднять, тащить, он обнял ее сильно исхудавшей рукой и шепнул совсем тихо:

— И все-таки… кое-что мы выиграли. Очень важное.

Она прошептала в слезах:

— Что?

— Господь велел нам, — прошептал он еще тише, — как и всем скотам, плодиться и размножаться. Наверное, там, в Эдеме, мы так бы и делали… всю вечность. Но здесь мы познали нечто новое… чего не было в Эдеме.

— Что, Адам?

Он обнял и прижал ее к груди.

— Любовь.

Глава 3

Пес трудился вовсю, вынюхивая, а то и принося им гнезда с птичьими яйцами, а так они питались в самом деле травой, срывая самые молодые листки и почки, выкапывали корни, некоторые оказались даже сладкими.

Адам еще не оправился от голода, но, оставив Еву в пещере, ушел на поиски. Он умел не только смотреть, но и видеть и, собирая корни и плоды, наблюдал за животными, птицами и даже насекомыми. Здесь они вели себя иначе, чем в саду Эдема, и Адам с дрожью во всем теле обреченно понял, что это и есть основные законы этого мира. Хочешь жить в этом мире, прими их. Иначе умрешь…

Ева сидела в пещере и задрожала, услышав тяжелые шаги, похожие на шаги ее мужа и в то же время чужие, тяжелые и грубые.

На землю что-то упало с шумом. Ева опасливо выглянула, Адам разминал усталые плечи, а у его ног распростерлась безжалостно убитая косуля с прекрасными удлиненными глазами, такими печальными и непонимающими: за что?

— Адам, — вскрикнула она пораженно, — ее убили?

— Да.

— Волки? А как ты спасся?

Он покачал головой.

— В этот мир пришли мы с тобой, Ева. А мы еще те волки.

Она охнула.

— Это ты… ее убил?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы жить, — ответил он. Увидев на ее лице отвращение, сказал теплее: — Ева, в этом мире, чтобы жить, нужно убивать. Если найдем другой путь — пойдем по нему. Ты пока собери сухого хвороста, а я разделаю это… существо.

Она переспросила:

— Разделаешь… это как?

— Увидишь, — ответил он кротко.

Она собирала хворост недолго, а когда вернулась, содранная кожа косули уже сушилась на камнях, а ломти красного мяса поджаривались на огне. Пес с урчанием поедал внутренности, еще для него Адам сложил целую кучу отделенных от мяса костей. Ева сложила хворост вблизи костра, ноздрей коснулся незнакомый запах, странный и волнующий.

Адам смотрел, как она непонимающе водит носом, прятал горькую улыбку. Что делать, и его нежная, робкая жена будет, как хищный зверь, пожирать мясо убитого зверя. Насчет другого пути он сказал, чтобы утешить и подбодрить, пусть надеется на лучшее впереди, но… возможно, такие пути в самом деле есть. Хотя, если честно, это так прекрасно: сидеть у костра, смотреть в багровые угли и с удовольствием есть жареное мясо, в котором только что еще билась жизнь.

Шкуры Адам приспособил как подстилки в пещере.

Он приходил поцарапанный, он набрал вес после того голодания, однако остался сухим и жилистым, без капли ненужного мяса или жира. Глаза его часто смеялись, Ева с изумлением видела, что он счастлив. Он научил ее сшивать шкуры и теперь отправлялся на охоту в крепком кожаном панцире. Даже руки он оборачивал шкурами, прокусить ее непросто, тем более никакие когти уже не процарапают. Ева наловчилась выскабливать шкуры так тщательно, что сделала из них одежду, в которой бесстрашно садилась на любые колючки и камешки.

Блистающую одежду неохотно сняла, после того как Адам сказал недовольно, что слишком блестит. Этот мир почти весь серо-зеленый, и такая одежда для них чересчур яркая.

Ева послушно убрала одежду в дальний угол, хотя, когда Адам уходил на охоту, тайком вынимала ее, надевала и прохаживалась перед входом в пещеру, представляя, что все звери и птицы смотрят на нее и завидуют.

Мяса он приносил вдоволь, потом научился бить птицу, чуть позже сумел проткнуть острым суком первую рыбину, а потом сделал для этой цели особое копье с загнутым сучком на конце.

Ева собирала сладкие ягоды, их великое множество как в траве, так и на кустах, однажды приготовила жареное мясо с начинкой из ягод, и оба ощутили наконец, что живут здесь… счастливо.

Сегодня ночью Ева во сне всхлипывала, Адам прижимал ее к себе, успокаивал, она переставала вздрагивать, но из-под плотно сжатых век бежали слезы.

Утром он проснулся, худой и с ввалившимися глазами, но голос его был твердый:

— В минуты слабости я готов умолять Господа, чтобы Он смилостивился и простил нас. И чтобы вернул в сад Эдема… Но потом я стыжусь своих мыслей.

— Адам!

— Мы уже научились, — сказал он, — как козы и овцы, питаться травами и злаками. Мы научились, как хищные звери, питаться мясом других зверей!.. Вот там в кустах чирикают птицы, у них там гнездо с отложенными яйцами, их тоже можно есть…

Она вскрикнула испуганно:

— Адам! Как можно? Из тех же яиц выведутся птенчики! Ты не дашь им жизни!

Он напомнил с жесткой усмешкой:

— А мы ведь в первые дни… Помнишь?

Она замотала головой.

— Нет! И вспоминать не хочу. Мы тогда умирали. А теперь мы уже встали на ноги. Мы не должны убивать…

— Лучше они, — сказал он, — чем мы.

— Адам!

— Все звери и животные, — напомнил он, — как птицы и рыбы, — неразумные. Никто из них даже не понимает, что живет. Этот мир Господь отдал мне, и отныне я в нем заведу свои порядки, свои законы!..

— Адам, — произнесла она жалобно, — я не узнаю тебя… Я, наверное, тоже изменилась?

Он поцеловал ее и сказал тепло:

— Ты стала еще прекраснее.

— Адам, не смейся надо мной.

— Я говорю правду, — ответил он и сам ощутил, что это правда. Если Господь не сжалился над ней, маленькой и беспомощной женщиной, то он, Адам, простил ее в первый же день. — Ты не только плоть от плоти моей, Ева… Душа у нас вообще одна на двоих!.. Отдыхай, набирайся сил.

— А ты куда?

Он мотнул головой.

— На тех холмах, через которые мы шли сюда, растет дикая рожь. Сейчас она созрела. Я думаю, если собрать семена, то часть можно измельчить и съесть, а часть посеять в хорошем месте…

— Зачем?

— Весной вырастет, — объяснил он, — мы соберем семян во много раз больше, чем посеяли.

Она внезапно просветлела лицом и спросила жадно:

— Это тебе был глас с Небес?

Он помедлил с ответом, но она смотрела так жадно и с такой надеждой в глазах, что ответил со вздохом:

— Да, конечно. Появился ангел и… рек. Чтоб да, значит, посеял те дикие семена. И я тем самым докажу, что мне помощь небес не нужна!

— Ой, значит, мы хотя бы чуточку прощены!.. А какой был ангел?

Он с неудовольствием повел плечами.

— Михаил.

Она вскрикнула счастливо:

— Как замечательно! Это же самый близкий к Господу ангел! Почти самый близкий, ближе его только Люцифер.

— Отдыхай, — сказал он тепло. — Я скоро вернусь.

Ева сидела перед костром грустная, поникшая, пурпурные угли уже покрылись серым пеплом. Адам бросил на землю тушки двух кроликов, Ева слабо улыбнулась, но даже не поднялась ему навстречу.

Он подбросил сухого хвороста, по мелким веточкам побежали оранжевые огоньки.

— Что-то случилось?

Ева ответила с бледной улыбкой:

— Просто устала.

— Отдохни, — сказал он ласково. — Я сам сниму шкуры и приготовлю мясо. Я даже догадываюсь, почему ты устаешь так быстро.

Она покачала головой, в глазах заблестели слезы.

— Адам, я сейчас все вспоминала то счастливое беспечное время… Как недолго мы побыли в раю!.. Всего-то пару дней. Теперь это все как сон…

Адам посоветовал мирно:

— Вот и смотри, как на сон. Теперь все иначе. По-настоящему. А там все было по-другому. Даже эти пара дней ненастоящие.

— Как это?

Он двинул плечами.

— А кто знает, сколько мы там были на самом деле? Я вот делаю зарубки на дереве, отмечая дни, недели и месяцы… но уже вижу, что ерунда это все. Нужно начинать счет со дня нашего пребывания вне рая.

— А почему не от сотворения мира? — спросила Ева наивно. — Как раньше?

Он посмотрел на нее, вздохнул.

— Ах ты, мое чудо… Надеюсь, все дочери твои будут такие же… умненькие. И с такими же длинными золотыми волосами. Ты помнишь, как мы бродили в саду? На какое дерево ты залезала, когда бросала в меня цветы?

— Ну да, это был… был…

Она запнулась, вспоминая слово, Адам подсказал:

— Секвойя. Ты сидела на секвойе, но тебе в голову не пришло, что этому дереву несколько тысяч лет! А бык, на котором ты любила кататься? Тоже не теленочек… А раковины, которые мы находили на берегу реки? Ты подбирала свеженькие, а меня больше интересовали те, что выкапывались из слежавшегося песка, они такие странные… Некоторые вообще в камне, словно песок слежался за… не знаю даже за сколько лет! А кости странных зверей, которых я никогда не видел? Азазель сказал как-то, что Господь когда-то создал их, но потом разочаровался и всех уничтожил… Это когда было? На какой день? Мне кажется, что у Господа этих дней было намного больше, чем у нас!..

Ева широко открыла глаза.

— Адам, какой ты умный!.. Я и не подумала… Ты прав, давай переделаем весь календарь заново!

Адам окинул взглядом рощу, не меньше двух десятков деревьев испещрены мелкими зарубками, каждая седьмая — длиннее, затем перевел взгляд на поле, что уже требует прополки, вздохнул и махнул рукой.

— Нет времени. Пусть потом… Наши дети разберутся, исправят. Может быть. Кстати, я тоже был сотворен сразу взрослым. Как и ты.

Морщины на его лбу на глазах становились глубже и резче. Он внезапно стукнул кулаком по земле.

— Так вот почему!

Ева спросила испуганно:

— Что случилось?

Он сказал хриплым голосом, в котором звучала мука:

— Помнишь, я говорил, что не понимаю, почему у коз рождаются козлята, у коров телята, а потом они постепенно вырастают?

Ева в недоумении кивнула.

— Ну да, помню. Ты еще тогда удивлялся, почему ты рожден уже взрослым.

Адам сказал изменившимся голосом:

— Кажется, я понял…

— Да? — спросила Ева без всякого интереса. — Как здорово… Скажи, тебе понравилось это мясо? Если да, то завтра я приготовлю еще. У меня тут всякие корешки есть, такой вкус придают…

Адам мотнул головой и стиснул челюсти, удерживая ускользающие мысли:

— Я понял… Я тоже родился младенцем и медленно, как все, рос и взрослел. А потом однажды Господь вдохнул в меня душу! И я понял, кто я, что я, осознал себя. Я не помнил того, что было раньше, потому что это был не я. Это было то, в чем я живу и сейчас, но это не я…

Ева сказала обеспокоенно:

— Адам, опомнись, что ты говоришь? Как это: ты и не ты? Если ты, то это ты! А если не ты, то это не ты, и все тут. Все просто и понятно. Не забивай голову глупостями. Значит, я готовлю на завтра мясо, как ты любишь. Только нужно побить его хорошенько камнем, тогда оно становится мягким, дает такой сладкий сок, что даже мне нравится.

Адам не слушал ее беспечный щебет, ухватился ладонями за голову, мысли метались, сшибались, в ушах назойливый голос женщины, что твердит про мясо, и эти образы горячего вкусного мяса вторгаются и вытесняют слабые искры озарения.

Я же все это знал, сказал он себе потрясенно. Знал до того, как в меня вдохнули душу! Потому так знакомо было первое ощущение от того мира, когда я вошел в ручей и срывал спелые ягоды. Я уже знал, что в воду заходить можно и что ягоды есть — хорошо.

— Значит, я все делал бездумно, — прошептал он в страхе, — как бездумно живут козы, коровы, птицы и прочие насекомые! А потом вдруг ощутил, что я… это я! А до этого меня как будто и не было. Все равно, что не было. И потому выходит, что Господь сотворил меня в момент, когда вдохнул душу. Все сходится! Получается, что от младенца до взрослого я рос животным, а Всевышний сотворил меня уже взрослым мужчиной…

Он закрыл глаза и постарался вспомнить, кем же он был, что делал, что творил, когда не был еще сотворен, а бегал по райскому лесу, как и все звери, бездумно и беззаботно. В памяти пустота, самое первое, что удавалось вспомнить, это затянутое тучами небо над головой и верхушки деревьев, когда он открыл глаза и услышал Голос:

— Человек… Вот он и сотворен Нами…

Из пещеры донесся щебечущий голос:

— Адам, ты завтра еще рыбу поймай, хорошо? У нее, правда, много костей, но ты научил меня выплевывать их, зато мясо очень нежное и вкусное!..

Глава 4

Каждый день он ходил на охоту и почти всегда возвращался с добычей. Ева поддерживала огонь и умело пекла на широких плоских камнях мясо. Она научилась добавлять горькие травы, но с мясом они уже не казались горькими, зато мясо становилось еще вкуснее.

Из панциря гигантской черепахи Адам сотворил посудину, в которой держал воду. Обрадовавшись, что получилось так удобно, убил еще несколько черепах, мясо съели, а в панцирях носил воду из реки.

Ева с любопытством следила за его разрумянившимся от удовольствия лицом.

— Ты устал, еле на ногах стоишь!.. Ляг, отдохни.

Он помотал головой.

— Потом. Пока не забыл, есть еще одна идея…

— Что ты задумал?

— Смотри.

Он осторожно опустил панцирь с налитой до краев водой на горячие уголья костра. Ева испуганно вскрикнула:

— Что ты делаешь? Сгорит!

— Не должно, — ответил Адам неуверенно.

— А если сгорит?

Он буркнул:

— Придумаю что-то еще. Господь как-то признался, что немало миров наломал, пока создал наш. Ему можно — можно и мне. В конце концов, я Его сын.

Потом он придумал класть в кипящую воду ломтики мяса. Получалось и мясо вкуснее, и вода превращалась из простой воды в нечто странное и вкусное, что Адам назвал похлебкой, так как похлебать такое было просто замечательно. Ева додумалась добавлять и в кипящую воду разные травки, еда получалась еще вкуснее.

Она экспериментировала с корешками, корой деревьев, Адам нередко плевался и в гневе выливал похлебку, потому Ева старалась пробовать новые рецепты тайком, пока он пропадал на охоте. Зато, когда получалось, Адам был доволен, а Ева цвела от счастья.

Однажды, когда они плотно поужинали и лакомились ягодами, над верхушками деревьев зашумело, там пронеслась дико хохочущая женщина — совершенно обнаженная, с распущенными длинными волосами, настолько черными, что небо казалось белым. Лицо ее перекосилось в отвратительной гримасе наслаждения, в одной руке она сжимала длинный нож, с лезвия срывало ветром алые капли, рот ее и подбородок были испачканы кровью.

Она даже не обратила внимания, что Адам смотрит на нее в ужасе, хохот становился совсем безумным, она слизнула кровь с ножа и пропала за верхушками деревьев.

Ева прошептала:

— Это… она?

Адам кивнул.

— Да.

Она вскрикнула тихонько:

— Это же чудовище!.. Как ты мог?

Он отвел взгляд в сторону.

— Ева, не спрашивай ни о чем. Хорошо?

— Почему? — спросила она наивно. — Это было давно. Я даже не ревную. Просто не понимаю… Чем она тебя привлекла? Или только тем, что других женщин не было? А ты был настолько правильным, что тебе и в голову не могло прийти, что можно…

— Нельзя, — ответил он твердо. — Человеку нельзя совокупляться с животными.

Он тут же прикусил язык, да не подумает Ева, что это сказано в ее адрес. Ева быстро взглянула на него, с ее щек исчез румянец, а она торопливо затараторила о том, какие красивые шкуры получились из убитых волков, Адам теперь просто великий охотник, ни один зверь не уйдет от его руки, и вообще они смогут скоро прекрасные шкуры самых редких и опасных зверей развешать по стенам, а не только постелить в три слоя на полу.

— Отдыхай, — сказал он и поднялся.

Она испросила испуганно:

— Ты куда?

— Пройдусь немного, — сказал он. — Может быть, еще какого зверя догоню.

— Скоро ночь, Адам!

Он пообещал отстраненным голосом, словно находился уже на другом конце мира:

— Я скоро вернусь, Ева.

Ангелы наслаждались жизнью в удивительном мире, где можно превращаться в разных существ, можно спорить друг с другом и даже с Творцом, вообще делать себя такими необычными, как вон Ангрихон, что появляется в виде большого пылающего камня, усеянного блестящими кристаллами алмазов, рубинов, сапфиров и других отражающих свет образований.

Правда, большинство еще оставались бессловесными исполнителями воли Творца, всего лишь посланцами, но другие с удовольствием общались, чего раньше не делали даже они, ревниво смотрели, кто что придумал и в чем изменил себя, что узнал и как это понимает.

Азазель услышал, как на другом краю мира Нагдиэль рассказывал весело:

— …и когда Всевышний увидел, что они подкрались к запретному дереву и жрут плоды, Он крикнул в гневе: «Да чтоб вы подавились!» Те так и застряли у них там, где были в тот момент. У Адама застряло в горле, отныне то место будет зваться адамовым яблоком, а у Евы сразу два, покрупнее, она же начала жрать первой, аппетит разошелся…

Нехаштирон, самый туповатый из ангелов, но постоянно присутствующий среди тех, кто обожал смотреть на Творца с вызовом, спросил непонимающе:

— Тоже в горле?

Рогзиэль, самый нетерпеливый и всегда все быстро схватывающий, гаркнул сердито:

— В груди!.. Ты что, не видел, какие у нее там спереди торчат яблоки?..

— А-а-а-а…

Ангелы смеялись, кто тихонько, кто во весь голос, некоторые хохотали. Азазель подумал невольно, что люди, даже оставив сад Эдема, успели изменить не только сам сад, но даже ангелов. Хотя некоторые из них все еще копируют животных, но смеяться научились только от людей, никто другой в Эдеме этого не умел.

Нагдиэль, снова похохатывая, спросил хитренько:

— А кто знает, почему Адам у костра греется, стоя к нему передом, а Ева всегда поворачивается задом? И так будут отныне поступать все мужчины и женщины на свете?

Все смотрели заинтересованно, а Нехаштирон сказал нетерпеливо:

— Никто не знает. Говори, не томи!

— Не томи, — повторил Азазель и посмотрел на него с интересом: — Этого слова и даже понятия у нас не было. Много набираемся от человека!

Они переглянулись, Ангрихон буркнул:

— Может, потому Господь и убрал Адама из сада?

— Адам нарушил, — запротестовал Нехаштирон, — за что и был изгнан! За такое вообще надо было убить.

Такритейя, самый осторожный из присутствующих ангелов, вздохнул:

— Кто знает замыслы Всевышнего? Он мог все знать заранее.

Ангрихон возразил:

— Он знает движение каждой песчинки во Вселенной, потому что все в Его воле! Но только не человека. Он же вдохнул в человека часть Своей воли, потому человек и своевольный. Всевышний может раздавить человека, как мокрицу, в любой момент, но не может его заставить делать что-либо по Своей воле!

Нехаштирон вздохнул:

— Не понимаю, зачем Ему такое понадобилось… Ладно, так почему Ева греет зад, а мужчина прогревается спереди?

Нагдиэль объяснил с торжеством:

— Когда грешили на холодной и сырой земле, у него замерзли локти и колени, а у нее задница!

Все захохотали, Азазель заметил, что и хохочут по-разному, но пока не очень умело и не совсем адекватно: когда громче, когда тише, у человека все-таки получалось лучше.

В другом конце мира ангел Шахрирон, один из самых ревностных помощников Люцифера, собрал ангелов и доказывал, что Создатель потерпел сокрушительное поражение, когда Адам воспротивился Его воле и был изгнал из Эдема.

Правда, возле него находилось совсем немного ангелов, но для них нет расстояний, и его поддержали довольными криками и хлопаньем крыльев отовсюду, даже слушающие веселые придумки Нагдиэля. Всем приятно, когда кто-то сильный допускает промах, только Кассиль, как всегда угрюмый и одинокий, молчал и покачивал головой.

Шахрирон заметил, спросил задиристо:

— Ты не согласен, Кассиль?

— Нет, конечно, — ответил Кассиль.

— Почему? Разве не получилось вопреки воле Всевышнего?

Кассиль ответил хладнокровно:

— Не знаю.

— Что? Но ведь…

Кассиль покачал головой снова.

— Адаму было запрещено есть плоды с этого дерева. Но значит ли, что ему было запрещено их есть вечно? Возможно, им надо было дать время дозреть?.. Не получилось ли так, что Адам всего на день или два опередил события?.. И Господь разрешил бы?

Наступило молчание, озадаченные ангелы переглядывались. Шахрирон сказал наконец раздраженно:

— Кассиль, но все равно, разве Адам не вызвал гнев и не был изгнан?

— Все верно, — ответил Кассиль сумрачно, — я не знаю замыслов Творца, как и вы не знаете, но могу я предположить, что Он и так бы отпустил Адама за пределы сада, когда тот был бы к этому готов?..

Снова молчание, он видел, как они стараются понять, постигнуть, но большинство просто не умеют думать вообще, простые посланцы воли Господа, что так и не обрели даже зачатки своей. Только Азазель, самый вольнолюбивый, сказал резко:

— Кассиль, ты говоришь не о том! Адам изгнан из рая. Изгнан!

— Изгнан, — согласился Кассиль, — но не уничтожен. Господь проявил справедливость, но вместе с тем и милосердие. Адам совершил проступок, а не преступление. Творец разгневался на Адама, но…

— Но что?

Кассиль сказал медленно и раздумчиво:

— Мне кажется, Создатель не оставит его… полностью. Будет приглядывать… и уже приглядывает за своим дитятей издали.

В наступившей тишине Азазель проговорил веско:

— Тем более мы должны подтолкнуть Адама на поступки, что вызовут еще больший гнев Творца! И тогда он либо полностью отвернется от Адама, либо, если нам повезет, совсем уничтожит этот мир!..

Кассиль сказал задумчиво и медленно, как умел делать только он:

— Я не удивлюсь, если у Творца на все есть запасной вариант… Он планировал выращивать из Адама некоего человека, а того постепенно превращать… скажем, в… ну, не знаю, не дано нам даже близко постигать замыслы Того, кто создал нас одним словом и все так же стоит выше нас, как мы над червями земли! Я все еще думаю, что это вовсе не провал.

— А что?

— Некая заминка, задержка, встряска на дороге, которая раньше выглядела такой гладкой и ровной…

Нехаштирон, который все еще не научился понимать очень длинные и сложные фразы, прервал:

— Говори короче. Нам неведомы замыслы Творца. И никому не ведомы. Мы знаем, что этот замысел потерпел сокрушительную неудачу…

— Совершенно верно, — поддержал Шахрирон счастливо. — Адам не получил бессмертия!

— А это значит, — сказал Азазель горячо, — что, какие бы знания ни накопил, как бы ни сумел развить свою частичку души, все это умрет с ним вместе. А за его кратчайший срок жизни он не успеет… ничего не успеет!

— Неудача, — сказал Нехаштирон.

— Сокрушительное поражение! — крикнул Такритейя. — Даже я в этом уверен. Разве не так?

— Поражение? — повторил Кассиль еще задумчивее и так медленно, что Шахрирон от раздражения завертелся волчком и превратился в огненный смерч. — Бессмертие Адама теперь исключено, это верно. Но нет ли оттуда другого пути?

— Ты что? Какой может быть другой путь?

Кассиль обнял себя крыльями, спрятав руки на груди, словно ему стало холодно, как бывает только человеку и животным.

— Другой путь есть, — сказал он внятно. — Разбить жизнь Адама на мелкие доли! Чтобы он жил, переходя в своем семени, все дальше и дальше в будущее, терял старые знания, приобретал новые… нет, все не потеряет, чему-то успеют научить родители! Но только самому главному, мелочи забудутся, и половина черепной коробки будет свободной для новых знаний.

Нехаштирон спросил тупо:

— Это как?

Кассиль мучительно раздумывал, сам на ходу развивая ослепительную по неожиданности мысль и страшась ее потерять:

— Таким хитрым способом из поколения в поколение будет передаваться только самое важное. И тем самым это важное будет умножаться, а неважное забываться… Да, это гениальный ход.

Повеяло холодом, ангелы пытались представить себе такое, но в воображении получался мир, кишащий множеством адамов, что спорят уже друг с другом, так как Творец их покинул, спорят с ангелами и мельтешат всюду.

Азазель сказал резко:

— Если только род Адама не прервется!

Кассиль посмотрел на него очень внимательно:

— Что ты имеешь в виду?

Азазель зло растянул губы огненного лица в устрашающую гримасу.

— Адам за пределами Эдема уже не защищен. Он может упасть в глубокую яму, может свалиться с дерева, куда полезет за птичьими гнездами, может просто споткнуться и сломать себе шею.

Кассиль помрачнел, обдумывая, потом его лик посветлел.

— Ну… если успеет оставить потомство, то… и пусть мрет. Даже Творец так скажет. А к его потомству, может быть, отнесется благосклоннее. Дети за проступки отцов не должны отвечать, если я правильно угадываю общие замыслы Творца.

Нехаштирон прорычал зло:

— А я бы за проступки отца проклял бы все потомство до седьмого колена!

— А я до семидесятого, — поддакнул Азазель. — Это если быть справедливым!

— Творец справедлив, — согласился Кассиль, — но вы забыли разве, Он еще, сдерживая Сам Себя, и милосерден! Справедливость дает один путь, милосердие — другой, а справедливость и милосердие вместе…

Он помолчал, обдумывая, нетерпеливый Азазель крикнул:

— Третий?

Кассиль помотал головой.

— Нет. Не третий. Настолько великое количество путей, каждый из которых уже на втором же шаге дает великое множество новых путей, а каждая новая дорожка рождает постоянно мириады новых дорог… Вот истинный замысел Творца. Гениальный, как все у Него.

— Слишком сложный, — прорычал Нехаштирон.

— Для нас, — ответил Кассиль. — Но не для Него. Я думаю, что когда потомство Адама начет расти и развиваться каждый по-своему, то каждый будет выращивать из той частички души, что передал Адаму Творец, нечто свое, особенное. Огонь не гаснет, когда от него зажигаются другие огни! Вместо того чтобы выращивать и культивировать одну душу Адама, под надзором Творца будут сотни, тысячи душ!.. И все будут разными… Не здесь ли истинный замысел Творца?

Нехаштирон прорычал:

— Но сейчас Адам один. И потомства у него еще нет. А когда появится… нам важно, чтобы не дожил до старости, когда сможет передать опыт потомству.

Азазель произнес саркастически:

— Все верно, не сможет же Творец все деревья сделать низкорослыми, чтобы Адам даже с вершины мог только набить шишки, но мозги не отшибить?

Из ниоткуда донесся голос Люцифера, который все слышал, но в разговор не вмешивался до этого мгновения.

— Нам нужно, — сказал он трезво, — действовать так, чтобы Творец ничего не заподозрил. Пусть Он даже оставил Адама, как полагаем, но Он разгневается, если начнем Его творению вредить… слишком явно.

Наступила тишина, ангелы смущенно переглядывались, никто не решался что-то высказать, предложить. Большинство просто не умеют ничего придумывать, этому научились совсем немногие, другие опасались, что вызовут гнев Господа.

Люцифер поглядывал на всех испытующе, всерьез может рассчитывать только на Азазеля и еще два-три десятка неспокойных ангелов, остальным еще долго придется жить в этом мире, чтобы пропитаться духом свободы и обрести собственное мнение.

Азазель начал вслух осторожно перебирать варианты, сперва самые мирные, ангелы насторожились и слушали жадно, как вдруг в их сознание ворвался с громким криком ангел Семияза:

— Азазель, остановись! Это не поможет!

Через мгновение он и сам возник перед ними в виде косматого багрового огня, из которого сыплют во все стороны злобно шипящие искры.

Азазель спросил быстро:

— Что случилось? Почему не поможет?

Семияза оглядел ангелов, все смотрят очень внимательно, и сказал на этот раз очень тихо:

— Самка человека по имени Ева…

— Что с ней? — вскрикнул Азалель.

— …брюхатая, — договорил Семияза.

Азазаль вскрикнул, как раненый зверь:

— Уже? Не может быть!

— Что? — вскричал и Шахрирон.

— Брюхатая, — повторил Семияза. — Так что, если даже и убьете Адама, все равно их человеческий род не прервется.

Ангелы озадаченно приумолкли. Люцифер оглядел их критически, поинтересовался медленно:

— А почему такая тревога?

— Но ведь… — ответил Азазель озадаченно, — ты же слышал… У Евы будет ребенок… А она почти не выходит из пещеры… Ничего подстроить не удастся так, чтобы Всевышний не узнал. Он все узнает! И наказание будет ужасным…

От Люцифера пошел яркий свет, за который он и получил свое имя, а из этого света прозвучало:

— Вы что, забыли?.. Первый ребенок Евы будет от Змея. Второй… если будет второй, от Адама. Думаю, что получится совсем не так, как задумал Всевышний. Я уверен, все будет, как хотим того мы!

Глава 5

Несмотря на проклятие Творца, напуганная Ева довольно легко родила пятерых детей: сперва Каина с сестрой-близнецом, затем Авеля с двумя сестрами.

Адам тревожился за Еву так, что почернел и сильно похудел, но, когда она пришла в себя после родов и счастливо ворковала, вскармливая детей, он воспрянул духом и утроил усилия на охоте, добывая самое нежное мясо, самую лучшую рыбу, и даже сам собирал ягоды, хотя последнее время считал это женским занятием.

Дети быстро начали вылезать из пещеры и с любопытством рассматривать мир. Пес вылизывал их, играл с ними, а они счастливо повисали на нем, залезали сверху. Ангелы то и дело пролетали над местом поселения Адама, стараясь разгадать замысел Творца. Люцифер поглядывал как на людей, так и на ангелов, его больше интересовало, как быстро ангелы обретут самостоятельность, вот так глядя на людей, отвергнувших власть Творца.

Он слышал, как всегда угрюмый Кассиль проворчал:

— Вот теперь пусть падают…

Нехаштирон посмотрел на людей, на Кассиля, снова перевел внимание на людей. Из пещеры вылезли два человеческих детеныша и кувыркались, играя, совсем как молодые волчата.

— Падают? — спросил он туповато. — Откуда?

— С высоких деревьев, — ответил Кассиль и впервые скупо улыбнулся.

Однажды Адам, изорвав в лесу одежду, хотел надеть что-то новое, но занятая детьми Ева не успела ничего сшить, и тогда он вытащил из дальнего угла запыленную одежду из шкуры Змея, которую им изготовил на дорогу Господь.

Он морщился, не нравилось само напоминание о Змее, однако охота пошла удивительно хорошо: он с легкостью догонял любого зверя, а любого удара хватало, чтобы убить его мгновенно. И еще в этой шкуре он слышал любые шорохи на огромных расстояниях, понимал язык зверей и заранее знал, куда пойти, чтобы найти богатую добычу.

Он знал, мелькнула мысль. Он знал, что однажды мне понадобится добычи больше, чем я могу добывать для себя и Евы…

В этот раз он убил двух оленей, а затем и молодую лань, у которой мясо особенно сочное и мягкое. Ева охнула, когда он появился у входа в пещеру и свалил на землю тяжелые туши.

— Этого нам хватит на несколько дней, — сказал он.

Она покачала головой, сама за это время похудевшая и подурневшая. Адам видел, с какой тревогой и жалостью она всматривается в его лицо.

— Простишь ли ты меня когда-нибудь, Адам?

Ее глаза наполнились слезами. Он поспешно привлек ее к себе, она уткнулась лицом в его грудь и заревела громче.

— Все забыто, — сказал и поправил себя: — Ничего не было!.. Мы здесь, мы двое, нам трудно, но все равно я с тобой счастлив.

Она громко всхлипнула.

— Как ты много потерял из-за меня, Адам! Раньше твое лицо светилось, отражая образ Творца… Даже яркий свет, созданный Творцом в первый день творения, теперь исчез. Даже вечную жизнь ты потерял!

Он сказал тяжело:

— Ева, не надо. Что сделано, то сделано.

— Деревья почти не дают плодов, — сказала она и тихонько заплакала. — Земля взращивает чертополох и терновник… Я не знаю, чем кормить детей!

— Мясо и рыба, — возразил он, — хорошая еда! А теперь ты можешь собирать ягоды.

— Ягод нет, — сказала она печально.

— В лесу полно орехов!.. И вообще, Ева, я уже посадил те семена! Брось скулить, все будет хорошо.

Она вздохнула.

— Адам, я же не о себе тревожусь…

— Знаю, маленькая. Знаю. Но все будет хорошо…

Сегодня в затянутом тучами небе блеснул белый свет. Адам едва успел вскинуть голову, как перед ним вспыхнула небесным огнем исполинская фигура, вся из огня и света. Ангел, а теперь уже архангел, судя по количеству крыльев, Рафаил завис над землей, не касаясь ее подошвами, весь в белом сверкающем хитоне, за спиной масса огромных роскошных крыльев, Адам даже не рассмотрел, сколько их там пар, но больше двух, это точно.

Рафаил молчал, рассматривая Адама, Адам тоже сдержался, чувствуя к ангелу зависть и неприязнь: они все еще рядом с Господом, в саду Эдем, им удалось опорочить человека и вытеснить его из сада.

Рафаил заговорил наконец сильным, красивым и очень доброжелательным голосом:

— Здравствуй, Адам!

Адам ответил с неприязнью:

— Зачем явился? Получил указание изгнать меня еще и с этой земли? Что, еще какой-то запрет ввели, о котором я даже не слыхал?

Ангел сказал все тем же красивым голосом, словно сам им любовался и вслушивался в интонации:

— Сколько же в тебе злости, Адам… А я ведь всегда был к тебе дружен.

— Это злость? — удивился Адам.

— А как ты называешь сам?

— Обида, — отрезал Адам. — Несправедливая обида.

— Разве не ты нарушил запрет?

Адам поморщился.

— Ладно, не начинай… Говори, зачем прислан. Ты же такой, сам ничего по своей воле, ты не Люцифер…

— Верно, — ответил Рафаил ровным голосом. — Я всего лишь посланник. Но все же от себя скажу, что ты напрасно полагаешь, будто Господь порвал с тобой все нити. Он гневается на тебя, это верно, но и не хочет, чтобы ты страдал сверх… того, что тебе отмерено. К тому же у тебя теперь дети.

Адам спросил с недоверием:

— Что это значит?

— Господь велел передать тебе семена, — ответил архангел. — Посади их в землю, они прорастут и дадут зерно, которым будешь кормиться. И ты, и Ева, и твои дети, и дети их детей.

Адам сказал с тоской:

— Семена я и сам отыскал и посадил. Что-то да вырастет… Лучше бы Он не семена прислал, а позволил нам вернуться… Вон Ева только и мечтает…

— А ты?

— Я не женщина! Мужчина проживет везде.

— Возвращение исключено, — сказал Рафаил твердо, но с сочувствием в голосе. — И вовсе не потому, что Эдема больше нет. Совсем не потому, Адам.

— А почему?

— Потому что человек сперва должен думать, — ответил Рафаил с печалью, — к каким последствиям приведет его поступок. И понимать, что все сделанное нельзя сделать несделанным. А если можно было бы вот так, как ты говоришь, то цена проступка стала бы ничтожной, а это губительно.

Адам с тоской оглядел страшный мир, в котором они с Евой жили в последнее время.

— Ничтожной? Да здесь одни сутки прожить — всю жизнь будешь просыпаться в ужасе. Ева так часто плачет…

Рафаил сказал с сочувствием:

— Привыкайте оба. Тебе в этом мире жить отныне всегда. И твоему потомству. Возьми семена!

Адам подставил ладони. Струйка семян была совсем крохотная, все поместилось в одной ладони, но Адам уже знал, что если Господь пожелает, то этой горстки хватит, чтобы засеять всю землю.

— Уповай на Творца, Адам! — сказал ангел на прощанье. — Он ничего не делает зря. Он так строг к тебе потому, что чего-то ждет от тебя очень важного.

Адам горько усмехнулся.

— Все еще?

— Все еще, — подтвердил Рафаил очень серьезно.

— Но я все делаю по-своему, — заявил Адам. — И буду делать!

— Это твое право, — ответил Рафаил мягко. — Но если вдруг увидишь в чем-то правоту Творца, ты в любом случае будешь настаивать на своем, даже если впереди увидишь пропасть?

Адам проворчал:

— Не знаю. Но пока что я очень зол. И обижен!

Рафаил улыбнулся мягко, как он всегда делал, закрылся огромными крыльями так, что верхняя пара спрятала лицо, вторая — грудь, а третья — ноги, и тут же исчез, не оставив после себя даже движения воздуха.

После его исчезновения Адам спросил недружелюбно:

— Когда Ты давал запрет, почему не рассказал: почему? Зачем? Почему просто запретил и — все?

Ответ с небес донесся незамедлительно, словно Творец только и ждал слова Адама, однако Адам уловил в строгом голосе и великую печаль:

— Скоро поймешь…

Адам стиснул челюсти, однако смолчал, ощутив, что Творца снова нет в этом мире, а кричать в небо и грозить кулаком — это похоже на тявкающую собачонку.

К нему со всех ног мчался маленький Каин, в крохотных ладошках, сложенных ковшиком, что-то копошится. Каин несся, не разбирая дороги, спешил, пока добыча не вырвалась на свободу.

— Отец, — закричал он еще издали, — а ты каких жучков любишь ловить?

За ним несся Авель, не такой крепкий, зато быстроногий, тоже закричал изо всех сил:

— Зелененьких! Зелененьких он любит! Правда, отец?

— Красных, — возразил Каин. Он подбежал и раздвинул ладошки. — Правда, отец? Смотри, какой он красивый… И усики у красных длиннее и толще!

Адам погладил обоих по головам, приласкал, но промолчал, а они, тут же забыв, что отец ничего не объяснил, ринулись снова ловить жучков и строить им домики из щепочек.

Не так ли спрашивал и я Творца, мелькнула у него в голове горькая мысль. Теперь понимаю, что когда Господь раскаялся, что создал человека на земле, это не то, что раскаялся бы я, потому что приписывать Создателю свои чувства глуповато как-то. Творец, чтобы ему, Адаму, было легче общаться, принимал в саду облик человеческий, а так, конечно, теперь понятно, что у Него нет лица, рук, ног и даже голоса, а общается с ним совсем иначе. Творец опускается до таких низин, чтобы он, Адам, хоть как-то мог уловить, что именно хочет Господь, но даже так очень трудно и почти невозможно на человеческом языке выразить то, что говорил ему Господь. И так ли он понимал?

Как Он тогда объяснял ему терпеливо, что Он очень старательно подбирал пропорции справедливости и милосердия для этого мира, чтобы сглаживали крайности друг друга, уравновешивали и создавали гармонию!

Как будто чувствовал, что им предстоит… Или знал? И старался как-то подготовить, объяснить, что будет и как это будущее надо воспринимать…

Адам покрутил головой, стряхивая несвойственные ему сомнения и колебания. Если в целом мире и существует гармония, хотя он не уверен, то в отдельных местах всегда больше либо справедливости, либо милосердия. А иногда даже слишком много.

Вон Каин весь как будто из справедливости, в то время как Авель — сплошное милосердие! И непонятно, что лучше.

Сегодня, воспитывая Каина и Авеля, Адам сказал резко:

— Этого делать нельзя!

— Почему? — спросил Каин.

— Просто нельзя! — отрубил Адам. — Мальчики так не делают!

— Почему? — спросил Каин.

Адам молча повернул его и толкнул в спину.

— Беги играй. Но помни о запрете.

Каин исчез, и почти в то же мгновение Адам ощутил присутствие необыкновенно огромного, что заполнило собой весь мир. Могучий Голос, который потряс бы всю Вселенную, но был слышен только Адаму, произнес:

— Теперь ты понял насчет запретов?

Адам встрепенулся:

— Что?

— Почему не стал объяснять все Каину?

Адам ответил рассерженно:

— Потому что ребенку такое еще не объяснишь. Но запрещать так поступать уже нужно…

— Не объяснишь?

Адаму почудилась издевка, он сказал резко:

— Да!

— Ты ничего не перепутал? Подумай. Вспомни.

Адам сжал кулаки, но, когда хотел уже закричать, чтобы Творец не лез к ним, перед глазами промелькнуло воспоминание, он поперхнулся уже срывающимися с языка словами, закашлялся, а потом спросил недоверчиво:

— Что… с нами было тоже… так?

— Да, Адам, — ответил Голос. — Я мог бы, конечно, то, что вам нельзя, спрятать так, чтобы вы никогда не наткнулись… кстати, оно так и спрятано, но это не воспитание! Воспитание, когда ребенок понимает… нет, понимание ни при чем, а сознательно что-то делает, а что-то не делает, вовсе не потому, что ему так хочется! А потому, что так надо. Ты вот с чего начал? «Мальчики так не делают!», «Девочки так не делают!» И — ничего не объясняешь. Просто запрещаешь некоторые вещи. С младенчества обуздываешь животное начало в человеке, возвышаешь духовное.

Адам снова ощутил, как в нем поднимается злость. Может, Творец и прав, но все равно Он не должен был так… Он должен был… иначе! Не знаю как, но все равно иначе.

— Это мои дети, — отрезал он. — Воспитываю их я!

— Понял, — ответил Голос. — Помнишь, Я обещал тебе не докучать своим присутствием? Поговорим в следующий раз… скажем, через девятьсот лет. Думаю, ты будешь к этому готов.

В небе погас свет, на землю пала серая тень. Адам ощутил, что Творец вообще ушел из этого материального мира, у него свои сферы, где не только человек, даже ангелы существовать не могут.

Странно, в душе образовалась некая тянущая пустота, словно нечто важное вынули и унесли. Он подумал внезапно, что вообще-то ему недостает бесед со Всевышним, которые так хорошо текли в саду Эдема. Правда, теперь понимает, что почти ничего не понимал тогда, а что понимал, как он считает, означало совсем не то, что он думал. Но все же присутствовало постоянное ощущение, что рядом идет нечто огромное и неимоверно могущественное, и вот он, Адам, тоже что-то значит, если с ним общаются, потому надо стараться понять и делать так, чтобы постараться встать вровень…

Глава 6

В тот день, когда Всевышний велел, чтобы она подчинялась Адаму, Лилит покорилась и понесла от сотворенного из глины, однако Адам сам отказался от такой жены: ни один мужчина не захочет терпеть презрения от своей женщины.

Лилит видела, как размножаются кролики, мыши — Творец всем велел плодиться и размножаться, не творить же каждого в отдельности, — потому, когда ее живот начал расти, а внутри кто-то маленький пихался и стучал ножками, она поняла, что и ей предстоит дать начало новому существу, ее ребенку и… Адама.

Адам от Лилит породил Алата, так будет сказано в хрониках и апокрифах, но на самом деле Лилит рожала этого первого ребенка высоко в горах, туда не могли бы подняться ни люди, ни звери, ни даже птицы. Сам Адам не видел ни рождения Алата, ни как ребенок подрастал, пока тот не окреп и не научился превращаться в огромного змея. Узнав, кто его отец, Алат взвился в воздух и, несмотря на все запреты матери, ринулся разыскивать Адама.

Адам в тот день бежал, прыгая по скалам, как горный козел, на плече большой олень, голова которого свесилась так, что огромные ветвистые рога чиркают по камням. Он соскочил с последнего обломка, впереди долина, как вдруг из туч вынырнул крылатый змей, на большой скорости устремился к нему.

Сбросив оленя, Адам выхватил нож, а змей опустился на землю шагах в пяти, сложил крылья и превратился в высокого угловатого парня, длинные черные волосы падают на плечи, из-под таких же иссиня-черных бровей смотрят темные глаза, и только в фигуре Адам уловил нечто знакомое.

— Здравствуй, Адам, — сказал человек. — Меня зовут Алат.

Адам буркнул:

— Здравствуй, Алат. Не люблю змей…

Алат кивнул.

— Даже знаю почему. Но я не тот змей… и даже не родственник.

— А чей ты?

Алат ответил после паузы, он очень внимательно рассматривал Адама:

— Ты знал мою мать.

— Лилит? — спросил Адам. — Да, я знал ее. Как она сейчас?

— Тебя не вспоминает, — ответил Алат. — Она ж не из земли, как ты. Вокруг нее всегда ангелы. Это такой блеск, такая мощь!

Адам ощутил, как сжимаются кулаки. Да, конечно, ангелы — это ангелы, а он к тому же изгнан из Эдема, постоянно наказываемый. В поте лица добывает свой хлеб, а они рассекают воздух в небе, веселые, беспечные и хохочущие…

— Да, конечно, — произнес Адам. — Да, конечно… развлекаетесь?

— Развлекаемся, — ответил Алат.

Он чувствовал, как презрение к этому человеку растет все больше, захлестывает его с головой. И если летел сюда с жаждой увидеть отца, расспросить о матери, понять, что у них произошло и почему теперь не вместе, то сейчас даже отступил брезгливо.

Адам кивнул.

— Вам, наверное, хорошо.

— Хорошо? — воскликнул Алат. — Прекрасно!

— Передай матери… — начал Адам, задумался, что же передать, махнул рукой: — Впрочем, ничего не передавай. Она сама вспоминает обо мне, наверное, с брезгливостью.

— Вспоминает? — воскликнул Алат. — Она ни разу не вспоминала! Это я пристал, заставил вспомнить и назвать твое имя!.. Но сейчас, когда я удовлетворил любопытство, будь уверен, что я и забуду!

Он отступил еще на шаг, захохотал, на глазах набирающий мощь, даже за время этого разговора успевший подрасти и раздаться в плечах, присел и разом превратился в огромного блистающего змея.

— Удачи, — пробормотал Адам.

Огромный змей взмахнул крыльями, Адама едва не сбила с ног волна тугого воздуха. Сверху донесся трубный рев:

— Это последний раз я принял облик жалкого человека! Отныне и навеки я — змей!

Адам вспоминал крылатого змея и на другой день, все стараясь понять, почему никак не чувствует к нему той же нежности, как к Каину и Авелю или их тихим сестрам. То ли потому, что Алат так не похож на человека и не хочет быть похожим… хотя нет, он любит непохожего на людей пса и с удовольствием смотрит, как тот возится с его детьми…

Или потому, что не видел его крохотным, не держал на руках?

Прерывая мысли, в небе грозно блеснуло, наискось пронеслась багровая падающая звезда. Адам привстал с камня, звезда ударилась о землю в трех шагах. Земля вздрогнула, зловеще вспыхнуло кроваво-красным, из огня вышла Лилит. Роскошные черные волосы распущены и опускаются до ягодиц, шея и плечи блестят, Лилит нисколько не обращает внимания, что обнажена, она всегда была обнажена, это Адам и Ева придумали себе такую странную вещь, как одежда…

Адам невольно скользнул жадным взглядом по ее животу и дивно стройным ногам, тут же поднял взор на лицо, но все равно невольно согрешил, засмотревшись на ее высокую сочную грудь.

Лилит подошла легкой и почти танцующей походкой, когда бедра двигаются, привлекая внимание, грудь вызывающе подана вперед, плечи беззащитно отведены назад, словно стремится в его объятия.

Однако она остановилась в шаге, лицо бледное и усталое, губы плотно сжаты, в глазах непокорство и непонятный вызов.

— Как живешь, Адам?

Он развел руками, она села напротив, не дожидаясь приглашения, как она всегда делала, спина прямая, взгляд тоже прямой и требовательный.

— Ты же знаешь, — ответил он с неловкостью. — В отличие от тебя я иду по пути, указанному Господом.

Она фыркнула.

— Трусишь ослушаться?

Он ощутил раздражение, мужчины больше всего страшатся услышать обвинение в трусости, но пересилил себя и ответил мягко:

— Нет.

— Но ты же делаешь то, что Он приказывает!

— Что он указывает, — поправил Адам. — А делаю так потому, что так правильно.

Лилит вскинула гордо голову, вызов в глазах разгорался ярче, Адам напрягся, ожидая дерзкой выходки, но Лилит вдруг вздохнула, плечи опустились.

— А я, напротив, — произнесла она глухим голосом, — нарушала все Его заповеди. И даже те, которые Он не давал, но я знаю, в каких бы случаях и за какие поступки Он бы меня осудил… И чем больше Он бы вознегодовал, тем с большей охотой я бросалась в эти нарушения законов или, как вы их называете, грехи…

Адам поежился.

— Усвоить дурное очень легко, — согласился он с сочувствием, которого она никак не ожидала, — и если не в силах бываешь подражать добродетелям других, быстро перенимаешь их пороки.

— Это точно, — ответила она мстительно.

Он спросил бледно:

— И что ты делала?

Она надменно искривила рот.

— Все. Придумай или вообрази любую гнусность, любое преступление, любое извращение вашей натуры… все это я прошла с великим интересом, азартом и желанием досадить Всевышнему. Представляю, как Он корчился от бессилия!

Адам сказал с неудовольствием:

— Какое бессилие? Он одним словом может уничтожить весь мир, как и создал!

— Не уничтожит, — ответила она уверенно.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Просто так думаю.

— Знаешь, — сказал он. — Знаешь почему.

— Ну скажи ты!

— Он все еще любит тебя, — ответил Адам. — Он все еще любит нас всех. И постоянно дает нам шанс. А наказание за грехи всякий раз откладывает… да и то, если признать вину и раскаяться, простит даже великое преступление!

Она фыркнула.

— Вот уж от меня Он никогда этого не дождется!

Адам помалкивал, Лилит слишком хмурится, зло сжимает кулачки, уголки губ затвердели, под глазами глубокие тени.

— Ни за что, — повторила она твердо. — Никогда!

Адам проронил негромко:

— Но ты все-таки надеешься, что Он ждет?

Она удивилась:

— Почему это?

— Так показалось, — признался он. — Тебе очень хочется, чтобы Он ждал твоего покаяния, а ты вот, такая дерзкая и отважная, ни за что и никогда! Назло родителю не будешь мыть уши и шею, испачкаешь ноги… ну, еще что-нибудь себе натворишь, пусть ему хуже будет.

Она в удивлении даже отстранилась чуть, брови взлетели, в глазах негодование, но Адам уловил и промелькнувшее во взгляде смятение. Наконец она справилась с собой, засмеялась чересчур громко:

— Адам, ну и глупости говоришь… Хотя, должна признаться, ты за это время в самом деле возмужал. Не скажу, что стал мудрецом, но уже не дурак дураком, каким был. А вот в моем окружении почему-то не умнеют. Не понимаю, почему.

Он поинтересовался:

— Может быть, дело в тебе?

Она помотала головой.

— Нет. Я умнее их на голову. Потому мне и становится с ними скучно… Почему ты улыбаешься?

Он развел руками.

— Мне показалось, уж извини…

— Ну говори!

— Показалось, что любой грех… прости, всегда слишком прост. Чтобы грешить, не нужно ни ума, ни особой отваги. Грешат как раз слабые.

Она фыркнула.

— Это ты о своем опыте?

Он кивнул.

— И о своем. Я долго думал о природе греха.

— И что надумал?

Неловкая улыбка тронула его губы.

— Грех не в нашей природе, — произнес он тихо, — у нас есть воля и свобода. И нет такого греха, который не изглаживался бы признанием вины и готовностью принять наказание.

Она фыркнула громко и с отвращением:

— Адам, ты говоришь, как будто трусишь! Как же, все в руке Всевышнего… Ха-ха, трепещи весь мир, как вот я трепещу. А показать, что не боишься Его, страшно?

Он покачал головой.

— А как это я могу сделать, если Он прав, а я нет? Это значит пойти не только против Творца, но и против себя.

Она сказала с насмешкой:

— Не узнаю тебя, Адам. Ты же был бунтарем! И постоянно задавал Всевышнему неудобные вопросы. Я даже помню, как ты спрашивал, может ли Он создать такой камень, который не смог бы поднять…

Он отмахнулся.

— Я был мальчишкой. Хоть и в теле взрослого мужчины. Сейчас мне за то поведение неловко.

Она удивилась:

— С чего это?

— Повзрослел, — ответил он с усмешкой.

Она посмотрела ему в глаза.

— Но грешить не разучился?

— Стараюсь, — ответил он. — Иногда получается.

— Сейчас не получится, — сказала она уверенно.

Глава 7

Небо постоянно закрыто либо тучами, либо плотными облаками, иногда в каких-то местах слабо багровеет, и Адам догадывался, что именно там находится солнце, которое он видел только в первый день, когда вышли из Эдема.

Сегодня по небу очень долго и медленно летела огромная призрачная птица, закрывая собой треть небосвода и в то же время не затемняя, так как сквозь нее можно было видеть лохматые облака. И сама птица выглядела как сотканная из мельчайшей водяной пыли.

Адам задумался, не ангел ли, но ангелам, как он помнил, Творец велел являться только в виде взрослых мужчин, ни в коем случае не женщин, детей или животных. Возможно, по эту сторону рая живут совсем другие существа, чем в Эдеме.

Отсюда, где они с Евой остановились, бывает очень далеко виден дивный свет. Ева иногда уверяет, что это новый Эдем, Господь снова его создал, намереваясь их простить и вернуть обратно, и только близость к нему удерживает на расстоянии всяких чудовищ, но, если они начнут отдаляться, опасность будет возрастать с каждым шагом.

Адам помалкивал, в возрождение Эдема не верил, это не по-мужски — переигрывать сделанное. Если уж Творец решит, что Он перегнул с наказаниями, Он должен облегчить им жизнь здесь, а не возвращать все обратно.

Иногда он угадывал в очертаниях облаков исполинские лица, благородные, исполненные мудрости, светлые и даже светящиеся. Мелькала мысль, что Господь следит за ним, но тут же одергивал себя. Творцу вовсе не нужно делать себя видимым, да еще вот так заметно.

Каин из ребенка неуловимо быстро стал подростком, а тот за каких-то несколько лет превратился в рослого крепкого юношу с развитой фигурой, мускулистыми руками и выпуклой из-за широких пластин мышц грудью. Сперва он во всем подражал отцу, ходил с ним на охоту и даже превзошел отца в умении ставить ловушки на зверей, затем начал интересоваться тем, чем занимается его тихая и всегда послушная мама.

Адам посмеивался, поддразнивал, говорил, что теперь у него две стряпухи, обед будет если не вкуснее, то в двух котлах. Каин не обижался, познавать новое всегда интересно, а когда все выспросил у мамы и понял, что и почему у нее получается так, а не иначе, ушел и долго сам рыскал по лесам и долинам.

Дочери росли тихими и незаметными, во всем послушными, никогда не спорили и не приставали с расспросами. Обучались они трудно, зато потом все выполняли очень старательно.

Адам был удивлен, когда Каин острым суком зачем-то всковырял землю, а затем в солнцепек даже прикрывал ее срубленными ветвями.

— Что ты придумал? У тебя там гнезда кротов?

Каин помотал головой.

— Отец, мать ходит и собирает злаки по дальним долинам и холмам. Я подумал, а не лучше ли, если они будут расти здесь, вблизи дома?

Адам подумал, развел руками.

— А что, они здесь вырастут?

— Разве ты не видел, — спросил Каин, — как растения цветут, у них созревают семена, а потом эти зерна падают на землю?

— И что?

— Которые падают на сухую, — пояснил Каин, — гибнут, а которые в рыхлую — прорастают. А если еще и дождик прольется…

Адам озадаченно подвигал бровями.

— Думаешь, у тебя получится? Ладно, Каин… Я уже сеял однажды, но что-то взошло так мало, что я все оставил. Еще у меня есть семена, которые передал мне ангел. Думаю, если они взойдут, то урожай будет получше, чем с диких семян.

Каин встрепенулся.

— У тебя отборные зерна?

— Да.

— И ты все эти годы молчал?

Адам пожал плечами.

— Понимаешь… если бы мы умирали с голоду, я бы обязательно их посеял. Но у меня всегда удача на охоте, как и в рыбной ловле. Потому я не стал…

— Отец, но это же зерна! Мы можем собирать большой урожай! Почему все-таки… на самом деле?

Адам вздохнул, развел руками.

— Сынок, есть такая вещь, как гордость. Она есть даже у животных. У людей ее побольше, а у нас, мужчин, она часто вообще идет впереди нас. Меня изгнали из рая, а я должен принимать подачку от своих изгонителей? Потому я зерна хоть и взял, но оставил их вон там, в дальнем углу. Если хочешь, пользуйся. Тебе можно, это не тебя выгоняли. А я не буду, понимаешь? Это меня унизит.

Каин ответил очень по-взрослому:

— Понимаю.

— Вот и хорошо. Я люблю тебя, Каин.

— И я люблю тебя, отец! И горжусь тобой.

С того дня Каин ползал на четвереньках в долине между двумя холмами, где есть и влага и земля хорошо прогревается солнцем, всматривался в почву, кое-где рыхлил пальцами. Адам поглядывал с усмешкой, у него все просто и понятно: догнал зверя — убил, поставил ловушку — поймал, а старший сын задумал что-то уж совсем сложное и далекоидущее.

Однако однажды Адам увидел, как большой участок земли, который Каин рыхлил так старательно, покрылся одинаковыми зелеными всходами. С того дня Каин и спал там на краю своего поля, охраняя от зайцев, птиц и вообще всех-всех, кто мог бы помять или повредить его стебельки.

Однажды он схватился с гигантским вепрем, на пути которого устрашился бы встать и сам Адам, но Каин не позволил страшному зверю провести стадо через его поле. Бой был ужасающим, Каин получил несколько жутких ран, но вепря все же убил, а свиное стадо с визгом разбежалось.

Выздоровев, Каин долго ждал, когда все созреет, потом ломал руками сухие стебли и выбивал зерна на расстеленные шкуры. Сестры наблюдали за ним боязливо и непонимающе. Он позвал их и показал, что надо и как надо делать. Ева следила за ними с нежностью и любовью.

Каин всех научил сперва дробить зерна камнем в панцире большой черепахи, так проще их жевать, затем смешивал с водой и учил варить вкусную и очень сытную похлебку. Получалось очень неплохо, можно было делать очень жидкую или густую, Каин жидкую назвал супом, а густую — кашей.

И хотя еще Ева научилась варить похлебку из мяса или рыбы с корешками, но варила редко, зато теперь всегда над костром что-то кипело и булькало.

Все были в восторге, особенно сестры, они могли целый день заниматься монотонной работой, не чувствуя скуки. А Каин, полный идей, все время что-то придумывал как в поле, так и с уже полученным зерном.

Он придумал растирать зерна между двумя плоскими камнями так, что получалась не крупа, а мелкая мука. Сперва ее тоже в основном варили, как и крупу, затем Каин додумался смешивать ее с водой, учил этому искусству мать, и она под его руководством и наставничеством впервые испекла на раскаленных камнях хлебные лепешки, а потом уже сама начала пробовать то раскатывать тесто очень тонко, то пробовать печь пышные оладьи, то умело изготавливала ровные красивые квадратики.

— Ну хорошо ведь, мама? — спрашивал он то и дело умоляюще. — Получилось?

— Все великолепно, — заверяла она со счастливым смехом. — Просто замечательно! Никто не ожидал…

— А что же отец молчит?

— Он еще не привык, — объяснила она. — Мы же все эти годы питались только мясом и рыбой. Ну, еще орехами да ягодами… но только сейчас у нас на столе такое чудо!

Он побежал к Адаму.

— Отец, мама научилась готовить булочки!

— А что это?

— Пойдем, увидишь…

Он ухватил его за руку и тащил, донельзя довольный.

Авель посматривал ревниво, он увлекся овцами: отец, охотясь на оленей, диких коз и гусей, нередко приносил оставшихся после них детенышей, чтобы дети поиграли, а потом можно зарезать.

Но Авель плакал и не давал убивать козлят и ягнят. Он упросил сделать отца возле дома загородку, где и держали подрастающих животных.

Точно так же Адам однажды принес убитых волка и волчицу, а за пазухой у него копошился крохотный волчонок. За это время умер верный пес, Адам впервые плакал, когда тот смотрел на него медленно угасающим взором, полным любви и преданности, Ева рыдала в голос. Пса похоронили недалеко от их пещеры и положили большой надгробный камень. Теперь Авель взялся выхаживать детеныша.

Адам намеревался убить зверька, как только тот станет опасен, но волчонок рос, счастливо спал вместе с Авелем, признав его родителем, безумно любил его, ревновал даже к Адаму и Еве, и Адам все откладывал истребление опасного хищника.

А потом как-то оказалось, что это уже не волчонок, а большой крупный волк, очень сильный, помогает Авелю загонять расплодившихся овец в загон, отыскивает и приносит потерявшихся ягнят, и Адам сказал, все еще колеблясь:

— Ладно… пусть живет. Только смотри… волк все-таки.

— Отец! — вскричал Авель возмущенно. — Он же только нас считает своей семьей! Если нападут волки, будет драться рядом с нами против всех зверей на свете!

— Гм, — добавил Адам в сомнении. — Ладно, посмотрим.

Каин сказал хмуро:

— Только пусть еще следит, чтоб твои овцы не лезли на мое поле.

Авель сказал виновато:

— Каин, только одна овца и отбилась в ту сторону!

— Зато сколько пожрала и потоптала!.. А когда козы забрались?

— Всего один раз…

— Три, — уличил Каин. — Ты сам все три раза вылавливал и тоже истоптал половину поля. В следующий раз я их буду убивать на месте, запомни.

Авель вскрикнул возмущенно:

— Каин!

— А что? — спросил Каин. — Растить зерно труднее, чем овец. Овцы сами растут.

Адам сказал примиряюще:

— Дети, не ссорьтесь. У нас только-только наладилось все. У нас сейчас настолько хорошо, что… вы не поверите, но мне впервые не хочется возвращаться в потерянный рай!

Ева тихо подошла и прижалась к нему сзади, как лоза к могучему дереву.

— И мне, — сказала она тихо. — И мне, Адам.

Адам обнял Каина и Авеля за плечи, с удовольствием чувствуя, как они с каждым днем становятся шире и крепче.

Братья не замечали, что отец, вернувшись с охоты, отдыхает и рассматривает их из-под приспущенных век пристально и с нарастающей тревогой.

Родные братья, но по характеру словно антиподы: простодушный и светлый Авель, как душой, так и обликом, и скрытный Каин, с темными волосами, смуглый и резкий как в словах, так и в поступках.

Внешность Змея Адам уже и не помнил, тот редко показывался в саду на глаза, но сейчас все чаще казалось, что Каин становится похож на своего отца все больше и больше. Дело не только во внешности, Каин так же скрытен, хитер и никогда не скажет правды, если ему это невыгодно.

Авель избрал занятие пастуха скота, ибо страшился проклятия Творца, наложенного на землю, и не хотел вступать с ним даже в косвенное неповиновение, возделывая землю. Каин же, напротив, заявил: «Я все равно буду обрабатывать почву, поскольку наказание „со скорбью будешь питаться от нее“ относится только к нашему отцу, к Адаму, совершившему прегрешение, я буду пахать, сеять и добьюсь, что земля будет давать хороший урожай!»

Однажды Адам не выдержал, придержал Каина за плечо:

— Погоди, ты так тяжко работаешь на земле… Почему бы тебе не отдохнуть, не развлечься?

Каин изумился:

— Отец, что с тобой? Разве работа не в радость?

Адам ответил с неловкостью:

— Творец сказал, что человек должен работать лишь для того, чтобы обеспечить себе минимум средств к существованию. А ты работаешь так, что даже при скудных урожаях кормишь всех нас и еще много зерна остается.

Каин довольно захохотал:

— Это верно. Но я знаю, как добиться урожаев еще выше. Земля будет давать нам отборное зерно! Уже не пополам с чертополохом, как сейчас.

— А зачем?

— Мы станем богаче, — заявил Каин уверенно. — Богаче, значит, сильнее.

— Ты работаешь даже в субботу, — укорил Адам.

— И что?

— В субботу человек должен думать, — сказал Адам. — Размышлять. Перебирать все, чем жил неделю, и планировать на следующую.

Каин отмахнулся.

— Я и на работе могу думать.

— Но в субботу Господь запрещает работать!

Каин ехидно улыбнулся:

— Не человек для субботы, а суббота для человека.

Два сына, мелькнула мысль, а насколько разные… Авель не стремится приобрести больше скота, ему ничего не нужно еще, он доволен и тем, что есть. Каин привязан к материальным ценностям, он работает тяжко, с утра до вечера, неустанно возделывает землю, добивается урожаев даже при засухе или нашествиях саранчи. Ему нравится материальное процветание, он уже выстроил большой и добротный дом, вокруг растут цветы и красивые кустарники, что еще и дают сладкие ягоды.

Вскоре Каин и Авель женились на сестрах-близнецах, но Каин захотел и одну из сестер Авеля.

— Я старший, — сказал он властно. — Потому мне надлежит выбирать. И вообще… у тебя, младшего, две жены, а у меня одна? Это несправедливо. Я возьму… вот эту, Саву.

— Только через мой труп, — сказал Авель.

Каин усмехнулся.

— Что-то ты так за них уцепился? Мужчина должен заниматься делом, а не валяться на ложе с женщинами.

— С такими, как у меня, — отрезал Авель, — можно.

Каин нахмурился, он не любил намеков, что его жена, мало того что не блещет красотой, так еще и научилась бурчать и перечить.

Адам почти не принимал участия в обустройстве быта: часто пропадал на охоте, уходил все дальше, забирался на высокие скалы и подолгу смотрел вдаль.

Каин и Авель вели общее хозяйство, помогая матери, а их дети, возмужав, женились на сестрах и отселялись кто в пещеры, кто строил просторные хижины для себя и будущих детей.

У Каина было двенадцать детей, у Авеля шестеро. Дети Каина быстрее Авелевых выбирали себе жен и заводили семьи. Они, как и отец, занимались земледелием, засевая зерном все большие площади.

Избегая ссор с братом, Авель увел все разрастающиеся стада в другую долину, но и оттуда иногда отбивался скот и забредал в посевы. Дети Каина сперва выгоняли овец с поля, а потом начали убивать и тут же жарить мясо на краю поля. Авелю и его детям отдавали шкуры как доказательство, что лишь наказали провинившихся.

Каин все так же не соблюдал никаких предписаний, Адаму сказал как-то с одобрением:

— Отец, разве не ты подал нам и всему миру пример непослушания? И если мы не выполняем какие-то мелкие ритуалы, то ты осмелился бросить вызов самому Господу!.. Твоя отвага безмерна, мы все восторгаемся ею и гордимся тобой.

Адам буркнул:

— Чем?

— Ты ослушался Создателя Вселенной! — сказал Каин с восторгом. — Твое ослушание — подвиг!

Адам ответил с неловкостью:

— Нет, все было не так.

— А как?

Адам сказал все так же невесело:

— Не ослушание вовсе… Ослушание ни при чем. Я познал добро и зло из-за своего своеволия! Своеволие — это не ослушание, тебе такое понятно?.. Ослушание — допустимо, хоть и нехорошо, своеволие — недопустимо. Там, в саду, было множество зверей и животных, никто из них не ел плодов с того дерева. Всем сказали, нельзя, вот они и это… нельзя. Потому до сих пор не знают разницы между добром и злом.

Каин ядовито усмехнулся.

— А ты теперь знаешь?

— Знаю.

Каин сказал с настороженным интересом:

— Ну-ну, скажи!

— Добро, — сказал Адам медленно, — это когда воля человека совпадает с волей Всевышнего. Зло — когда не совпадает. И уже неважно, на что направлена воля человека… Если убиваешь животное, ломаешь дерево или бросаешь камни в ручей — творишь зло, потому что как животное существует, так и дерево растет — по воле Творца.

Каин фыркнул.

— А если нужны дрова? И мясо на еду?

— Зло бывает умышленным и неумышленным, — ответил Адам раздумчиво. — Интересно, добра не бывает умышленного или неумышленного… Даже если сделать добро нечаянно, оно все равно добро. А вот зло… гм…

Каин сказал нетерпеливо:

— Отец, это слишком сложно. И непонятно. А главное, не понимаю, что твои рассуждения дают моему огороду! По-моему, ничего не дают, не так ли? Потому не забиваю и не буду забивать голову такой ерундой. Мое племя растет стремительно, для меня это главный предмет гордости…

Адам вздохнул, потер ладонью лоб.

— Гм, да… мы уже развились куда больше, чем я ожидал… Но не стоит забывать, что этот мир создал Творец… и все здесь принадлежит Ему. Мы на этой земле всего лишь… арендаторы, так это можно назвать. Мы пользуемся Его землей, Его растениями, Его животными. Потому нам нужно… поставить жертвенник. Авель!.. Авель, иди сюда!.. Сава, сбегай позови брата!

Когда Авель прибежал, запыхавшись, Адам повторил идею насчет жертвенника, Авель тут же кивнул, а Каин спросил в полном непонимании:

— Как скажешь, отец. Но что это хоть такое?

Адам развел руками:

— Не знаю, но мы должны это придумать, не откладывая. Слишком долго пользуемся тем, что создал Творец, но пока еще ни разу не сказали Ему спасибо. Я хоть и в ссоре с Ним, но не хочу быть свиньей. Мы подготовим большой камень, обязательно с плоской и ровной поверхностью, а туда положим свои дары.

Каин поморщился.

— Вообще-то Творец землю вскапывать мне ни разу не помог. И сорняки со мной вместе не пропалывал.

Адам покачал головой.

— Каин… Мы бунтари, но не воры! Мы ушли от Него, но все еще на Его земле, все еще питаемся тем, что создал Он… Потому должны Ему хотя бы часть из собранного нами. Думаю, Ему будет достаточно того, что мы понимаем это. Для этого и нужен жертвенник. Никто же не заставляет тебя возлагать на него весь твой урожай зерна! Или половину…

— А сколько? — спросил Каин.

Адам поморщился.

— Каждый сам решит. А теперь давайте ставить жертвенник.

Глава 8

Авель тут же сказал, что он готов: показывай, отец, что и как делать, Каин поморщился, но ответил, что ладно, притащит любые камни, на которые укажет отец, а там уж думайте, как их прилаживать один к другому.

Даже сестры носили мелкие камни, а братья, гордясь силой, приволокли большие глыбы. Адам все еще превосходил их по крепости рук, именно он поднимал и укладывал глыбы так, чтобы наверху оказалась самая широкая и ровная плита.

— Вот теперь все, — сказал он наконец. — Жертвенник готов. Принесите дары и возложите наверх.

— И что будет? — спросил Каин с интересом.

— А что ты ждешь? — ответил Адам со сдерживаемым раздражением. — Просто возложите дары и скажите, что они от вас Господу, создавшему этот мир. Это достаточно. Думаю, что достаточно.

Братья разошлись в разные стороны. Первым вернулся Авель, он гнал перед собой ягнят, а самого маленького нес на руках. Следом появился Каин, Адам встревожился, что старший сын без дара, но Каин, перехватив взгляд отца, успокаивающе похлопал по поясу, где справа болтается в такт ходьбе небольшая сумка.

Авель зарезал ягнят и положил их на камень.

— Прими мои дары, Господь, — сказал он почтительно, — Это лучшие ягнята, никогда не стриженные и еще не выполнявшие никакой работы… Спасибо за то, чем я владею!

Каин ступил вперед и, запустив руку в сумку, достал горсть льняного семени.

— Прими и от меня, Господь, — сказал он громко. — Это хорошее льняное семя. Конечно, оно могло бы быть и получше, но такова уж земля, которую Ты создал!

Адам стиснул челюсти, прекрасно понимая Каина: земля все еще дает очень плохой урожай, и Каин своими дарами говорит, что какой землей ее сделал гнев Творца, такие и плоды ее. Если Всевышний хочет получать лучше — пусть снимет проклятие с земли, позволит ей давать такие урожаи, которые земледелец заслуживает своим очень нелегким трудом.

— Что он делает, — прошептал он, — что он делает… Гнев Творца будет страшен…

Вспыхнул белый чистый огонь и поглотил ягнят, а льняные семена остались нетронутыми. Авель стоял перед жертвенником и с удовольствием смотрел, как Творец принимает его жертву, на лице сияла широкая улыбка. Потом он гордо расправил плечи и с великим торжеством оглянулся на Каина.

Острая тревога, как длинный шип, вонзилась в сердце Адама с такой силой, что он охнул и сжал ладонью левую сторону груди. Каин нахмурился и стиснул челюсти. Адам видел, как он сжимает кулаки, даже явно хотел сказать что-то резкое, но удержался и смолчал, только отвел от жертвенника взгляд.

Адам задержал дыхание, так мучительно хочется подсказать старшему сыну, что Всевышний все видит и понимает.

Да, принести жертву — правильный шаг, это акт благодарности за все, что Он им дал, начиная от самого мира и их жизней, люди должны научиться благодарить друг друга, ибо неблагодарность — плохо. Но благодарить нужно не вынужденно, не сцепив зубы, а искренне и с чистым сердцем.

Если же приносишь жертву не искренне, а лишь потому, что так положено, то это нехорошо. Нужно взять себя в руки, понять, что поступаешь нехорошо, и признаться в своем нехорошем проступке.

Каин, крайне раздраженный, что Творец так явно показал благосклонность к Авелю, тем самым унизив его, старшего брата, работал в поле яростно и с утра до вечера, нарушая желание Творца, чтобы люди работали не больше, чем нужно для жизни.

Однажды он услышал могучий Глас с небес:

— Почему ты огорчился? И отчего поникло лицо твое? Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? А если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним.

Каин вздрогнул, никогда с ним не заговаривал сам Творец, на минуту даже усомнился, но тотчас же горячая радость охватила его целиком, а чувство гордости нахлынуло и поглотило с головой: Всевышний заговорил с ним, нарушителем, а не с покорным и почтительным Авелем!

— Какой грех, — пробормотал он, — где грех? Я не грешил…

— Ты не прав, Каин, — произнес могучий Голос, но произнес мягко, хотя Каин чувствовал с трепетом, что, если Голос станет чуть громче, он может расколоть мир, как гнилой пень. — Ты знаешь, что ты сделал не совсем хорошо…

— Что?

— Но если признаешь вину, — продолжал Голос, — если покаешься и исправишься, Я прощу тебя. Если нет, то когда придет Страшный суд… а он придет!.. тебе припомнится и этот твой первый серьезный проступок.

Он собрался с духом и ответил с достоинством:

— Я не совершил никакого дурного проступка!

— А столь ничтожным даром Ты хотел унизить Меня?

— Я показал Тебе, — ответил Каин дерзко, — что Ты погубил землю, заставив ее родить чертополохи. Освободи ее от Своего проклятия — и она будет давать сочные плоды. И тогда получишь намного больше!

— С Творцом не торгуются, — произнес Голос сухо, но и в то же время с печалью. — Ты так и не понял, зачем Я тебе это говорю… Каин, у тебя пока что есть силы уничтожить в себе злое начало. Оно в тебе еще совсем слабое, но, если будешь ему потакать, — вырастет! А потом, когда окрепнет, ты не сможешь сойти на праведный путь, даже если захочешь. Сила зла в тебе будет слишком велика. Сейчас зло в тебе как робкий гость, но, если не изгонишь его, — станет хозяином в доме твоей души.

Каин пренебрежительно фыркнул.

— Слова! Только слова. Я вижу землю, что могла бы давать хорошие урожаи. Но не дает из-за Твоей злой воли.

— Она не злая, Каин, — ответил голос, — зачем ты споришь, когда сам знаешь, что принес жертву без искренности, без чистого сердца? Только потому, что так велел отец?

— А Тебе было мало? — спросил Каин задиристо. — У Тебя же, как говорит отец, весь мир! Что Тебе надо от моего поля, которое я вскопал своими руками, сам искал и выдергивал сорняки, гонял птиц, чтобы не выклевывали зерно, а потом стерег от диких зверей? Мне хлеб достается тяжелее, чем приплод ягнят Авелю!

— Я знаю, — ответил Голос. — Я все знаю и все вижу.

— Так почему?

Голос ответил после паузы:

— Каин, это называются «отношения». Ты знаешь, как они строятся между людьми, но еще не знаешь, что такое отношение к Создателю или что понимается под отношениями с Ним.

Он спросил недоверчиво:

— И что это?

— Когда ты приносишь эту жертву, — пояснил Голос, — ты признаешь Мою власть и Мое руководство. А Я, в свою очередь, берусь вести тебя по жизни и защищать от всяческих бед… Вот для этого ваш отец и велел вам принести жертву. Чтобы вы заявили этим самым о своем согласии слушать Меня и повиноваться Мне… и еще он хотел, чтобы Я подал знак, что беру вас под защиту и буду оказывать вам покровительство… Каин, ты понял отца своего?

Каин вздрогнул, Голос стал требовательным, в нем прозвучала строгая нотка.

— Да-да, — ответил он поспешно. — Я понял!

В небе прогремело, плотные тучи побежали, как несметное стадо грязных овец, Каин ощутил, как мир покидает нечто огромное, и еще показалось, что он услышал сказанные в сомнении слова:

— Понял ли…

Каин обходил по краю зеленое поле с пшеницей, бережно приподнимал поваленные ветром стебельки. В ушах все еще звучали слова Творца, жар и холод попеременно заполняли грудь. Господь заговорил с ним, повторял он снова и снова в дерзком упоении, с ним, полным мятежного духа, а не со сладеньким Авелем, который всегда старается понравиться всем!

Отец говорил, что Всевышний — жестокосердный, но где же жестокосердность, мог бы прихлопнуть Каина за дерзость, как жалкую мошку, а вместо этого уговаривал, объяснял, старался, чтобы он, Каин, принял его точку зрения?

Или это значит, что он стоит больше, чем Адам? И Господь возлагает на Каина больше надежд, чем на слабовольного Адама, который, по сути, отстранился от всех дел?

Да, Он принял жертву Авеля, но не заговорил с ним, иначе Авель бы всем уши прожужжал про внимание к нему Господа, а вот с ним, Каином, говорил…

Вдруг сердце замерло: впереди поле безжалостно потоптано, следы множества копыт, овечий помет, словно эти подлые твари не только жрали и топтали его пшеницу, но еще и валялись здесь, отдыхали, гадили…

Ускоряя шаг, он побежал вдоль поля, ужасаясь потоптанному, съеденному, вбитому копытами в сухую и уже мертвую землю. Следы большого овечьего стада привели на вершину пологого холма, а оттуда Каин увидел, как по ту сторону в долине вокруг большого овечьего стада носится взмыленный волк-пес, сгоняет отбивающихся в кучу, по другую сторону бегает Авель и размахивает длинной палкой.

Каин понесся к ним, вне себя от гнева. Авель оглянулся, глаза расширились то ли от удивления, то ли от страха. Каин налетел, как свирепая буря. Авель рухнул на спину от страшного удара в лицо, Каин начал избивать его ногами, но тяжелый удар в спину бросил его на землю.

В шею вонзились острые зубы, и сразу же Каин услышал крик:

— Шешель, фу!.. Шешель, назад!

Клыки медленно разомкнулись, но над самым ухом грозно рычало, а когда Каин осторожно скосил глаза, совсем рядом угрожающе заблестели острые волчьи зубы.

— Шешель, нельзя!..

Рычание стало тише, но пес не отодвинулся, зато в поле зрения появился Авель, губы разбиты в кровавую лепешку, красные струйки сбегают на грудь, но заговорил он виновато и жалобно:

— Брат, прости!.. Овец все больше и больше, плодятся так быстро, что я… я не уследил! Прости!.. Надо будет завести еще ручных волков…

Каин осторожно сел, пощупал шею. На пальцах осталась кровь. Волк не сводил с него глаз и с легким предостерегающим рычанием угрожающе приподнимал верхнюю губу, показывая острые белые клыки.

— Ты истоптал половину моего поля, — произнес Каин медленно.

— Не половину, — сказал Авель быстро. — Совсем немного. Даже меньше, чем четверть… Так, восьмую часть разве что. Но я отгоняю овец, ты видишь. Я буду пасти их… подальше отсюда. Вот увидишь!

Каин произнес так же медленно, не сводя взгляда с наблюдающего за ним волка:

— Нам надо поделить мир.

Авель изумился:

— Зачем? Мы же братья!

— И что? — спросил Каин сквозь зубы. — Как моя пшеница может защититься от твоих стад?..

Авель воскликнул виновато:

— Брат!.. Я буду смотреть за стадами лучше!

— А если снова забредут в мои посевы? — спросил Каин. — Пшеница от твоих овец защищаться не может.

— Я буду следить, — пообещал Авель торопливо. — Я обещаю!

— Нет, — сказал Каин. — Этого мало. Твои стада снова зайдут в мои посевы. И что тогда?.. Нет, все можно сделать сейчас. Сделать так, чтобы больше не ссориться.

— Я не буду ссориться, — пообещал Авель.

Каин зло искривил губы.

— Еще бы!.. Моя пшеница защищаться не может. Но, Авель, ее могу защитить я. Так что пока мы еще не поубивали друг друга, давай сделаем так: вот отсюда и на восток — твои земли, на запад — мои. Если не нравится восток, я готов поменяться. Но не могут пахарь и кочевник жить вместе.

Авель сказал жалобно:

— Брат, а что нам отец скажет?

— Мы сами давно отцы, — напомнил Каин раздраженно.

— Но все-таки он старший! Мы должны спросить его. Как он скажет…

Каин прервал зло:

— Нет!

— Почему?

— Что может, — сказал Каин с презрением, — знать охотник о жизни скотовода, тем более — пахаря? Он, как дикарь, бегает по лесам и долам за таким же диким, как он сам, зверьем. Убивает и с гордостью несет домой, все еще кормильцем себя считает! Твои овцы дают куда больше мяса, чем его охота, к тому же такого нежного, какого у диких зверей не найдешь, там одни жилы!.. А хлебные лепешки так и вообще ни в одном лесу он не отыщет!

Авель потупил голову.

— Все-таки отец…

— Отец уже в прошлом, — заявил Каин жестко. — Сейчас правим миром мы!.. Мы с тобой. Просто пора об этом сказать вслух. И для начала разделить мир. Ты уйдешь со стадами в одну сторону, я — в другую.

Авель спросил с надеждой:

— Но как можешь уйти ты?.. Твоя пшеница еще колоситься даже не начала…

— Соберу урожай, — пообещал Каин, — и тоже уйду. Когда твое племя расплодится и станет большим народом, вам понадобится большое пространство для кочевий. И потому постараюсь со своими посевами оказаться от вас как можно дальше. Так что соберу урожай и тоже уйду. Далеко уйду!

Глава 9

Через неделю Каин обнаружил, что десяток отбившихся овец забрались в посевы и жадно пожирают зеленые стебли. Он закричал страшно, ухватил большую палку и налетел, как буря. Овцы страшно кричали грубыми гортанными голосами, прыскали во все стороны, не соображая, куда бежать.

Он безжалостно лупил их по спинам, палка переломилась, овцы топтали поле, он бил их ногами, кулаками, хватал за ноги, выносил и выбрасывал за пределы поля, но эти тупые твари вскакивали и снова устремлялись туда, где остались другие.

— Убью! — заорал он в бессильной ярости. — Убью!..

Ветер засвистел в ушах, земля мелькала под ногами, будто он превратился в оленя и мчится во весь опор. Как только выскочил на вершину холма, дальше внизу в долине белым-бело от огромного овечьего стада.

Пес носится по кругу, загоняя обратно овец, что то и дело стараются отбиться и воровато пощипать зеленую травку в стороне от стада.

— Авель! — заорал он бешено. — Авель!

Авель оглянулся, Каин издали видел, как побледнел брат, а глаза расширились в испуге.

— Что случилось? — закричал он в страхе и попятится. — Каин, ты только успокойся!

Каин заорал, подбегая ближе:

— Твои овцы!.. Овцы!.. Сволочь… твои овцы…

— Что? — закричал Авель и попятился уже в середину овечьего стада. — Каин, ты только скажи, я все сделаю…

Он украдкой оглядывался на волка. Тот перестал бегать и с угрозой следил за Каином. Верхняя губа поднялась, обнажая белые клыки, шерсть вздыбилась, он медленно подходил ближе, с каждым шагом сильнее припадая к земле, готовый прыгнуть в любой момент.

Ярость разрывала Каина на части, кулаки сжимались, сейчас бы и Авеля разорвал на две половинки, ничуть не пожалел бы, но не успеет, этот зверь прыгнет сзади и перекусит шею раньше, чем он ухватит эту лживую тварь за глотку.

— Беги за мной! — прошипел он в бессильной злости. — Не отставай!

— Иду, брат, — сказал Авель послушно. Обернувшись к волку, крикнул: — Следи за стадом, я скоро вернусь!..

Каин несся обратно, как ветер, Авель чуть отстал, а когда они добежали до поля, у Каина вырвался вопль отчаяния: овцы забрались в самую середину пшеничного поля и жрут, топчут, как стадо свиней…

Авель закричал, замахал руками, а Каин стиснул зубы и смотрел, как брат носится по его полю, топчет больше, чем его овцы, эти дуры мэкают и разбегаются, всякий раз оставляя за собой сломанные стебли, выращивать которые так непросто…

Авель ухватил овцу, вынес за край поля и бросил ее на землю.

— Уже! — крикнул он счастливо.

Овца подхватилась, протестующе мэкнула и ринулась, как олень, снова на поле к остальным. Авель с таким же глупым криком бросился за нею. Каин догнал его и с воплем ярости ударил в лицо.

Кулак ожгло болью, Авель упал, но тут же подхватился, лицо впервые перекосилось яростью.

— Что ты меня бьешь? Разве я сам загнал овец на твое поле?

Каин молча и со злостью ударил снова. Из губ Авеля брызнула кровь, но не упал, а с воплем бросился на брата. Каин отступил, пытался встречать ударами, однако Авель обхватил обеими руками, повалил его и даже ухитрился подмять под себя.

— Будешь еще? — спрашивал Авель и ухватил Каина за горло. — Будешь меня бить?

В глазах Каина начало темнеть, дышать нечем. Он бессильно шарил по земле, пальцы нащупали твердый камень. Он выдрал его из земли и ударил сбоку в нависающее над ним отвратительно торжествующее лицо.

Легонько хрустнула кость, тело Авеля сразу обмякло. Каин дышал жадно, грудь часто вздымалась, жадно хватая воздух. Он спихнул Авеля с себя, отдышался, потом посмотрел на неподвижное тело.

Удар пришелся в висок. Острый край камня проломил тонкую кость и вошел в мозг. Авель не двигался и не дышал. Каин попробовал его тормошить, но голова Авеля бессильно откинулась, изо рта потекла тонкая струйка крови.

А потом и она прервалась.

— Ну вот, — прошептал он потерянно, — вот и моя жертва на поле… Надеюсь, теперь Твоя жестокосердность удовлетворена?

Тело Авеля осталось среди истоптанных колосьев. До тупых овец то ли каким-то образом дошло понимание, что свершилось нечто страшное, или же просто нажрались, но вышли н