/ Language: Русский / Genre:sf_action, / Series: Особый отдел

Особый Отдел

Юрий Брайдер

Оперу Саше Цимбаларю за время службы в Особом отделе приходилось и летающие тарелочки гонять, и нечисть различную преследовать, и в оргиях адептов Храма Огня и Силы самое непосредственное участие принимать, но новое дело поразило даже его черствую милицейскую душу. А вы бы не удивились, обнаружив полное совпадение отпечатков пальцев неопознанного обезглавленного трупа и человека, чье лицо мы каждый день видим в выпусках новостей и которого за глаза называют Гарантом Конституции??? Мистика, скажете вы, и будете правы. А раз мистика — значит, подходящая задача для Особого отдела в целом и капитана Цимбаларя в частности!

ru ru Black Jack FB Tools 2005-09-08 OCR Fenzin 71903C37-96B4-478C-8379-7AAD1984D9 1.0 Брайдер Ю., Чадович Н. Особый отдел Эксмо М. 2005 5-85872-039-0

Юрий Брайдер и Николай Чадович

ОСОБЫЙ ОТДЕЛ

Если встретишь безголового человека, обойди его стороной.

Гаитянская народная мудрость

Глава 1

ХРАМ ОГНЯ И СИЛЫ

Покидая терзаемый бурей город, Цимбаларь подумал, что погода сегодня выдалась как на заказ. Недаром, видно, говорится: чертям ненастье, словно ангелам ладан.

Да и что можно было ожидать от пресловутой Вальпургиевой ночи, с некоторых пор соединившейся в единые сутки с международным днём солидарности пролетариев, существ, по нынешним понятиям, ещё более редких, чем упыри и ведьмы? Только небывалого разгула самой разнообразной нечисти, как старой, вскормленной дремучими суевериями, так и новой, порождённой извращённым человеческим разумом.

Когда он пересекал кольцевую трассу, освещение которой включилось задолго до наступления астрономических сумерек, диктор «Авторадио» вкрадчивым голосом сообщил, что все аэропорты закрыты в связи со штормовым предупреждением, как всегда запаздывавшим, а автовладельцам настоятельно рекомендуется воздержаться от каких-либо поездок.

Цимбаларь, которому, откровенно говоря, было наплевать и на саму погоду, и на все измышления по её поводу, запел, по своему обыкновению фальшивя едва ли не в каждой ноте. Сам покойный маэстро Рихард Вагнер, великий композитор и знаменитый мистик, не смог бы, наверное, догадаться, что этот дикий мотивчик имеет отношение к его творчеству.

— «Волки, волки, прячьтесь в норы! Совы в дупла убирайтесь!» — он закашлялся. — А я ведь, похоже, нынче в голосе…

Дождь поливал так, что невозможно было разобрать надписи на дорожных указателях, и Цимбаларь чуть не проскочил нужный ему поворот. Если по автостраде продолжали вовсю сновать сияющие множеством огней тяжёлые грузовики, для которых, вероятно, не стал бы помехой даже новый всемирный потоп, то здесь, на узкой бетонке, проложенной радениями состоятельных дачников, навстречу попадались одни лишь лягушки, опрометчиво полагавшие, что буйный весенний ливень означает наступление эпохи их царствования, как это уже было однажды в далёком-далёком пермском периоде.

Когда все пригородные деревеньки, дачные посёлки и садовые товарищества остались позади, а бетонка как-то незаметно превратилась в раскисшую грунтовку, Цимбаларь съехал под своды грозно шумевшего леса (при этом свет фар мазнул по рядам припаркованных на опушке автомобилям, которых тут было даже побольше, чем в обеденный перерыв где-нибудь возле «Макдоналдса».

На стоянке его уже ожидали двое рыцарей Храма Огня и Силы. У рыцаря Востока на голове был рогатый шлем, а у рыцаря Запада — колпак, похожий на папскую тиару.

Цимбаларь, заранее посвященный в правила поведения неофитов, выключил зажигание и поспешно покинул машину, держа руки на виду, словно бы ему предстояла встреча не с адептами высших сил, а с обыкновенным милицейским нарядом. Ливень почти иссяк, но порывы ветра продолжали швырять пригоршни холодной влаги. В ночном лесу было тоскливо и неуютно.

Рыцарь Востока включил фонарик, осветив сначала номер машины, а потом фигуру Цимбаларя, застывшую в позе Спасителя, отдающегося в лапы палачей. Рыцарь Запада, даже не дожидаясь конца опознания, коротко приказал:

— Раздевайся!

— В каком смысле? — поинтересовался Цимбаларь, такого поворота событий, честно говоря, не ожидавший.

— Скидывай с себя манатки, — пояснил рыцарь Запада. — Шмон будет. Разве ты в тюряге не сидел?

— Не приходилось, знаете ли, — признался Цимбаларь, стыдливо поворачиваясь к рыцарям Храма спиной. — Мне представлялось, что здесь собираются исключительно порядочные люди.

— И среди порядочных людей попадаются всякие любители хрюкнуть на сторону, — сообщил рыцарь Востока. — Одни фотоаппарат норовят пронести, другие диктофон. Стукачи, сексоты и репортёры сюда не допускаются.

— Бельё тоже снимать?

— Даже парик, если он у тебя имеется. А особенно все металлические предметы. Кресты, цепи, серьги, перстни.

— Обувь-то хоть можно оставить? Я ведь не папуас, чтобы по лесу босиком шастать, — присев якобы для того, чтобы развязать шнурки, Цимбаларь незаметно сунул в прошлогоднюю хвою свою малокалиберную «ламу», которая против привычного макаровского примуса была, как пачка сигарет против томика уголовно-процессуального кодекса.

— Обувь оставь, — милостиво разрешил рыцарь Востока, продолжавший слепить его фонариком. — Только сначала нам её предъяви. А вдруг у тебя в подошве пика спрятана.

Пока рыцарь Запада осматривал его здоровенные натовские берцы, только чудом не попавшие куда-нибудь в Ирак или Боснию, Цимбаларь терпеливо ожидал, прикрывая срам ворохом одежды.

— Ты всегда такие бахилы носишь? — осведомился рогоносец, энергично перегибая двухдюймовую литую подошву.

— Всегда, когда в лес собираюсь, — ответил Цимбаларь. — А вы и женщин подобным манером обыскиваете?

— Женщины там остались, — хозяин тиары указал в сторону зарева, сиявшего над никогда не спящим городом. — А здесь собираются только демонические создания, для которых признаки пола существенного значения не имеют.

Получив обувь обратно, Цимбаларь бросил свою одежду рыцарю Востока, причём с таким расчётом, чтобы свет фонарика померк хотя бы на мгновение. Рогоносец выругался, однако одежду поймал и немедленно передал для осмотра напарнику. Этого краткого замешательства вполне хватило на то, чтобы сунуть пистолет за голенище ботинка.

После обыска, ещё более дилетантского, чем вокальные упражнения Цимбаларя, одежду заперли в салоне его собственного автомобиля, не забыв изъять ключи. Затем рыцарь Востока сказал:

— Иди за мной. И впредь постарайся помалкивать. Если всё сегодня закончится для тебя благополучно, ты получишь статус «миста», то есть молчальника. Поэтому заранее привыкай держать язык за зубами… Что трясёшься? Страшно?

— Холодно! — огрызнулся Цимбаларь, к этому времени сплошь покрывшийся гусиной кожей. — Я человек теплолюбивый. Моржеванием отродясь не занимался.

— Ничего, скоро согреешься, — зловеще пообещал рыцарь Запада, пристраиваясь в хвост маленькой процессии. — Кровью будешь потеть…

Несмотря на сырость, буквально пропитавшую всё вокруг, посредине просторной поляны, прежде, наверное, предназначавшейся для маёвок и пионерских игрищ, пылал костёр, сложенный из еловых поленьев. Попахивало от него не только смолой, но и спиртным.

Принюхавшись, Цимбаларь определил, что это водка, причём палёная, осетинского розлива. Вот жмоты, могли бы ради такого случая и «смирновской» на сырые поленья плеснуть.

Все, кто заранее прибыл на церемонию ежегодного весеннего шабаша, оставались пока за пределами освещенного пространства. Вблизи костра находилось только несколько голых неофитов, в число которых входил и Цимбаларь. Но стоило ему только покоситься на соседку — рыжую холёную даму, весь наряд которой состоял из красных сапог-ботфортов, как рыцарь Запада зашипел:

— Не дёргайся! Ты сюда не тусоваться прибыл, а приобщаться к высшим мистическим таинствам. — Ткнув Цимбаларя для острастки в спину, он продолжил доверительную беседу с рыцарем Востока, настроенным куда более миролюбиво:

— …Короче, ничего у меня не получается. Заглох мотор. Открываю капот, проверил искру, потом по привычке ищу карбюратор. А вот фиг тебе! Кругом одна только долбаная электроника. Ни одного знакомого агрегата, кроме блока цилиндров да радиатора. Совсем обнаглели буржуины! Пришлось эвакуатор вызывать. Знаешь сколько они с меня слупили?

— Сколько?

— По доллару за километр! А потом ещё двести за регулировку топливно-распределительной аппаратуры. Вот тебе и хвалёный «Мерседес»! Прежде я свою «копейку» перочинным ножом ремонтировал. И никакого горя не знал.

— Да, фирменная тачка — дорогое удовольствие, — согласился рыцарь Востока. — А как ихние двигатели на наш бензин реагируют?

— Как английский лорд на бормотуху. Чихает и харкает. Особенно если за пределами города заправляться.

Здесь Цимбаларь счёл необходимым вмешаться:

— Прошу прощения за бестактность, но вам, наверное, нелишне будет узнать, что в мирской жизни я являюсь совладельцем нескольких станций техобслуживания и автосервиса, — вежливо произнес он. — Если кто-то из собратьев нуждается в услугах такого сорта — всегда пожалуйста.

— Ты это серьёзно? — сразу заинтересовался рыцарь Запада, недавно сильно прогадавший с покупкой подержанного импортного скакуна.

— Абсолютно серьёзно. Как только обстоятельства позволят, я обязательно продемонстрирую документы, подтверждающие правоту моих слов. Но сейчас, увы! — Цимбаларь, как бы извиняясь, похлопал себя по голым ляжкам.

— А на скидку у вас можно рассчитывать?

— Полагаю, что вы можете рассчитывать даже на бесплатное обслуживание. В разумных пределах, естественно… Какие счёты могут быть между своими?

— Замётано! — рыцарь Запада заметно повеселел. — Я, между прочим, в Храме Огня и Силы пацан не последний. Авторитет имею. Это здесь любой подтвердит. Можешь теперь на меня полагаться.

Развивая достигнутый успех, Цимбаларь как бы между делом поинтересовался:

— Хотелось бы знать, какова программа нынешнего сборища?

— Не сборища, а священной ассамблеи Храма Огня и Силы, — поправил его рыцарь Востока. — Проще говоря, весеннего шабаша… Что касается программы, то она самая обыкновенная. Сначала общие вопросы. Сюда входит посвящение неофитов и чёрная месса с жертвоприношениями. Потом банкет с танцами. И в заключение, как всегда, свальный грех. Вопросы имеются?

— Банкет, надеюсь, с подачей горячительных напитков? — Цимбаларь зябко передёрнул плечами.

— А как же! Кровь жертвенного козла, молоко летучих мышей, моча девственницы, околоплодные воды роженицы, разрешившейся мёртвым младенцем… — Видя кислую мину, исказившую лицо неофита, рыцарь Востока смягчился: — Не переживай, будет и водочка с икоркой, и вино с ананасами. Единственное, что запрещено на шабаше, так это соль, хлеб и масло.

— Почему? — Цимбаларя, даже и не собиравшегося дожидаться банкета, сия проблема занимала меньше всего, но уж если разговор завязался, его надо было как-то поддерживать.

— Соль символизирует здравый смысл, масло — милосердие, а хлеб — веру в святую Троицу, — пояснил рыцарь Востока. — Сам понимаешь, что для всего этого здесь просто нет места.

Цимбаларь приличия ради кивнул и от нечего делать попытался припомнить, когда же ему самому в последний раз приходилось сталкиваться с отчётливыми проявлениями здравого смысла, милосердия и веры в Троицу. Выходило, что очень давно, ещё при жизни бабушки. Неужели весь мир с тех пор превратился в огромный и бесконечный шабаш?

Его лицо, грудь и всё остальное, что составляет, так сказать, фасад человеческого тела, согревалось от тепла, излучаемого костром, зато спина и гузно словно оледенели. Нечто подобное, наверное, ощущала и дама в красных ботфортах, время от времени начинавшая отбивать чечётку. При этом её задница, в сумраке леса похожая на круглое лицо с вертикальным ртом, словно бы подмигивала всем маленькими, близко посаженными глазами, роль которых выполняли присущие только женщинам нежные впадинки на пояснице.

— Пора бы уже и начинать, — ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс Цимбаларь.

— Ассамблея Храма Огня и Силы начнётся ровно за час до полуночи, — сообщил рыцарь Запада. — Тютелька в тютельку. С этим у нас строго… А кузовными работами ваша фирма не занимается?

— Как правило, нет. Наши клиенты предпочитают менять повреждённые детали кузова целиком. А что у вас за беда?

— Надо бы заднее крыло отрихтовать, — рыцарь Запада деликатно кашлянул в кулак. — Да и капот слегка помят.

— Пригоняйте. Что-нибудь придумаем, — проронил Цимбаларь, имевший к автосервису такое же отношение, как всё это разношёрстное сборище — к истинной магии.

В следующий момент где-то неподалеку запели трубы, изготовленные из витых бараньих рогов (именно от звука этих труб — шофаров — в своё время рухнули стены неприступного Иерихона), и костёр, в который опять плеснули водки, полыхнул с новой силой.

— Началось, — рыцарь Востока вытянулся по стойке «смирно». — Преклони колени.

— Сейчас, сейчас… — Цимбаларь слегка замешкался, ожидая, когда тот же самый приказ исполнит дама в красных ботфортах (коленопреклонённые женщины, особенно голые, были его слабостью).

Сумрак, как на беду, скрадывал наиболее соблазнительные подробности, к тому же жар костра разбудил слепней, обитавших поблизости, и несколько из них атаковало аппетитный зад будущей жрицы Храма, по-видимому, спутав его с коровьим крупом. Взвизгнув, дама принялась энергично охлопывать свои ягодицы, тем самым сразу разрушив всё таинственное очарование колдовской ночи.

— Нет, это не ведьма. Это мымра, — разочарованно пробормотал Цимбаларь и, ощутив болезненный укус в область паха, немедленно добавил: — Зато мухи здесь — сущие дьяволы!

* * *

Между тем пара служек, одетых как обычные официанты, вынесли из темноты длинный стол, на котором размещались самые разнообразные ритуальные принадлежности — меч, арапник, человеческий череп, толстая свеча из чёрного воска, антикварный бронзовый кубок, старинная книга в деревянном переплёте, магический шар, как бы вобравший в себя весь свет костра, чётки, сделанные из мелких звериных костей, кандалы.

Двое других официантов, явно нанятых для обслуживания шабаша в ближайшем загородном кабаке, кольцом уложили вокруг костра верёвку, которая должна была заменить собой магический лимб, символизирующий вечность и, одновременно, защищающий адептов Храма от влияния враждебных сил (само собой, что ни мел, ни уголь для столь важного дела сегодня не годились).

Вновь затрубили рога, но на сей раз им вторил барабан. На свет выступили люди, до этого скрывавшиеся под сенью леса. Многие торопливо докуривали и тушили сигареты, что Цимбаларю показалось весьма странным — ведь, согласно общему мнению, табакокурение само по себе являлось знаком причастности к тёмным силам.

Все адепты Храма были облачены в балахоны с капюшонами, до поры до времени скрывавшими их лица (зато высокие вытачки по бокам балахонов не скрывали ничего — ни крутых женских ляжек, ни обвисших фаллосов).

Варварская музыка резко оборвалась, и в магический лимб вступил тощий человек, обряженный в просторный серый саван и жуткую маску, имевшую все атрибуты, обычно приписываемые Князю Тьмы — козлиные рога, собачьи клыки, свиное рыло. От рогов исходило синеватое фосфорическое сияние.

— Это Верховный Маг, — наклонившись к уху Цимбаларя, шепнул рыцарь Запада. — Его слово здесь — закон. Особенно, когда он находится внутри лимба.

— А правда, что неофиты должны целовать его в задницу?

— Только женщины. Мужчины будут целовать Верховную Жрицу. И в задницу, и в другие места.

— И где же она? — заинтригованный Цимбаларь оглянулся по сторонам.

— Позже появится.

— Она хоть ничего собой?

— Даже очень, — рыцарь Запада сладострастно причмокнул.

— Слава богу… тьфу-тьфу! — поспешно поправился Цимбаларь. — Слава Храму Огня и Силы.

— Рано радуешься, — буркнул рыцарь Востока. — Она знаешь, как арапником хлещет! Без всякой пощады. Хуже, чем пьяный мент дубинкой.

— Имеет полное право, — возразил рыцарь Запада. — Это она так всю дурь из неофитов выбивает. Святая женщина… Потом, когда свальный грех начнётся, ты сам во всём убедишься, — последние слова относились уже к Цимбаларю, по привычке ухо державшему востро.

В это время Верховный Маг отпил из кубка, сплюнул в костёр и зычным голосом, никак не соответствовавшим его тщедушной фигуре, провещал:

— Приветствую всех приверженцев Храма Огня и Силы, собравшихся здесь по велению собственной души и по зову полной луны, властительницы пороков и наслаждений. Приветствую магов, жрецов, магистров, рыцарей, адептусов, зелаторов и мистов. Приветствую также неофитов, впервые участвующих в нашей ассамблее. Сегодня ночью вы сможете впервые приобщиться к тёмной Силе, некогда породившей всё живое на земле. Сначала вы станете частицей первозданного мрака, а потом превратитесь в могучее и чистое Пламя. Вы совершите то, на что никогда бы не решились в иных обстоятельствах. Запомните, здесь царит лишь один закон — закон любви и насилия. Всего на несколько часов вы вернётесь в те благословенные времена, когда у людей не было иных богов, кроме своего собственного желания. Перед вами откроется дверь в манящий мир вседозволенности, где каждый, в зависимости от подсознательных устремлений, перевоплотится в господина или раба, жертву или хищника, скота или ангела, мученика или мучителя. Мужчины и женщины поменяются ролями, а самые раскованные и страстные обернутся демонами чувственной любви — инкубами и суккубами. Ничего не бойтесь! С нами сила, давно отринувшая всех ложных богов, которым заблудшие души продолжают поклоняться в церквях, храмах, мечетях, молельных домах, пагодах и синагогах. С нами тот, чьё истинное имя никогда не произносится вслух и кто издревле является олицетворением Огня, Власти, Любви и Жизни.

— Если ты ещё не понял, это он Сатану имеет в виду, — шёпотом пояснил рыцарь Запада.

— А я-то грешным делом подумал, что речь идёт о нашем градоначальнике. — Цимбаларь позволил себе пошутить. — Мужик он вполне соответствующий. Сильный, властный, жизнелюбивый и лысина всегда сверкает.

Верховный Маг между тем продолжал:

— Но прежде чем отдаться на волю страстям, мы должны провести обряд посвящения неофитов в мисты, низшую категорию приверженцев Храма. Предупреждаю, что не все они смогут пройти эту процедуру благополучно, и неудачникам уже не найдётся места ни на земле, ни на небесах, ни в преисподней.

— Не бойся, — вновь шепнул рыцарь Запада, за какие-то полчаса успевший прикипеть к Цимбаларю душой и сердцем. — Это он просто пугает. Не было ещё случая, чтобы неофит пострадал на шабаше.

Одинокая труба проревела четыре раза подряд, и Верховный Маг воздел к небу неизвестно откуда взявшихся живых тварей — чёрную курицу, связанную за лапы, и пёструю извивающуюся змею. Громоподобным голосом он приказал:

— Рыцари Храма, доставьте неофитов к краю священного лимба.

Цимбаларь даже опомниться не успел, как его подхватили с двух сторон и, не давая встать на ноги, подтащили поближе к костру. Всего неофитов оказалось семеро — четверо мужчин и три женщины, одной из которых, наверное, ещё не исполнилось и двадцати лет.

— Сейчас вы получите своё первое истинное причастие, — сказал Верховный Маг, голыми руками скручивая голову курице, а потом и змее. — Если кто-то поперхнётся, или, хуже того, извергнет из себя этот заветный напиток, значит, он питает по отношению к Храму злые замыслы.

Маг сцедил кровь птицы и рептилии в бронзовый кубок, добавил туда какой-то порошок и жестом заправского бармена взболтнул полученную смесь. Один из рыцарей с низким поклоном принял кубок и обнёс им всех неофитов по очереди. Перепуганные люди лакали отвратительное пойло с такой жадностью, словно бы до этого целые сутки мучились жаждой.

Только Цимбаларь едва смочил губы. К змеям он никаких претензий отродясь не имел, зато курятину не мог переносить в любом виде, даже яичницей брезговал.

Когда с глумливым причастием было покончено и пустой кубок отставили в сторону, Верховный Маг завёл с неофитами беседу, которую никак нельзя было назвать душевной. Чуть ли не метая из глаз молнии, он грозно осведомился:

— Вы отрекаетесь от лжепророков, называющих себя именами Христа, Мухаммеда, Яхве и Будды?

— Отрекаемся! Отрекаемся! — вразнобой заголосили неофиты, часть из которых с трудом сдерживала рвоту.

— Вы согласны принять новые имена, дарованные вам Храмом?

Все немедленно согласились и были переименованы на какой-то тарабарский манер. Цимбаларю досталось звучное имечко Аместигон, которое он тут же благополучно забыл. Маг тем временем продолжал допытываться, словно прокурор на допросе:

— Вы обещаете посвятить нашему Храму ваших детей, как нынешних, так и грядущих?

— Обещаем! — неофиты, похоже, торговаться не собирались.

— Вы клянётесь платить дань Храму в той форме и в тех размерах, которые мы сочтём необходимыми?

— Клянёмся!

— Вы клянётесь неукоснительно следовать заветам Храма, а также сохранять в тайне от посторонних всё, услышанное и увиденное здесь?

— Клянёмся!

— Отдаёте ли вы себе отчёт в том, что в случае малейшего отступления от этой священной клятвы не только вы сами, но и ваши близкие будут наказаны всеми силами и средствами, имеющимися у Храма?

На сей раз ответы отличались разнообразием:

— Да!

— Так точно!

— Ещё бы!

— Конечно, отдаём!

— А то как же!

Цимбаларь хоть и кивнул головой, но буркнул что-то по смыслу прямо противоположное, да вдобавок ещё нецензурное.

— Вот и чудненько. — Верховный Маг, похоже, остался доволен. — Тогда вам необходимо скрепить союз с Храмом собственной кровью. Вытяните вперёд правую руку.

За компанию с рыцарем, не чуждым фельдшерского искусства, Верховный Маг обошел коленопреклонённых неофитов. Пока первый специальным ножиком наносил порезы на пальцы, второй собирал отпечатки в толстенную книгу.

Когда с этой пренеприятнейшей процедурой, отдававшей больше канцелярщиной, чем мистикой, было покончено, Верховный Маг небрежно захлопнул свой гроссбух, вычурной кириллицей озаглавленный как «Книга смерти», и уже совсем другим голосом — негромким и вкрадчивым — произнёс:

— А сейчас вас ожидает самое главное. Великая Жрица лично проверит искренность и чистоту ваших помыслов. Если у неё не возникнет никаких подозрений, то после обмена ритуальными поцелуями вы будете считаться полноправными членами Храма. Но пусть трепещут те, кто явился сюда с дурными замыслами! От внимания Жрицы не ускользнёт ни единая лукавая мысль. — Он вновь вскинул вверх свои окровавленные руки и страстно воззвал, обращаясь к невидимой сейчас луне: — Явись к нам, дочь всех стихий, владычица живых и усопших, источник любви и экстаза, ключ к небесным тайнам и земным наслаждениям, вечно юная невеста нашего властелина! Снизойди к своим преданным слугам! Мы молим тебя об этом!

Жрица появилась без всяких шумовых эффектов, ступая легко и тихо, словно призрак. Покрывало из тончайшего газа с ног до головы окутывало стройную фигуру сатанинской невесты, и от этого её нагота казалась ещё более притягательной, особенно на фоне костра. Голову Жрицы венчала причудливая корона, выполненная в форме полумесяца.

Не глядя на Верховного Мага, она приняла из его рук устрашающего вида арапник и мягко, без всякой эффектации произнесла:

— Я волшебница и чародейка, явившаяся на бренную землю из астральных миров для того, чтобы защитить людей от их собственных заблуждений и указать всем народам спасительный путь в лоно истинной веры. Вам хорошо знакомы мои прежние имена — Лилит, Исида, Геката, Цирцея, Лорелея. Всех моих ипостасей и обликов не счесть. Чаще всего я бываю грозной и беспощадной богиней, но нередко перевоплощаюсь в земную женщину из плоти и крови, способную страстно любить и столь же страстно ненавидеть. Каждый, будь он хоть мужчиной, хоть женщиной, хоть духом, найдёт во мне то, что искал всю свою прежнюю жизнь. Но и я легко открою в вашей душе любую червоточину. И тогда не надейтесь на пощаду! Убийство так же прельстительно для меня, как и любовь.

Помахивая арапником, она грациозной походкой направилась к присмиревшим неофитам, а сзади шагал Верховный Маг с занесённым для удара мечом в руках. Внимательно присмотревшись, Цимбаларь понял, что это вовсе не подделка, купленная по случаю в сувенирной лавке, а настоящий боевой палаш, заточенный, словно бритва. Таким оружием легко можно было зарубить не только человека, но даже матёрого вепря.

Сперва Жрица подошла к юной девушке, и без того изрядно перепуганной.

— Что ты ищешь в Храме, сестра? — строго спросила она.

— Любви, — дрожащим голосом ответила девушка.

— Разве тебе не хватает любви в мирской жизни?

— Там её нет.

— Но любовь можно найти и среди христиан.

— Я хочу другой любви, — через силу вымолвила девушка. — Колдовской… Грешной…

— Вне всякого сомнения, ты её получишь. Но будь осторожна. После долгого воздержания пряные блюда особенно опасны. Иногда оскомина остаётся на всю жизнь.

Жрица легонько взмахнула арапником и двинулась дальше, оставив девушку наедине с Верховным Магом, который уже задирал одежды, обнажая для целования своё тщедушное тело, пристойное скорее мелкому бесу, чем земному воплощению Князя Тьмы.

Следующим на очереди был дородный мужчина далеко не романтической наружности. Искоса глянув на него, Цимбаларь подумал, что с таким пузом лучше бы пивко на диванчике потягивать, а не скакать нагишом вместе с юными ведьмами. Впрочем, в момент сговора с дьяволом Фауст, говорят, тоже был далеко не молод.

— Что привело тебя сюда? — спросила Жрица.

— Жена, — честно признался мужчина. — Она давно поклоняется Храму.

— Каков её статус?

— Э-э-ээ… кажется, магистр.

— Как её зовут?

— Алла Петровна.

— Я имею в виду храмовое имя.

— Э-э-ээ… Атенаис.

— Что же, это весьма достойная особа. Ты разделяешь её убеждения?

— Нуда… — мужчина замялся. — В общем и целом.

— Ты сам не веришь себе, а хочешь, чтобы тебе поверили другие, — сурово сказала Жрица. — Ты явился сюда потому, что ревнуешь свою жену к Храму. Она тебе дороже, чем наш пресветлый господин!

— Прошу, не прогоняйте меня! — взмолился толстяк.

— Я и не собираюсь. Неважно, какой повод привёл тебя в лоно Храма. Главное, чтобы ты воспринял наше учение. Отбрось условности и постарайся слиться с нами в одно целое. Уверена, что этой ночью ты полюбишь Храм сильнее, чем свою жену.

Резко щелкнул арапник, и мужчина непроизвольно застонал.

— Терпи, — приказала она и стала отсчитывать удары. — Один, два, три, четыре, пять… Хватит на первый раз. А теперь целуй мое колено.

Даже не поднимая покрывала, Жрица выставила вперед полусогнутую правую ногу и, дождавшись от толстяка неловкого поцелуя, чмокнула его сверху в лысину — взаимно, так сказать.

Пришёл черёд Цимбаларя.

Он уже уяснил, что Верховная Жрица ещё та штучка и, дабы не выдать своих истинных намерений, глаз не поднимал. Впрочем, созерцание узеньких женских ступней, каждый ноготок на которых сиял золотом и пурпуром, было увлекательно само по себе. Пахло от сатанинской невесты не смолой и серой, а парфюмом того сорта, которым пользуются только банкирши, не потерявшие надежды устроить свою личную жизнь, да самые дорогие проститутки.

Словно бы прочитав его мысли, Жрица промолвила:

— Эти духи называются «Немесида». Тебе нравятся?

— Прости, но у меня насморк, — смиренно ответил Цимбаларь.

— А со зрением у тебя всё в порядке?

— Более или менее.

— Тогда почему ты не смотришь на меня?

— Не думаю, что я увижу что-то новое для себя.

— Разве мы уже встречались?

— Конечно. Когда ты была Цирцеей, я являлся к тебе в образе хитроумного Улисса. А уж Лорелея тем более должна помнить своего нежного Лоэнгрина.

— Я всё помню, — еле заметно улыбнулась Жрица, — особенно то, что мой Лоэнгрин был блондином.

— За тысячу лет многое могло измениться, — проронил Цимбаларь. — Даже Рейн сейчас течёт по другому руслу.

— Какова же причина нашей новой встречи?

Это уже звучало как вызов, и Цимбаларь не преминул принять его:

— Любопытство, не буду кривить душой.

— Праздное или профессиональное?

— Для меня эти понятия неразделимы. Любопытство, наверное, единственное, что связывает меня с этой жизнью.

— Поэтому ты и проживёшь недолго.

— А ты? — дерзко поинтересовался он.

— Я ведь бессмертная, сам знаешь.

— Тогда тебе не позавидуешь. Какая это скукота — жить вечно.

— С точки зрения человека — возможно. А я создание астральное. — Жрица кокетливо передёрнула плечами и колечко пирсинга, вдетое в сосок её левой груди, ослепительно сверкнуло. — Я умею превращать простых смертных в небожителей, пусть и ненадолго. Ты же, похоже, стремишься к обратному.

— Верно, — согласился Цимбаларь. — Я возвращаю зарвавшихся небожителей на грешную землю. Причём надолго.

— На сколько, примерно? — лукаво улыбнулась Жрица.

— В твоём случае от года до пяти. — Цимбаларь понимал, что находится на грани провала, но ничего с собой поделать не мог. — Если, конечно, не вскроются отягчающие обстоятельства.

— Жаль, — вздохнула Жрица. — Значит, нам не суждено сегодня слиться в экстазе… Или надежда всё же есть?

— Не хочу обманывать тебя. Всё уже предрешено. Рок тяготеет даже над астральными созданиями. Особенно в этой стране.

— Будь что будет, — сказала она, замахиваясь арапником. — Но, пока ты в моей власти — терпи.

Резкая боль обожгла Цимбаларя от плеча до поясницы, но и первый, и второй, и десятый удары он принял как должное — не вздрогнул и даже не почесался потом. Если отбросить частности, ритуальная экзекуция пошла ему только на пользу. Наркотическое блаженство, туманившее сознание — результат воздействия дьявольского причастия — бесследно улетучилось.

Верховный Маг, вдоволь набаловавшийся с юной девушкой, уже подходил к ним, держа меч на плече плашмя, как лопату. Жрица опустила арапник и спросила Цимбаларя:

— Куда бы ты предпочёл поцеловать меня?

— В губы, — ответил он. — Если можно…

— Тебе всё можно. — Она присела перед ним в довольно фривольной позе писающей мадонны. — Пока…

Губы Жрицы оказались такими горячими, а язык таким ищущим, словно бы она и в самом деле пылала любовной страстью ко всему сущему в мире. Подобная баба, вне всякого сомнения, могла сбить с пути истинного любого праведника. Пятьсот лет эту породу жгли по всей Европе, а ведь всё равно до конца не выжгли.

— Вот и всё. — Она медленно отстранилась. — А ведь со временем ты мог бы стать гордостью Храма…

— Не судьба, — тихо ответил он.

Ещё раз пристально глянув на Цимбаларя, будто бы собираясь запомнить его на веки вечные, Великая Жрица выпрямилась и перешла к следующему неофиту. По пятам за ней, словно похотливый сатир за лесной нимфой, следовал Верховный Маг.

Только теперь Цимбаларь позволил себе немного расслабиться.

— Ничего не понимаю, — удивлённо прошептал рыцарь Запада. — Разве ты знаешь её?

— Впервые вижу.

— А ворковали вы, как старые друзья. И лизала она тебя иначе, чем других.

— Родство душ, знаешь ли… — уклончиво пояснил Цимбаларь.

Чёрная месса, сатанинские оргии да и сам свальный грех, являвшийся, так сказать, изюминкой всего шабаша, общественным мнением, конечно, не одобрялись, но при нынешнем плюрализме даже на административную ответственность не тянули.

Кто сказал, что законопослушные граждане не имеют права голышом скакать вокруг костра? Да на здоровье! И совсем неважно, кого они славят при этом — бога, дьявола, луну, солнце, инопланетян, хоббитов, эльфов, мировую душу, изумрудные скрижали, Гермеса Трисмегиста или свою собственную похоть. Свобода собраний гарантирована конституцией.

Но если Храм Огня и Силы на самом деле практикует человеческие жертвоприношения, о чём упорно твердит молва, то это уже совсем другой коленкор. Типичная уголовщина, без всяких скидок на астральные создания, высший разум и грядущий конец света.

Именно это и должен был выяснить сегодня опер особого отдела Сашка Цимбаларь. Причём действуя сугубо в рамках существующего уголовного законодательства, то есть без пролития крови, без немотивированной жестокости, без ущемления прав третьих лиц и без прочих фокусов, на которые он был весьма горазд. В другой службе подобного сотрудника давно бы уволили за профнепригодность, но в особом отделе ему сходило с рук и не такое.

Неофитов, только что превратившихся в мистов, на время оставили в покое. Все они изрядно забалдели, словно после хорошей дозы марафета. Держался один только Цимбаларь, но и он старательно прикидывался «въехавшим в хутор». На сетования рыцаря Запада, вспомнившего вдруг о разбитых шаровых опорах своей тачки, он отвечал лишь неразборчивым мычанием.

Между тем на поляне произошли некоторые перемены: в костер подбросили новую порцию дров, а со стола убрали всё лишнее, кроме чёрной свечи, черепа и кандалов. Приверженцы Храма подошли поближе, хотя никто из них не посмел переступить магический лимб.

По рукам пошли одноразовые стаканчики, содержимое которых издали напоминало обыкновенное игристое вино. Однако те, кто отведал этого напитка — не только женщины, но и мужчины, — сразу менялись в лице и начинали жадно хватать ртом воздух. Не иначе, это был знаменитый «белый медведь» — смесь шампанского со спиртом.

После третьего стаканчика кое-кто затянул бравурную песню, которую вскоре подхватили все, кроме Мага и Жрицы, пока что воздерживавшихся от дурманящих напитков. Слова песни казались сущей абракадаброй: «бэл, син, мардук, белиал» и так далее — но Цимбаларь, по прежним делам уже сталкивавшийся с ветхозаветной лингвистикой, решил для себя, что это всего лишь древнее халдейское заклинание, кое-как переложенное на современный манер.

Не в силах одолеть дух противоречия, являвшийся чуть ли не главным свойством его натуры, Цимбаларь запел на тот же самый мотивчик:

Наша служба и опасна, и трудна,

И на первый взгляд как будто не видна…

Впрочем, никто не обратил на это никакого внимания, даже рыцари Храма, дышавшие ему в затылок.

Спустя полчаса публика, как говорится, созрела и Верховный Маг, велеречивый, словно наёмный тамада, вновь взялся за дело.

— Прошу тишины! — Для того чтобы привлечь внимание присутствующих, ему даже пришлось побряцать кандалами. — Теперь, когда все немного согрелись и развеселились, пришла пора вознести почести нашему властелину. Для этого из числа неофитов, только что прошедших посвящение, нужно выбрать посредника, душа которого на время станет мостом между небом, землёй и преисподней. Право выбора, как всегда, предоставляется присутствующей здесь дочери всех стихий, хозяйке загробного мира, богине луны и, по совместительству, Великой Жрице Храма Огня и Силы. Поприветствуем её!

Аудитория энергично зааплодировала, словно бы присутствовала не на сатанинском шабаше, а на телевизионном шоу. Верховный Маг повернул корону Жрицы задом наперёд, так что стеклярусные подвески скрыли её лицо. Затем он раскрутил партнершу на месте, как это делают играющие в жмурки дети, и со словами «Найди достойнейшего из достойных!», отпустил на все четыре стороны.

Жрица, держа голову так, словно бы она и в самом деле ничего не видит, немного попетляла возле костра и направилась в сторону неофитов. Всё происходящее до мельчайших деталей совпадало с начальным этапом человеческого жертвоприношения, известного пока только по слухам. Публичное кровопролитие нужно было главарям Храма для того, чтобы связать свою паству круговой порукой. Приёмчик, известный ещё со времён царя Гороха и царицы Морковки.

Будь сейчас Цимбаларь на месте Жрицы, он обязательно указал бы на себя самого, избавившись тем самым от весьма и весьма подозрительного гостя. Лучшего момента и желать не приходилось. Одно слово сатанинской невесты — и распалённые «белым медведем» приверженцы Храма просто разорвут чужака на части. Тут и пистолет не поможет, тем более что этой пукалкой только воробьев гонять.

Однако у Жрицы были какие-то свои соображения или она и впрямь действовала вслепую (в последнее, правда, верилось с трудом). Короче говоря, её арапник, на данный момент ставший как бы перстом судьбы, указал на даму в красных ботфортах.

И что интересно — эта великовозрастная дурочка весьма обрадовалась подобному повороту событий, сочтя выбор Жрицы за великую честь. А ещё говорят, что женщины якобы обладают особой прозорливостью! Убиенная Магом курица и та трепыхалась, пытаясь отсрочить неминуемую смерть…

Дама, на которую пал роковой жребий, была допущена в пределы магического лимба, что уже само по себе ставило её выше всех прочих единоверцев, включая рыцарей и магистров.

Великий Маг придирчиво осмотрел и даже ощупал избранницу, как это всегда делает мясник, собравшийся прирезать свинью, а затем, обхватив поперёк туловища, вскинул на жертвенный стол. Красотка, ещё находившаяся в плену иллюзий, попыталась принять более или менее грациозную позу, но Маг, действуя бесцеремонно и грубо, перевернул её лицом вниз и сковал руки кандалами, пропущенными под столом.

И хотя ноги бедняжки, обутые в роскошные сапоги, свешивались до самой земли, сама она даже шевельнуться не могла, словно червяк, насаженный на рыболовный крючок. Довольный собой Маг похлопал жертву по пышным ягодицам, а затем водрузил между ними черную свечу.

И хотя ничего смешного в случившемся не было, Цимбаларь невольно улыбнулся, представив в этой ситуации самого себя. Следовало отдать должное Жрице — она выбрала самый приемлемый вариант, особенно с эстетической точки зрения.

Завыли невидимые трубы, и началась чёрная месса — зрелище для всех нормальных людей довольно-таки мерзкое. Используя обширное седалище жертвы как алтарь, Верховный Маг читал христианские молитвы, произнося текст задом наперёд, крёстное знамение сложил кукишем, вместо ладана жёг в кадильнице сухое собачье дерьмо, просфоры заменял рубленым жабьим мясом и паству кропил не святой водой, а мочой козла, которому в самом ближайшем будущем предстояло разделить судьбу несчастной женщины.

Цимбаларь, по природе своей человек достаточно брезгливый, на все эти вопиющие безобразия посматривал вполглаза, а когда Маг, окончательно впавший в раж, вонзил свой детородный орган чуть пониже горящей свечки, вообще отвернулся. Разврат он в принципе приветствовал, но садизма не одобрял.

До решающего момента оставалось всего ничего, и надо было провести окончательную рекогносцировку местности, где вскоре могло развернуться нешуточное побоище (вязать религиозных фанатиков — это даже похуже, чем усмирять взбунтовавшийся сумасшедший дом).

По счастью, все приверженцы Храма, словно заворожённые, наблюдали за чёрной мессой, и сейчас их можно было брать, как говорится, тёпленькими. Вскоре торжествующий вопль возвестил о том, что семя Верховного Мага уже пролилось, а значит, с минуты на минуту должна была пролиться и кровь его случайной пассии.

Цимбаларь поискал взглядом Великую Жрицу, но её и след простыл. Ушлая девица, ничего не скажешь! Уже, наверное, до кольцевой дороги добежала.

Внезапно со стороны стоянки раздались тревожные гудки автомобильной сигнализации. Это могло означать только одно — там уже вовсю шуруют омоновцы. Заметив беспокойство Цимбаларя, рыцарь Запада поспешил успокоить его:

— Не волнуйся, такое здесь частенько случается. Дикие кабаны повадились к мусорным бакам ходить.

— Ну если кабаны, тогда всё нормально, — согласился Цимбаларь, подумав про себя, что такая кличка очень подходит массивным и звероватым на вид омоновцам, которых в народе как только не называют: и гориллами, и гоблинами, и опричниками, и ментаврами.

Разговор с рыцарем на какое-то время отвлёк его, но, услышав предсмертное блеяние козла, Цимбаларь понял, что пришла пора вмешаться. Сейчас рехнувшийся Верховный Маг отрубит голову несчастной женщине, а вместо неё приставит козлиную, что и будет означать кульминацию всей этой вакханалии.

Не вдаваясь в объяснения и применяя методы, отбивающие всякую охоту к сопротивлению, Цимбаларь завладел балахоном рыцаря Запада (исполнять служебные обязанности нагишом было как-то неудобно) и смело шагнул внутрь магического лимба, что для непосвящённых было страшным преступлением.

Верховный Маг, неся в одной руке голову козла, ещё продолжавшую вращать глазами, а в другой — окровавленный меч, уже приближался к жертвенному столу. Обречённая на заклание дама энергично трясла задом, пытаясь освободиться от свечи, расплавленный воск которой обжигал её нежную промежность.

— Ни с места! Вы окружены отрядом милиции особого назначения! Сопротивление бесполезно! — заорал Цимбаларь и для острастки пальнул в небо.

Накануне он сам снаряжал пистолетный магазин, и первый патрон в нём имел трассирующую пулю. Ночью такой выстрел производил гораздо большее впечатление, а кроме того, заменял сигнальную ракету.

Если демарш Цимбаларя и устрашил кого-либо из приверженцев Храма, то только не Верховного Мага, твердо решившего довести начатое дело до конца. А поскольку этому препятствовал какой-то свежеиспечённый мист, незаконно облачившийся в рыцарский плащ, его следовало во что бы то ни стало устранить.

Маг, используя козлиную голову вместо щита, принял боевую стойку. Его меч засвистел, вспарывая воздух.

Состязаться с этим клоуном в фехтовании Цимбаларь, конечно же, не собирался. Недаром ведь умные люди изобрели когда-то огнестрельное оружие.

Следующий патрон, уже дожидавшийся своей очереди в стволе, был холостым, рассчитанным на испуг. Он плюнул в сторону Мага ослепительным, хотя и безвредным пламенем, но своей цели не достиг — звуковые и световые эффекты не действовали на безумца.

Третий патрон был тоже с сюрпризом — Цимбаларь заранее уполовинил его пороховой заряд. Пуля, покинувшая такой патрон, могла лишить жизни разве что болонку, но боль причиняла весьма чувствительную.

— Я тебя, шпанюк, по-хорошему предупреждал, — сказал Цимбаларь, легко уклоняясь от выпадов Мага. — А теперь не жалуйся.

Пуля, посланная в ногу зарвавшегося сатаниста, кость не повредила, но долбанула так, что тот, рухнув на землю, свернулся калачиком, совсем как валявшаяся тут же безголовая змея.

В лесу уже сверкали фонарики омоновцев и гремел многоэтажный мат, на службе заменявший им любые изыски российской словесности. Приверженцы Храма с воплями разбегались. Цепь окружения была чересчур редкой, чтобы перехватить всех участников шабаша, но принципиального значения это уже не имело. Материалов для возбуждения уголовного дела хватало с лихвой.

Пошарив в карманах чужого балахона, Цимбаларь обнаружил початую пачку дешёвых сигарет. Спичек не оказалось, и пришлось прикуривать от свечи, всё ещё торчавшей из задницы несостоявшейся жертвы.

— Освободите меня, умоляю вас! — застонала дама, лязгая под столом кандалами.

— Чуть попозже, — спокойно ответил Цимбаларь. — Сейчас вы не кто-нибудь, а основная улика, со всеми вытекающими отсюда юридическими последствиями. Сначала документально зафиксируем факт надругательства и сделаем все необходимые снимки, а уж потом гуляйте себе.

— Снимки? — истерически воскликнула дама. — Не надо никаких снимков! Я умру от стыда!

— Теперь не умрёте, — заверил её Цимбаларь, поднимая с земли мёртвую козлиную голову. — А ведь могли бы. Ещё чуть-чуть и вместо милой кудрявой головки вы имели бы на своих плечах вот это.

Для большей наглядности он несколько раз щёлкнул козлиными челюстями, и это окончательно доконало даму, впавшую в обморочное состояние.

— Запомнится кое-кому этот шабаш, — промолвил Цимбаларь, пальцами снимая со свечки расплавленный воск. — Тоже мне, Маргарита…

Глава 2

ЛЮДОЧКА ЛОПАТКИНА, АНГЕЛ БОЖЬЕГО ЛИЦА

После бурной ночи, отданной на алтарь службы, Цимбаларю полагался отгул, тем более что и день по календарю выдался праздничный, но под вечер он всё же появился в родном отделе, где, как и в большинстве заведений подобного рода, работа кипела круглые сутки, особенно в выходные.

Вся информация о вчерашней облаве носила сугубо закрытый характер, даже для своих сотрудников, но учитывая роль, которую сыграл в этом деле Цимбаларь, знакомый следователь Пётр Фомич Кондаков показал ему список задержанных (и в большинстве своём уже отпущенных) участников шабаша.

Судя по тому, что несколько фамилий было тщательно вымарано, список этот уже побывал в руках начальника отдела полковника Горемыкина. Полностью доверяя подчинённым в оперативных вопросах, он брал на себя всё «политическое руководство».

Но и без того особо важных персон среди сатанистов хватало — это понимал даже далёкий от светской жизни Цимбаларь. На священной ассамблее Храма Огня и Силы засветились банкиры, депутатские помощники, чиновники высшего звена, известные адвокаты, деятели шоу-бизнеса и даже парочка дипломатов из ближнего зарубежья.

Впрочем, достаточно широко была представлена и так называемая мелкая сошка. Дама, едва не лишившаяся головы, работала простой маникюршей, а рыцарь Запада, так старательно опекавший Цимбаларя, в свободное от служения сатане время подвизался весовщиком на товарной станции. Верховный Маг вообще числился безработным и состоял на учете в психдиспансере.

Установить личность Великой Жрицы, судя по всему, игравшей в Храме весьма немаловажную роль, так и не удалось. Упорхнула птичка и даже перышка на память не оставила. Сведения о ней, добытые на предварительных допросах, были настолько противоречивы и неправдоподобны, что скорее напоминали очередную сказку Шахерезады, однако Цимбаларь кое-какие пометки в своём блокноте сделал.

Эта прелюбопытнейшая девица, имевшая сразу дюжину разных имён, никак не шла у него из головы. Сажать её, конечно, смысла не имело, но запустить в оперативную разработку стоило. И не только в разработку, но и в обработку…

— Чего облизываешься? — поинтересовался Кондаков, для которого следственная часть особого отдела стала тихой гаванью, где он дожидался скорого ухода на пенсию. — Кровушку выпитую припомнил?

— Да нет, про кровушку я уже, слава богу, забыл. Тут другое вспоминается…

— Если вспоминается, пиши рапорт.

— Это так, личное… Ты лучше скажи, что дальше будет? — Цимбаларь вернул следователю список, имевший в правом верхнем углу гриф «Секретно. Только для внутреннего пользования».

Кондаков, на службе в органах давно отвыкший выражаться прямо, ответил вопросом на вопрос:

— Ты итальянский фильм «Следствие закончено, забудьте» видел?

— Что-то припоминаю. Про мафию, кажется?

— Вот-вот. И у нас примерно такая же ситуация. Это всё лохи, — он помахал списком. — Случайные люди. Дебила, который Верховным Жрецом назывался, конечно, посадят. Причём на полную катушку. Но кто за ним стоит? Реальное руководство осталось в тени… Девку эту надо искать. Великую Жрицу. И как она только сумела от вас уйти?

— С другой стороны леса ещё одна дорога была, про которую никто не знал, — пояснил Цимбаларь. — Даже не дорога, а просека. Там её машина и поджидала. Судя по отпечаткам протекторов — джип-вседорожник. Зевнули мы, конечно.

— Не вы, а те, кто планировал операцию. — Кондаков многозначительно глянул в потолок. — Ты хоть приметы этой шельмы запомнил?

— Запомнил, — кивнул Цимбаларь. — Фигура, как у Клаудии Шиффер, один к одному. Ну, может быть, буфера чуть побольше. Блондинка, причём натуральная. Из особых примет — еле заметный шрам повыше лобка, наверное, от кесарева сечения и татуировка на левой ягодице. Красно-синяя, в форме шестилепесткового лотоса.

— С твоими приметами только в женскую баню идти. Или летом на пляж… А как лицо?

— Лицо её всякой мишурой было прикрыто. Так просто и не разглядишь.

— Да ты, должно быть, в лицо и не вглядывался, — хохотнул Кондаков. — Тебя что-то другое увлекло!

— Я это другое вижу чаще, чем ты свою Жучку! — огрызнулся Цимбаларь.

— Разве я что-то не так сказал? — деланно удивился следователь. — Ну прости… Ты о деле спросил, я тебе ответил. Спустят всё на тормозах, тут двух мнений и быть не может… Но ты молодец! Многим рисковал. Как я понимаю, тебя на этом шабаше тоже могли изнасиловать?

— Могли, — буркнул Цимбаларь. — Но миновала чаша сия.

— И стерпел бы? — лукаво улыбнулся Кондаков.

— Конечно. Терпеть — моя работа. Ты ведь терпишь, когда тебя в главке, да в прокуратуре чуть ли не каждый день сношают. Во все дырки!

— Так то морально!

— А ты попробуй разок физически, — с нехорошей усмешкой предложил Цимбаларь. — Авось понравится. Я места знаю.

Кондаков был знаком с Цимбаларем много лет и поэтому, в отличие от прочих сотрудников отдела, никогда на него не обижался, а наоборот, даже сочувствовал. С толикой превосходства, конечно. Следователь против простого опера, словно медведь против иных диких зверушек — пока те натощак рыщут по дремучему зимнему лесу, он валяется себе в тёплой берлоге, да сосёт лапу.

— Совсем ты, Сашок, за последнее время изнервничался. Иди лучше к нам в следственную часть, — великодушно предложил Кондаков. — Я через полгода место освобождаю. И за тебя словечко куда следует замолвлю.

— Даже и не заикайся! — Цимбаларь отмахнулся от Кондакова, словно от чёрта. — Я для кабинетной работы не гожусь. Зачахну от скуки. Цыганская кровь, знаешь ли, сказывается.

— Ну тогда кочуй себе дальше. — Следователь пожал плечами. — Только как бы потом жалеть не пришлось. Это ты по молодости такой шустрый. А лет до сорока доживёшь, запоёшь по-другому.

— Ещё чего! — возмутился Цимбаларь. — Не собираюсь я до старости доживать. Как только первые признаки маразма появятся, сразу пулю в лоб.

— Ну-ну, — скептически вымолвил Кондаков. — Сейчас ты, конечно, смелый. А потом за каждый лишний денёк цепляться будешь. Про водку и баб даже думать перестанешь. Перейдёшь на кефир и телесериалы.

— Типун тебе на язык! — мнительный Цимбаларь даже по дереву постучал. — Ты мне лучше другое объясни. С высоты, так сказать, прожитых лет. Почему образованные, состоятельные и неглупые люди верят в сатану?

— Ты убеждён, что они и в самом деле верят, а не выпендриваются?

— Убежден. Видел бы ты их лица! Ну прямо молодогвардейцы какие-то! Глаза горят, сердца стучат. А как они пели! Душой пели, а не глоткой.

— Тебя самого это завело?

— Ничуть. Плеваться хотелось.

— Хорошо, а в православной церкви ты бывал? На Пасху или под Рождество?

— Случалось. Я, между прочим, в отличие от некоторых, крещёный, — это был намёк на детство Кондакова, совпавшее с безбожными временами.

Но тот даже ухом не повел, задавая следующий вопрос:

— Постарайся припомнить: благодать во время службы на тебя снисходила?

— Скука снисходила, — признался Цимбаларь. — И ничего больше.

— Значит, не подвержен ты стадным инстинктам и в посторонних авторитетах не нуждаешься. Сам себе и бог, и сатана. Как говорится, самодостаточная личность. А другие к кумирам тянутся. Загодя себя к пастве причисляют, то есть к стаду. И таких, между прочим, большинство. Их тоже понимать надо. Люди издревле сообща жили, а такие, как ты, становились изгоями.

— Да я совсем не это спрашиваю! — осерчал Цимбаларь. — Зачем поклоняться сатане, если есть Христос, Мухаммед или этот… как его… Сёко Асахара? Можно ведь преспокойно молиться днём, в приличном месте, а не нюхать собачье дерьмо в ночном лесу.

— Полагаю, что причиной тому другой инстинкт, свойственный одним лишь людям, — ковыряясь спичкой в ухе, произнёс Кондаков. — Даже и не знаю, как его поточнее назвать. В общем, дух противоречия… Ты советские времена помнишь?

— Почему бы и нет? Я ведь не молокосос какой-нибудь. — Цимбаларь подкрутил несуществующий ус.

— Было тогда такое явление — диссидентство, а проще говоря, инакомыслие. Я не про тех граждан говорю, которые на кухне под водочку власть хаяли, а про настоящих диссидентов, не боявшихся открыто высказываться. Святые люди! Ни на какие компромиссы не соглашались. Себя гробили и детей своих губили. Свободы требовали, демократии, общечеловеческих ценностей, частной собственности. В лагеря шли, в психушки. И вот по прошествии полутора десятков лет, когда уже и дух советской власти выветрился, многие из них поют ту же песню, только наоборот. Не надо, дескать, нашему человеку никакой свободы, а тем более демократии. Чуждое это всё. Давай соборность, давай авторитарность. Долой фальшивые западные ценности, прочь частную собственность. Некоторые даже в коммунисты записались, хотя четверть века назад даже слова такого слышать не могли. И это при том, что в своё время их и печать, и общественность, и комитет крепко потрепали. Не парадокс ли это?

— Есть люди, которым нравится быть вечно гонимыми, — сказал Цимбаларь. — Особый вид мазохизма.

— А я считаю иначе, — возразил Кондаков с видом Сократа, проповедующего свое учение черни. — В человеческом обществе всегда существует какой-то процент тех, кто не согласен с действительностью, какой бы она ни была. Ведь чёрную мессу служили ещё в те времена, когда за это сжигали на кострах. И Лютер пёр на католическую церковь, рискуя головой. Про наших доморощенных инакомыслящих я лучше умолчу. Слишком длинный список получается. От князя Всеслава до графа Толстого. Ни в волчьей стае, ни в коровьем стаде оппозиционеров не бывает. А в человеческом сообществе они не переводятся. Знать, нужны для чего-то.

— Вместо пугала, — проронил Цимбаларь.

— Не скажи. Законы мироздания суровы, но целесообразны. Наверное, в том, что все одинаково думают и в одну сторону смотрят, есть какая-то опасность. Такое единомыслие до добра не доведёт, особенно в лихую годину. Вот и заложила природа в человека ген противоречия, дабы всегда в запасе имелись те, кто способен повести филистёров по новому пути. Уверен, что если сейчас восторжествовал бы сатанизм, некоторые маги, магистры и рыцари незамедлительно переметнулись бы в христианство. Так сказать, назло господствующей тенденции.

— Возможно, ты в чём-то и прав, но сатанизм — это уже крайность. Тут не оппозицией пахнет, а клиникой… Сами своего сатану придумали и сами же ему поклоняются.

— Разве с богами иначе было?

— Иначе. Если говорить о Боге-отце, то его придумали для пользы дела. Чтоб дикий народ в рамках держать. Не убей, не укради, не возжелай и так далее! Весьма разумно. Не уцелеет племя, если все подряд начнут убивать, воровать и греховодничать. А сатанисты, наоборот, вопреки здравому смыслу действуют. Проповедуют разврат, ритуальные убийства, кровосмесительство, осквернение святынь. Это уже не дух противоречия, а патология какая-то.

— Ну не знаю… — похоже, что доводы Кондакова иссякли. — Ты лучше Достоевского почитай. Авось и найдешь для себя ответ.

— Это вряд ли. При Достоевском жизнь совсем иная была. Тихая, дремотная. Из Москвы в Питер неделю ехали. Ни тебе Чикатило, ни товарища Ежова, ни Басаева.

— Хватало всякой дряни и в те времена. Только масштабы, может быть, иные были… Вспомни Джека-Потрошителя или Сергея Нечаева, которого тот самый Достоевский в своих «Бесах» изобразил. Но даже такой матёрый пессимист, как Федор Михайлович, искренне полагал, что спустя век, то есть примерно в нашу с тобой эпоху, жизнь будет слаще мёда. Вот и дожили. — Кондаков помахал списком сатанистов.

— Ладно, — Цимбаларь припечатал ладонью по столу так, что бутылочка клея, как назло не закрытая, опрокинулась прямо на служебные бумаги, — надоела эта пустая болтовня. Христиане, коммунисты, сатанисты… Давай лучше своё собственное общество учредим.

— Какое? — поинтересовался Кондаков, убирая от края стола все хрупкие и валкие предметы.

— Общество противников всех обществ. Никаких сборищ, никаких программ, никаких контактов между членами, а главное, никакой деятельности.

— И как же в такое общество вступать?

— Исключительно мысленно!

— Мысленно я уже во многих обществах состою, — с грустью признался Кондаков. — В калифорнийском клубе миллиардеров, в британской ассоциации охотников, в редколлегии журнала «Плейбой», в американской киноакадемии, в отечественном совете безопасности, в европейском союзе виноторговцев, а когда меня начальство сильно допекает, ещё и в «Аль-Каеде».

Этот пространный мартиролог несбывшихся мечтаний прервало треньканье внутреннего телефона.

— Слушаю, — ответил Кондаков и сразу покосился на Цимбаларя. — Да, у меня сидит… А кто его спрашивает? По городскому… Женщина… Не представилась… Ну соединяй, ежели так.

— Привет, Саша!

Голос, долетевший сюда из неведомой дали, действительно был женским, а главное, очень-очень молодым. Бывают, конечно, молодые голоса и у немолодых женщин, но тут сомневаться не приходилось — столь искренне и наивно могут говорить лишь юные, не истерзанные жизнью создания. Вот только каким образом эта девочка раздобыла телефонный номер, известный лишь весьма узкому кругу лиц?

— Привет, Саша, — повторила юная особа. — Почему молчишь?

— Здрасьте, — ответил Цимбаларь. — А кто это, если не секрет?

— Угадай с трёх раз.

— Баба-Яга, Анна Каренина, мать Тереза, — ничего более остроумного в голову Цимбаларя почему-то не пришло.

— Эх ты, а ещё оперативник, — мягко пожурила его девушка. — Я Люда Лопатки на.

— Какая, пардон, Люда? — не расслышал Цимбаларь и прикрикнул на дежурного, имевшего моду подслушивать чужие разговоры: — Положи трубку, сучара!.. Нет, это я не вам, Людочка. Есть тут некоторые любопытствующие.

— Ты майора Свища в виду имеешь? Он ведь, кажется, сегодня дежурит…

Эти слова окончательно поставили Цимбаларя в тупик. Назвать дежурного не по фамилии — Свешников — а по кличке, употреблявшейся исключительно сослуживцами, мог лишь человек, хорошо осведомлённый о жизни особого отдела.

— Люда, а вы случайно не шпионка? — вкрадчиво поинтересовался Цимбаларь.

— Дырявая у тебя, Саша, память, — незнакомка рассмеялась. — Я та самая Люда, которая работала секретарем у полковника Горемыкина. Вы меня за глаза ещё Метатроном звали. Ангелом божьего лица. Потом я поступила в юридическую академию и перевелась в экспертно-криминалистический центр.

— Ах, Людочка! — Цимбаларь от избытка чувств даже по лбу себя хлопнул. — Как же я, дурак, тебя сразу не узнал! Думал, это какая-нибудь пацанка лет пятнадцати звонит.

— Хороший у вас телефон. Сразу на десять лет молодит.

— Телефон у нас правдивый и бескорыстный. Как и все мы. А как ты поживаешь? Замуж, наверное, вышла?

— Пока нет.

— Что так?

— Никто не предлагает.

— Ладно, этим вопросом мы попозже займёмся… Аттестовали тебя?

— Да. Я уже полгода лейтенантом хожу. Только не надо пошлых шуточек насчёт отдания чести и всего такого прочего.

— Боже упаси! А со званием я тебя поздравляю. Желаю дослужиться до генерала. — Цимбаларь еле сдержался, чтобы не брякнуть: «Ведь под полковником ты уже была».

Однако Людочка, прекрасно понимавшая все недомолвки своих бывших сослуживцев, произнесла проникновенным голосом:

— Спасибо за добрые пожелания и за то, что оставил их без комментариев. Но учти: с Горемыкиным я поддерживала исключительно официальные отношения. Вот так-то!

— Да у меня и в мыслях ничего подобного не было, — сразу заюлил Цимбаларь. — Ты лучше скажи, как тебе на новом месте служится?

— Не знаю, как и сказать, — она замялась. — Ты, помнится, раньше лингвистикой занимался? Даже стихи мне читал на шумерском языке.

— Было дело, — признался Цимбаларь. — Но прошло.

— Ты случайно не знаешь происхождения слова «чужой»?

— Знаю. Давным-давно, когда Киевской Руси ещё и в помине не было, через земли славян проследовало германское племя готов. Себя они называли «тьюд», то есть люди. И видно, крепко они насолили нашим людям, если с тех пор всех инородцев они стали называть «чудью», «чудинами», «чужаками».

— Вот и я здесь такая же «тьюд», — грустно промолвила Людочка, — никак не могу прижиться.

— Возвращайся к нам, что за дела. Мы тебя с распростёртыми объятиями примем.

— Не так всё просто… Но я, собственно говоря, совсем по другому поводу звоню. Есть один разговор, причём очень серьёзный.

— Я весь внимание.

— По телефону этого не скажешь.

— Тогда давай встретимся, — охотно предложил Цимбаларь. — Я поблизости один ресторанчик знаю. Итальянская кухня. Пальчики оближешь.

— Нет-нет! Никаких ресторанчиков. Разговор такого рода, что нам лучше держаться от людей подальше.

— А если в кино, как в прежние времена? Сейчас крутят такие фильмы, что больше дюжины зрителей на них не собирается.

— Не подходит, — опять возразила она. — Во-первых, я хочу показать тебе кое-какие документы. Во-вторых, в кинотеатре ты обязательно залезешь мне под юбку. Знаю я тебя.

— Обижаешь, Людочка… А парк культуры и отдыха тебя устроит?

— Сегодня же праздник. Везде полно народа.

— Ну тогда не знаю… Назначай место сама.

— Я, кажется, придумала. Есть такое место, где нынче никого не будет. Или почти никого. Приезжай на Востряковское кладбище. Через час я буду ждать тебя у могилы Донцова. Помнишь, где она?

— Ещё бы! Я, считай, сам туда гроб опускал. Через час буду. Хотя место ты, конечно, выбрала странное.

— Наоборот, самое подходящее. Потом ты в этом сам убедишься. До встречи. — Людочка положила трубку.

Посидев с минуту в молчании, Цимбаларь спросил у Кондакова:

— Если стрелку забивают на кладбище, что это может означать? С позиций, так сказать, диалектического материализма.

— Диалектический материализм подобные проблемы игнорирует, — с важным видом произнёс Кондаков, когда-то возглавлявший группу политподготовки. — А с позиций нынешнего житья-бытья могу сказать следующее: это смотря кто тебе стрелку забил. Если урки, значит, тебя собираются замочить вглухую, и на кладбище уже подготовлена могилка. Если девица, значит, для экстремальных сексуальных утех. Есть такие любительницы нетрадиционной эротики. Подавай им лифты, церковные алтари, музеи изящного искусства, зоопарки, вокзальные туалеты, морги. А иначе нет оргазма.

— Тебе, Пётр Фомич, пора бы о вечном подумать, а ты всё о девицах, эротике да оргазмах, — упрекнул Кондакова Цимбаларь. — До добра это не доведёт.

— Рано ты меня, Сашок, со счетов сбрасываешь, — гордо ответил ветеран карающих органов. — Если я покинул ристалище большого секса, это ещё не значит, что я не могу дать кому-нибудь добрый совет.

На том они и расстались.

Кладбища, особенно православные, всегда производили на Цимбаларя двойственное впечатление.

С одной стороны, сама атмосфера погоста, где нашли свой вечный приют и те, кто ещё совсем недавно полагал себя солью земли, и те, кто считался её сором, навевала мысль о бренности всех человеческих потуг и помыслов. Хотелось прилечь где-нибудь в сторонке, между многопудовым мраморным надгробием и деревянным покосившимся крестом, отбросить все будничные заботы и отдаться созерцанию бездонного неба, одинаково равнодушного и к роду людскому, и к тем неизвестным пока существам, которые обязательно сменят нас на этой забытой богом планете.

С другой стороны, вид великого множества каменных, бронзовых, цементных и фанерных монументов порождал острое осознание сиюминутности бытия и побуждал к деятельности, способной оставить в памяти потомков хоть какой-нибудь след — сына, фруктовый сад, прекрасное здание, сожжённый храм, людскую молву, баснословные долги, научное открытие, спортивное достижение, жуткое преступление, афоризм, рецепт изысканного блюда или строчку в Книге рекордов Гиннесса.

И поскольку эти противоречивые чувства всегда вступали между собой в конфликт, Цимбаларю не оставалось ничего другого, как напиваться вдребезги после каждого посещения кладбища. Свет в такие ночи он не гасил, дабы, проснувшись некстати, не ощутить себя заживо погребённым.

Со времён его последнего визита сюда кладбище разрослось чуть ли не вдвое, и даже сейчас, праздничным вечером, невдалеке урчал экскаватор, заготавливая впрок могильные ямы. Похороны, назначенные на сегодня, уже завершились, о чём свидетельствовали выстроившиеся в ряд груды свежих венков.

Людочка появилась почти одновременно с Цимбаларем, только с противоположной стороны — наверное, приехала на маршрутке из другого района. Если она и изменилась внешне, то исключительно в лучшую сторону, и её воистину ангельская красота странным образом гармонировала с этим скорбным местом.

Случись их встреча где-нибудь в парке или ресторане, со стороны Цимбаларя немедленно началась бы типичная мужская агрессия: сомнительные комплименты, дружеские объятия, бесцеремонное похлопывание по разным частям тела — но здесь даже невинное рукопожатие казалось чуть ли не святотатством, а заранее приготовленные восторженные слова просто застряли в горле. Да, Кондаков грешил против истины, расписывая кладбища как арену незабываемых любовных утех.

Сдержанно поздоровавшись, они остановились возле неброской, но, по здешним меркам, вполне приличной могилы. Людочка положила на гранитную плиту букет тюльпанов, а Цимбаларь — несколько сигарет.

— Разве Донцов курил? — удивилась она.

— Курил, пока не заболел. Когда кровь горлом идёт, особо не покуришь.

— Как всё здесь чисто, прибрано… Песочек свежий, оградка покрашена. Кто-то за могилой ухаживает. А ведь у него, кажется, ни жены, ни родственников не было. Только не говори, что это сослуживцы постарались.

— Зачем зря стараться, если и так всё в порядке, — буркнул Цимбаларь. — Есть слушок, что он сам за своей могилкой присматривает.

— Ты что, шутишь?

— Какие тут могут быть шутки… — Цимбаларь зябко передёрнул плечами. — Очень уж странной смертью он умер. На теле ни единой царапинки. Да и организм, как сказал эксперт, мог бы ещё с год исправно функционировать… В темную историю мы тогда ввязались. Всю её подоплеку только один Донцов и знал.

— Ты имеешь в виду дело, связанное с клиникой профессора Котяры?

— Естественно… Как вспомню, до сих пор мороз по коже. Что-то мы такое затронули, чего людям касаться не положено.

— Подожди, но ведь его тело здесь лежит. Я сама на похоронах присутствовала, только в сторонке стояла.

— Тело лежит, — согласился Цимбаларь. — А душа неизвестно куда подалась.

— Душа всегда покидает мёртвое тело.

— И заодно, заметь, и наш мир. А душа Донцова осталась где-то среди нас. В этом даже марксист Кондаков не сомневается. Он тогда сам едва разума не лишился.

— Кондаков-то ладно. Он за свою жизнь, наверное, семь раз веру менял. Но неужели ты сам в подобную мистику веришь?

— Тут не захочешь, а поверишь… Только давай не будем об этом. Договорились?

— Легко сказать, не будем… — Людочка глаз не отводила от могилы. — Ты меня просто ошарашил. Выходит, Донцов обманул судьбу?

— Выходит. Когда мы нашли труп, лицо у него было счастливое. Так с улыбкой и в гроб лёг… Ну ладно, рассказывай, что у тебя за проблемы.

— Если бы у меня одной. — Она уселась на лавочку, устроенную возле ограды, и знаком предложила Цимбаларю сделать то же самое. — Свои проблемы я стараюсь решать сама, что, между прочим, является неотъемлемым признаком воспитанного человека… Боюсь, мое невольное открытие может стать проблемой для очень и очень многих.

Людочка извлекла из ридикюля большой плотный конверт, в каких обычно рассылаются сообщения, не предназначенные для посторонних глаз. Один такой когда-то съел легендарный Бумбараш.

— Не из нашей ли канцелярии? — поинтересовался Цимбаларь.

— Ага. Когда уходила, взяла пачку на память, — призналась Людочка.

Она держала конверт так, словно колебалась: а стоит ли открывать очередной ящик Пандоры? Однако уже порядком заинтригованный Цимбаларь поспешил прийти к ней на помощь:

— Что там, фальшивые доллары? Ты рассказывай, не стесняйся.

— Я когда в экспертно-криминалистический центр попала, сначала в баллистической лаборатории работала, — так она начала своё повествование, судя по всему, долгое. — Там интересно было, только в ушах под вечер звенело. Стрелять научилась отменно, причём из всех видов оружия. Ну а потом не сошлась кое с кем характером. Перебросили меня на дактилоскопию. Там я горюшка хлебнула. Сотрудников по пальцам можно пересчитать, компьютеры допотопные, а дактилокарт приходит по нескольку тысяч в день. Со всей страны. И каждый зачуханный опер требует дать результат побыстрее. Это хуже, чем бисером по шелку вышивать. Ума не надо, только терпение и усидчивость. Сравнивай петельку с петелькой, завиток с завитком, одинарную спираль со спиралью-улиткой…

— Да знаю я эту кухню, — Цимбаларь начал проявлять признаки нетерпения. — Ты ближе, это самое, к телу… — он хотел поощрительно похлопать Людочку по бедру, но, встретившись с её негодующим взглядом, сразу убрал руку.

— Начинается? — зловеще поинтересовалась она.

— Да брось ты… — Цимбаларь заёрзал на скамейке. — Я просто так. Без задней мысли… Ты продолжай, продолжай.

— Словом, имею уже два выговора. А на днях поступает ко мне дактилокарта неопознанного трупа. Вот…

Она достала из конверта казённый бланк, верхнюю часть которого занимал угольно-черный отпечаток чьей-то широкой ладони, а ниже, словно кляксы, красовались все пять пальцев, каждый в отдельности.

— Отменно сделано, — похвалил Цимбаларь. — Чётко.

— Самые лучшие отпечатки получаются при дактилоскопировании трупов, — пояснила Людочка. — Публика, сам понимаешь, покладистая. Особенно если перед этим для удобства перерезать сухожилия рук. Конечно, с мумифицированными трупами и утопленниками посложнее… Короче, я быстренько определила тип папиллярных линий каждого пальца и составила дактилоскопическую формулу. Вот она в уголке проставлена. После этого давай искать в картотеке аналогичные отпечатки. Проверяя обвиняемых, задержанных, осуждённых, бродяг, попрошаек, психбольныхи всякие другие учётные категории, включая следы рук неизвестных преступников, изъятые с места происшествия. Работа, как всегда, хлопотливая. Спустя час нахожу дактилокарту со схожей формулой. Но это само по себе ещё ничего не значит. Надо все пальчики поочерёдно сравнить. На фамилию фигуранта я сначала внимания не обратила. Мне до неё дела нет. А потом, когда всё тютелька в тютельку сошлось, глянула мельком. Глянула и обомлела.

Людочка извлекла из конверта второй бланк аналогичного вида, только слегка посеревший от времени. Пришел черед обомлеть Цимбаларю.

— Ого! — он еле сдержался, чтобы не ввернуть солёное словцо, которое всегда болталось у него на языке, как у других — сопля под носом.

— Вот тебе и «ого», — многозначительно произнесла Людочка. — Я после такого открытия ночь не спала.

— А это не однофамилец? — Цимбаларь рассматривал вторую дактилокарту так, словно это был пропуск в рай или, наоборот, направление в ад.

— Похоже, что нет. Всё сходится. Имя, отчество, год рождения… Прежнее место работы. Даже тогдашний адрес. Я через Интернет проверила.

— Не понимаю… — теперь Цимбаларь сравнивал между собой оба бланка. — Как отпечатки такого человека вообще могли оказаться в вашей грёбаной картотеке?

— В этом как раз ничего странного и нет. Ты разве забыл, где он начинал свою карьеру? А в девяносто первом году, сразу после августовского путча, комитет основательно перетряхнули.

— Помню. Кажется, Бакатин тогда из чекистов пыль выколачивал. Либеральная общественность ликовала. И, как оказалось, зря.

— Я в такие подробности не вдавалась, но знаю, что некоторые стороны деятельности КГБ были рассекречены, а их картотеку, где содержались и дактилокарты собственных сотрудников, слили с общесоюзной. Заодно добавили лётчиков, спецназовцев и всех тех, кого при жизни официально дактилоскопируют, чтобы потом можно было легко опознать останки. В этом, между прочим, ничего дурного нет. В картотеке ФБР хранятся отпечатки двухсот пятидесяти миллионов американцев, включая всех сенаторов, конгрессменов и персонал Белого дома. Этой единой картотекой пользуется и разведка, и агентство национальной безопасности, и Интерпол. Нам об этом на семинаре рассказывали.

— Америка мне не указ, — отрезал Цимбаларь. — А ФБР тем более. Я за их зарплату все преступления раскрыл бы одной левой, даже без ваших дактилокарт. Так сказать, на голом энтузиазме, — он вновь уставился на бланки, словно не веря своим глазам. — Здесь узор петлевой, ульнарный… Здесь дуговой… Опять петлевой… На мизинце завитки со средним расположением дельт… А вот эта черточка мне не нравится… Взгляни! Откуда она могла взяться?

— Возможно, порез. Или царапина. Ведь между этими отпечатками разница в двадцать пять лет. Вся моя жизнь. Зато во всем остальном сходство абсолютное. Я десять раз перепроверяла.

— А вдруг это разные люди? — Цимбаларь развел руки с дактилокартами в стороны.

— Так не бывает, сам знаешь. Папиллярные узоры не повторяются.

— Повторяются! У близнецов.

— Тогда об этом было бы давно известно. Он ведь появился на свет не в королевской семье, как знаменитая Железная Маска, а в обыкновенном советском роддоме.

— Мало ли какие казусы случались в обыкновенных советских роддомах! Украли после родов. Подменили. Продали близнеца бездетным супругам.

— Ты глупости-то не болтай! Вывод напрашивается вполне однозначный.

— Полагаешь, подменили нашего президента?

— Почему бы и нет. Сейчас хирурги-косметологи могут тебе любое лицо сделать. Хоть папы римского, хоть Майкла Тайсона.

— Лицо, говоришь… Именно! — похоже, что Цимбаларя осенила какая-то идея. — Господи, да чего мы здесь головы битый час ломаем! Ведь проблема разрешается проще простого. Всех делов-то — заскочить в морг, где этот неопознанный жмурик парится, и заглянуть ему в лицо. Если это жгучий брюнет кавказской национальности или какой-нибудь цырик косоглазый, все спорные вопросы отпадут сами собой.

— Рано радуешься. — Людочка отобрала у него дактилокарты. — Ты меня за дурочку не считай. Я, между прочим, когда секретарем работала, все ваши дела от корки до корки изучила. Понятие о тактике расследования имею… Как ты думаешь, почему труп попал в разряд неопознанных? А потому, что у него головы нет. Я это ещё вчера выяснила. Специально в отдел милиции, за которым покойник числится, позвонила.

— Головы нет… — повторил Цимбаларь. — А всё остальное?

— Всё остальное вроде на месте. Но ни шрамов, ни татуировок, ни других особых примет на теле не обнаружено. Мужчина средних лет, в хорошей физической форме. Была бы голова — хоть сейчас на лыжи.

— Сейчас снега нет, — рассеянно произнёс Цимбаларь. — А одежда, личные вещи?

— Только трусы да носки.

— Похоже на ограбление…

— Конечно, ограбили и голову вдобавок прихватили!

— Судебно-биологическая экспертиза проводилась? Микрочастицы изымали? Следы взрывчатых и токсических веществ искали?

— Окстись! Кому это нужно? Подумаешь, происшествие — безголового мужика в подвале нашли!

— Может, оно и к лучшему. Легче всё самому по новой делать, чем в чужих огрехах разбираться… Кроме меня, ты о своём открытии ещё кому-нибудь говорила?

— Упаси боже! На этот раз ты у меня первый.

— Юмор понял… А почему ты напрямую к Горемыкину не обратилась? Он ведь к тебе, помнится, нежно относился.

— Опять ты за своё… Нормально он ко мне относился! Как начальник к подчинённому. Просто я ему не очень доверяю… В бытность секретарём, у меня сложилось впечатление, что Горемыкин поставлен на место начальника не для того, чтобы подстёгивать особый отдел, а наоборот, чтобы осаживать его. Как это делает жокей в договорном заезде.

— Да, тёмная личность, — согласился Цимбаларь, недолюбливавший всех начальников подряд. — И откуда он только на наши головы взялся? То ли из бывшего КГБ, то ли из нынешнего ЦРУ, то ли из масонской ложи, то ли из солнцевской бандитской группировки…

— Что бы там ни говорили, а Горемыкин человек порядочный, — заступилась Людочка за своего бывшего начальника. — Но над ним, увы, довлеют обстоятельства.

— Над кем они только не довлеют, — буркнул Цимбаларь. — Конечно, проще всего было бы плюнуть на эту историю. Сделать вид, что мы ничего знать не знаем. Ведь своих забот предостаточно… «Но смерть, но власть, но бедствия народны…»

— С чего бы это «Борис Годунов» тебе в душу запал?

— Забавная история. Однажды я в заложниках оказался. Держали меня в тёмном подвале и кормили помоями, но ежедневно водили, как говорится, до ветру. В нужнике вместо туалетной бумаги валялся томик Пушкина. Драматургические произведения. Это и было мое единственное чтение. По десять минут раз в сутки в течение целого месяца. К концу срока пара листочков всего и осталась. С монологом Басманова. С тех пор я его наизусть помню: «Он прав, он прав, везде измена зреет…» Ну и так далее. Очень, кстати, актуальные слова.

— Пушкин — это, конечно, святое, — вздохнула Людочка. — Но мне-то как быть? Я ведь к тебе за советом пришла…

— Нашла к кому! — фыркнул Цимбаларь. — Я ведь всего лишь опер. Даже не старший опер, а рядовой. Что я тебе могу посоветовать? Вдвоём мы такое дело при любом раскладе не потянем. Надо на поклон к серьёзным людям идти. Первым делом я планирую перетереть эту тему с дедом Кондаковым. Отказавшись от всех слабостей и пороков, свойственных нашему брату, он сильно просветлел умом. Тем более у него стаж в органах чуть ли не тридцать пять лет. Опыт, связи… Пусть он своё веское слово скажет.

— И когда это будет?

— Сегодня он на службе, — задумался Цимбаларь. — Завтра, наверное, возьмёт выходной. Дача у него, пора грядки сажать… Значит, послезавтра с утра.

— Послезавтра с утра я должна быть на работе. Это во-первых. А во вторых, я не имею права тянуть с ответом на запрос. Если я не дам его завтра, из райотдела на меня настучат. У них ведь тоже сроки поджимают. Будет у меня третий выговор.

— А ты дай отрицательный ответ, — посоветовал Цимбаларь. — Нет, мол, такого по нашему спецучёту, и баста.

— Тогда они неопознанный труп спешно захоронят. Знаешь, сколько таких после праздника добавится?

— Догадываюсь… Тогда придётся наведаться к Кондакову сегодня.

— Предупреди сначала, чтобы он никуда не ушёл. — Людочка протянула Цимбаларю свой изящный мобильник.

— Если предупредить, он обязательно смоется. Тот ещё лис…

В отличие от Цимбаларя, Кондаков выслушал Людочку молча, не задав ни единого уточняющего вопроса, а потом минут пять изучал обе дактилокарты в лупу.

Закончив сравнительный анализ, он категорически заявил:

— Это ерунда. Обычная ошибка. Когда скопом дактилоскопируют целую гурьбу народа, на бланках могут перепутать установочные данные. Моську запишут Слоном и наоборот. Один такой случай в моей практике имелся. Году этак в семидесятом постовой задержал двух пацанов. Уже и не помню за что, скорее всего за какую-то мелочёвку, но пальчики на всякий случай у обоих откатали. А поскольку дежурный по обычаю тех времен был слегка под мухой, фамилии на дактилокартах перепутал. После этого один из задержанных, к примеру, Иванов, катился по наклонной плоскости всё дальше и со временем стал утюгом, то есть вором в законе, не чурающимся убийств. А второй, скажем, Петров, всё осознал, исправился, окончил университет и стал делать карьеру на государственном поприще. В конторе, где он служил, случилась кража из сейфа и у всех особ, имевших к нему доступ, как водится, сняли отпечатки пальцев. И очень скоро выяснилось, что заместитель начальника треста вовсе не Петров, как считалось прежде, а некто Иванов, бандит со стажем, по которому, как говорится, давно верёвка плачет. В конце концов истина восторжествовала, но безвинно пострадавшему Петрову это стоило обширного инфаркта.

— Ты полагаешь, что этим феноменом и заниматься не стоит? — уточнил Цимбаларь.

— Почему же! Проверить надо. Случай сам по себе прелюбопытнейший. Человек в одних трусах, без головы, но с пальчиками всенародно избранного президента. Однако без санкции Горемыкина вам не обойтись, поверьте моему опыту. Дело, похоже, масштабное.

— А если Горемыкин запретит расследование? — поинтересовался Цимбаларь.

— Запретит, ну и ладно, — пожал плечами Кондаков. — Не вижу никакой разницы в том, от какого президента будет страдать наш народ — от законного или от подставного… У народа участь такая — страдать. Как у бабы рожать. Всё зависит не от конкретного человека, а от предопределённости, которая выше людей, идей и государей. Император Александр Павлович, к примеру, был либералом, умницей и вообще душкой, а правил страной рабов и ничего с этим, при всём своём желании, поделать не мог. Мы пешки в руках провидения, а сильные мира сего — и подавно.

— Да вы, Пётр Фомич, похоже, в мистику ударились, — невесело улыбнулась Людочка.

— Лучше в мистику, чем в маразм, — парировал Кондаков. — Но и здравый смысл я не растерял, можете быть уверены. Ну, допустим, раскроете вы подмену. А что дальше? Кремль пойдёте штурмовать? Или ополчение против самозванца соберёте, как при Минине и Пожарском?

— Не знаю, — задумалась Людочка… — В ФСБ надо будет сообщить или в Думу…

— Детка, такие дела без участия ФСБ не делаются. — Кондаков любовно подышал на перстень, по его собственной версии, принадлежавший некогда вождю румынского народа Николае Чаушеску. — Никто бы Никиту Хрущёва не скинул, если бы тогдашний председатель комитета Семичастный не переметнулся на сторону его врагов. Это большая политика! Думаете, кто Кеннеди застрелил? Эдгар Гувер, не иначе… Завтра я лично схожу к Горемыкину и доложу всё как есть.

— А как же лук и морковка? — участливо поинтересовался Цимбаларь.

— Гори они ясным огнём… Какая морковка, если родина в опасности! Ты, Лопаткина, эти дактилокарты оставь мне.

— Эти не могу. — Людочка покачала головой. — Я их завтра должна на место вернуть. Но я заранее сделала копии на ксероксе.

— Умница. — Кондаков кончил полировать перстень и теперь любовался его блеском. — За сообразительность и высокое чувство долга выражаю тебе, гражданка Лопаткина, благодарность. Пока что устную.

— Не гражданка Лопаткина, а лейтенант Лопаткина, — поправила Людочка.

— Да ну! — воскликнул Кондаков. — Вот так новость! Я уже год, как не пью, но такое событие нельзя не отметить. Сейчас сгоняем Сашку за шампанским. Я ведь, считай, был твоим первым наставником на оперативном поприще.

— Этого я, Пётр Фомич, что-то не припоминаю, а вот как вы мне однажды колготки своим перстнем порвали, прекрасно помню, — лукаво прищурилась Людочка.

— Неужели! И как это ты умудрилась своими колготками за мой перстень зацепиться? — удивился Кондаков и захохотал вместе со всеми. — А впрочем, у тебя ноги длинные, почти как у страуса. Не ровён час и за погон кому-нибудь зацепишься…

Веселье было прервано появлением дежурного по отделу майора Свешникова. Тоном, не допускающим возражений, он заявил:

— Кондаков, на выезд! В Типографском переулке какая-то нечисть чердак в жилом доме разносит. На людей, говорят, не похожи. Морды жёлтые, волосы зелёные. По предварительным сведениям, вооружены, но чем именно, пока неизвестно… И ты, Цимбаларь, здесь? — он осклабился. — Отлично. Поедешь в институт точного приборостроения. Оттуда звонили, что памятник академика Шлямбера другим боком к проходной повернулся.

— Я сегодня выходной! — огрызнулся молодой опер.

— Ничего не знаю! Все люди в разгоне. Если откажешься, рапорт на тебя напишу!

— Тьфу! — Цимбаларь в сердцах сплюнул, что, по-видимому, было знаком согласия.

— Вызывай службу спасения, «Скорую помощь» и территориалов. — Кондаков решительным жестом подтянул брюки и полез в сейф за пистолетом.

— Спецназ главного разведуправления не требуется? — глумливо осведомился дежурный. — Много чести для Типографского переулка будет. Сам как-нибудь справишься… А посторонних прошу покинуть служебное помещение! — это относилось уже к Людочке.

— Ты, Свищ, как был балбесом, так им и остался, — хладнокровно ответила девушка. — Когда я стану начальником вашего отдела, тебя уволю в первую очередь.

— Испугала! — дежурный вновь осклабился. — Начальником она станет, как же! Но если такая беда вдруг и случится, я уже буду правнуков нянчить да петь по средам в хоре ветеранов клуба имени товарища Дзержинского.

Глава 3

ВАНЯ КОРШУН, ГРОЗА ПРЕСТУПНОГО МИРА

Судьба-вертихвостка, накануне разбросавшая нашу троицу в разные стороны, на следующий день вновь соединила их в кабинете полковника Горемыкина, причем Кондаков безвылазно сидел там с самого утра, Цимбаларь спешно явился из следственного изолятора, где всеми доступными средствами склонял к сотрудничеству Верховного Мага Храма Огня и Силы, а Людочку Лопаткину вызвали фиктивным звонком, якобы приглашавшим её в ведомственную поликлинику для прохождения внеочередной диспансеризации.

В просторном кабинете стульев было побольше, чем в кабаке средней руки, но приглашённые разместились согласно своим собственным представлениям о субординации — Цимбаларь и Людочка поодаль, возле стеночки, а Кондаков чуть ли не под боком у начальника. Он даже свою видавшую виды папку положил на стол Горемыкина, и тому пришлось деликатно отодвинуть её в сторону.

Совещание началось сразу после того, как громоздкие напольные часы — непременный атрибут подобных кабинетов — прозвонили три часа пополудни.

Вступительное слово, как водится, произнёс Горемыкин.

— Всем вам известен повод, вследствие которого мы здесь собрались, — начал он официальным тоном, по своей всегдашней привычке глядя не на собеседников, а в отполированную до зеркального блеска столешницу. — И повод этот, надо признаться, прискорбный.

Горемыкин умолк, как бы ожидая ответных реплик, но присутствующие дипломатично промолчали, только Кондаков, съевший за завтраком переперчённую сосиску, сдавленно икнул.

— Скажу прямо, выдвинутая вами версия о том, что в высших эшелонах государственной власти произошла преступная подмена, не только не выдерживает критики, но и не согласуется со здравым смыслом. — Горемыкин покосился на висевший справа от него портрет президента. — Но особый отдел для того и создан, чтобы заниматься происшествиями, выходящими за рамки логики и существующих научных представлений. Поэтому я санкционирую расследование. Полагаю, что моего слова будет для вас достаточно.

Кондаков посмел что-то вякнуть о желательности письменного распоряжения, но Горемыкин так глянул на него, что у старого законника сразу пропал дар речи.

— Надеюсь, вы понимаете всю меру ответственности, которая ложится на ваши плечи? — продолжал начальник, обращаясь как бы к своему собственному мутноватому отражению. — Каков бы ни был результат расследования, он не должен стать достоянием общественности. Гласность гласностью, но закон о государственной и служебной тайне ещё никто не отменял.

— Постараемся всё сделать в лучшем виде, — заверил начальника Цимбаларь. — Будем регулярно докладывать вам о каждом своём шаге.

— В этом нет необходимости, — взгляд начальника переместился на потолок, что было плохим предзнаменованием. — С сегодняшнего дня я нахожусь в очередном отпуске. А моему заместителю знать о целях расследования совершенно необязательно.

— На содействие иных служб можно рассчитывать? — к Кондакову вернулась речь, правда, вместе с икотой.

— Не только можно, но и нужно. Само собой, не посвящая их в главное… Что касается трупа, из-за которого и разгорелся весь этот сыр-бор, я распорядился доставить его в один из частных моргов. Там он никому не будет мозолить глаза.

— А как быть с территориалами? — поинтересовался Цимбаларь. — Забирать у них материалы?

— Зачем же. Пусть делают своё дело. А мы займёмся параллельным расследованием.

— Так-то оно так, но хотелось бы знать, что они успели накопать.

— Для сбора необходимой информации в районный отдел будет направлен ответственный работник главка. Официальная версия — инспекторская проверка. Роль инспектора исполнит капитан Цимбаларь. Соответствующее предписание уже заготовлено. — Горемыкин возложил длань на кожаный бювар, находившийся слева от него. — Заодно придётся провести учебную тревогу, стрельбы из табельного оружия, совещание с участковыми и приём жалоб от населения. По результатам проверки составите справочку о состоянии служебной деятельности и боевой подготовки отдела. Всё должно быть оформлено так, чтобы потом комар носа не подточил.

Теперь окаменел уже Цимбаларь, чья пылкая душа терпеть не могла всякой показухи, апофеозом которой и были так называемые инспекторские проверки. Но он уже понял, что никакие возражения сегодня не принимаются, а потому смолчал.

— Теперь касательно вас, Людмила Савельевна, — Горемыкин говорил так, будто бы видел Людочку впервые. — Хочу поздравить с включением в только что созданную оперативную группу. Как говорится, сами кашу заварили, сами и расхлёбывайте.

— А как же быть с моей службой? — пролепетала Людочка, подавленная холодностью Горемыкина.

— Своему непосредственному руководству вы предоставите справку о наличии у вас беременности сроком в тридцать две недели. — Горемыкин вновь похлопал по своему бювару. — Она, естественно, фальшивая, но составлена по всей форме с подлинными реквизитами. Этот документ избавит вас от рутинной работы и в то же время позволит без помех посещать экспертно-криминалистический центр. Сиё, в свою очередь, освободит нас от необходимости составлять официальные запросы.

— Ну а потом? — поинтересовалась Людочка, почему-то ощупав свой чисто символический животик. — Что я скажу, когда после окончания расследования вернусь на службу?

Тут уж Кондаков не стерпел и наставительно изрёк:

— Если оперативная необходимость того требует, придётся родить. Ты ведь в правоохранительных органах работаешь, а не в стриптизе. Мы в твои года на смерть шли за правое дело.

— Пётр Фомич, как всегда, утрирует, — поморщился Горемыкин. — Есть и другие, куда менее кардинальные решения. Например, можно представить всё так, будто бы у вас случился выкидыш… Впрочем, — он перевёл взгляд с Людочки на Цимбаларя и обратно, — совсем не исключено, что в процессе расследования вы действительно забеременеете.

Это была первая шутка, которую сегодня позволил себе начальник, и, надо сказать, вышла она не совсем удачной. Зардевшаяся Людочка дерзко ответила:

— Я, между прочим, получая погоны, давала клятву: всё, что нужно, держать на замке. И язык, и сердце, и то, посредством чего беременеют. Так не проще ли будет Петру Фомичу родить вместо меня?

— Надо будет — я ещё и не такое сделаю, — на полном серьёзе пообещал Кондаков.

В самый разгар этой перепалки в кабинет вошёл мальчуган лет семи-восьми, одетый в мешковатый джинсовый комбинезончик. На голове у него была бейсболка, козырёк которой скрывал не только глаза, но и нос, на ногах — грязные кроссовки. Щёчки горели неестественным румянцем — то ли аллергическим, то ли чахоточным.

Не говоря никому ни слова, он приблизился к столу, за руку поздоровался с Горемыкиным, а потом обнялся с Кондаковым, для чего последнему пришлось согнуться чуть ли не пополам.

— Хорошо выглядишь, Ванечка, — сказал Кондаков без всякого сюсюканья, как равный равному.

— Маленькая собачка — всегда щенок, — хрипловатым голосом ответил пацан и, усевшись по другую сторону стола, вытащил пачку сигарет.

Сколько помнил себя Цимбаларь, в этом кабинете никогда не курили, а сейчас Горемыкин без всяких прекословий пододвинул странному гостю хрустальную вазочку, призванную заменить собой отсутствующую пепельницу.

Однако пацан не обратил на эту услугу никакого внимания и, жадно затянувшись, стряхнул пепел в спичечный коробок, который держал перед собой.

— Ох, полегчало, — он даже зажмурился от удовольствия. — Считай, две недели табака не нюхал.

— Что так? — участливо поинтересовался Кондаков.

— А это ты видел? — пацан сдернул с головы бейсболку и под ней оказались две довольно жиденькие косички, украшенные белыми бантами. — Под девчонку работаю. Целый день у всех на виду. Маньяка-педофила подманиваю. Сегодня вечером последний выход.

— Хочу представить вам нашего нового сотрудника Ивана… — начал было Горемыкин.

— Можно без отчества, — перебил его наглый недомерок, пуская в потолок струю дыма. — И без фамилии. Зовите меня просто Коршун.

— Иван… э-э-ээ… Коршун, — начальник слегка поперхнулся, — сыщик, как говорится, милостью божьей.

— Причём в третьем поколении, — добавил Кондаков.

— В четвёртом, — поправил малыш. — Прадед мой состоял филёром в сыскном отделении Департамента полиции. Теперь об этом, слава богу, можно говорить вслух… Одним словом, будем знакомы.

Ваня Коршун легко соскочил со стула и приблизился к сидевшей в сторонке парочке (остальных присутствующих он, похоже, знал прекрасно). Как истый джентльмен Ваня сначала облобызал запястье Людочки и отпустил в её адрес замысловатый комплимент, а уж потом обменялся с Цимбаларем энергичными рукопожатиями.

— Наслышан, весьма наслышан, — сказал Ваня, распространяя лёгкий запах коньяка.

— «Квинт» употребляешь? — по-свойски поинтересовался Цимбаларь.

— Вообще-то я употребляю «Мартель», но его в наших забегаловках не сыщешь, — откровенно ответил Ваня.

Только внимательно приглядевшись, можно было понять, что это никакой не ребёнок, а взрослый человек очень маленького роста, короче говоря, карлик, но сложенный на диво пропорционально.

— Как я посмотрю, при формировании вашей опергруппы оказались соблюдены все правила политкорректности, — промолвил Горемыкин. — Есть и женщина, и ветеран…

— И инвалид, — бесцеремонно добавил Ваня Коршун.

— И чернокожий, — не сдержался Цимбаларь.

— Тогда не смею вас задерживать. Действуйте. — Горемыкин передал бювар с документами Кондакову, что было равносильно вручению маршальского жезла. — Как говорится, ни пуха ни пера.

— К чёрту! — дружно ответили все, кроме Вани, наслаждавшегося курением.

— Люди вы самостоятельные, поэтому обязанности внутри опергруппы распределите по собственному усмотрению, — продолжал Горемыкин. — Через месяц встретимся.

— А если мы уже завтра дело раскрутим? — полюбопытствовал Цимбаларь.

— Хотелось бы надеяться. Но результат вы всё равно доложите через месяц, — сказано это было с нажимом на последнее слово. — А сейчас позвольте откланяться. Через два часа мне нужно быть в аэропорту.

— На Кипр, наверное, собираетесь, — льстивым голосом осведомился Кондаков. — Или в Швейцарию?

— Свой отпуск я обычно провожу в горных ашрамах Непала, — покидая кресло, небрежно ответил Горемыкин.

Все гурьбой направились к выходу, и провожал их запечатлённый на портрете ясный взор президента Российской Федерации Ильи Владимировича Митина — политика с безукоризненной репутацией, стопроцентного русака православного вероисповедания, поощрявшего, впрочем, и все другие официальные конфессии, примерного семьянина, спортсмена, либерала умеренного толка, в прошлом разведчика, преподавателя, администратора и экономиста, пользующегося безоговорочной поддержкой мирового сообщества и симпатиями подавляющего большинства сограждан.

Просто не верилось, что кто-то мог покуситься на такого человека.

— Каков жук! — возмутился Кондаков, когда Горемыкина и след простыл. — Ведь специально в отпуск ушёл, чтобы ответственность с себя снять! Могу поспорить, что приказ подписан задним числом. Вчерашним или позавчерашним. Если мы опростоволосимся — с него взятки гладки. А если, наоборот, докопаемся до истины — героем окажется он.

— Похоже, Пётр Фомич, вы утрируете опять и опять, — вздохнула Людочка. — Приказы по личному составу подписываются раз в неделю по пятницам. А сегодня среда.

— Да ему наших кадровиков вокруг пальца обвести, как мне, извиняюсь, облегчиться! — не сдавался Кондаков. — Не человек, а налим скользкий. И откуда только такие берутся?

— Ты у него сам спроси, — посоветовал Ваня Коршун. — А то, что ты сейчас говоришь, называется «красноречием в сортире».

— И спрошу! — пообещал Кондаков. — Обязательно спрошу. Когда на пенсию оформлюсь.

— Ну ладно, я тоже пошёл. — Ваня поручкался со всеми, не пропустив и Людочку. — Мой клиент, наверное, уже на охоту вышел.

— Может, помочь тебе? — предложил Цимбаларь.

— Ещё чего! — фыркнул Ваня. — Я этого любителя клубнички порву, как морской лев пингвина!

По самые локти засунув руки в карманы комбинезончика, он устремился к лифту. Глядя Ване Коршуну вслед, Цимбаларь неопределённым тоном произнёс:

— Шустрый щегол.

— Этому щеглу, между прочим, побольше лет, чем тебе, — заметил Кондаков. — И заслуги его не идут ни в какое сравнение с твоими.

— А почему он свою фамилию скрывает? — полюбопытствовала Людочка. — И отчество тоже.

— Забавные они очень. — Кондаков расплылся в улыбочке. — Фамилия Верзилов, а отчество Самсонович. Иван Самсонович Верзилов! Вот он и взял себе кличку — Коршун.

— Хорошо, что не Орёл, — буркнул Цимбаларь.

— Коршуном его деда звали, — пояснил Кондаков, — Льва Рюриковича Верзилова. Он в тридцатые годы таких авторитетов, как Федя Ювелир и Савка Шкодник повязал. В музее криминалистики выставлен топор Савки и удавка Ювелира… Между прочим, в роду Верзиловых все женщины рождаются нормальной комплекции, а мужики лилипуты, как на подбор.

— Ваня тоже женат? — осведомилась Людочка.

— Был. Разошлись пару лет назад. Но только не из-за Ванькиного роста. Изменял он ей самосильно. Ещё тот кобель. Ты, дочка, остерегайся его.

— Вот ещё! Он мне носом до колена не достанет.

— Это неважно, — Кондаков скабрезно улыбнулся, — корявое деревце в корень идёт.

— Всё, ухожу! — решительно заявила Людочка. — Я тут пошлостей на год вперёд наслушалась. Пора и честь знать. Завтра увидимся.

— Может, тебя проводить? — вызвался Цимбаларь.

— А вот это необязательно! Не забывай, что я беременна на тридцать второй неделе. И, возможно, даже двойней. Мне сейчас нужно калорийно покушать, принять витамины и в постельку. И главное, никаких стрессов.

— Но ведь беременным полезно дышать свежим воздухом, — напомнил Цимбаларь.

— Завтра и подышим, — отрезала Людочка. — В морге.

— Вот и правильно, — обрадовался Кондаков. — Заодно и компанию мне составишь. Я с трупами как-то не очень контактирую… А ты, Саша, с утра пораньше двигай к территориалам. Устрой им там содом и гоморру…

— Гоморру, факт, устрою, — пообещал Цимбаларь. — А вот содом не обещаю. По этой части не специалист.

Райотдел размещался в тщательно отремонтированном и надстроенном на два этажа здании бывшего детского сада, закрывшегося по причине демографического кризиса.

Там, где прежде размещались грибки и песочницы, рядком стояли служебные автомобили, в кухонном блоке находился изолятор временного содержания, а дежурка заняла место гардеробной, о чём свидетельствовали проступающие сквозь побелку зайчата и чебурашки.

По случаю раннего часа посетителей в ментовской конторе было немного, да и в кабинетах работа ещё только-только заваривалась. Цимбаларь, одетый в гражданское платье, попытался мышкой-норушкой проскочить внутрь и застать стражей правопорядка врасплох, но его коварным планам не суждено было сбыться.

— Вы, гражданин, куда? — дорогу ему загородил внушительного вида амбал, судя по большим звёздам на погонах, угодивший в дежурку за какое-нибудь должностное упущение. — Вызывали вас или по собственной потребности?

— По собственной, — смиренно ответил Цимбаларь.

— Тогда попрошу в стороночку. Вот столик и все письменные принадлежности. Составьте заявление по имеющемуся образцу и опять подходите ко мне.

— А устно нельзя? — поинтересовался Цимбаларь.

— Устно принимаются заявления только о чрезвычайных происшествиях. Вас ограбили, убили, изнасиловали?

— Да вроде нет. — Цимбаларь машинально ощупал себя.

— Тогда в чём же дело?

— У меня знакомый пропал.

— Давно?

— Неделю назад.

— А кто он вам?

— Говорю же, знакомый.

— Разве у него родственников нет?

— Откуда я знаю!

— Хорошо, пишите. Потом кто-нибудь из дознавателей вас примет.

— А когда искать начнут?

— В сроки, установленные законом. — Эта туманная фраза могла означать всё, что угодно, в том числе и после дождика в четверг.

Не получив никакого удовольствия от этой мелкой мистификации, Цимбаларь попытался вызвать дежурного на грубость:

— Почему у вас верхняя пуговица на рубашке не застёгнута?

Дородный подполковник уже раскрыл было рот, чтобы отчитать зарвавшегося наглеца, но, нутром почуяв неладное (вот она, знаменитая милицейская интуиция), сдержался и пальцами-сосисками неловко устранил непорядок в своей экипировке.

Уже не таясь больше, Цимбаларь предъявил своё удостоверение, в которое было вложено предписание о проведении инспекторской проверки.

— Здравия желаю, — дежурный немедленно взял под козырёк. — Не признал вас сразу… Раньше нас всё больше майор Котельников проверял.

— Вот и допроверялся. — Цимбаларь старательно сохранял каменное выражение лица. — Сейчас в солнечной Воркуте полосатиков проверяет.

Дежурный, не далее как позавчера угощавшийся в компании майора Котельникова пивом, счёл за лучшее промолчать. Территориальные органы везде крайнее звено, даже в Африке. Дослужись ты хоть до полковничьих погон, а любой лейтенантишка из министерства или главка всё равно будет о тебя ноги вытирать. Исконно русская истина: я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак.

Единственное, на что решился дежурный, так это вкрадчиво осведомиться:

— А где же остальные члены комиссии?

— Попозже подъедут, — обронил Цимбаларь. — Вы пока готовьтесь, готовьтесь…

— Мы всегда готовы, — по-пионерски отрапортовал дежурный.

— Да ну? Предъявите табельное оружие к осмотру.

Едва заглянув в девственно-чистый ствол, Цимбаларь брезгливо скривился и задал сакраментальный вопрос, который сам слышал почти на каждой проверке:

— Когда в последний раз чистили?

— После прошлых стрельб, — занервничал дежурный. — Три недели тому.

— Свиным салом, наверное, чистили. Тараканы в стволе завелись. Чтобы через час оружие сверкало, как котиные яйца! — Это был некий общепризнанный эталон чистоты, на который год от году ссылались все проверяющие, хотя вышеупомянутые кошачьи органы по причине своей косматости сверкать никак не могут.

— Будет сделано, — с готовностью пообещал дежурный и повел взором по сторонам, высматривая сержанта, которому можно было бы перепоручить это ответственное дело.

— Начальник отдела у себя? — продолжал выспрашивать лжеинспектор.

— Никак нет. Выехал в префектуру с отчётом.

— А заместитель по оперативной работе?

— Вызвали в прокуратуру… Заместитель по работе с личным составом вас не устроит?

Цимбаларь только пренебрежительно махнул рукой и молвил, забирая свои документы:

— Пройдусь пока по кабинетам. Гляну, как и что у вас.

Дежурный, конечно же, успел предупредить сотрудников о нежданном визитёре, и когда Цимбаларь, миновав целую череду кабинетов, вошёл в помещение уголовного розыска, там спешно выгребали из письменных столов и сейфов всё лишнее.

Сообразив, что Цимбаларь и есть тот самый проверяющий, сыскари не растерялись и сделали вид, что занимаются обычной утренней уборкой. Один даже принялся поливать комнатные растения из недопитой водочной бутылки. Скорее всего, вчера здесь бурно отмечали канувший в небытие праздник весны и труда, он же День международной солидарности трудящихся, сиречь ежегодный шабаш нечистой силы.

— Кончай цветочки сивухой травить, — сказал Цимбаларь, сразу почувствовавший себя, как дома. — Я не мордовать вас прибыл, а практическую помощь оказывать.

Сыскари, сразу угадавшие родственную душу, предложили отметить начало рабочего дня соответствующим образом, но Цимбаларь скрепя сердце отказался. Он хоть и хаял свою профессию последними словами, сравнивая её с собачьей долей, но дело тем не менее ставил превыше всего.

— Ну как раскрываемость? — первым делом поинтересовался он.

— Как когда, — ответили ему. — В первом квартале ещё более-менее. А сейчас, когда подснежники оттаяли, сразу висяков добавилось.

— Перспективы раскрытия есть?

— Почти никаких. Пташки в основном залётные.

— Серийность не просматривается?

— Да вряд ли. Контингент самый разнообразный. Да и методы убийства тоже. Есть зарезанные, есть застреленные, есть удушенные. Двое, похоже, сами замёрзли. А один вообще без головы.

— Как без головы? — делано удивился Цимбаларь. — Куда же она подевалась?

— Хрен его знает, — честно признались сыскари. — Ищем…

— Давно ищете?

— Да уж с неделю.

— Ничего себе! Её, наверное, давно собаки съели или вороны расклевали.

— А вы предлагаете бросить все силы на поиск неизвестно чьей мёртвой головы, махнув рукой на четыре свеженькие мокрухи, дюжину разбоев и столько же изнасилований? — осведомился старший из оперативников, один глаз которого был как мутное стекло, а другой горел, словно сердце Данко. — Между прочим, матери этих изнасилованных сидят сейчас в нашем коридоре. Не желаете с ними побеседовать?

— Давить на меня не надо, — с расстановкой произнёс Цимбаларь. — И пугать тоже. Если понадобится, я даже с матерью Иисуса Христа побеседую… Но делить дела на срочные и несрочные всё же не стоит. У этого безголового, наверное, тоже мать имеется. Если сами не справляетесь, помощи попросите. Чем, интересно, занимается убойный отдел главка?

— Тем и занимается… Взяли у нас четыре преступления, которые попроще, а остальные оставили.

— Ладно, будем разбираться… А всё же ваш безголовый заслуживает самого пристального внимания. Дайте-ка мне его дело.

Сыскарь, достававший нужную папочку из сейфа, тщательно прикрывал его нутро своей широкой спиной, но лёгкий стеклянный перезвон говорил сам за себя. Похоже, праздник здесь имел перманентный характер.

Дело, ещё не подшитое, начиналось кратким рапортом участкового: такого-то числа, в такое-то время, несовершеннолетние, сбежавшие из соседней школы для того, чтобы без помех покурить, в подвале жилого дома, номер такой-то, на улице такой-то, обнаружили полураздетое тело мужчины с явными признаками насильственной смерти.

Далее следовали протокол осмотра места происшествия и пачка цветных снимков, запечатлевших мертвеца со всех сторон. Кроме того, имелось несколько чисто формальных бумаженций — постановление о возбуждении уголовного дела и копии всевозможных запросов.

— Немного, — сказал Цимбаларь. — Что-то я не вижу протокола вскрытия.

— С какой стати его вскрывать? И так всё ясно. Другое дело, если бы женщина была. Этих мы на беременность проверяем.

— Какая разница! Кодекс требует вскрытия всех неопознанных трупов.

— Кодекс не требует, а рекомендует, — один из сыскарей уже листал конспект, выискивая соответствующий параграф закона.

Беседу никак нельзя было назвать конструктивной, но Цимбаларь уже не мог выйти из роли придирчивого ревизора.

— Труп дактилоскопирован? — спросил он.

— Конечно. Только ответ что-то запаздывает. Поторопить экспертов?

— Пока не надо. Вы на празднике гульнули и они, наверное, тоже… Во что был одет убитый?

— Трусы да носки.

— Для апреля чересчур легко, — заметил Цимбаларь, но, вспомнив о том, как сам недавно бегал голышом по лесу, развивать эту тему не стал. — Как вы полагаете, когда его раздели — до наступления смерти или после?

— Трудно сказать. Но в любом случае похоже на грабёж.

— Или на устранение улик, способствующих опознанию трупа, — возразил Цимбаларь.

— Тогда почему пальцы не отрубили?

— Наверное, были уверены в том, что он не проходит по нашим учётам. Или спешили.

— Кто же тогда его раздел?

— Пушкин! Мало ли всякой шушеры по ночам шляется. Бомжей на вашей территории много?

— Кто же их считал! Они как перелётные птицы.

— Но ведь должны быть и оседлые.

— Сотни три наберется.

— Пофамильный список имеется?

— Мы не паспортный стол.

— Как насчёт директивы, предписывающей взять на учёт всех бродяг и попрошаек?

— Директива есть, да рук лишних нет. Пусть этим участковые занимаются.

— Как труп оказался в подвале? Ведь была же команда запереть все нежилые помещения на замок и опечатать. Причём команда категорическая.

— Запирали. Взламывают каждый день.

— Кто взламывает?

— Да кто угодно. Бродяги, малолетки, наркоши… Даже старушка одна отличилась, у которой там кошка приплод принесла.

— И всё же не пойму я, что у него с головой случилось… — Цимбаларь вновь стал перебирать фотографии покойника. — На топор не похоже, на пилу тоже. Может, он на рельсах её оставил?

— От того подвала до ближайших трамвайных путей семь километров, а до железнодорожных — все десять. Тем более что колёса рельсового транспорта оставляют сравнительно ровный след. А здесь, можно сказать, рваная рана.

— Да, как будто птичке голову свернули, — согласился Цимбаларь и почему-то вспомнил об окровавленных руках Верховного Мага.

— Я вот что думаю, — в разговор вступил самый младший из оперов, до того помалкивавший. — Мне что-то похожее в Чечне приходилось видеть. Называется минно-взрывная травма.

— Ваш район на прошлой неделе обстреливали? Бомбами? Теракты были? Тогда о чём речь? Ты вспомни тех мертвецов и сравни с этим, — Цимбаларь постучал ногтем по особо удачной (с точки зрения криминалистики, конечно) фотографии, — замечаешь разницу?

— Верно… — смутился молодой опер. — Те были, как решето, а у этого ни единой царапины.

— То-то и оно. — Цимбаларь призадумался. — Впечатление такое, что эта мина у него давно в голове сидела и однажды ни с того ни с сего взорвалась. Вещички убитого где?

— В хранилище вещдоков.

— Товароведческую экспертизу проводили? Тоже нет… Тогда давайте их сюда.

Пока один из сыскарей бегал куда-то, Цимбаларь выяснил, что аналогичных преступлений в прошлом не совершалось. По крайней мере, его собеседники не могли их припомнить. Конечно, обезглавленные трупы частенько фигурировали в сводках, но это были совершенно ясные эпизоды — жена рубала топором из ревности, каток наехал на пьяного дорожника, пилорамщик, тоже пьяный, попытался наладить свой станок, не отключая электропитания, в цирке лев повздорил с ассистентом укротителя.

Одежонка покойника хранилась в чёрном пластиковом пакете, опечатанном по всем правилам. За сегодняшнее утро это, наверное, был единственный случай, когда сыскари избежали упреков.

По общему мнению, к которому присоединился и Цимбаларь, полосатые трусы популярной модели «семейные» имели пятидесятый — пятьдесят второй размер, а синие эластичные носки — примерно тридцатый.

Какие-либо следы крови или грязи на вещах отсутствовали.

— Ну-ка признавайтесь, кто из вас носит шёлковое бельё, — огорошил Цимбаларь сыскарей новым каверзным вопросом.

Оказалось, что никто.

— А вот эти трусишки шёлковые. — Цимбаларь линейкой приподнял вышеуказанный предмет туалета. — Да и пошиты не в артели «Коммунарка». Жаль, что фирменных знаков нет. Такие вещи, наверное, только в дорогих бутиках продаются.

— И носки не хилые, — заметил молодой опер. — Скорее всего, итальянские.

— С чего ты взял? — поинтересовался Цимбаларь.

— Меня недавно в гостиницу «Бродяга» вызывали, — начал было опер, но, заметив на лице Цимбаларя недоумение, сразу поправился: — Я хотел сказать, в «Турист». Там проститутки макаронника клофелином угостили. Прибыл, болезный, на международный симпозиум по новейшим средствам безопасности, а остался без средств к существованию. Так вот, на нём были очень похожие носки.

— Импортные вещи сейчас не редкость, — сказал другой опер. — Глобализация, как-никак. Одна моя знакомая на днях вагинальный грибок подцепила, который прежде только на Занзибаре встречался.

Выслушав это сообщение, старший из сыскарей стал энергично вытирать руки, смачивая платок водкой из недопитой бутылки. Другие как-то сразу поскучнели и отодвинулись подальше.

Спустя четверть часа, в результате так называемого мозгового штурма, когда каждый имеет право высказывать самые невероятные предположения, была выработана наиболее приемлемая версия: неопознанный гражданин убит неизвестным пока способом где-то в другом месте, аккуратно доставлен в подвал и там раздет, предположительно с целью затруднить опознание (а иначе кому могли понадобиться окровавленные носильные вещи).

Судя по всему, покойник при жизни не бедствовал, а это означало, что где-нибудь на барахолках или в ломбардах могут всплыть принадлежавшие ему вещи — например, дорогие часы, запонки с камешками, уникальный перстень, золотой портсигар, бумажник из крокодиловой кожи.

На поиски этих улик, а также на поголовный опрос населения, в первую очередь таксистов, ночных сторожей, консьержек, собачников, дворников, бдительных старушек и уличных проституток, нужно было ориентировать не только оперативный состав, но также участковых и патрульно-постовую службу.

Окончательно убедившись, что делать здесь больше нечего, Цимбаларь сказал:

— Загляну-ка я на всякий случай в тот подвал. Ты меня проводи. — Это относилось к молодому оперу, ещё не закосневшему в каждодневной рутине неблагодарной милицейской службы. — Пару фоток и одежду я на всякий случай заберу.

Покидая отдел, он вынужден был задержаться возле дежурного, порывавшегося предъявить для осмотра свой пистолет, на котором сейчас, наверное, даже микробов не осталось. Мягко придержав бравого подполковника, Цимбаларь сказал:

— Передайте начальнику, чтобы справочку о проверке сам составил. В крайнем случае, пусть предыдущую перепишет. Я её потом подмахну. А отдел ваш мне понравился. Коллектив хороший, дружный, а главное, непьющий. Так начальнику и доложите. От лица службы выражаю всем вам благодарность.

Пока опер бегал за машиной, Цимбаларь задумчиво произнёс, обращаясь к себе самому:

— А ведь из меня получился бы неплохой сотрудник службы собственной безопасности. В крайнем случае, инспектор по личному составу. Надо будет на досуге подумать над этим…

К сожалению, осмотр злополучного подвала не дал никаких результатов. Конечно, там хватало и подозрительных пятен на стенах, и рваного тряпья, и пустых шприцев, и использованных презервативов, но всё это не имело никакого отношения к обезглавленному незнакомцу. А коты и крысы, мирно сосуществовавшие здесь (какой пример для народов Палестины!), при всём своём желании ничего рассказать не могли.

Весть о том, что милиция вновь обыскивает отмеченный смертью подвал и уже обнаружила там не меньше дюжины расчленённых трупов, быстро облетела окрестности, собрав внушительную толпу любопытных.

В компании шкетов, которым сказки заменяли глюки, а школьные уроки — воровство и попрошайничество, Цимбаларь заметил Ваню Коршуна. На сей раз он был одет на манер Гавроша — главного персонажа знаменитого мюзикла композитора Тишенко и либреттиста Гюго «Заваруха в Париже».

Примерно в то же время Кондаков, сопровождаемый Людочкой, прибыл в частный морг, носивший, словно ресторан или гостиница, собственное название — «Чёрный цветок». От других заведений подобного типа, находящихся в муниципальной или ведомственной собственности, он отличался примерно так же, как ленинский Мавзолей от земляного холмика, насыпанного над могилой Льва Николаевича Толстого.

Даже запах внутри напоминал, скорее, храм после торжественной литургии, а не подпольный колбасный цех, на пол которого, кроме всего прочего, вылили ещё и ведро формалина.

— Симпатичное заведение, — похвалил Кондаков. — Вот бы тут местечко заранее заказать. Да, наверное, простым людям такая лепота не по карману.

— Вам, Пётр Фомич, рано об этом думать. Вы ещё на свадьбе у моего сына кадриль спляшете. — Людочка вновь потрогала свой живот, что у неё уже становилось дурной привычкой.

— Кадриль, скажешь тоже… — проворчал Кондаков. — Я, если до свадьбы твоего сына доживу, рок-н-ролл отчебучу. — Он затрясся, словно собираясь упасть в обморок.

— Верю, верю! — спохватилась Людочка. — Только здесь его демонстрировать не стоит. Пол скользкий.

— Зато всё необходимое на месте — и гробы и трупорезы.

В небольшой прозекторской, обставленной, словно парикмахерский салон высшего класса, их уже ожидал судебный медик (по терминологии Кондакова — «трупорез»), загодя вызванный Горемыкиным, умевшим предусмотреть всё, даже свой собственный отъезд в Непал, как известно, не имеющий соглашения о выдаче преступников ни с одной другой страной мира.

Из холодильника прикатили длинный хромированный ящик, похожий на реквизит фокусника. От него ощутимо тянуло прохладой. В ящике, надо полагать, и хранился загадочный труп.

Вышколенные служители открыли ящик, выложили тело, завёрнутое в плёнку, на специальный стол и тут же удалились.

— Бутылку коньяка мне будете должны, — сказал медэксперт.

— За что? — не преминул поинтересоваться Кондаков.

— За конфиденциальность. Без постановления следователя работаю. Под одно честное слово.

— Ладно, сделаем, — пообещал Кондаков, впрочем, без особого энтузиазма. — Ты какой любишь?

— Любой, но чтоб не дешевле пятисот рублей за бутылку.

Кондаков ничего на это не ответил, а стал загибать пальцы на правой руке, пересчитывая, наверное, собственную зарплату в коньячных бутылках. Медэксперт, неторопливо выкладывавший свои страшные инструменты на приставной столик, поинтересовался:

— Сразу вскрывать будем или вы сначала посмотреть его хотите?

— Вскрывай, братец, вскрывай, — сказал Кондаков, глядя прямо перед собой.

— Да-да, — подтвердила Людочка. — Мы вам верим.

— Как угодно.

Зашуршал разворачиваемый пластик, и прозектор, которому на своём веку приходилось вспарывать и киноактрис, и банкиров, и членов политбюро, скучным голосом произнёс:

— На экспертизе представлен труп мужчины средних лет с явными признаками окоченения. Одна из частей тела, а именно голова, отсутствует. Других видимых повреждений на теле не имеется, — он закряхтел, ворочая мертвеца. — Следов гниения и трупных пятен не обнаружено. Каких-либо особых примет тоже… Ну, приступим с божьей помощью.

Лязгнул металл, что-то неприятно затрещало, будто у пиджака отпарывали подкладку, а потом жутко хрустнула перерубаемая кость. Людочка вздрогнула. Кондаков почесался.

— Я, если вы заметили, без ассистента вкалываю, — сказал медэксперт. — Ваш начальник попросил, чтоб лишних глаз не было. Дело, говорит, чересчур деликатное… Помог бы кто-нибудь из вас.

— Это мы запросто, — кивнул Кондаков. — Я пока за коньяком схожу, а девушка поможет.

— Предатель! — прошипела ему в спину Людочка, но с места не сдвинулась.

Минут десять спустя эксперт окончательно потерял терпение.

— Ну хоть кто-нибудь мне, в конце концов, пособит! — воскликнул он, орудуя огромным инструментом, похожим на сапёрные ножницы. — По крайней мере, за ноги его подержите.

— Да-да, сейчас. — Людочка вцепилась в скамью, на которой сидела, словно в борт спасательной шлюпки. — Скажите, а как вы эту профессию выбрали? По призванию или случайно?

— Конечно, по призванию, — с готовностью ответил медэксперт. — Я с детства всяких живых тварей любил изучать. Особенно их внутреннее устройство. Начал с жуков. Потом перешёл на лягушек. Дальше — больше. Птички, котята… Меня мальчишки так и звали — Живодёр. В деревне помогал деду свиней колоть. Там и свежую кровь пристрастился пить. Чтобы прямо из раны. Раз, правда, чуть стельную корову в запале не зарезал. После этого дед меня за версту к своей усадьбе не подпускал. Тогда я кротами занялся. Масштаб, конечно, не тот, но что поделаешь, если душа просит! Шкурки кротовые в заготконтору сдавал. Деньги кое-какие появились. Я эти шкурки, между прочим, научился зубами сдирать. Раз — и готово!

— Зачем вы это рассказываете? — спросила Людочка деревянным голосом. — Хотите, чтобы мне стало дурно?

— Вы спросили, я ответил, — медэксперт пожал плечами. — Не хотите слушать, тогда помогайте.

— Нет-нет! Лучше я послушаю… Кого вы потом выпотрошили? Братишек? Или маму с папой?

— До этого, слава богу, не дошло. Хотя со временем я и в самом деле стал на людей заглядываться. Вот бы, думаю, эту девочку разрезать! Что у неё там пониже пупка? Прямо руки чешутся. Наверное, бедой бы всё кончилось, но родители поняли моё состояние. Я ведь из ихней породы. Мать прокурор, а отец директор мясокомбината. Прежде, говорят, исполнителем в НКВД служил. Те ещё кровопийцы. Одним словом, устроили они меня в медицинский институт. На хирургическое отделение. Уж и не знаю, во что им это обошлось. В школе-то я неважно учился. Не до наук, сама понимаешь, было. Но в институте, как ни странно, дела пошли. Практические занятия у нас в морге проводились. Я как туда первый раз зашёл, сразу понял — это моё! Пока ребята косточки от тканей очищали, а девки нашатырь нюхали, я цельный труп в скелет превращал.

— Но вы ведь на хирурга учились, а не на патологоанатома, — сказала Людочка, старательно отводя взгляд от своего собеседника.

— Карьера хирурга у меня не сложилась, — признался медэксперт. — От него ведь что требуется? Отрезал лишнее и зашивай. А мне дальше залезть охота… Вот так и прибило меня к этому делу.

— Я рада за вас. В наше время редко встретишь счастливого человека… А свежую кровь больше не пьёте?

— Где же её здесь возьмёшь… — в голосе медэксперта прозвучала глубоко скрытая тоска. — Желудок вскрывать?

Этот вопрос поверг Людочку в тихий ужас, но своевременно вернувшийся Кондаков выручил напарницу.

— Обязательно вскрывать, — изрёк он, держа за спиной коньячную бутылку, сделанную в виде сабли. — Содержимое желудка иногда может стать решающей уликой. Помню, однажды я оказался в аналогичной ситуации. Нужно было определить личность неопознанного трупа, обнаруженного в придорожной канаве. В его желудке оказалась непереваренная пища, представлявшая собой стандартный завтрак авиапассажира, съеденный примерно за два часа до смерти. Сразу стало ясно, где искать концы.

— Неужели его убила стюардесса? — содрогнулась Людочка.

— При чём здесь стюардесса? — лицо Кондакова, и без того чуждое симметрии, скривилось от недоумения. — Пассажира задушил таксист, позарившийся на его багаж. Тогда одна импортная магнитола две штуки стоила.

— Две штуки баксов? — удивилась Людочка.

— Каких ещё баксов! Наших советских рублей. За баксы к стенке ставили.

Тут их прервал медэксперт:

— К сожалению, ничем вас порадовать не могу, — сообщил он. — Если в желудке что-то и осталось, то никакой анализ уже не поможет. Остальное в кишечнике. Если других предложений нет, я буду зашивать тело.

— Зашивай, дорогой. Вот твой гонорар. — Кондаков, словно наёмный убийца, выхватил из-за спины свою стеклянную саблю.

— «Багратион»? — медэксперт мельком глянул на подношение. — Ладно, сойдёт… Бутерброды у меня в портфеле, а стаканы попросите в соседнем зале, где трупы обмывают.

— Я не пью, — решительно отмежевался Кондаков. — Не хочу на твой стол раньше срока попасть.

— А мадемуазель? — медэксперт накладывал стежки даже не глядя, словно опытная швея.

— Я беременна! — Людочка обхватила живот обеими руками. — Мне нельзя.

— Причина уважительная, — согласился прозектор. — Говорю вам как медик. Только беременным сюда ходить не полагается. Ребёнок садистом вырастет.

— Не беда, — дерзко ответила Людочка. — Я его тогда вам в обучение отдам. Пусть с котят и птичек начинает. Всё же лучше, чем живых людей потрошить.

— Она истеричка? — продолжая работать иголкой, поинтересовался медэксперт.

— Сейчас все барышни истерички, — примирительным тоном ответил Кондаков. — Особенно беременные.

— Он маньяк? — не осталась в долгу Людочка.

— Все трупорезы маньяки. — Кондаков не собирался грешить против истины. — Разве нормальный человек за такую работу возьмётся?

— Спасибо за комплименты, но я своё дело уже закончил, — медэксперт сорвал с себя клеёнчатый фартук, сплошь забрызганный кровью, — хотя нитки ещё остались. Если у кого в организме что-нибудь прохудилось, могу заштопать.

— Носки себе заштопайте, — огрызнулась Людочка, уже успевшая более-менее овладеть собой. — У меня тут заготовлен небольшой вопросник. Попрошу ответить по каждому пункту.

— С превеликим удовольствием. — Медэксперт откупорил стеклянную саблю и хлебнул прямо из горлышка.

— Пункт первый. — Людочка заглянула в список, который сама и составила, используя всю доступную юридическую литературу. — Каков возраст убитого?

— Около пятидесяти лет, — ответил медэксперт.

— Каковы причины, повлекшие за собой смерть?

— Обезглавливание.

— Каким способом оно могло быть осуществлено?

— Холодное, а также ручное огнестрельное оружие исключается. Транспортная травма тоже. Здесь собраны соскобы с мягких тканей шеи, — медэксперт продемонстрировал маленький пластиковый пакет, в котором находилось что-то похожее на мясной фарш. — По-моему, они содержат частички металла и взрывчатого вещества.

— Наступил головой на противотанковую мину, — прокомментировал Кондаков.

Людочка тем временем продолжала читать свой вопросник:

— Нет ли во внутренних органах убитого каких-либо серьёзных патологий?

— Внутренние органы в норме, причём их состояние указывает на то, что покойник при жизни не курил и не слишком злоупотреблял спиртным.

— Как давно наступила смерть?

— Примерно за сутки до поступления в морг. Я имею в виду не тот, где мы сейчас находимся, а городской, так сказать, общедоступный, куда несчастный случай или объективные законы энтропии когда-нибудь приведут и нас с вами.

— Необязательно, — возразил Кондаков. — Мне здесь больше нравится. Сейчас я узнаю минимальные расценки и начну копить денежки.

— А я вообще собираюсь жить вечно, — добавила Людочка и тут же, спохватившись, перешла на официальный тон. — Нет ли на теле убитого каких-либо признаков, позволяющих определить род его занятий? Имеются в виду мозоли, пигментация отдельных участков кожи, потёртости и так далее.

— Таких признаков нет, но можно со всей уверенностью утверждать, что физическим трудом он не занимался. Хотя поддерживал себя в хорошей форме.

— Кругом одни спортсмены! — не без иронии заметил Кондаков. — Пора бы и мне заняться чем-нибудь необременительным, вроде домино или шашек.

— Пётр Фомич, это не смешно! — взмолилась Людочка. — Если вы ничего не делаете, то хотя бы другим не мешайте.

— Молчу, молчу, молчу! — Кондаков приложил палец к губам.

— Давно бы так, — немного приструнив неугомонного старика, Людочка задала последний вопрос: — Хотите ли вы сделать какие-нибудь дополнения?

— Хочу, — сказал медэксперт, для которого коньяк был то же самое, что для других кефир. — Незадолго до смерти убитого его кожа приобрела загар. Искусственный или естественный, сказать не могу.

— Что значит незадолго? — хором поинтересовались Кондаков и Людочка.

— Недели за две… Ещё вот что. Когда я попытался взять соскобы из-под ногтей, материала для таковых не оказалось. Судя по всему, при жизни он регулярно посещал маникюрный кабинет.

— А часы он при жизни носил? — вдруг ни с того ни с сего осведомился Кондаков.

— Похоже на то, — медэксперт покосился на труп.

— На какой руке?

— На правой.

— Теперь поняла? — Кондаков похлопал себя по правому запястью. — Тот, о ком мы печёмся, часы тоже здесь носит.

— Вернее, носил… — поправила Людочка.

— Но вот, собственно говоря, и всё, — медэксперт стал собирать свои инструменты в объёмистый баул. — Чем смог, тем и помог.

— Спасибо и на этом. — Людочка выключила диктофон, который последние полчаса не выпускала из рук. — Я побегу к себе на работу. Возможно, ещё успею сдать образцы на анализ. Рада была познакомиться! Жаль только, что я надолго лишилась аппетита.

— А вы на кисленькое переключитесь, — посоветовал медэксперт. — На капусточку, огурчики, виноград… Аппетит обмануть проще, чем совесть.

— Вам лучше знать. До свидания. — Людочка исчезла так быстро, будто за ней гнался оживший мертвец, естественно, безголовый.

Кондаков, наоборот, никуда не спешил. Он собирался совершить ознакомительную экскурсию по так приглянувшемуся ему «Чёрному цветку». Гидом согласился быть медэксперт, у которого в запасе оставалось ещё полбутылки коньяка, названного благодарными потомками в честь генерала от инфантерии Багратиона, употреблявшего исключительно шампанское, и то в весьма умеренных дозах.

Глава 4

НЕВЕСТА САТАНЫ

Как и было заранее оговорено, в следующий раз опергруппа собралась не под крышей особого отдела, а на квартире, Кондакова — Людочке не хотелось мелькать перед глазами бывших сослуживцев, да и Ваня Коршун старательно избегал присутственных мест.

Холостяцкая квартира, загромождённая старыми вещами и запущенная, чем-то очень напоминала своего хозяина, а именно — богатым на события прошлым и неясными перспективами на будущее. Удивляло и количество пустых бутылок, для непьющего человека совершенно невероятное. Цимбаларь даже высказал предположение, что после работы Кондаков собирает их по всей округе.

Сначала стали чаёвничать, и Людочка, задумчиво помешивая ложечкой в чашке, сказала:

— А я вчера вечером президента по телевизору видела. Такой же, как и всегда.

— Я бы даже сказал, лучше прежнего, — добавил Цимбаларь. — Как будто лет десять сбросил.

— Если его подменили, это и без наших расследований скоро выяснится, — глубокомысленно изрёк Кондаков. — Дела сами за себя скажут.

— Например? — поинтересовался Ваня Коршун, взобравшийся на стул с ногами.

— Например, провозгласит Россию пятьдесят первым штатом Америки.

— Или реставрирует советскую власть, — в тон Кондакову ввернул Цимбаларь. — А чай у тебя, Пётр Фомич, какой-то странный, чтобы не сказать больше.

— К нему привыкнуть надо. Он на почках осины и эвкалиптовых листьях настоян, — объяснил хозяин квартиры. — Для мужчин весьма пользительно.

— Зачем же мне его пить? — Людочка отодвинула чашку.

— Для ребёночка, — ответил Кондаков. — Пусть богатырём растёт.

— Вы что, сговорились? Я, между прочим, благодаря вашим разговорам уже начинаю ощущать толчки плода.

— Пора бы, — обронил Ваня Коршун. — Тридцать две недели срок немалый.

— Ты береги себя, — сказал Цимбаларь. — Как-никак, первые роды. Всё может случиться.

— Ещё слово, и я разревусь. — Людочка уткнулась лицом в ладони.

После этого приступили к делу. Квартира Кондакова была хороша ещё и тем, что здесь можно было не убирать со стола.

Первым о своих успехах (вернее, об отсутствии таковых) доложил Цимбаларь. Резюме его было таково:

— Клиент явно не из местных, что затрудняет расследование. Его в тот подвал могли откуда угодно доставить. Поголовный опрос населения, скорее всего, ничего не даст. Но зато я так напугал территориалов, что они теперь землю будут носом рыть… А вещички покойника попрошу отправить на товароведческую экспертизу.

Затем слово взял Кондаков, изложивший результаты вскрытия со своей собственной точки зрения. В заключение он сказал:

— Как видите, зацепок никаких. Предъявить для опознания нечего. Часы на правой руке — это тоже не доказательство. Сейчас их треть населения подобным образом носит… Ты, Лопаткина, анализы соскобов успела получить?

— Успела. Кстати, можете звать меня Людмилой Савельевной. Анализы готовы, хотя экспертам из-за них пришлось задержаться до десяти часов вечера. Еле уговорила… Выводы, прямо скажем, неутешительные. Металл, микроосколки которого обнаружены в биологических образцах, не имеет аналогов в картотеке взрывотехнической лаборатории. Мины с такими оболочками не производятся ни у нас, ни в странах Североатлантического союза, ни в Китае.

— Да это, скорее всего, самоделка какая-нибудь, — заявил Цимбаларь. — Кусок газовой трубы или чугунная гусятница.

— А вот и нет! — возразила Людочка. — В этом металле содержится столько редкоземельных металлов, что один его грамм стоил бы раз в пять дороже золота. То же самое касается и взрывчатки. Это многокомпонентное бризантное вещество неизвестного типа. Кстати, чрезвычайно эффективное. Когда дело шло к концу, эксперты поглядывали на меня так, словно я принесла на анализ осколки философского камня. Дальнейшей экспертизой займётся взрывотехническая лаборатория Министерства обороны.

— Всё это мне очень не нравится, — с расстановкой сказал Кондаков. — Против нас работают какие-то доселе неведомые, но, похоже, весьма могущественные силы.

— Вернее, это мы работаем против них, — поправил его Цимбаларь.

— Тем более… Эх, надо было вовремя уходить на пенсию! И почему мне всегда не везёт?

— Это. Пётр Фомич, вопрос сугубо риторический, — сказал Ваня Коршун. — Типа, ах, зачем я на свет появился… А теперь, когда все высказались, пора бы выслушать и меня.

— Ой, Ванечка, прости! Как-то мы совсем заболтались. Рассказывай, пожалуйста.

Все умолкли, выжидающе уставившись на лилипута.

— Весь вчерашний день и половину ночи я убил на то, чтобы войти в доверие к тамошней маргинальной молодёжи, — начал Ваня, прихлёбывая целительный чай. — Пришлось и травкой угоститься, и самому угощение выставить. Интересная, конечно, публика. Одна малявка в меня просто влюбилась. Я бы её, честное слово, удочерил, если бы она на игле не сидела.

— Ничего страшного, — сказал Цимбаларь. — Сейчас это поправимо. Курс лечения — тридцать тысяч баксов.

— Всего-то? Да за такую сумму я лучше бригаду снайперов найму, которые всех наркодилеров в округе перещёлкают… А теперь слушайте, что я выяснил. Те школьники-прогульщики, которые первыми обнаружили труп, к убийству совершенно непричастны, хотя некоторые подозрения у меня сначала имелись. И не раздевали они мертвеца. Ребята оттуда сами, как ошалелые, убежали. Напугал их не труп, а тот, кто возле него находился. Вернее, было там сразу несколько человек, но они рассмотрели только одного.

— Вот так новость! — воскликнул Цимбаларь. — Почему они об этом милиции не рассказали? Или, на худой конец, родителям?

— Сейчас узнаете… В подвал пацаны проникли не через дверь, а через котельную. Там дырка имеется замаскированная, про которую взрослые не догадываются. Заслышав подозрительный шум, ребята решили, что кто-то здесь занимается любовью, и стали потихоньку подкрадываться. Ну и, естественно, нарвались. Какой-то тип застал их врасплох, сначала слегка отдубасил, а потом велел забыть всё, что они в подвале видели. И для острастки ткнул носом в мертвеца. Это, мол, и с вами будет, если проболтаетесь. Такой урок ребятам до конца жизни не забыть. Вот почему они молчали, как партизаны, а про труп в подвале только через день сообщили.

— Хорошо хоть, что их самих не убили, — вздохнула Людочка.

— Через день, говоришь, сообщили… — задумался Кондаков. — Значит, мертвеца в подвал ещё тёпленьким доставили.

— А как тот человек выглядел? — поинтересовался Цимбаларь. — Они его приметы запомнили?

— Смутно. Но дружно утверждают, что этот типчик был из бандитской среды. И разговорчик соответствующий, и все пальцы в наколках. Голова бритая, лоб низкий, лицо обыкновенное, хотя, как они заявили, очень страшное.

— Хороши приметы! — помрачнел Цимбаларь. — Надо этих ребят в оборот взять. Пусть фоторобот составят. А память я им освежу, не сомневайтесь.

— Вот это я бы не советовал, — в голосе Вани появилось что-то зловещее. — Со своей клиентурой я привык разбираться сам и в указчиках не нуждаюсь. Сверх того, что я узнал, не выведает даже детектор лжи. Незачем ребятишек зря беспокоить. Они и так страха натерпелись. А того бритоголового мы по другим приметам разыщем. Все его наколочки мне ребята здесь изобразили. За достоверность ручаются.

Ваня протянул вперёд правую руку, которую до этого держал под столом, и все увидели, что его пальцы и тыльная сторона ладони покрыты мелкими рисунками, сделанными обыкновенной шариковой ручкой.

Установилась напряжённая тишина, нарушаемая только сопением Кондакова да жужжанием недавно ожившей мухи.

— Сейчас этой блатной романтикой кто только не увлекается, — сказал Цимбаларь, но, присмотревшись повнимательней, добавил: — Хотя тут, похоже, всё сделано по понятиям.

— Вроде того, — нацепив на нос очки, подтвердил Кондаков. — Фраер на себя такой багаж не возьмёт. Ему не то что в зоне, а в любой забегаловке руки по самое не могу оторвут.

— Богатая биография была у человека, — присвистнул Цимбаларь. — Вот эта змея, обвивающая меч, означает, что он был осуждён по бывшей сто второй статье. Убийца, значит.

— А череп на фоне решётки есть знак того, что владелец татуировки сидел в крытке, — сообщил Кондаков.

— Такой знак обычно подтверждается ещё погоном на плече, — добавил Цимбаларь. — На безымянном пальце тоже серьёзная наколочка. Крест в ромбе — признак отрицалы.

— Или авторитета зоны… А вот что такое крест со звёздочкой, даже я не знаю. Не просветишь?

— Был в дисбате, — объяснил Цимбаларь. — Ты лучше подскажи, что может означать косой крест в овале?

— Возможно, побег, — предположил Кондаков.

— Нет, побеги иначе рисуются… Ну да ладно, что там ещё имеется? У тебя ведь, в отличие от нас, четыре глаза…

— Пять крестиков на костяшках пальцев — пять ходок в зону. А вот эти буковки на крайних фалангах — имя или кличка… То ли Гоша, то ли Гога… не разобрать.

— И без того информации предостаточно. — Цимбаларь заметно повеселел. — Нам нужно искать человека по имени Гога или Гоша, загоравшего одно время в дисбате, впоследствии осуждённого за убийство, отбывавшего срок в тюрьме особого режима, в местах заключения ставшего авторитетом, а всего имеющего пять судимостей. Жаль, что вдобавок ко всему он не указал год своего рождения.

— Возможно, год рождения был выколот на левой руке, — сказал Ваня. — Левую руку ребята не разглядели. Говорят, она была в перчатке.

— Почему в перчатке? — насторожился Цимбаларь. — Ведь в ту пору уже тепло было. А может, этот фантомас бритоголовый левую руку вот так держал? — он неестественно вывернул локоть.

— Не в курсе… Но орудовал он только одной правой рукой, это ребята хорошо запомнили.

— Да знаю я этого чёрта безрогого! — воскликнул Цимбаларь. — Никакой он не Гоша и не Гога, а Гоба. Сергей Гобашвили! И на мизинчике у него не косой крест, как нам показалось, а скрещенные кинжалы — отличительный знак бандита кавказской национальности,

— Но ведь ребята говорили, что лицо у него было самое обыкновенное, — засомневался Ваня. — Грузина со славянином они бы не спутали.

— Да он такой же грузин, как я швед, — отозвался Цимбаларь. — Родился и вырос в Сызрани. Служил действительно на Кавказе. Там и с преступным миром связался. Левую руку потерял во время неудачного налёта на банк. Сейчас у него протез.

— Если тебе всё известно, то какие могут быть разговоры! Выясним через паспортный стол адрес этого Гобашвили и поехали его брать, — предложил Кондаков.

— Не так всё просто. В розыске он. Уже с год. Бежал с этапа, убив своего соседа по вагонзаку и тяжело ранив двух конвоиров. И это, заметь, с одной рукой.

— Да, зверь серьёзный, — задумался Кондаков. — Но всё же уголовник Гобашвили как-то не вяжется с миной, сделанной из никому не известного вещества.

— Вот мы про эту связь у него и спросим! Ребятишки нас на Гобу вывели, а Гоба ещё на кого-нибудь укажет. В этом наша работа и заключается — упорно тянуть ниточку.

— Нужную ниточку! Ане первую попавшуюся…

Как бы подводя итоги, Цимбаларь сказал:

— Сейчас мы все разбежимся. Мы с Петром Фомичём будем искать Гобашвили по своим каналам, Ваня — по своим. Людочка должна собрать информацию обо всех обезглавленных трупах лет за пять. А ещё лучше — за десять. Связью пользоваться как можно меньше. Не исключено, что кто-нибудь уже следит за нами. Не зря ведь Горемыкин удрал в Непал.

— Сейчас он, наверное, поддерживает с нами телепатический контакт, — сказала Людочка.

— Это сколько угодно! — махнул рукой Кондаков. — От телепатических контактов детей не бывает.

— Религиозные каноны утверждают обратное, — заметил Ваня. — Неужели ты собираешься оспорить факт непорочного зачатия?

— Разговор опять пошёл по накатанной колее, — зловещим голосом произнесла Людочка и вооружилась столовым ножом. — Предупреждаю, я за себя не отвечаю.

— Ох, извини, — стал оправдываться Ванечка. — Я совсем не тебя имел в виду. Но если придерживаться истины, вчера имел место факт благовещения. И роль архангела Гавриила досталась полковнику Горемыкину…

Уже в прихожей Людочка спросила Цимбаларя:

— Ты, как я понимаю, в татуировках разбираешься?

— Более или менее. Но до Петра Фомича мне ещё далеко. Он в этом деле настоящий профессор.

— А что такое? — навострил уши Кондаков.

— Поинтересоваться хочу, — смущенно улыбнулась Людочка. — Я с подружками однажды загорала на нудистском пляже и видела там мужчину, у которого на ягодицах были изображены дверные ручки. Что бы это значило?

— То же самое, что рельсы со шпалами на женском лобке, — без запинки ответил ветеран правоохранительных органов. — Иначе говоря, предложение заходить и заезжать. На соответствующем транспорте, естественно…

Двое суток напряжённой работы ровным счётом ничего не дали. А если пользоваться терминологией Кондакова, пошли коню под хвост.

Сергей Гобашвили был неуловим, как пресловутый снежный человек, с той лишь разницей, что скрывался он не в безлюдных снежных горах, а в крупнейшем мегаполисе Европы. Многие о нём знали, кое-кому случалось его видеть, кто-то от него пострадал, но всё это были лишь пустые разговоры, лишённые какой-либо конкретики.

Гоба жил поборами с мелких нелегальных и полулегальных деляг — сутенёров, валютчиков, катал, попрошаек, щипачей, хозяев подпольных пошивочных цехов и торговцев контрафактным товаром. Само собой, что для этой публики он являлся меньшим злом, чем государевы слуги, и надеяться на их сотрудничество не приходилось.

Сам Гоба до сбора мзды никогда не опускался, поручив это канительное и небезопасное дело рядовым бойцам своей небольшой, но сплочённой бригады.

Достоверно было известно немногое. По городу Гоба разъезжал на черном «Мерседесе» с фальшивыми номерами, хотя, дабы запутать следы, не чурался и услуг такси. Ресторанов и других общественных мест избегал, никогда не ночевал в одном и том же месте два раза подряд, не брал пищу из чужих рук и вообще старался не подпускать к себе незнакомых людей ближе чем на двадцать шагов.

К его бригаде не было подхода ни у территориалов, ни у управления по борьбе с организованной преступностью, ни у других криминальных авторитетов. Даже в среде бандитов он держался одиноким волком.

Конечно, можно было оставить засаду возле какой-нибудь торговой точки, платившей Гобе дань, но, во-первых, ждать пришлось бы неопределённо долго, а во-вторых, задержанные шестёрки вряд ли согласятся сдать своего главаря. Все знали, что от мести Гобы нельзя было укрыться даже в зоне.

Ваня, вновь влившийся в компанию малолетних бродяжек и скитавшийся вместе с ними по вокзалам, рынкам, притонам и ночлежкам, выяснил границы территории, подконтрольной Гобе, и даже видел однажды, как он садился в «Мерседес» с тонированными стёклами, но реальными результатами похвастаться не мог, что для такого опытного сыщика было равносильно личному оскорблению.

На третий день поисков Цимбаларь, осунувшийся от бессонницы, сказал:

— Негоже горе гоняться за Магомедом, тем более одноруким. Пусть он сам придёт на поклон к ней.

Кондаков, слабеющие силы которого не мог поддерживать даже его знаменитый чай с осиновыми почками, в ответ на эти слова буркнул:

— Придёт, если гора будет сложена из денежных купюр.

— Ничего, даже матёрый зверь время от времени наведывается к своему логову.

— В том-то и беда, что у Гобашвили такого логова нет. Он не просто зверь, а зверь-шатун.

— Значит, нам придётся это логово для него устроить. Самим устроить, понимаешь?

— Кто же тебя поймёт, если ты третьи сутки трезвый!

План Цимбаларя заключался в следующем.

В Сызрани у Сергея Гобашвили осталась младшая сестра, с которой он не виделся уже лет пятнадцать. Сейчас она была примерно ровесницей Людочки Лопаткиной.

В родные края Гоба соваться не смел, поскольку каждый постовой имел там его фотку, а за домом отца велось постоянное наблюдение, вплоть до прослушивания телефонных разговоров. Рецидивист, имеющий на своём счету не менее десятка загубленных жизней, — это ведь не ширмач, сбежавший из обезьянника. Здесь нужен глаз да глаз.

Однако, как любой живой человек, тем более наделённый толикой южной крови, Гоба не был лишён родственных чувств, на чём и собирался сыграть Цимбаларь.

В его изложении вся затея выглядела примерно так:

— Представь себе, что на территории, где пасётся Гоба, вдруг откроется некое увеселительное заведение, хозяйка которого называет себя Таней Гобашвили из Сызрани. Как он поступит?

— А его сестру действительно зовут Таня? — осведомился Кондаков.

— Не знаю, но можно уточнить. Ты лучше ответь на мой вопрос.

— Заинтересуется, конечно. Но сам туда не полезет. Сначала для проверки пошлёт какого-нибудь холопа. Устроит слежку. Наведёт справки.

— Вот и я так думаю. Значит, удача целиком зависит от нас. Если приманка будет безупречная, волк обязательно заглотит её.

Следующий разговор на эту тему состоялся уже в присутствии Людочки (Ваню Коршуна решили пока не отвлекать).

Красочно расписав свой план, Цимбаларь дополнил его фразой, уже и без того витавшей в воздухе:

— Сама понимаешь, что роль сестры Гобашвили придётся сыграть тебе.

— Вот оно как… — судя по интонации, Людочка окончательно разочаровалась в людях. — Сначала обрюхатили меня явочным порядком, а теперь собираетесь использовать вместо наживки?

— Признаться, от офицера милиции я таких слов не ожидал, — нахмурился Цимбаларь.

— А разве я отказываюсь? — Людочка манерно поджала губки. — Я просто констатирую факты. И чем же, интересно, будет заниматься эта лжесестра? Надеюсь, не содержанием борделя?

— Над этим надо подумать сообща.

После недолгих, но бурных дебатов сошлись на том, что открывать магазин накладно, биллиардную или кегельбан хлопотно, а салон интимных услуг как-то неприлично, ведь Людочка будет не только его хозяйкой, но и единственной сотрудницей. Тут и до греха недолго. Самым оптимальным вариантом выглядело заведение под вывеской «Гадание. Спиритизм. Магия», которое Людочке однажды довелось посетить. О причине своего визита туда она, правда, предпочла умолчать.

Такое решение обещало некоторые преимущества. Во-первых, гадалка всегда работает в одиночестве. Во-вторых, полумрак и экзотические наряды, принятые в этой среде, делают её внешность малоразличимой Да и расходы предвиделись минимальные. Все необходимые атрибуты, как то: карты, свечи, черепа, магические шары и вертящиеся столы — имелись в хранилище вещдоков особого отдела, а само заведение можно было разместить в любой незасвеченной конспиративной квартире.

— Условие одно, — сказал Цимбаларь. — Всё должно быть предельно достоверно — разрешения, согласования, регистрация, лицензия. Диплом бакалавра оккультных наук мы сделаем сами. Они и без того все фальшивые. Знавал я одного гумозника, якобы закончившего Оксфордскую академию экстрасенсов. Так он дальше Вязьмы никогда в жизни не выезжал… Тебе, Пётр Фомич поручаются организационные вопросы, а я займусь профессиональным обучением лейтенанта Лопаткиной. Чёрная магия и карты Таро — моя стихия. Сей талант передался мне от бабки, заживо сожжённой за колдовство на базарной площади Бердичева.

— Ты, Саша, принадлежишь к категории людей, которые при переноске рояля хватаются за стульчик, — глубокомысленно заметил Кондаков.

— От каждого по способности, — парировал Цимбаларь. — А кроме того, я знаю, что ты далёк от чародейства. Безнадёжно далёк…

К полуночи выяснилось, что из Людочки проще сделать воздушного гимнаста, чем квалифицированную гадалку.

Девушка по натуре своей просто не умела притворяться и обманывать, а без этих замечательных качеств про белую и чёрную магию можно было забыть.

Всей тщательно продуманной операции грозил неминуемый крах, тем более что в утренние газеты и на «Авторадио» уже поступила реклама, восхваляющая Дипломированную чародейку Софию (таково было подлинное имя сызранской сестрёнки) Гобашвили, владеющую тайнами прошлого, настоящего и будущего, плата умеренная, конфиденциальность гарантируется, одиноким женщинам скидка.

— На сегодня шабаш, — промолвил вконец измотанный Цимбаларь. — Утро вечера мудренее. А сейчас мне нужно выспаться.

В бюро пропусков следственного изолятора Цимбаларь заявился одним из первых и после недолгих уговоров и подношения, состоявшего из блока сигарет, получил право на посещение тюремной больнички, куда накануне был переведён бывший Верховный Маг Храма Огня и Силы, в миру Григорий Григорьевич Стелькин.

Узнав эту печальную новость, Цимбаларь первым делом подумал о своей пуле, хотя и малокалиберной, но всё равно кусачей, однако скоро выяснилось, что у Стелькина внезапно обострились все хвори, которые до поры до времени он довольно успешно глушил алкоголем и наркотиками. Недаром, наверное, говорят, что любую более-менее исправно действующую систему нельзя выводить из равновесия даже с благой целью.

Стелькин обрадовался Цимбаларю, как отцу родному, поскольку для него это был единственный шанс получить с воли хоть какую-нибудь дурь.

— Спасай, начальник, — сразу захныкал он. — Загибаюсь, как пёс подзаборный. Организм дозы требует.

— А крови змеиной не хочешь? — поинтересовался Цимбаларь. — Или с молоденькой девочкой побаловаться?

— Изгаляешься? Ещё пару дней такой жизни, и со мной будут черти на том свете баловаться. Имей совесть, начальник. Я ведь сюда по твоей милости попал.

— Попал ты сюда по милости своих необузданных пороков. Жил ради собственного удовольствия, невинных людей губил, а сейчас пришла пора расплачиваться. И я тебе, запомни, не поп, не благодетель и не армия спасения.

— А зачем ты тогда вообще пришёл? Покуражиться? Я ведь уже всё, что знал, как на духу выложил!

— Выходит, не всё. Фамилия мне одна нужна. Желательно вместе с адреском.

— Клянусь, не знаю я этих пауков стебанутых! Никого из них даже в глаза не видел! Они со мной только по телефону базарили. — Стелькин почему-то решил, что Цимбаларь интересуется истинными вдохновителями Храма, до сих пор остававшимися на свободе.

— Мне не паханы твои нужны, чтоб им пусто было, а деваха, которая под Великую Жрицу косила, — пояснил Цимбаларь.

— Зачем она тебе? — лисья физиономия Стелькина приняла выжидательное выражение. — Замести хочешь?

— Да нет, такой товар жалко в киче гноить. Пусть подышит вольным воздухом. Просто она мне в душу запала. Классная шмара.

— А то! Других не держим, — кислое выражение, казалось бы навечно приставшее к лицу Стелькина, сменилось довольной ухмылкой.

— Ну так как же? — напомнил Цимбаларь. — Сговоримся?

— Сговоримся, если ты упросишь доктора мне укольчик ширнуть.

— Сие не в моей власти. Но чек кокса я ради такого случая заначил. — Цимбаларь продемонстрировал плотно свернутый бумажный фантик.

— Одного чека при моём нынешнем состоянии до вечера не хватит, — разочарованно скривился Стелькин.

— Ну как хочешь. — Цимбаларь сделал вид, что собирается убрать фантик в карман.

— Постой, постой! — всполошился Стелькин. — Что за шутки, начальник? Фамилию этой кошки я точно не знаю, а зовут её как первую космонавтку — Валентина. Днём её можно найти в секс-шопе на улице Трудовой.

— Неужели она там собой торгует? — делано удивился Цимбаларь.

— Не-а, — опять ухмыльнулся Стелькин. — Искусственными елдаками да надувными дрючками. Ходовой товар по нашим временам. А теперь гони бакшиш, начальник, — глаза Стелькина алчно сверкнули, как у кота, приметившего неосторожную птичку.

— Ладно, бери. — Цимбаларь царственным жестом протянул ему фантик. — Заработал.

Дрожащими пальцами Стелькин развернул бумажку и оцепенел, увидев в ней розовую конфетку.

— Это что? — как бы не веря собственным глазам, пробормотал он.

— «Дюшес», — охотно пояснил Цимбаларь. — Очень вкусная вещь. Сосать приятно. И рот освежает.

— А…а…а… — похоже было, что у Стелькина отнялась речь.

— А про это забудь! — наставительным тоном произнёс Цимбаларь. — Там, куда ты попадёшь, дури нет и в помине. Это я тебе гарантирую. Так что заранее привыкай к здоровому образу жизни.

— Обманул… — изменившимся голосом просипел Стелькин. — На понт взял… Лишенца обидел… Ну ничего, Валька тебе за меня отомстит! Попомнишь мои слова! Ты ещё не знаешь, ментяра, с кем связался!

— Не каркай, убогий. — Цимбаларь встал. — Береги силы… А бабой меня пугать не надо. Не выросли ещё у них те зубы, которыми меня можно загрызть.

Задержавшись у столика дежурного врача, он сказал:

— Ломка у Стелькина. Сделайте что-нибудь.

Врач, у которого из-под белого халата выглядывала форма, равнодушно ответил:

— Максимум, что я могу сделать, это привязать его к койке. Вы же прекрасно знаете наши возможности.

— Ну хоть стаканчик спирта ему дайте. Я потом коньяком верну.

На счету была каждая минута, и, едва покинув изолятор, Цимбаларь сразу отправился на поиски секс-шопа, в котором бывшая Великая Жрица сбывала ротозеям и извращенцам товар отнюдь не первой необходимости. Задача ему предстояла не из лёгких, поскольку за последнее время этих заведений расплодилось столько, что в некоторых районах их было больше, чем булочных.

К счастью, на улице Трудовой, бесконечной и унылой, как срок, грозивший Стелькину, имелся всего один секс-шоп, скромно называвшийся «Дары Венеры» (наверное, по аналогии с расположенными напротив «Дарами природы»).

В отличие от близлежащих галантерейных лавок, заманивавших клиентов фальшивой роскошью витрин, на всех его окнах были приспущены жалюзи — то ли деликатный товар боялся солнечного света, то ли владельцы не хотели лишний раз дразнить прохожих, подавляющее большинство которых составляли пенсионеры.

— Мне бы Валю увидеть. — Цимбаларь обратился к охраннику, покуривавшему на крылечке.

— А там, кроме неё, других живых баб и нет, — флегматично ответил тот. — Одни только дуры резиновые.

Это несколько упрощало дело. Отправляясь сюда, Цимбаларь специально нацепил чёрные очки и заложил под верхнюю губу комок жвачки, но не потому, что опасался каких-либо осложнений, а просто не хотел, чтобы его узнали первым.

Маленький магазинчик был переполнен такими вещицами, на которые нормальному человеку, тем более воспитаннику комсомола, и смотреть-то не хотелось. А кроме того, назначение большинства из них Цимбаларь даже представить себе не мог, как это бывает, когда дремучий провинциал попадает вдруг в пятизвёздочный отель, напичканный всякими новомодными штучками.

Взгляд невольно задержался на более или менее знакомых предметах — на морковного цвета фаллосах, чьи размеры вызывали чувство неполноценности даже у самых любвеобильных мужчин, на чёрных кружевных лифчиках, у которых имелось всё, что положено, кроме чашечек, на примерно таких же трусиках, зиявших дырами в самых интимных местах, и на разнообразных плётках, тоже чёрных.

У стены шеренгой стояли надувные монстры обоего пола, причём самым дорогим из них был мужской манекен, так сказать, двойного назначения.

Вдоль этого строя, словно командир на плацу, прохаживалась гладко причёсанная сероглазая девушка, одетая в строгий английский костюм цвета маренго. Среди всего этого разнузданного великолепия она выглядела как монашка, сбившаяся с пути истинного. В этом, по-видимому, была какая-то особая фишка.

Несмотря на профессиональную зрительную память, Цимбаларь не сразу узнал в скромной продавщице загадочную и страстную Великую Жрицу. Наверное, для этого не хватало чего-то — бликов жертвенного костра, грозного дыхания ночи, дурманящего пойла, таинственных, бередящих душу слов.

Пока Цимбаларь пребывал в замешательстве, девушка в английском костюме, больше похожая на стюардессу, чем на ведьму, сама пришла ему на помощь.

— Добро пожаловать, — сказала она с заученной улыбкой. — Что вас интересует?

Голос выдал её, что называется, с головой. Именно этот глубокий и вкрадчивый голос звучал недавно в апрельской ночи, то обещая неземное блаженство, то предрекая жестокие кары. От нахлынувших воспоминаний Цимбаларя даже слегка передёрнуло, что, конечно же, не могло укрыться от внимательного взгляда сероглазой девушки.

— Меня интересует ваша задница, — произнес Цимбаларь нарочито грубым голосом. — Хочу глянуть, имеется ли на ней татуировка в форме шестилепесткового лотоса.

— Полагаю, что в выражении своих желаний вы не совсем точны, — ответила девушка абсолютно спокойным тоном. — Если вам нужен лотос, могу прямо ответить: да, таковой имеется. А если вас больше привлекает моя задница, так и быть, я согласна продемонстрировать её, — она взялась за подол юбки.

В этот момент в магазинчик заглянул чем-то обеспокоенный охранник.

— Валя, у тебя всё в порядке? — осведомился он, глядя не на продавщицу, а на странного посетителя.

— Спасибо, Славик, всё нормально, — ответила девушка. — Погуляй, пожалуйста, снаружи.

— Ладно, — тот ещё раз смерил Цимбаларя подозрительным взглядом. — Но если возникнут проблемы — позовёшь.

— Это хорошо, что вы не хотите подставлять посторонних, — сказал Цимбаларь, когда за охранником закрылась дверь.

— Забавно… — девушка, словно не слыша его, продолжала теребить подол своей юбки. — А вы мне показались порядочным человеком. Я ведь могла сразу разоблачить вас, и тогда бы эта встреча не состоялась.

— Добро я не забываю, можете быть уверены, — отчеканил Цимбаларь. — И пришёл я сюда совсем не для того, чтобы причинить вам зло, хоть есть немало людей, требующих вашего ареста…

— Тогда зачем вы пришли? — улыбнулась девушка. — За лаской?

— Нет, за помощью.

— Кто же откажет в помощи такому бравому кавалеру. Даже мои подружки разволновались, — она провела пальчиком по ближайшей резиновой кукле. — Это займёт много времени?

— Думаю, не больше двух дней.

— А что мы будем делать ночью? — она кокетливо потупилась.

— То же самое, что и днём. Ждать, прислушиваясь к каждому шороху.

— Заметьте, я даже не спрашиваю о характере этой помощи. Но, надеюсь, она никому не пойдёт во вред?

— Никому, кроме одной бешеной собаки, — честно признался Цимбаларь.

— Имеется в виду собака в человеческом облике? — уточнила девушка.

— К сожалению.

— Она меня не укусит?

— Наоборот, она будет лизать ваши руки… И не надо ничего бояться. Я всё время буду рядом.

— А я ничего и не боюсь, — без тени рисовки сказала она. — Ни людей, ни собак. В том числе и бешеных.

— Это я уже заметил.

— И когда начнётся травля собаки?

— Она уже началась. Но в кольце облавы есть прореха. Мы с вами должны её устранить. Причём немедленно.

— Тогда мне нужно вызвать напарницу.

— А нельзя ли поручить это охраннику? — сказал Цимбаларь, рассматривая искусственные члены, как бы скопированные у жеребцов и быков.

— Так и сделаем, — согласилась девушка. — Как я понимаю, мои контакты с окружающим миром прерываются?

— Лучше сказать, временно ограничиваются… Неужели такое бывает у людей? — Цимбаларь ткнул пальцем в витрину, предназначенную для покупателей совсем другого пола.

— Как порядочная девушка, выросшая в приличной семье, я скажу: не знаю. Но как невеста сатаны, причастная к силам мрака, смею утверждать, что это ещё не предел… А не пора ли нам изменить тон наших разговоров? Помнится, однажды мы уже были на «ты».

— Согласен. Меня зовут…

— Не надо, я угадаю сама. Тебя зовут Аместигон, — она рассмеялась. — Шучу, шучу! Александр звучит ничуть не хуже. Только не спрашивай, откуда я это знаю.

— Твое имя мне тоже известно.

— Валя? Фу-у… — она поморщилась. — Так я представляюсь только плебеям. Избранные знают меня как Эргиду.

— Так и быть. Но при посторонних я буду называть тебя прежним именем. И не смей даже заикаться о том, что ты была Великой Жрицей.

— Договорились… Желаешь что-нибудь прихватить отсюда? — изящным жестом она обвела всё внутреннее пространство магазинчика.

— Ни в коем случае, — ответил Цимбаларь. — В подобных вещах я консерватор. Предпочитаю всё натуральное.

На конспиративной квартире, стараниями Кондакова уже превращённой в некое подобие магического салона, царила тихая паника.

Оказывается, в дверь уже звонила некая старушка, желавшая снять порчу с любимой кошечки, но ей пришлось отказать, сославшись на то, что дипломированная чародейка ещё пребывает в астрале. Уходя, старушка презрительно бросила: «Знаем мы ваш астрал. Похмеляется небось после вчерашнего… Ноги моей здесь больше не будет!»

— Ещё пара таких визитов, и нам можно будет сворачиваться, — развёл руками Кондаков. — Изустная молва похлеще всякой рекламы.

В ответ на эти капитулянтские речи Цимбаларь высокомерно заявил, что уже успел обо всём позаботиться и представил своим коллегам Валю-Эргиду, скромно стоявшую в сторонке. По его словам, это была крупнейшая специалистка во всех областях магии, возглавлявшая соответствующую лабораторию в секретном научно-исследовательском институте.

Отныне обязанности распределялись по-новому. Кондакову поручались функции дворецкого, а Людочка превращалась в простую горничную. Что касается Цимбаларя, то он брал на себя функции того самого волкодава, которому и предстояло обезвредить кровожадного зверя, ожидавшегося здесь в самое ближайшее время. Ему и место соответствующее оборудовали — за чёрной лаковой ширмой, когда-то украшавшей российскую штаб-квартиру повсеместно запрещённой буддийской секты «Аум Синрикё», что в переводе с японского означает — «Истинное учение о непостоянстве».

Но пока Цимбаларь усиленно натаскивал Валю-Эргиду, хотя и весьма смышлёную, но не имевшую опыта оперативной работы.

— Человека, которого мы ждём, зовут Сергей Гобашвили. Даже в преступном мире он считается очень опасным типом. У нас есть его розыскное фото, но, скорее всего, он воспользуется гримом. Вместо левой руки у Гобашвили протез, заканчивающийся черной перчаткой. Не исключено, что он наденет такую же перчатку и на правую руку.

— Почему он должен прийти сюда? — поинтересовалась Валя-Эргида, на время оставившая свои кокетливые ужимки.

— Потому, что ты его сестра София Гобашвили, открывшая в столице оккультный салон.

— Когда он видел свою сестру в последний раз?

— Пятнадцать лет назад, когда она ещё ходила в первый класс.

— Фотография сестры имеется?

— Нет, на это у нас просто не хватило времени.

— Хорошо, — кивнула Валя-Эргида. — На всякий случай я надену парик и чёрную вуальку.

Тем временем Цимбаларь протянул ей довольно пухлую папку.

— Здесь находятся все сведения о семье Гобашвили, которые мы успели собрать, а также подробная биография Сергея. Кроме того, тебе придётся тщательно изучить улицы и достопримечательности города Сызрани. Гобашвили обязательно спросит тебя о своём родном городе.

— Я помню названия шести тысяч звёзд и имена всех падших ангелов, число которым — легион, — сказала Валя-Эргида. — Так неужели я запутаюсь в улочках какого-то провинциального городишка?

Заслышав эти слова, Кондаков обменялся с Людочкой многозначительным взглядом и покрутил указательным пальцем возле виска.

— Но это ещё не всё, — продолжал Цимбаларь. — Ты должна вести себя в полном соответствии с канонами избранной профессии. Предсказывать будущее, отгадывать прошлое, вызывать тени умерших, общаться с духами, снимать порчу, накладывать заклятия, даже толковать сны. Постарайся быть предельно естественной. Иначе мы спугнём Гобашвили, а это чревато непредсказуемыми последствиями.

— В сравнении с другими занятиями, которым я посвятила свою жизнь, ваше предложение выглядит, как невинная забава, — беспечно ответила Валя-Эргида.

Тут уж не выдержал Кондаков.

— Интересно вас, дамочка, послушать, — произнёс он с нескрываемым ехидством. — Всё-то вы на свете знаете, всё-то вам по плечу! Одним словом, хиханьки да хаханьки. А операция, между прочим, намечается самая рискованная. И её успех на девять десятых будет зависеть от вас. Хотелось бы, знаете, удостовериться в вашей профпригодности.

— Так в чём же дело? — Валя-Эргида развязно подмигнула Кондакову. — Вам погадать?

— Неплохо бы для начала, — старикан приосанился.

— На чём будем гадать?

— Да на чём угодно!

— Тогда подходите поближе. Это не надо, — она отстранила ладонь, протянутую Кондаковым. — Для вас мы выберем что-нибудь попроще… Скажите, вы человек верующий?

— Я православный атеист, — фраза была пусть и расхожая, но соответствующая действительности: за последнее время эта категория верующих стала самой многочисленной.

— Учтите, что в представлении христианской церкви любое гадание есть сделка с дьяволом, — предупредила девушка.

— Он этих сделок уже столько совершил, что и сам не упомнит, — съязвил Цимбаларь.

— Твоя правда, — махнул рукой Кондаков. — Одним грехом больше, другим меньше. Действуйте… А кстати, сколько видов гадания вам известно?

— Ровным счётом девяносто девять, — без тени юмора сообщила девушка.

Кондаков, естественно, не поверил.

— Да не может быть! Откуда столько?

— А давайте посчитаем! — Валя-Эргида с готовностью приняла вызов. — Мне известны следующие виды гадания: по числам, по травам, по игральным картам, по отрубям, по миске с водой, по вращению шара, по расплавленному воску, по зеркалам, по рыбам, по медным сосудам, по семенам, по камням, по сжиганию ладана, по таблице логарифмов, по священному писанию, по вину, по жареной бараньей голове, по звёздам, по полёту птиц, по почерку, по снам, по решету…

— Верю, верю, верю! — прервал её Кондаков. — Так можно всю природу задействовать. А что бы вы предложили мне?

Смерив Кондакова оценивающим взглядом, девушка сказала:

— Вам бы подошла гастромантия — гадание по звукам в животе.

— Нет-нет! — запротестовал Кондаков. — Это слишком интимно. Давайте что-нибудь другое.

— Тогда попробуем капномантию — гадание по дыму. Вы курите?

— Недавно бросил.

— Придётся закурить, — она сделала требовательный жест в сторону Цимбаларя, и тот немедленно поднёс коллеге зажжённую сигарету.

Кондаков уступил насилию и с видимым удовольствием затянулся.

— Не так быстро, — попросила Валя-Эргида. — Выпускайте дым через нос… А что, собственно говоря, вас интересует?

— Ну, сначала несколько общих слов. Кто я такой, как живу и прочие подробности.

— Вы офицер милиции в чине подполковника, холостяк и резонёр, недовольный своей судьбой, — без запинки выложила девушка.

— Хм. — Кондаков ладонью разогнал облако ароматного дыма. — То, что я недоволен судьбой, ясно и без гадания. Кто же сейчас ею доволен? Это касается и резонёрства. Годы, знаете ли… А остальное, предположим, вам заранее мог рассказать Сашка. Он у нас мастак на всякие дешёвые розыгрыши. Вы лучше поведайте о моем будущем. Сколько я ещё протяну?

— Если сделаете операцию, на которую никак не можете решиться, то ещё лет пятнадцать-двадцать. Наследственность у вас неплохая.

Кондаков подавился дымом, отшвырнул сигарету и со словами: «Ну знаете ли!» — поспешно удалился на кухню.

— Попробуйте погадать мне, — неуверенно предложила Людочка.

— А разве есть такая нужда? — осведомилась Валя-Эргида. — Злоупотреблять подобными вещами не стоит.

— Есть нужда, — ответила Людочка. — Мне закурить?

— Не надо. Позвольте только взглянуть на ваш пупок. Это называется омфиломантия.

Людочка послушно приподняла кофточку, под которой по нынешней моде ничего не было поддето, и представила на всеобщее обозрение свой пупок, вполне симпатичный, хотя и не отягощенный золотыми колечками и бриллиантовыми булавками.

— Вы, милочка, состоите в звании лейтенанта, до сих пор не замужем, хотя всё время думаете о своем будущем ребёночке. Ничего не бойтесь. Роды пройдут вполне благополучно.

— И когда же это случится? — Людочка пренебрежительно прищурилась.

— Это уже будет зависеть от вас самой. Но, думаю, не позже чем через пару лет. А сейчас не стоит забивать себе голову всякой ерундой.

Насмешки, кое у кого уже заготовленные, так и не сорвались с языка. Цимбаларь крестом сложил руки — я тут, дескать, ни при чем.

Из кухни, что-то торопливо дожёвывая, показался Кондаков. Он заискивающе поинтересовался:

— Так это… Насчёт операции. Вы полагаете, что она пройдет успешно?

— Конечно. Случай-то пустяковый. Нынче это делается без помощи ножа, одним эндоскопом.

— Ну ладно, — вмешался Цимбаларь. — Пошутили и хватит. А ты что, на самом деле людей насквозь видишь?

— Можно сказать и так, но это уже совсем другой разговор, — сатанинская невеста еле заметно улыбнулась. — А на сей раз я действительно пошутила. Иногда обычная наблюдательность вполне заменяет ясновидение. Наблюдательность да ещё эта ваша… как её…

— Дедукция, — подсказал Цимбаларь.

— Вот именно… То, что все вы офицеры, и дураку понятно. Сержанта, а тем более вольнонаёмного, на столь рискованное дело не пошлют. С первого взгляда ясно, что папаше перевалило за шестьдесят. А по вашим ментовским законам в таком возрасте могут продолжать службу только старшие чины от подполковников и выше. Но я почему-то уверена, что полковник или генерал сюда бы не сунулся. Что касается его холостяцкого положения, то это заметно невооружённым взглядом. Ни одна уважающая себя жена не позволила бы мужу ходить в таких обтрёпанных брюках.

— Я ему уже и сам про это намекал, — прервал девушку Цимбаларь. — Зато про болезнь мы слышим впервые. Ты-то как догадалась?

— А ты задайся вопросом, почему пожилой человек с давно устоявшимися привычками вдруг бросает курить? Только из-за проблем со здоровьем. Когда я вошла, папаша глотал на кухне соду. Скорее всего, это язва желудка. О том же говорит и цвет лица. Сначала, правда, я подумала о раке, но с таким диагнозом на службе не держат.

— Ну с этим, положим, ясно. А почему ты заговорила об операции?

— Всем известно, что вас регулярно гоняют на медосмотр. В создавшейся ситуации врачи были просто обязаны предложить папаше хирургическое вмешательство. Разве не так?

— Так, — подтвердил Кондаков. — Молодчина. Ловко ты нас провела.

— Но с операцией не тяните… Теперь относительно девушки. — Валя-Эргида перевела взгляд на Людочку. — Её звание и семейное положение может угадать каждый, было бы желание. В такие годы выше лейтенанта не выслужишься, а на пальчике нет обручального колечка. При этом она постоянно поглаживает живот, как это делают женщины, находящиеся на сносях. Но с другой стороны, внешние признаки беременности отсутствуют, да и само нахождение здесь будущей матери исключается. Причина такого поведения, скорее всего, заключается в мнительности. Это бывает с девушками, у которых отсутствует регулярная половая жизнь.

— А у вас, как я полагаю, с половой жизнью всё в порядке, — с вызовом ответила Людочка.

— Не жалуюсь.

— Простите за досужий вопрос, — в разговор вновь вмешался Кондаков. — Если я правильно понял, методика вашего гадания заключается исключительно в наблюдательности и рассудительности?

— Нет, вы поняли неправильно, — игривое настроение Вали-Эргиды внезапно улетучилось. — Упомянутые вами качества лишь дополняют дар ясновидения, которым я владею.

— А почему так нерадостно? — удивился Цимбаларь.

— Да потому, что ясновидение — это не ложка, которой можно безнаказанно черпать из котла жизненных благ, а обоюдоострый нож. Я играю им с большим или меньшим успехом, но всегда с огромным риском для себя. Очень скоро вы убедитесь в этом сами, — она обвела присутствующих странным, невидящим взглядом. — Предугадываю с вашей стороны законный вопрос: а чем ты докажешь свои уникальные способности? Увы, сейчас я не могу этого сделать по многим причинам, в том числе и этическим. Нельзя гадать самому себе, нельзя гадать родственникам, нельзя гадать ближайшим друзьям.

— А разве мы уже сдружились? — усомнилась Людочка.

— Нет, и такое вряд ли когда случится. Но сейчас мы связаны общим делом, непредсказуемым и опасным. Что будет, если я вдруг нагадаю кому-нибудь из вас скорую смерть?

Вопрос этот повис в воздухе, словно шаровая молния, которая одновременно и притягивает, и страшит.

— То-то и оно! — горько усмехнулась Валя-Эргида. — Поэтому не будем зря испытывать судьбу. Слово гадалки — это ещё не приговор, а лишь один из вариантов возможного развития событий. Его можно предупредить, но где гарантия того, что это не обернётся новой бедой?

Треск дверного звонка заставил всех вздрогнуть.

Цимбаларь метнулся за ширму, Людочка поспешила на кухню, Валя-Эргида заняла место за рабочим столом, заваленным разнообразными атрибутами её сомнительного ремесла, а Кондаков, расправив несуществующую бороду, широко распахнул дверь. — Добро пожаловать!

Глава 5

ЗАПАДНЯ ДЛЯ БЕШЕНОЙ СОБАКИ

За дверью стояла давешняя старушка. К груди она прижимала клеёнчатую сумку, из которой раздавалось злобное мяуканье.

— Ещё раз здравствуйте, — сказала старушка, подозрительно заглядывая внутрь квартиры. — Это опять я. Обегала все окрестности, а помощи так и не дождалась. Вся надежда на вас… Как там твоя хозяйка? Вышла из астрала?

— Давно вышла, — сдержанно ответил Кондаков. — Да только она людей пользует, а не скотину.

— Сам ты скотина! — Оказывается, старушка была благообразной только с виду. — У моей Дианки медалей больше, чем у всей твоей родни!

Кондаков хотел было гордо заявить, что в его родне числятся два академика и один маршал, да и сам он не лыком шит, но этому помешал властный голос Вали-Эргиды, раздавшийся из гостиной:

— Старче, пропусти посетительницу! Я помогаю всем божьим тварям, оказавшимся в беде.

Назад старушка вышла буквально через пять минут, причём с умильной улыбочкой на лице.

— Оказывается, никакой порчи на моей Дианке нет, — охотно объяснила она Кондакову. — Просто кошечка подхватила глистов. Вот они её и мучают. Побегу в ветеринарную аптеку!

— И себе лекарства попроси, — вдогонку ей посоветовал Кондаков. — Только не от кошачьих глистов, а от бычьих.

— Лиха беда начало, — промолвил за ширмой Цимбаларь.

И оказался прав.

Посетители пошли косяком, правда, каждый второй или третий представлял собой официальное лицо — налоговый инспектор, санитарный врач, агент госстраха, строительно-архитектурный надзор, экологическая служба, пожарный.

Хорошо ещё, что все документы, относящиеся к лицензированию подобного рода деятельности — как подлинные, так и липовые, — находились в полном ажуре. Тем не менее каждый народный слуга унёс в клюве от трёх до десяти тысяч рублей, а некоторым к тому же пришлось ещё бесплатно погадать. Убыточная получалась коммерция!

Основную массу клиентов, явившихся к дипломированной чародейке по собственной надобности, составляли женщины, хоть и разного возраста, но сплошь одинокие, что позволяло им надеяться на скидку.

Валя-Эргида обращалась с ними так ловко и деликатно, что все без исключения — и брошенная мужем жена, и оставшаяся без работы учительница, и страдающая от мужской невнимательности домохозяйка, и секретарша, которой, наоборот, опостылели постоянные домогательства сослуживцев, и бабушка, желающая отыскать пропавшего без вести внука, и больная СПИДом проститутка — уходили от неё с просветлёнными лицами.

По всему выходило, что всяческие колдуны и гадалки заменили в нашей стране последователей Фрейда и Юнга — психоаналитиков, так и не прижившихся на неблагодарной российской почве, в равной мере отрав —ленной бациллами антисемитизма, косности и легковерия.

Сидевший за ширмой Цимбаларь не переставал удивляться той лёгкости, с которой эта в общем-то ничем не примечательная на вид девица меняла свои многочисленные личины. Ведь за какой-то совершенно ничтожный промежуток времени он знал её и грозной жрицей сатанинской секты, и непритязательной продавщицей секс-шопа, и шаловливой гостьей, с удовольствием разыгрывающей хозяев, и мудрой волшебницей, посвященной во все тайны бытия.

С такой особой нужно было держаться настороже. Не в пример отморозку Стелькину, внутренний потенциал у неё был — ого-го! Причём эта дарованная свыше энергия с одинаковой лёгкостью могла употребляться как в созидательных, так и в деструктивных целях.

Во время обеда, не сказать, чтобы скудного, но какого-то малосъедобного (Людочка была явно не в ладах с кулинарией), Валя-Эргида быстренько перелистала бумаги, предоставленные ей Цимбаларем, а карточку однорукого бандита Гобашвили даже подержала между ладоней.

Результатом этих эзотерических упражнений было несколько довольно тревожных фраз:

— Он уже знает обо мне. Но, похоже, сегодня мы не увидимся.

Чем было это заявление — чистой правдой или очередным розыгрышем — Цимбаларь выяснять не стал, но бдительности решил не умалять. Ведь Валя-Эргида сама недавно говорила, что слово гадалки — это ещё не окончательный факт, а лишь наиболее близкое к истине предположение.

Под вечер, когда умаявшийся с непривычки Кондаков (поминутно открывать двери — это вам не в кабинете сиднем сидеть) уже собирался вывесить снаружи табличку «Извините, мы отдыхаем», на приём явилась последняя посетительница — блёклая, словно лишённая возраста женщина в низко повязанном ситцевом платочке.

Причина, вынудившая её обратиться за помощью к чародейке, была банальна — муж, уехавший на заработки куда-то на юг, бесследно пропал. Как говорится, ни ответа ни привета. И бог бы с ним, с мужем, но заодно пропали и средства к существованию.

Валя-Эргида участливо расспросила клиентку о подробностях былого житья-бытья, о детях, о друзьях, о работе, о планах на будущее, которым, похоже, уже не суждено было сбыться, а потом попросила какую-нибудь вещь, прежде принадлежавшую мужу.

Такой вещью оказался сложенный вчетверо носовой платок. Прежде, чем прикоснуться к нему, Валя-Эргида спросила:

— Вы его стирали?

— Нет.

— Вот и хорошо. А то нынешние порошки смывают не только грязь, но и память… Сейчас посмотрим, чем он нам сможет помочь.

Она взяла платок в руки, немного помяла его, понюхала, опять помяла и расправила на столе, будто бы собираясь сервировать ужин на одну персону.

— Ну что? — с надеждой поинтересовалась женщина.

— Ничего, — сухо ответила Валя-Эргида.

— В каком смысле — ничего?

— В том самом… Когда, вы говорите, пропал ваш муж?

— Ещё в прошлом году. Перед Рождеством.

— И с тех пор к платку никто не прикасался?

— Нет. Вчера я случайно нашла его в выходном пиджаке мужа.

— Только не надо меня обманывать. Я ведь всё-таки дипломированная чародейка, а не какая-нибудь базарная гадалка… Ещё сегодня этим платком пользовался мужчина. Сильный и властный мужчина, который пьёт импортные вина, курит дорогие сигареты и разъезжает на машине, потребляющей высокооктановый бензин. Он вам не муж, но его личность довлеет над вами. Сюда вы пришли не по своей, а по его воле. Забирайте платок и уходите… И не надо мне ваших денег! — добавила Валя-Эргида, заметив, что женщина достаёт из кармана заранее приготовленную сотенную бумажку.

Очень натурально пустив слезу и утираясь злополучным платочком, женщина удалилась.

Кондаков, слышавший весь разговор, не преминул пожелать ей на прощание:

— Скатертью дорожка!

Цимбаларь, покинувший своё хлипкое убежище, поинтересовался:

— А это что ещё за плакса такая?

— Не знаю… — поморщилась Валя-Эргида. — По-моему, её подослал сюда мой названый братец. Так сказать, для предварительной разведки.

— Она ничего не заподозрила?

— Трудно сказать… На самом деле это никакая не плакса, а бой-баба с твёрдым и цельным характером. Такой душу наизнанку не вывернешь… Не нравится мне, что она частенько поглядывала на ширму. Уж прости, но ты сопишь так, словно рукоблудием занимаешься. Завтра спрячешься в спальне под кроватью.

За ужином, который Кондаков дипломатично назвал «Ностальгией по тюремной пайке», каждый из членов опергруппы высказал своё личное мнение.

— Скорее всего, за нашим домом, а может, даже и за квартирой, ведётся усиленное наблюдение, — автором этого весьма спорного предположения был Цимбаларь.

— И вполне возможно, что визит господина Гобашвили последует не завтра днём, а сегодня ночью, — добавил Кондаков.

— Не исключено, что он сначала позвонит сюда по телефону, — заметила Людочка.

Молчала одна только Валя-Эргида, для которой предвиденье и предчувствие были призванием. Вполне возможно, что таким способом она выражала презрение, свойственное всем профессионалам, вынужденным выслушивать жалкий лепет дилетантов.

Когда с чаем и сушками было покончено, она рассеянно произнесла:

— Пойду лягу пораньше. Почитаю перед сном о достопримечательностях славного города Сызрани… Если кто-то неравнодушен к созерцанию лотосов, прошу заходить в любое время.

— О чём это она? — осведомилась Людочка, едва только Валя-Эргида уединилась в спальне.

Кондаков, сразу смекнувший, что к чему, самым обыденным голосом пояснил:

— Она, наверное, йогой по ночам занимается. Вот и собирается удивить нас своей любимой позой лотоса.

— И что же тут, спрашивается, необыкновенного? — Людочка, не сходя со стула, без всяких усилий приняла соответствующую позу, только для удобства упёрлась руками в столешницу. — Похоже, вы от меня что-то скрываете…

— Да как у тебя только язык поворачивается сказать такое! — возмутился Цимбаларь. — Мы ведь, как говорится в рекламе, одна команда… Давайте лучше включим телевизор. Сейчас новости должны начаться. Узнаем, как там наш… гм-м… крестник поживает.

Этим предложением он хотел замять малоприятный разговор, но Людочка продолжала подозрительно коситься то на одного, то на другого мужчину. Цимбаларь, не реагируя на её испытующие взгляды, сохранял постное выражение лица.

Буквально через несколько минут выяснилось, что президент отбыл в очередной отпуск на Алтай, где для него уже был приготовлен охотничий домик.

— Вот те на! — ахнул Кондаков. — Раньше он всё больше к морю ездил, подводным плаванием заниматься, а теперь на охоту в тайгу подался. С чего бы это вдруг?

— С годами интересы у людей меняются, — сказала Людочка. — Раньше вы пили водку, а сейчас перешли на кефир.

— Для этого есть объективные причины. Но смена акваланга на ружьё противоречит здравому смыслу.

— Зато можно с уверенностью сказать, что он не агент американского империализма, — Цимбаларь прервал своё затянувшееся молчание. — Тот бы поехал в калмыцкие степи, крутить быкам рога и укрощать мустангов.

— А вообще говоря, ситуация странная, — заметила Людочка, до недавнего времени относившаяся к политике совершенно равнодушно. — Президент в отпуске, глава правительства на какой-то конференции в Брюсселе, спикер парламента заболел, полковник Горемыкин удалился в Непал. Кто же в случае необходимости будет отстаивать государственные интересы?

— Не волнуйся! — на полном серьёзе заявил Кондаков. — Пока мы с тобой на боевом посту, страна может спать спокойно… Ну ладно, вы тут поворкуйте, а моё место в прихожей. Подремлю вполглаза на коврике, как сторожевой пёс. Спокойной ночи.

— Хотелось бы надеяться! — хором ответили Цимбаларь и Людочка.

— Ты бы навестил эту девицу, — сказала Людочка, когда они остались на кухне одни. — Что-то она мне доверия не внушает. Из неё сотрудник секретного института, как из меня шахтёр. И где ты только откопал это сокровище…

— Никуда она не денется, — отмахнулся Цимбаларь. — С седьмого этажа не сбежишь. Ведь в спальне даже балкона нет. Пусть пока изучает путеводитель по городу Сызрань. Авось пригодится.

— Существа, подобные ей, наверное, и по карнизам ходить умеют… Ведьма, одним словом.

— Не надо на неё зря наговаривать. Она и так человек несчастный. Говорят, что иногда паук может запутаться в своей собственной паутине. Вот так и она со своим даром…

— Возьми её на воспитание, — не скрывая иронии, посоветовала Людочка.

— Да меня ещё самого воспитывать надо… Но ты всё же с Валькой будь поласковее. Нам без неё не обойтись.

— Ещё посмотрим, как она поведёт себя в момент операции!

— Я с неё и сейчас глаз не спускаю.

— Это заметно, — фыркнула Людочка.

Внезапно в прихожей затрезвонил телефон, ничем не напоминавший о себе уже часа три.

Сдержанно ругнувшись, Кондаков покинул своё сиротское ложе и взял трубку. Цимбаларь и Людочка обступили его.

— Алё, — Кондаков подул в микрофон. — Молчат… Алё, алё! Резиденция чародейки Софии слушает.

— А ты кто такой? — тонкий, не совсем трезвый голос, раздавшийся в трубке, нельзя было безоговорочно отнести ни к мужскому, ни к женскому.

— Дворецкий, — с достоинством ответил Кондаков.

— Позови хозяйку.

— Она уже спит.

— Разбуди. Дело есть… На миллион.

— К сожалению, это невозможно. Во сне госпожа София общается с духами.

— Коз-зёл! — трубку бросили.

— Вот и поговорили. — Кондаков пожал плечами. — Ну и бескультурный пошёл народ! Прямо хунвэйбины какие-то.

— Это случайно не Гобашвили? — поинтересовался Цимбаларь.

— Вряд ли. Он мужик матёрый, а это сопляк какой-то. Засечь бы, откуда звонили, да неохота лишнюю суету поднимать…

Маскировки ради в квартире потушили весь верхний свет. Людочка устроилась на диванчике в гостиной, а Цимбаларь бодрствовал, прислушиваясь не только к грохоту поднимающегося лифта, но и к каждому шороху за дверью. Да и за улицей надо было следить, благо окно кухни выходило на ту же сторону, что и подъезд.

Уже в самую глухую предрассветную пору, когда, казалось, в окружающем мире всё утихло, включая птиц снаружи и тараканов внутри, мобильник Цимбаларя, задействованный только для служебных нужд, бодро грянул «Калинку». Это мог быть только Ваня Коршун или, в крайнем случае, дежурный по отделу.

— Привет, — вкрадчиво произнёс неугомонный лилипут. — Надеюсь, утро доброе?

— Более или менее… А почему ты шёпотом?

— Сижу в мусорном баке. Боюсь спугнуть бродячих котов.

— Какая нужда тебя в этот бак загнала?

— Оперативная… Я всё-таки отыскал берлогу Гобы. Она сейчас передо мной как на ладони.

— Поздравляю… Что там сейчас происходит?

— Суета сует. Ночью во всех окнах свет горел. «Мерседес» стоит в полной боевой готовности. Шляются какие-то подозрительные типы. Похоже, бригада Гобы собирается надело. Может, вызвать омоновцев?

— Что толку? Начнётся пальба, и Гоба, как всегда, сбежит… Мы его сегодня сами возьмём. Ты только не забудь звякнуть, когда «Мерседес» отъедет.

— Постараюсь, если от вони не подохну… Ах, сволочи, достали-таки!

— Что случилось? — забеспокоился Цимбаларь.

— Коты, паразиты, покоя не дают, — вполголоса объяснил Ваня Коршун. — Я им, наверное, кажусь большой дохлой крысой.

Сразу после рассвета в апартаментах чародейки закипела лихорадочная работа. Интерьер видоизменили с учётом уроков вчерашнего дня. Окно кухни занавесили одеялом, оставив только щёлочку, через которую просматривался почти весь двор.

Стол, за которым происходило главное действо, перенесли в глубь комнаты, ширму задвинули в угол, а дверь, соединявшую спальню с гостиной, сняли с петель (конспиративная квартира была построена по особому проекту, и все её помещения соединялись между собой так, что при желании из туалета можно было легко проникнуть не только в прихожую, но и на кухню).

Образовавшийся в стене сквозной проём прикрыли шкафом. Предполагалось, что, ворвавшись в гостиную, Цимбаларь опрокинет его на Гобашвили.

Кондаков в последний раз проверял табельный пистолет, за долгие годы службы ставший такой же неотъемлемой частью его быта, как, скажем, носки или бумажник. Людочка сидела на кухне, обложившись столовыми ножами. С молчаливого согласия всех временных обитателей конспиративной квартиры завтрак решено было отложить до лучших времён. Как выразился нечуткий по молодости лет Цимбаларь: «Уж потом гульнём — не на банкете, так на поминках».

За час до начала приёма Ваня Коршун коротко телефонировал:

— Всё, отъехала!

— Сколько в машине человек? — осведомился Цимбаларь.

— С Гобой пятеро.

— Какое у них оружие?

— Со стороны не заметно. Наверное, только шпалеры.

— Как коты? Не загрызли тебя?

— Не загрызли, зато обоссали.

— Ничего, ссаки не кровь… Конец связи.

Когда чёрный «Мерседес» въехал во двор, с четырёх сторон окружённый высотными зданиями, и остановился напротив их подъезда, Цимбаларь нырнул под кровать, на которой Валя-Эргида провела одинокую ночь. Оттуда он по мобильнику связался с отделом и заказал омоновцев, причём по полной программе — со снайперами и светошумовыми гранатами. Однако штурм «Мерседеса» они должны были начать только в том случае, если ситуация выйдет из-под контроля.

Кондаков уже занял пост у дверей, а Людочка, приникнув к окну, вела детальный репортаж о всех событиях, происходящих снаружи.

— Из машины вышли трое, — сообщила она. — Идут к подъезду… Озираются… Похоже, что среди них есть женщина.

— Это, случайно, не та самая плакса, которая приползала вчера? — поинтересовался из спальни Цимбаларь.

— Вряд ли… Одета, как цыганка. Все трое скрылись из поля зрения… Нет, двое вернулись… Встали по обе стороны от подъезда. Женщины больше не видно.

— Не видно, зато слышно, — заявил Кондаков, припавший к дверному звонку. — Лифт-то как лязгает! Это он к нам едет… Ближе, ближе, ближе… Остановился! А вот и наша красавица показалась. Идёт, как к себе домой.

В тот же момент раздались короткие, требовательные звонки.

Не снимая цепочки, Кондаков приоткрыл дверь и поинтересовался причинами столь раннего визита.

— Отворяй! Я не по своей нужде, а ради интересов твоей хозяйки, — голос гостьи, прокуренный и низкий, живо напоминал о давешнем телефонном разговоре.

— Тогда прошу заходить. — Кондаков впустил в прихожую толстую особу, завёрнутую в цветастые шали и вульгарно накрашенную. — Верхнюю одежду снять не желаете?

— Ещё чего! — фыркнула гостья, стреляя глазами по сторонам. — Я её последний раз десять лет назад снимала, когда младшую дочку рожала.

— А рукавички мешать не будут?

— Сниму, если потребуется, — отрезала толстуха. — Зябко у вас что-то…

Бесцеремонно отстранив самозваного дворецкого, она направилась прямо в гостиную, словно заранее знала расположение комнат в квартире. Кондаков немедленно закрыл входную дверь на все имеющиеся запорные устройства. Запах в прихожей остался такой, что хоть святых выноси — то ли толстуха, отправляясь с визитом, каждый раз выливала на себя целый флакон дешёвого одеколона, то ли, ради профилактики, употребляла его внутрь.

Оказавшись в гостиной, странная посетительница пропела какое-то витиеватое приветствие и уселась — не на предложенный ей стул, а на расположенный в сторонке диванчик, что сразу спутало планы Цимбаларя.

— Гадаешь, значит? — оглядываясь по сторонам, осведомилась она.

— А в чём, собственно говоря, дело? — Валя-Эргида, не поднимая головы, перебирала карты.

— А в том, что ты нашему бизнесу мешаешь. Здесь гадалок и без тебя хватает. Интересоваться надо, когда на чужую территорию лезешь.

— Впервые про эту проблему слышу, — холодно ответила Валя-Эргида. — У меня официальная лицензия, выданная соответствующими органами.

— Подотрись ей… Если хочешь спокойно работать, половину навара будешь мне отдавать.

— А если не буду?

— Тогда и тебя не будет. Сама понимаешь, о чём я говорю, — тётка хрипло хохотнула. — Эти порядки не нами заведены… А может, у тебя крыша есть?

— Вы про какую крышу? — Валя-Эргида подняла глаза к потолку. — Про эту?

— Ага… И откуда только ты, такая наивная, взялась? Не с Луны ли?

— Нет, из Сызрани, — сообщила Валя-Эргида.

— Хорошее местечко, — гостья закурила, не спрашивая разрешения и не снимая перчаток. — Наш табор в тех краях кочевал когда-то. Ты где жила?

— На Локомобильной улице.

— Помню такую. Это же совсем рядом с Волгой.

— Я бы не сказала. От нас до Волги почти час ходьбы. И всё под гору.

— А как ты домой с вокзала добираешься? Далеко, наверное.

— Нет, двадцать минут на автобусе. Можно на «шестом», можно на «двойке».

— Родители у тебя местные? — продолжала участливо расспрашивать гостья.

— Местные. Отец на турбинном заводе работал, а мать на птицефабрике. Только отец уже умер.

— Ай-я-яй! Так ты, значит, почти сирота?

— Почему же… У меня старший брат есть. Правда, мы с ним связь потеряли. По всей стране шастает. Из тюрьмы в банду, из банды в тюрьму… Сергеем зовут.

— Помнишь ты его? — тётка, немного ослабив свои платки, подалась вперёд.

— Смутно. Мне ведь лет семь было, когда его в армию забрали. С тех пор и не виделись.

— Ну и дела… — апломб гостьи слегка поубавился. — Ладно, раскинь картинки. Посмотрим, какая из тебя гадалка.

— На вас гадать? — Валя-Эргида искоса глянула на толстуху.

— На кого же ещё…

— Какие карты предпочитаете — гадальные или обыкновенные?

— Давай обыкновенные. Быстрее будет.

— Сами вы какой масти? Крестовой?

— Масти я пиковой. Но гадать надо на короля. Я хоть по рождению и дама, но по положению король. Так у нас принято.

— Как угодно. — Валя-Эргида уже перетасовала колоду. — Снимите.

— Ты только канитель не разводи. Говори без экивоков что со мной было прежде и чего ожидать в будущем.

— Не так быстро… Дайте хоть карты разложить… Ничего хорошего у вас прежде не было, — она указала на пикового короля, попавшего в самое незавидное окружение. — Одни пустые хлопоты да казённые дома… А это всё враги ваши — тузы да валеты.

— Как же ко мне относятся дамы?

— Были и дамы… Но все они в прошлом. Разбежались подружки… Сейчас заглянем в будущее.

Валя-Эргида повторила с колодой все необходимые манипуляции, но и на этот раз карты легли — хуже некуда. Исключение составляла лишь одинокая бубновая шестёрка, примостившаяся под боком у короля.

— В самое ближайшее время будет вам хорошая весть, — объяснила Валя-Эргида. — Но всё остальное так себе. Опять враги, опять неприятности, опять казённый дом.

— Неужели и эта красотка против меня? — гостья указала на червовую даму, вклинившуюся в грозное каре тузов и валетов.

— Как раз она вам больше всех и навредит, — сообщила Валя-Эргида. — Опасайтесь блондинки с серыми глазами.

— А уж не ты ли это сама? — Гостья пристально глянула в лицо чародейки, но тут же смягчилась. — Нет, не похоже…

— Дальше гадать?

— Не надо. Кругом бардак… — гостья шаркающей походкой прошлась по комнате, заглянула за ширму и, как бы в раздумье, остановилась возле окна.

В дверь раз за разом звонили посетители, но Кондаков вежливо объяснял всем, что нужно подождать, поскольку у клиентки, которой сейчас занята чародейка, очень запутанный случай.

— Хотела бы ты с братом встретиться? — внезапно спросила гостья.

— Конечно! Это же брат… Я бы для него даже душу отдала, — после этих слов стало ясно, что в Вале-Эргиде погибла великая драматическая актриса.

— Эх, жизнь проклятущая! — роняя на подоконник пепел, посетовала гостья. — А я, между прочим, на собственной тачке сюда приехала. Хочешь на неё глянуть?

— Я вам на слово верю. Хорошая, наверное, машина?

— Хорошая. «Мерседес» со всеми наворотами… Но я хочу другую. Бронированную, как у президента. Чтобы её даже гранатомёт пробить не смог..

— Бронированная, должно быть, дорого стоит.

— Деньги — пыль… А как рассчитываться собираешься, если я тебя с братом сведу?

— Ну не знаю… Век на вас молиться буду… А это вообще возможно?

— Возможно. И даже гораздо раньше, чем ты можешь себе представить.

— Ой, у меня сейчас просто сердце из груди выскочит… Людочка, приготовь, пожалуйста, чаю! — это была условная фраза, означавшая, что подозреваемый окончательно выдал себя и пора от слов переходить к делу.

Шкаф опрокинулся, задев стол, который не замедлил последовать его примеру. Мелкий чародейский реквизит шрапнелью разлетелся по комнате, а магический шар завертелся на полу, словно пушечное ядро.

Ворвавшийся в гостиную Цимбаларь налетел на груду мебели и едва устоял на ногах. Впрочем, это не помешало ему взять на прицел маячившую у окна дородную фигуру.

— Руки вверх! — заорал он голосом голодного Соловья-разбойника. — Сопротивление бесполезно!

Однако Сергей Гобашвили (а под личиной цыганки скрывался именно он) думал совсем иначе. Высадив локтём оконное стекло — по-видимому, это был сигнал, предназначенный для оставшихся на улице сообщников, — он вдоль стенки метнулся к выходу. Цимбаларь через баррикаду, созданную им самим, сумел-таки дотянуться до Гобашвили, но довольствовался лишь ворохом женской одежды вкупе с протезом левой руки.

Стрелять было нельзя, ибо на линии огня уже появился Кондаков, готовый защищать позицию в дверях до самого конца.

Гобашвили закружился с новым противником в каком-то диком негритянском танце и, пользуясь своим природным проворством, швырнул лжедворецкого в объятия набегающего Цимбаларя.

Так он, наверное, и ушёл бы, как делал это уже неоднократно, но из кухни появилась Людочка — та самая роковая червовая дама, о которой пикового короля предупреждала гадалка. На голову Гобашвили обрушился едва-едва закипевший трёхлитровый чайник, сделанный ещё в те времена, когда советская промышленность на бытовые предметы металла не жалела.

За секунду до этого снаружи затявкали пистолеты бандитов, рвавшихся на выручку своего главаря, и в ответ им загрохотали автоматы омоновцев.

А в разгромленной конспиративной квартире верх окончательно одержал закон — на оглушённого Гобашвили надели сразу две пары наручников, используя вместо отсутствующей руки соответствующую ногу.

Никто из членов опергруппы не пострадал, за исключением Людочки, обварившей кипятком несколько пальцев. Более того, за весь период операции не было истрачено ни единого патрона. Даже чайник при желании можно было починить. Говоря официальным языком, при захвате Гобашвили «максимальные результаты были достигнуты при использовании минимальных средств».

Зато на улице шёл настоящий бой — пусть и скоротечный, но от этого не менее беспощадный. Неосуществившаяся мечта Гобашвили о покупке бронированного «Мерседеса» сейчас вылазила его сообщникам боком — машину, уже рванувшуюся было с места, пули дырявили, словно картонную коробку.

Героем дня, конечно же, была Людочка, но, исходя из педагогических соображений, ей об этом не говорили — ещё не дай бог зазнается. Кто же тогда будет убирать в квартире?

Валя-Эргида, пережившая сильнейшее нервное потрясение, уединилась в спальне, и её пока решено было не беспокоить. Кондаков и Цимбаларь возились с арестованным — отливали холодной водой и освобождали от многочисленных одёжек, откровенно говоря, спасших его шкуру от кипятка.

Первые слова оклемавшегося Гобашвили были таковы:

— Я понимаю, что из меня сейчас сделают отбивную, но разве перед этим обязательно отваривать?

— Сейчас другие рецепты, — объяснил Цимбаларь. — Каждый повар старается сохранить в продукте побольше витаминов.

— А ты, я вижу, в поварских делах разбираешься. — Гобашвили покосился на Цимбаларя, что, учитывая позу, в которой он сейчас находился, было весьма и весьма непросто. — Лет пять назад, когда мы в бутырском кичмане встречались, ты был, как степной сайгак. А сейчас вон какую репу наел! Видно, хорошо тебе за нашего брата платят.

— На питание хватает… А если тебя на разговоры тянет, так давай поговорим.

— Давай, — охотно согласился Гобашвили. — Сто тонн баксов я за свою свободу сразу же отдаю. Если мало, расписку напишу. Мои расписки даже сицилийская мафия принимает.

— Сто тонн — деньги хорошие, — кивнул Цимбаларь. — Мне за них всю жизнь горбатиться придётся. Но только твоя свобода от меня не зависит.

— Тогда какой может быть базар! Вези в контору.

— Ты, дружок, не понял, — вкрадчиво произнёс Цимбаларь. — Твоя свобода от меня действительно не зависит. Зато твоя жизнь зависит от меня целиком и полностью.

— Так вы, похоже, милицейские беспредельщики? — ухмыльнулся Гобашвили. — Легион смерти? Ладно, мочи меня, если не западло. На том свете встретимся — разберёмся.

— Замочить тебя мне недолго. Особенно, учитывая, скольких людей ты сам погубил. Но я настроен дать тебе поблажку. Естественно, при одном условии…

— А может, я тебе сразу песенку спою? Про Павлика Морозова.

— Отвечать или не отвечать — это личное дело каждого. Но вопрос всё же выслушай. — Цимбаларь присел возле Гобашвили на корточки. — Что ты знаешь про безголового мужика, с которым вы в подвале возились?

— Вот оно что! — Гобашвили даже присвистнул. — Чуяло моё сердце, что этот случай ещё всплывет. Только я к смерти того бобра непричастный. Зуб даю!

— Кто же ему, спрашивается, головку оторвал?

— Дальше наш разговор не получится. Я в жизни никого ментам не сдал — ни врага, ни друга. Мне и разговаривать-то с вами противно…

— Ничего, скоро будешь с тараканами тюремными разговаривать, — пообещал Кондаков, по-прежнему не отходивший от двери. — Подумаешь, чистоплюй какой нашёлся.

— Хотя… — Гобашвили вдруг изобразил задумчивость.

— Что — хотя? — живо поинтересовался Цимбаларь.

— Я согласен пойти на сделку. Тем более есть слушок, что ты ментяра правильный. Слово своё держишь.

— Какие будут твои условия?

— Условия самые простые. Когда закончится вся эта бодяга со следствием, за пару дней до суда ты устроишь мне свидание с сестрой. С настоящей сестрой, а не с этой гумозницей… Эх, разбередила она мою душу!

— Если душа болит, это хороший признак. Есть ещё, значит, чему болеть… Так и быть, как только обстоятельства позволят, я обещаю свести тебя с сестрой. Надо будет, сам за ней съезжу.

— Папаша мой и в самом деле помер? — спросил Гобашвили.

— Да.

— Чёрт, поздно я про них вспомнил… Ну ничего, будет лишний повод для побега.

— Из «Белого лебедя» не убежишь. А тебе, похоже, туда дорога светит… Теперь давай поговорим.

— Давай.

— Что это был за человек? Имя, фамилия, должность?

— Я почем знаю! У мертвеца не спросишь.

— Живым ты его видел?

— Пару минут, не больше… Сейчас расскажу, как дело было. Утром я с одним кентом стрелку забил.

— Где? — прервал его Цимбаларь.

— Ну как тебе сказать… В улицах ваших я не очень. Мы это место Сучьим полем называем. Там с одной стороны пустырь, а с другой бульвар. И ещё кафешка возле перекрёстка. «Волной», кажется, называется. Чуть подальше оптовый рынок… Я покажу, если надо.

— Не надо, я понял. Во сколько это было?

— Часов в семь. Мы специально в такую рань договорились встретиться, чтобы никто не помешал. Движение на улицах ещё только начинается, уходить проще. И все стукачи как на ладони.

— Прибыл твой кент?

— Нет, запаниковал. Позвонил, что от стрелки отказывается и все наши предъяви принимает.

— Короче, утро началось удачно.

— Точно… Погода хорошая, солнышко светит. Мы как раз перед этим из машины вышли. Дышим. Смотрю, прямо к нам фраер бежит. Одет прилично. Костюм с галстуком. Шляпа. Ещё помню, плаш на левой руке висел. Откуда, думаю, тут такое чудо природы взялось? Поблизости ни гостиниц, ни кабаков, ни приличных домов. Район голытьбы.

— Ты говоришь, он бежал? Значит, за ним кто-то гнался?

— То-то и оно, что никого не было. Улица пустая, как льдина на Северном полюсе. Только старушки вдали шастают, да на бульваре собак выгуливают.

— Он бежал именно к вам?

— К нам. Ещё и кричал на бегу: помогите, дескать! Видно, хлебнул мужик страха.

— Что потом было?

— Подбежал он к нам вплотную и давай просить, чтобы мы увезли его подальше. Деньги обещает. Наверное, чудак-человек, за таксёров нас принял. Пацаны чуть со смеха не покатились. Думают, упился с утра. И вдруг — бац! Голову ему разнесло, как арбуз, который с десятого этажа на асфальт бросили. Нас всех мозгами и кровью обдало.

— Выстрела или какого-нибудь другого подозрительного звука не слышали?

— Нет. Мы потом про тот случай сами долго толковали. Подозрение имелось, что это в нас целились, да промахнулись.

— А такое в принципе возможно?

— У нас всё возможно. Но ведь проще было мину подкинуть или из «шмайссера» пальнуть. Одним словом, не наш почерк.

— Кента своего исключаешь?

— Брали мы его за жабры… Дохлый номер. Ему такое не потянуть.

— Рассказывай дальше.

— Стоим мы, значит, как мандавохи обосранные, думаем, что дальше делать. Если этого жмурика безголового на месте оставить — его потом обязательно с нашей командой свяжут. Машина приметная. Старушки опять же. Собачники глазастые. Зачем нам, спрашивается, лишняя слава? Короче, решили мы его отвезти в какое-нибудь укромное местечко и там выбросить. Для этих случаев у нас специальный пластиковый мешок в багажнике имеется. Засунули мы его туда, кровь песочком засыпали и по газам! Куда ехать? За город нельзя. В такую пору менты на постах особо лютуют. «Мерседес» для них словно сладкая конфетка будет. Решили где-нибудь в тихом дворе сбросить. Нашли такой, заехали. И тут наш водила Вахтанг давай базлать. Дескать, на покойнике котлы швейцарские за двадцать штук, а он сам про такие всю жизнь мечтал. Это же надо — каждому кавказскому козлу швейцарские ходики подавай! Но я в тот день добрый был, вот и подписался под его просьбой.

— Зачем вы затащили труп в подвал?

— Бросишь на виду, через пять минут шухер начнётся. А в подвале и за неделю не сыщут.

— Вещи его куда определили?

— Всё, кроме часов, засунули в мешок. На обратном пути ящик увидели, в котором мусор горел. Туда мешок сунули.

— Где это случилось?

— У Вахтанга надо спросить. Я за дорогой не следил.

— Где сейчас твой Вахтанг?

— В машине был.

— Пётр Фомич! — Цимбаларь обернулся к Кондакову. — Срочно спускайтесь вниз и волоките сюда бандитского водилу. Попроси омоновцев, чтобы помогли.

— Пусть заодно мои сигареты из бардачка захватят, — как ни в чем не бывало попросил Гобашвили.

— А как же лопатник покойника? — продолжал выспрашивать Цимбаларь. — Никогда не поверю, что вы в него не заглядывали.

— Заглядывали, почему же… Было там пятьсот рублей мелкими бумажками и пачка кредитных карточек. На хрена они нам? Чтоб засыпаться? Мы наличные предпочитаем.

— Документы в лопатнике имелись?

— Было что-то… Кажись, паспорт.

— Какой — российский, иностранный?

— Да бог его знает! У нас самих такого добра навалом.

— Хоть какого цвета он был?

— А какого цвета кожаные корочки? Вот сам и прикидывай.

— Ты лицо этого человека разглядел?

— Мельком.

— Фоторобот поможешь сделать?

— Это ни в жизнь. Ты меня, начальник, с кем-то путаешь.

— Ладно, на кого он был похож?

— На самого себя.

— А если подумать? — Цимбаларь сунул под нос Гобашвили газету, на первой странице которой было изображено всё высшее руководство страны, занятое решением какой-то насущной проблемы. — Здесь никого схожего нет?

— Убери, — презрительно молвил Гобашвили. — Ложил я на вашу власть. Газет принципиально не читаю и телик не смотрю.

В это время с улицы вернулся Кондаков и доложил:

— Не хочет Вахтанг сюда подниматься. Низковато ему. Туда навострился, — он указал пальцем вверх.

— А остальные? — поинтересовался Цимбаларь.

— Отбегались. Но и пару омоновцев, сволочи, подстрелили… А часики — вот они. Действительно швейцарские. Фирма «Ролекс». Только они двадцать тысяч не стоят. От силы десять.

Цимбаларь внимательно осмотрел часы, последовательно побывавшие в пользовании двух покойников, но никаких особых примет, в том числе и памятных гравировок, не обнаружил. И тем не менее это была первая реальная улика, добытая за весь период расследования (если, конечно, не считать таковой самого Сергея Гобашвили).

— Сделай все виды экспертизы, какие только возможно. — Цимбаларь протянул часы Людочке. — Вдруг они состоят из инопланетного материала или выпущены в двадцать пятом веке. Заодно надо обыскать боевиков. Не верю я, что они попутно не позарились на какую-нибудь дорогую вещицу.

— Окстись, начальник! — подал голос Гобашвили. — Мы же не крысы какие-нибудь.

— Верно, вы не крысы. Вы шакалы. И потому моей веры вам нет.

— Как хочешь… А что там с моей тачкой?

— Восстановлению не подлежит, — сообщил Кондаков. — Решето.

— Не приучены ваши гайдамаки аккуратно работать, — посетовал Гобашвили.

— Зато ваши — просто ювелиры. Учти, за омоновцев тебе придётся отвечать. С братвы спроса нет.

— Надо будет — отвечу! Статья одна.

— Ну всё! — сказал Цимбаларь. — Побазарили и хватит. Сейчас вниз тебя переправим. А про сестру твою я помню, можешь не переживать…

Всякие хлопоты, весьма неприятные, но необходимые, заняли ещё не меньше часа. Понаехали прокурорские работники, газетчики, санитары. Изувеченный «Мерседес» погрузили на трейлер, мертвецов — в труповозку. Дети с веселым гиканьем носились по двору, собирая гильзы. Выли собаки, учуявшие свежую кровь.

Людочка, настежь распахнув окна, что-то готовила на кухне, но праздника уже никому не хотелось — ни в виде банкета, ни в формате поминок.

Сияло ласковое утреннее солнце. Ни единое облачко не пятнало неба, в безграничных просторах которого сейчас возносились к престолу господнему души двух убиенных омоновцев и четырёх бандитов. А поскольку православным христианам и приверженцам грузинской автокефальной церкви был положен один и тот же загробный мир, в самом скором времени они должны были встретиться в общей очереди у райских врат. Хотелось бы верить, что на том свете земные страсти и заботы покинут бывших врагов.

Внезапно Цимбаларь спохватился:

— А где же наша дипломированная чародейка?

И действительно, Валю-Эргиду как корова языком слизала. Её не было ни в спальне, ни в туалете, ни на балконе, ни на тротуарных плитах под балконом.

Не по годам сметливый Кондаков немедленно проверил карманы своего пиджака, забытого на спинке стула. Бумажник оказался на месте, хотя и изрядно уменьшился в объёме. У Людочки тоже пропала вся наличность. Цимбаларь, и так давно ходивший без копейки денег, лишился только мобильника, однако никому не сказал об этом.

— Колдунья, одним словом! — молвил в сердцах Кондаков. — Эх, отстегать бы её крапивой по заднице!

— А как вы хотели?.3а гадание нужно платить, — заметила Людочка, по молодости лет ещё не научившаяся ценить деньги.

— Платить, конечно, нужно, — согласился Кондаков. — Да уж больно дорого получилось… Знал бы заранее, потребовал бы на эту сумму дополнительных услуг.

— Для вас и это сойдет! — Людочка чмокнула Кондакова в щёку.

Не переживал только Цимбаларь, всегда находивший в плохом хорошее и умевший извлекать пользу из неудач.

На самом деле положение было отнюдь не безнадежным. Во-первых, пропавшему мобильнику была уготована судьба нити Ариадны, соединяющей разлучённые обстоятельствами человеческие сердца. А во-вторых, среди многочисленных одёжек, снятых с Гобашвили, обнаружилась весьма приличная заначка в иностранной валюте. Этих средств должно было с лихвой хватить не только на возмещение непредвиденных убытков, понесённых членами опергруппы, но и на хорошую пирушку, которую предполагалось совместить с возвращением полковника Горемыкина.

Глава 6

НЕ ТАК СТРАШЕН ЧЁРТ, ЕСЛИ ОН СТАЛ ЧЕЛЮСКИНЦЕМ

Сдав ключи от конспиративной квартиры завхозу особого отдела, чуть не упавшему при этом в обморок, вся компания отправилась к Кондакову. Туда же обещался подъехать и Ваня Коршун, погрязший в распрях с помойными котами.

Версию о том, что Сергей Гобашвили причастен к расследуемому преступлению, пришлось похерить в самом начале совещания. Уже не вызывало никакого сомнения, что на месте происшествия он оказался совершенно случайно. Тем не менее охота за одноруким бандитом не оказалась напрасной. Кое-какие сведения всё же были получены и сейчас, по выражению Цимбаларя, предстояло обсосать их.

— Версия о том, что обезглавленный труп принадлежит первому лицу нашего государства, кажется мне совершенно несостоятельной, — сказала Людочка.

— Похоже на то, — кивнул Цимбаларь. — Но мы просто обязаны установить личность убитого. От этого никуда не денешься.

— Вы меня, старика, послушайте. — Кондаков обвёл всех присутствующих испытующим взором. — Что может делать приличный человек в такую рань в столь неподходящем месте?

— Если спрашиваешь, значит, и ответ знаешь, — буркнул Ваня Коршун, брезгливо обнюхивая рукав своей курточки.

— Ответ, между прочим, напрашивается сам собой. Там он делал то же самое, что и Гобашвили, иными словами, дожидался другого человека, с которым условился о встрече.

— И от которого потом спасался бегством, как заяц от орла, — добавила Людочка.

— Вполне возможно, — согласился Цимбаларь. — Сейчас я вспомнил, что на Сучьем поле деловые свиданки и прежде случались. Правда, без каких-либо эксцессов.

— Теперь следующий вопрос, — продолжал Кондаков. — Сунется ли наш соотечественник к чёрному «Мерседесу», возле которого стоит толпа типичных бандитов? Будет ли предлагать деньги за транспортные услуги?

— Если спрашиваешь, значит, и ответ знаешь, — повторил Ваня Коршун.

— Отвечаю: нашему человеку такое поведение совершенно несвойственно. Полагаю, что пострадавший, назовём его условно Голиафом, не знал реалий нынешней российской действительности, то есть был иностранцем. Ну разве отечественный лох спутает банду кавказских головорезов с таксистами?

— Но ведь изъяснялся он без акцента, — напомнил Цимбаларь.

— Говоря об иностранце, я не имел в виду конкретно турка или шведа. Возможно, это был иммигрант, давно утративший связь с исторической родиной, — гнул своё Кондаков.

— Я, Пётр Фомич, одного не пойму, — сказала Людочка. — Почему вы потерпевшего Голиафом окрестили?

— Потому, что и Голиаф в своё время головы лишился, — объяснил Кондаков. — Весьма известный случай.

— Там всё иначе было, — возразила Людочка. — Голову Голиафу отрубили абсолютно справедливо. А мы, сами знаете, подозреваем совсем иное.

Тем не менее предложенная Кондаковым кличка прижилась и к концу совещания все называли безголового покойника Голиафом.

— Предлагаю следующий план действий, — заявил Цимбаларь, мало-помалу забиравший себе бразды правления, на которые в гораздо большей степени мог претендовать Кондаков. — Ваня Коршун обследует окрестности Сучьего поля с целью выявления возможных свидетелей происшествия. Такого представительного гражданина там не могли не заметить.

— Кто — жаворонки? — поинтересовалась Людочка, настроенная весьма критично.

— Люди, — отрезал Цимбаларь, не собиравшийся опускаться до дискуссий. — Бомжи, собирающие стеклотару и макулатуру, встают с рассветом… Если у тебя, Ваня, что-нибудь всплывет, немедленно свяжешься с нами.

— Постараюсь, — кивнул карлик. — Только вы срочно раздобудьте для меня малогабаритный электрошокер. Чтобы размером был со спичечную коробку, а кусал, как крокодил. Я этим котам покажу, кто на планете хозяин.

— Тебе, Лопаткина, необходимо связаться с соответствующими службами Министерства иностранных дел, — продолжал Цимбаларь. — Узнай, располагают ли они информацией об иностранных гражданах, без вести пропавших на территории Российской Федерации.

— Я ещё позавчера такой запрос сделала, — отозвалась Людочка.

— Вот и хорошо. Тогда садись за телефон и обзванивай пожарные части. Нужно выяснить, не зарегистрированы ли у них загорания мусорных контейнеров, имевшие место в последней декаде апреля. Если да, то кула были вывезены остатки мусора… Пётр Фомич съездит в особняк Гобашвили и поучаствует в обыске. Авось он и соврал про бумажник… Ну вот, кажется, и всё.

— А чем, интересно, собираешься заняться ты сам? — с ехидной улыбочкой сказала Людочка.

— Долго рассказывать, — ответил Цимбаларь. — У меня специальное задание. Ты же знаешь, что самую опасную работу я беру на себя.

— А на дом ты её, случайно, не берешь? В смысле, в постельку?

— Прекрати эти намёки! — возмутился Цимбаларь. — Если хочешь знать, я выезжаю на следственный эксперимент.

— Всё ясно, — Людочка подмигнула Кондакову. — Опыты по оккультизму продолжаются. Как я понимаю, ты собираешься выяснить обстоятельства преступления при помощи экстрасенса?

— Вроде того, — вынужден был признаться Цимбаларь.

— Ну тогда передавай этому экстрасенсу мой пламенный привет. И от Петра Фомича тоже.

Кондаков, поглаживавший в кармане приличную пачку долларов, на эту инсинуацию никак не отреагировал.

Из первого же таксофона Цимбаларь позвонил на свой пропавший мобильник. Валя-Эргида ответила незамедлительно, как будто только этого и ждала.

— Привет, миленький, — проворковала она.

— Ты эти штучки брось, — посоветовал Цимбаларь. — Недолго и до неприятностей.

— Неужели ты способен обидеть девушку?

— Ещё как! Знаешь, сколько их от меня уже плакало?

— Они, наверное, плакали слезами счастья. И я бы так хотела! — её вздох был похож на страстный стон.

— Не зарекайся, ещё наплачешься, — пообещал Цимбаларь. — Лучше объясни, почему ты сбежала?

— Ой, не напоминай даже! Как меня этот бандит растрогал! Бедненький… Он ко мне со всей душой, а я ему такую подлость устроила. Была у меня мысль — всех вас обезвредить и скрыться с ним в сияющих далях. Как бы он любил свою вновь обретенную сестричку! И я бы платила ему той же монетой, — на этот раз вздох напоминал горькие рыдания.

— Ну ты и в самом деле артистка… А деньги чужие зачем взяла?

— Чтобы насолить вам. Особенно этой белобрысой фифе! Подумаешь, милиционерша! Так уж она на меня презрительно смотрела. Наверное, к тебе ревновала… Но деда я, признаюсь, сгоряча обидела. Верну ему все деньги с первой получки. Пусть не убивается.

— Ладно, забудем об этом, — сказал Цимбаларь. — Я с ними уже сполна рассчитался. Теперь с тобой хочу встретиться.

— Мобильник забрать?

— И это тоже. Он, кстати, казённый. Но если честно, мне от тебя нужна ещё одна услуга. Много времени это не займёт. От силы полчаса.

— Мне полчаса мало, — игриво возразила Валя-Эр-гида. — Особенно, если заведусь.

— Не заведёшься. Дело серьёзное. Тебе придётся поднапрячь все свои мистические способности.

— Предсказывать надо или отгадывать?

— Отгадывать.

— Другому я бы отказала, а тебе не могу. Ну просто млею от твоего голоса! — в трубке раздался смачный поцелуйный звук. — Где встречаемся?

— На том самом месте, про которое рассказывал Гобашвили. Помнишь его слова?

— С моей памятью в Академии наук работать, а не в поганом секс-шопе.

— Вот и отлично. Возьми такси, быстрее будет. Я потом рассчитаюсь.

— Меня таксисты бесплатно возят. За одну только улыбку.

— Счастливая… А мне за улыбку приходилось и в морду получать.

К тому времени, когда Валя-Эргида прибыла в район, не совсем справедливо называемый Сучьим полем (кобели тут тоже встречались), Цимбаларь уже нашёл место, где дней десять назад стоял «Мерседес» Гобашвили, ныне отправленный на свалку. Здесь и асфальт не зиял ямами, и чугунная ограда бульвара имела довольно широкой проём, и кафе «Волна» просматривалось как на ладони.

Ясное дело, что по прошествии такого времени искать какие-либо улики бесполезно. Даже кровь давно слизали бродячие собаки. Приходилось надеяться, что насильственная смерть оставляет следы не только в реальном пространстве, но и на его таинственной изнанке, к созерцанию которого допущены лишь немногие избранные.

— Ну рассказывай, голубок, зачем ты меня сюда позвал? — спросила Валя-Эргида, возвращая Цимбаларю мобильник, смеха ради разрисованный губной помадой.

— Сама слышала, что здесь недавно погиб человек. — Цимбаларь для убедительности даже каблуком по асфальту пристукнул.

— Тот самый, из-за которого вы занялись Гобашвили?

— Совершенно верно.

— Да-a-aa, — Валя-Эргида оглянулась по сторонам. — Не очень подходящее местечко для того, чтобы потерять голову.

— Местечко дрянь, — согласился Цимбаларь, — но голова уж больно важная.

— А пусть те, кто её не уберёг, и отвечают.

— Боюсь, как бы нам всем за это не пришлось отвечать… Ты скажи, можно ли с помощью сверхъестественных способностей восстановить ход событий, предшествовавших смерти?

— Можно, наверное, но это не по моей части. Тут требуется огромная воля, умение сосредотачиваться и вообще совсем другое сознание, — она покрутила растопыренными пальцами возле своей головы. — Сам знаешь, есть спортсмены, и есть физкультурники. Я — физкультурница. Стремлюсь не к высоким результатам, а к собственному удовольствию.

— Огорчила ты меня, — сказал Цимбаларь.

— Да не хмурься так! — Валя-Эргида толкнула его плечом. — У тебя же есть подробный рассказ Гобашвили. Могу гарантировать, что он не врал.

— А проследить путь покойника возможно? Откуда он сюда пришел? Что делал раньше?

— Не обижайся, но я за это не возьмусь. Физкультурница может принимать красивые позы, но выше головы не прыгнет.

— Взгляни на эти часы, — Цимбаларь протянул девушке «Ролекс», переживший уже двух хозяев. — Они ничего не подсказывают тебе?

— Страшненькая вещица, — она взвесила часы на ладони. — От неё так и разит смертью. Один ужас накладывается на другой, и понять что-либо почти невозможно. Это как паника в курятнике… Впрочем, могу сказать, что первый владелец часов пережил большой испуг. У него было на это время. А второй умер почти мгновенно… Пуля попала ему в сердце? — в голосе девушки появились вопросительные интонации.

— Кажется… — Цимбаларь вспомнил, что один из прокурорских работников обронил сегодня фразу, смысл которой заключался в том, что бандитов погубила мгновенная смерть водителя, в отличие от сообщников пренебрегшего бронежилетом. — Но ты глубже давай, глубже.

— То же самое через часок услышишь и ты. — Валя-Эргида подмигнула ему и сразу посерьёзнела. — Похоже, твой безголовый отзывается. — Она прижала часы к щеке. — Как же он сильно испугался тогда… Но не смерти. Совсем не смерти… А за мгновение до конца он вдруг вспомнил своего папашу.

— Случайно не Гобашвили? — ужаснулся Цимбаларь.

— Нет. Лысенького дяденьку с бородкой, который покоится в прозрачном гробу, сложив на груди лапки.

— Так ведь это же Ленин! — Цимбаларь в сердцах чуть не сплюнул. — Вождь мирового пролетариата. Ты что, в Мавзолее никогда не была?

— Никогда, — она нервно рассмеялась.

— И больше покойнику ничего не привиделось?

— Ничего. Мавзолей ему всё застил.

— Ладно, спасибо и на этом… — Цимбаларь за несколько секунд до этого испытывавший краткое чувство падения в бездну, стал торопливо раскланиваться.

— А пообщаться? — капризно надув губки, девушка взяла его под руку. — У меня и кроме лотоса есть на что полюбоваться.

— Я как-то, знаешь, не готов. — Цимбаларь был словно сам не свой. — И потом, представляешь, что будет, коли у нас появится ребеночек. Мент-чародей! Это, наверное, покруче, чем грядущий антихрист.

— Ну, как хочешь, — она резко отстранилась. — Прощай. Хотя я уверена, что мы ещё встретимся.

— Почему-то и я уверен в этом, — как бы помимо своей воли кивнул Цимбаларь.

Если не считать задержания Гобы, итоги дня выглядели безрадостно.

Иностранцы — по крайней мере, те, которые зарегистрировались в своих посольствах и консульствах, — пропадать пока что не собирались. Мусорные контейнеры ежели и горели, то пожарные подобной информацией не располагали.

Трусы и носки, имевшиеся на трупе, были произведены на текстильных предприятиях Юго-Восточной Азии и предназначались для реализации как в странах Евросоюза, так и в Северной Америке.

Продукция фирмы «Ролекс» поставлялась в Россию небольшими партиями, но, кроме того, существовало ещё множество каналов контрабанды, так что связать номер часов с фамилией покупателя было практически невозможно.

Общее мрачное впечатление скрасил лишь звонок Вани Коршуна. Малыш был удачлив и уловист, словно горностай. Можно себе представить, каких успехов он мог бы добиться, если бы не достойная сожаления вражда с многочисленным и неистребимым кошачьим

племенем.

Короче говоря, Ване удалось выяснить, что мужчину, по приметам схожего с Голиафом, в конце апреля действительно видели на бульваре, примыкающем к Сучьему полю. Сидя на лавочке, он беседовал со стариком, которому, по словам очевидцев, было «лет сто». Потом оба собеседника резко вскочили и, не подав друг другу руки, разошлись в разные стороны. Дальнейший путь Голиафа никто проследить не удосужился и, как позже выяснилось, он завершился едва ли не в объятиях Сергея Гобашвили.

Что касается примет старика, то они остались тайной за семью печатями. Так уж повелось у нас, что люди, считающие себя хозяевами жизни, привыкли отводить взор от своих сирых и убогих собратьев. Да и само время не располагало к созерцанию — за ночь пустых бутылок подвалило, словно грибов после тёплого дождика, а грибы, как известно, перестаивать не должны.

— А если мне по этим свидетелям самому пройтись? — поинтересовался Цимбаларь, ещё не привыкший к исповедуемым Ваней принципам полной самостоятельности. — Вдруг они ещё что-нибудь вспомнят.

— Скорее всего, они забудут даже то, о чём говорили прежде, — ответил Ваня. — Надо принимать во внимание психологию людей, с которыми я имею дело. Сыскарь, вынюхивающий невесть что, для них враг, причём на уровне подсознания, а маленький мальчик, со слезами на глазах разыскивающий пропавшего отца, — божья пташка. От него ничего скрывать не станут. Ещё и конфеткой угостят на прощание.

— Это называется брать на жалость, — пояснил Кондаков, внимательно прислушивавшийся к разговору. — Кстати говоря, весьма эффективный оперативный прием. Одно неудобство — под рукой постоянно должен находиться носовой платок, пропитанный луковым соком.

— Спросите у Вани, как он поступает с конфетами, которыми его угощают доброжелатели, — попросила Людочка.

За хитроумного малыша ответил Кондаков, видимо, хорошо знавший его привычки:

— Выбрасывает. У него отвращение к конфетам, как у любого пьющего человека.

— А я на сладком просто помешана, — печально вздохнула Людочка. — И ведь никто не догадается угостить.

— Дело поправимое, — засуетился Кондаков. — Были у меня где-то конфеты. И как я только запамятовал. Мне ребята из хозслужбы целую коробку на день рождения подарили. Глотай, говорят, по паре штук каждое утро и будешь бодреньким, словно Геркулес. И кофе не понадобится.

Отлучившись в другую комнату, Кондаков принес белую пластмассовую баночку, одну из тех, в которые сейчас чего только не упаковывают, начиная от витаминов и кончая затычками для ушей. Немного повозившись с хитроумной крышкой, он высыпал в пустую сахарницу содержимое баночки, скорее напоминавшее пилюли, чем конфеты.

— Какие-то они подозрительные, — сказала Людочка. — Но одну я всё-таки съем. Исключительно из уважения к хозяину.

— Подожди, — Цимбаларь, уже завершивший разговор с Ваней, перехватил её руку. — Пётр Фомич, а знакомые тебя с подарком не обманули?

— Зачем им меня обманывать? — удивился Кондаков, уже поднесший одну пилюльку ко рту. — Они ведь не враги мне, а друзья. Двадцать лет знакомы.

— Вот именно. Старые друзья хотели тебе добра, а потому вместо конфет подсунули стимулирующее средство, известное под названием «Виагра». Представляю, как бы ты повёл себя, отведав такого угощения!

— Ну и как, интересно? — брякнул Кондаков.

— Разнузданно! — Цимбаларь демонстративно отодвинулся от ветерана. — Ты бы набросился на нас, не принимая во внимание, что Людочка беременная, а я вообще не женщина.

— Скажи пожалуйста! — Кондаков стал аккуратно складывать пилюли обратно в баночку. — Ради такого случая придётся завести сожительницу. Не пропадать же добру… Как же это я сам, дурак, не догадался. Это они меня своим Геркулесом в заблуждение ввели.

— Как раз наоборот, — сказала Людочка. — Это был прозрачный намёк. Кроме всего прочего, Геркулес прославился подвигами, которые и гарантируют приём «Виагры». Отлюбить за ночь сорок девушек было для него обычным делом.

— Да что там девушки! — поддержал её Цимбаларь. — Всем доставалось. И вепрям, и гидрам, и ланям, и титанам, и даже собственным сподвижникам. Когда в мифах говорится о том, что Геркулес наказал кого-то своей дубиной, речь идет вовсе не об оружии.

— Так это в допотопные времена было! — махнул рукой Кондаков. — Совсем другие условия. Ни тебе радиации, ни наркотиков, ни химии, ни феминизма, ни трудовой дисциплины, ни квартальной отчётности. Не жизнь, а малина-ягода. Тут поневоле к девушкам потянет.

— Что-то мы размечтались сегодня, — призывая к вниманию, Цимбаларь откашлялся в кулак. — А дело, между прочим, застряло на мёртвой точке. Какие будут предложения?

— Я навела по спецучёту справки о всех криминальных смертях, последовавших в результате отделения от туловища головы или каких-либо иных частей тела, — начала Людочка, разложив перед собой целую пачку компьютерных распечаток.

— Подожди, — прервал её Цимбаларь. — При чём здесь другие части? У нас мертвец безголовый, а не безногий.

— Все эти случаи совмещены в одну учётную категорию, — объяснила Людочка. — Понимаешь?

— Теперь понимаю. Не злись.

— Список получился весьма внушительный, но ни единого эпизода, хотя бы приблизительно схожего с нашим, я так и не обнаружила. В девяносто из ста случаев головы от трупов были отделены уже после смерти. Остальные десять процентов составляют заложники, казнённые в зоне боевых действий на Северном Кавказе, и самоубийцы, положившие голову на рельс… Впрочем, одна история меня заинтересовала, хотя в ней фигурирует не голова, а рука. Поздно вечером с работы шёл человек, никого, как говорится, не трогал, и у него вдруг оторвало руку по самое плечо. Выжил пострадавший лишь по счастливому стечению обстоятельств. Буквально через пару минут его подобрала проезжавшая мимо машина «Скорой помощи».

— Когда это было? — спросил Цимбаларь. — И где?

— Четыре года назад в Ростове-на-Дону.

— В огороде бузина, а в Киеве дядька, — хмыкнул Кондаков.

Цимбаларь выразился ещё более категорично:

— В Ростове-на-Дону каждый нормальный мужик ходит с обрезом под полой или, в крайнем случае, с гранатой в кармане. Полез за спичками, задел чеку. А признаться потом побоялся.

— Но дело в том, что, кроме оторванной руки, на его теле не было обнаружено никаких других повреждений. Металлических осколков тоже не нашли.

— Тогда это была не граната, а безоболочное взрывчатое устройство. Толовая шашка, проще говоря. Лопаткина, не уводи следствие в сторону!

— Как хотите! Моё дело проинформировать, а уж вы решайте сами, что с этой информацией делать, — разобиженная Людочка умолкла.

Слово опять взял Кондаков, после знакомства с чудесными свойствами «Виагры» (пока теоретического), заметно повеселевший.

— Было время, когда ваш покорный слуга, вследствие происков недоброжелателей отстранённый от службы, пристрастился к чтению детективной литературы, — издалека начал он. — Предпочтение я, конечно, отдавал не массовому чтиву, а классикам жанра, вроде Льва Овалова. Между прочим, его роман «Медная пуговица» — просто шедевр. Нечто среднее между Гамлетом и Штирлицем. Настоятельно рекомендую… И что меня больше всего восхищало в детективе, так это виртуозная работа сыщиков. На основании какой-нибудь ничтожной улики, вроде той же медной пуговицы, они раскручивали любые преступления! Причём такие запутанные, что их и в жизни не бывает… Но на практике всё обстояло совершенно иначе. Соберёшь гору улик, а пользы от них, как от козла молока. Следствие буксует, начальство стоит на рогах, мы не спим ночами. Потом звонит какая-нибудь подвыпившая бабёнка и плаксивым голосом сообщает, что преступник, которого мы ищем уже больше года, отобрал у неё ридикюль с последним червонцем и отправился в гости к проживающей по соседству профурсетке Дуньке. Спустя полчаса особо опасное преступление раскрыто. Нас утро встречает прохладой.

— Что же ты предлагаешь? — поинтересовался Цимбаларь. — Ждать, пока некая добрая душа добровольно поведает нам все подробности этой загадочной истории?

— Ни в коем случае! Прежде чем это случится, наша очаровательная коллега, — последовал полупоклон в сторону Людочки, — выйдет на заслуженную пенсию. Просто я хочу сказать, что в расследовании преступлений логика скорее мешает, чем помогает. Зато счастливый случай частенько играет решающую роль.

— Спорить не буду. Что дальше?

— А дальше я предложил бы этот счастливый случай организовать. То есть на время оставить бесполезную беготню и обратиться за советом к постороннему, но весьма сведущему лицу, без ведома которого здесь даже мухи… хм… не размножаются.

— Похоже, вы имеете в виду самого господа бога? — недоверчиво усмехнулась Людочка.

— С богом, к сожалению, у меня не сложилось, — признался Кондаков. — А потому придётся идти на поклон к Чёрту. Не улыбайтесь, я ещё не рехнулся. Есть такой весьма авторитетный в определённых кругах вор в законе Василь Антипыч Чертков, он же Чёрт, он же Шаман, Султан, Кучум и так далее. Весьма колоритная личность. Так сказать, живая история российской преступности. Впервые осуждён в сорок девятом году.

— Как я понимаю, отношения у вас далеко не официальные, — сказала Людочка. — Выходит, что волк и волкодав могут жить в согласии?

— При чём здесь это… Мы ведь люди, а не звери какие-нибудь. Да и волк не всегда виноват перед волкодавом. Иногда простая человеческая приязнь бывает сильнее всех условностей, принятых в обществе. Я Чёрта раза три сажал. На этой почве, если так можно выразиться, мы и сдружились. Тем более что он на следствии никогда хвостом не вилял. Принцип такой имел — коли попался, так отвечай по полной программе. Правда, подельников никогда не выдавал, да и я особо не копался. Любое преступление — оно как дерево. С корнями, с ветвями, с листьями. Если эту растительность досконально изучать — с ума сойдёшь. Вот я и действовал, как лесоруб на делянке — перед тем, как послать бревно в обработку, отрубал всё лишнее. Кто-то меня за это недолюбливал, кто-то, наоборот, уважал.

— И чем же ваш приятель сейчас занимается? — поинтересовалась Людочка. — Продолжает воровать?

— Куда там! Годы уже не те. От конкретных дел он давно отошёл, но, как говорится, масть держит. Слово Чёрта в преступном мире дорогого стоит. Даже нынешние отморозки его на свои разборки приглашают. Он там сразу и судья, и нотариус. Если своё решение вынес — считай, что печать поставил. Человек по-своему уникальный. Таких, как он, по всей стране не больше сотни осталось. Урка, конечно, но понятие о справедливости и чести имеет. Беспредельщики вроде Гобашвили ему и в подметки не годятся.

— Таких ценных кадров надо в Думу продвигать, — заметил Цимбаларь.

— Считаешь, их там нет? Просто фамилии называть не хочется.

— Короче говоря, вы допускаете, что этот самый Чертков может располагать информацией об убийстве Голиафа? — каждый раз, произнося условное имя покойника, Людочка немного запиналась.

— Ничем таким он, конечно, не располагает, но справки, при желании, наведёт. Если к преступлению причастны криминальные элементы, через пару дней мы уже будем знать об этом.

— Что же ты, Пётр Фомич, нам этот вариант сразу не предложил? — с упрёком произнес Цимбаларь. — Сколько времени сберегли бы!

— Дело-то сначала плёвым казалось. Думал, с ходу осилим. — Кондаков развёл руками.

— Индюк думал, да плохо кончил… Мы твоего Чёрта сегодня ещё застанем? Или его приёмные часы уже закончились?

— Хороших людей он принимает круглые сутки, — многозначительно произнёс Кондаков. — Ты не путай идейного вора с бессовестным бюрократом. Одного боюсь, чтобы в запой не впал. С ним такая беда иногда случается. Правда, редко.

— Тогда подались. Зачем тянуть?

— Нет, Сашенька, — запротестовал Кондаков. — Ты для подобных визитов не годишься. Гонору много, а деликатности мало. Старики это не любят, по себе знаю. Лучше я Людмилу Савельевну за компанию прихвачу… А ты, чтобы времени зря не терять, сгоняй всё же в Ростов. Поговори с этим одноруким. Авось что-нибудь и прояснится.

Чертков жил далеко за городом, в заброшенной деревне чуть ли не на границе Калужской области, и для визита туда пришлось нанимать такси, благо халявные деньги (спасибо Гобашвили!) ещё имелись.

Кондаков предварительно прошёлся по магазинам и накупил всяких подарков, которые до поры до времени хранились в большом пластиковом пакете. Заглянуть в него не позволялось даже Людочке.

Водитель, поначалу принявший Кондакова за пожилого ловеласа, вознамерившегося сбежать с молоденькой девушкой на лоно природы, заломил непомерную цену, однако заметив под мышкой у пассажира спецкобуру, которую тот, кстати говоря, и не скрывал, сразу стал покладистей.

Дабы скоротать время, Людочка завела с Кондаковым разговор, скорее профессиональный, чем задушевный.

— Я вообще-то о ворах в законе наслышана, но хотелось бы выслушать вашу точку зрения на эту проблему. Чем, например, они отличаются от остальных преступников?

— Всем, кроме причастности к криминальной среде, — ответил Кондаков. — Это даже не аристократы преступного мира, а элита аристократии. Причём свои неоспоримые права они приобрели не по наследству, а выстрадали в крытках, дальняках и кондеях. Люди, подобные Черткову, даже в зоне не признают никаких иных законов, кроме своих собственных, отказываются работать и ни во что не ставят администрацию. Вследствие чего почти не вылазят из штрафных изоляторов, а это, поверь мне на слово, похуже, чем замок Иф. Находясь на свободе, вор в законе не имеет права заводить семью, общаться с родственниками, заниматься какой-нибудь деятельностью, не связанной с грабежами или кражами. При всём при том ему полагается жить по возможности скромно, а излишки награбленного добра сдавать в общак. Представь себе, вору в законе запрещается без особой на то нужды употреблять блатной жаргон, а тем более ругаться матом.

— Почему?

— Чтобы не уронить свой авторитет в глазах подрастающей смены.

— Да они и в самом деле аристократы! — воскликнула Людочка. — Тем не менее, если отбросить кое-какие романтические моменты, останется всё тот же оголтелый преступник, паразитирующий за чужой счёт. Злокачественная опухоль на здоровом теле общества. Ведь когда-нибудь, пусть даже и не в этом веке, с криминальным миром будет покончено. И с королями, и с пешками.

— Раньше и я так думал, — поглядывая в окно, сказал Кондаков. — А теперь частенько не могу понять — где опухоль, а где здоровый организм. Всё как-то перемешалось. Преступный мир сосёт у нас соки, но и мы у него многое отнимаем. И лексикон, и манеры, и песни, и даже психологию. Есть, значит, в этом что-то завораживающее…

— Конечно, есть! — к разговору присоединился водитель, до сих пор не позволявший ни единой машине обогнать себя. — Как-никак, а генетическая память сказывается. Ведь если верить Священному писанию, все люди произошли от Каина, прирождённого убийцы. Миролюбивый Авель своего семени на земле оставить не успел. Вот грехи пращуров на нас, бедных, и сказываются.

— Ну это, положим, только легенда, — возразила Людочка.

— Так и быть, отбросим легенду, — согласился водитель. — Обратимся к историческим фактам. Практически все великие люди запятнали себя преступлениями. Владимир Красное Солнышко убил брата, Пётр Первый — сына, Екатерина Великая — мужа, Александр Первый — отца, Дзержинский — сестрёнку-малолетку. Иван Грозный вообще маньяк какой-то. Чингисхан и Тимур начинали свою карьеру разбойниками. Сталин грабил банки. Даже Лев Толстой признавался в мемуарах, что причастен ко всем смертным грехам. Смешно сказать, но когда к власти по воле случая приходили мягкотелые добрячки вроде царя Федора, Николая Второго или Горбачёва, их правление оборачивалось катастрофой. Выводы, как говорится, делайте сами.

— У меня имеется контрдовод, — заявила Людочка. — Наш нынешний президент в нравственном плане чист, как стеклышко. И никаких катастроф пока не предвидится.

— Поживём — увидим, — молвил водитель, до предела увеличивая газ.

— Если будете так гнать, мы скорее всего увидим ангелов небесных, — сказал Кондаков, мужественно сражаясь с силами инерции. — Честно признаться, я удивлён вашей эрудицией. Она как-то не вяжется с избранной профессией. Или вы просто поднабрались ума от клиентов?

— Я, собственно говоря, по образованию философ, — пояснил водитель. — Узкая специализация — философия религии. Преподавал в институте. Вёл научную работу. В споре по поводу идейных позиций Конфуция случайно искалечил оппонента. Хорошо ещё, что срок условный дали. Вот с тех пор и кручу баранку.

— Тогда всё понятно, — сочувственно промолвил Кондаков. — Как я слышал, у Конфуция рыльце тоже в пушку. Он якобы причастен к геноциду кочевых племён, вследствие чего погибло чуть ли не два миллиона человек.

— Полтора, — поправил чересчур образованный водитель. — Хотя многие летописцы той поры, в том числе и Хань Ши, этого не подтверждают.

Деревня, в которой нашёл себе прибежище отошедший от дел рецидивист Чертков, помнила, наверное, ещё нашествие пресловутого Тушинского вора, не к ночи он будь помянут, причём с тех времён здесь почти ничего не изменилось, разве что солому на крышах заменили толем и шифером.

Как видно, практичные и недоверчивые местные жители, много чего повидавшие на своём веку, не рисковали вкладывать средства в недвижимость, опасаясь не то грядущего Страшного суда, не то новой социальной революции, не то очередного нашествия супостатов.

В понимании крестьян эти средства гораздо разумнее было использовать в соответствии с вековой русской традицией — для услады души и профилактики хворей, тем более что некоторая толика их потом возвращалась обратно в виде залога за стеклотару.

Короче говоря, подобные тенденции привели к тому, что деревенскую церквушку, некогда разрушенную пламенным революционером Соломоном Зунделем (впоследствии заколотым кулацкими вилами и погребённым у Кремлёвской стены), так и не восстановили, несмотря на благоприятные времена, зато расположенный рядом с церковными руинами продмаг сверкал непривычным для этих мест великолепием. Впрочем, популярностью пользовался только ограниченный круг товаров — хлеб, табак, спиртное, соль, спички и почему-то подгузники, спрос на которые особенно возрастал с приходом холодов.

Все эти мелкие, но характерные детали сельского быта Кондаков подметил совершенно случайно, пытаясь вызнать у аборигенов точный адрес Черткова. Такая фамилия, похоже, ничего не говорила крестьянам, привыкшим называть по прозвищу не только друг друга, но и собственного губернатора, и лишь когда Кондаков стал подробно описывать приметы своего знакомого, среди которых числились и многочисленные красочные татуировки, кто-то догадался:

— Так тебе, наверное, Челюскинец нужен! Сразу бы и сказал. Сейчас покажем его фатеру.

— А почему Челюскинец? — удивился Кондаков.

— Да он на отшибе от всех живёт, словно полярник на льдине.

Оказывается, к прежним кличкам Черткова здесь добавилась ещё одна, сейчас уже мало кому понятная.

Такси тронулось в указанном направлении, и вскоре взору Кондакова, перебравшегося на переднее сиденье, открылась ничем не примечательная, хотя и крытая железом пятистенка. На необычный статус её хозяина указывали только несколько мощных джипов, приткнувшихся к замшелому, покосившемуся забору. В этой глуши они смотрелись примерно так же, как марсианские боевые треножники на берегах Темзы.

— Ходоки прибыли. — Кондаков прищурился. — Сюда, как говорится, не зарастёт народная тропа.

— Слава истинного преступника столь же притягательна, как и женская красота, — глубокомысленно заметил водитель. — Великий Джу Си писал когда-то: «Между небом и землёй всегда было так, что добром пользуются, а к злу тянутся».

— Вы, гражданин философ, нас здесь подождите, — сказал ему Кондаков. — Мы ненадолго.

— Жду только до темноты, — заявил водитель, опасливо косясь на приближающуюся к машине козу. — Мне в полночь смену напарнику сдавать.

— Успеешь… — буркнул Кондаков, небрежно поправляя кобуру.

Уже приближаясь к обиталищу Черткова, он наставительно сказал Людочке:

— Веди себя приветливо, но с достоинством. Никогда не забывай, что ты представитель власти, а он — бывший вор. Это ничего, что мы к нему на поклон явились. Завтра всё иначе может повернуться. Посматривай по сторонам с таким видом, словно бы прикидываешь, откуда будет лучше начать обыск. И вообще, старайся помалкивать. Ваше племя не речи красят… Но если я тебя вдруг трону, — рука Кондакова легла на Людочкино бедро, — слегка смягчись. Улыбочку изобрази и всё такое прочее.

— Только не надо меня трогать чересчур часто, — девушка решительным жестом оправила юбку. — А то синяки останутся.

В огороде, прилегавшем к дому, копался старикан, очень похожий на анатомическую модель, изображающую взаимное расположение человеческих костей, мышц и сухожилий. Впрочем, эта худоба свидетельствовала отнюдь не о телесной немощи, а, наоборот, о недюжинной физической силе, которую не смогли сломить ни «истребительно-трудовые» лагеря 50-х годов, ни тем более лесные курорты более позднего времени.

На некотором удалении от Черткова — а это, вне всякого сомнения, был он — стояли две группы молодых людей, заметно дистанцирующихся друг от друга. О характере их взаимоотношений свидетельствовало ещё и то, что каждая компашка старалась не смотреть в сторону соседей.

Чертков, продолжая вскапывать грядки, что-то негромко втолковывал младшему поколению, внимательно ловившему каждое его слово. А когда один из гостей что-то брякнул невпопад, может, даже и непроизвольно, он с кряхтеньем разогнулся и плашмя огрел того лопатой. При этом все, в том числе и пострадавший, сохраняли каменное выражение лица.

Заметив остановившегося у калитки Кондакова, Чертков быстренько свернул сходку, и не потому, что испугался стражей закона, а просто нашёл подходящий повод, чтобы избавиться от докучливых посетителей.

— Домой валите! — велел он в самой категоричной форме. — И чтобы по дороге никаких разборок. Если опять спор возникнет, в шахматы играйте или канат перетягивайте. Хватит крови! Страна большая, делов на всех хватит. И помните, что отныне я вас всех на особом контроле держу. И тебя, Хасан, и тебя, Скоба.

Молодые уркаганы рассыпались в выражениях благодарности:

— Спасибочки, Василь Антипыч! Наше вам с кисточкой! Может, надо чего?

— Мне навоз нужен, да где же вы его, дурогоны, достанете, — сказал Чертков. — Заставить каждого из вас штаны спустить и по хорошей куче сделать — так у меня тогда вообще ничего, кроме чертополоха, не вырастет. Ладно, ступайте с глаз долой! Ко мне солидные люди заявились, не чета вам.

Бандиты цепочкой потянулись со двора, и каждый из них, проходя мимо Кондакова с Людочкой, уважительно раскланивался.

Когда джипы тронулись, всячески мешая друг другу, Чертков сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Всех их клятв только до околицы и хватит. А потом опять мясорубка начнётся. Хоть на цепь этих мазуриков сажай… Ну заходите, чего за калиткой стоять, — последние слова, естественно, относились к только что прибывшей парочке. — Али стесняетесь?

— Ждём, когда душок от твоих гостей выветрится. — Кондаков, что называется, зашмыгал носом. — Они что, и за рулем от водяры не просыхают?

— А кого им бояться? Автоинспекция ваша ими давно куплена. На постах честь отдают, я сам видел. Эх, нет в стране порядка!

— Кто же спорит, — развёл руками Кондаков. — То ли дело в прежние времена! Взять хотя бы июльский указ сорок седьмого года, по которому ты первый срок тянул. Украл в поле ведро картошки — и на двадцать пять лет в Республику Коми. Красотища! Внукам своим закажешь, если, конечно, жить останешься.

— А я, например, ни о чём не жалею. — Чертков отставил лопату в сторону. — Вся жизнь на свежем воздухе прошла, в трудах праведных, без всяких там злоупотреблений. Здоровый сон, здоровая пища, раз в неделю лекция для повышения идейного уровня, через десять дней баня. Для души крысу дрессированную имел. Сохранился, как колбаса в холодильнике. Хоть сейчас могу с тобой силушкой померяться.

— Поздно. Теперь я могу с тобой только умом меряться, — сказал Кондаков, первым подавая руку.

Чертков ответил тем же, но предварительно тщательно вытер свою мозолистую длань о рубашку. При этом Людочка успела заметить, что наколки на кистях его рук были куда более содержательными, чем у Гобашвили.

Хозяин провёл их на веранду, заодно служившую и летней кухней. Всё здесь было по-тюремному скудно и сурово — солдатский чайник, чугунная сковородка, жестяные кружки, миски аналогичного качества, алюминиевые ложки, стёртые, словно зубы старого мерина.

Поправляя свою незамысловатую утварь, Чертков сказал:

— Я бы вас угостил, но ты ведь зэковский закон знаешь — выставляет не хозяин, а гость.

— Знаю, дорогой, — ответил Кондаков и, расстелив на кухонном столе газету, стал выкладывать на неё свои дары. — Вот тебе «грузинский веник» — чифирь заваришь. Вот хлеб-черняшка. Вот селёдочка ржавого посола. Вот конфеты-подушечки для дамы…

Только после этих слов Чертков обратил внимание на Людочку, словно досель её вообще не существовало.

— Доброго здоровьица, мамзель… А тебе она кто — внучка или однохлёбка?

— Сослуживица, — Кондаков напустил на себя строгий вид. — Скоро меня на должности сменит. Вот, натаскиваю её перед пенсией.

— Ну если у вас в ментовке все такие соберутся, то преступность моментально капитулирует! — Чертков пододвинул Людочке самую добротную из своих табуреток. — Пожалте, мамзель!

— Благодарю. — Людочка устроилась поудобнее и, следуя указаниям Кондакова, обвела веранду взыскующим взором.

На это проницательный Чертков отреагировал следующим образом:

— Напрасно стараетесь, мамзель. Оружие и наркотики я при себе отродясь не держал, а общак совсем в другом месте спрятан.

Тем временем пакет Кондакова окончательно опустел, и он извиняющимся тоном произнёс:

— Вот только «сучка» нигде не смог раздобыть. Наверное, его уже и не производят. Думаю, жидкость для чистки стекла вполне сгодится.

— Сойдёт! Она даже чуток помягче будет, — сказал Чертков, вытирая посуду краем скатерти. — А почему «Беломора» не прихватил? Ты же знаешь, что я ничего другого курить не могу.

— Обижаешь! — Кондаков выложил на стол несколько непрезентабельных папиросных пачек. — По нынешним временам большая редкость. У широкой публики спросом не пользуется.

— Да, забывают люди истинные ценности, — пригорюнился Чертков. — А ведь я однажды за пару таких папиросок последний бушлат на кон поставил.

Спустя четверть часа незамысловатое угощение было готово — в самой вместительной из кружек настаивался чёрный, как дёготь, чифирь, селёдку разложили на ломтиках чёрного хлеба, подушечки высыпали в миску, стеклоочиститель, на самом деле являвшийся обыкновенным техническим спиртом, разлили в щербатые чашки. От себя Чертков добавил холодной картошки, шматок солёного сала, блюдечко мёда и банку домашнего хрена, оставшуюся в подвале после прежних хозяев.

— Ну, за встречу! — с чувством произнёс Чертков. — И вы, мамзель, не кривитесь. Пригубить придётся. В ментовке трезвенники долго не держатся.

Кондаков под столом ухватил Людочку за колено, что, надо полагать, служило призывом к более лояльному поведению, но в ответ получил такой пинок ногой, что едва не расплескал содержимое чашки. Чертков между тем уже выдул свою порцию, сверху «отполировал» её чифирем и взялся за селёдку — по виду не атлантическую и не тихоокеанскую, а скорее всего печорскую, якобы целиком уничтоженную ещё в середине двадцатого века.

— Шикарно! — сказал он, сплевывая рыбьи кости в кулак. — Давно такого удовольствия не имел. Как будто бы снова в молодость вернулся… Спасибо тебе, Фомич! Ещё бы в морду от вертухая получить да в картишки сыграть на интерес.

— Это мы запросто, — пообещал Кондаков, вновь наполняя чашки. — Только ещё по разу вмажем.

— Пётр Фомич, вам же пить нельзя! — Людочка опять лягнула его под столом.

— Мне и жить нельзя! — бодро ответил Кондаков. — А ведь живу зачем-то.

— Ну не понимаю я вас! — воскликнула Людочка, — Оба вы люди не бедные, в магазинах сейчас всего полно, так зачем же травиться всякой гадостью! — она брезгливо отодвинула от себя селёдочный хвост, за которым по газете действительно тянулся ржавый след.

— Эх, молодо-зелено! — Чертков задымил вонючим «Беломором». — У каждого поколения свои понятия о счастье. Зачем мне всякие разносолы, если я полжизни мечтал о куске черняшки, а вот именно такую селёдочку первый раз попробовал в лагерной больничке, когда от цинги загибался. Кроме зэков, её только сторожевые собаки жрали.

— Всё познаётся в сравнении, — подтвердил Кондаков. — Интересно, что сказал бы по этому поводу великий Джу Си?

— Он сказал бы: «Между небом и землёй нет такой глупости, которую нельзя было бы возвести в ранг мудрости», — печально промолвила Людочка. — С вами поневоле философом станешь.

После третьей чашки Чертков расчувствовался до такой степени, что, задрав штанину, продемонстрировал шрам от пули конвоира, стрелявшего в него при попытке побега январским днём шестидесятого года, как раз на Крещение.

После пятой ветераны дуэтом спели душевную песню «Как бы ни был мой приговор строг, я вернусь на родимый порог и, мечтая о ласке твоей, вновь в окно постучу…»

После седьмой хозяин выразил желание станцевать с Людочкой танго, мотивируя это так: «Никогда не приглашал ментов на амурный танец!» — однако под давлением Кондакова вынужден был отказаться от своей идеи.

Когда литровая бутыль опустела на две трети, Чертков сказал, для пущей убедительности стукнув кулаком по столу:

— А теперь выкладывай, какого рожна явился? Проси всё, что не идёт вразрез с воровским законом.

Кондаков, как мог, изложил свою просьбу, а затем её в других, более доходчивых выражениях, повторила Людочка. История эта почему-то очень рассмешила Черткова.

— Так говоришь, голова вдребезги? Как арбуз! Ясным утром, на глазах у зевак! Ну это просто цирк какой-то!

— Цирк, — подтвердил Кондаков. — Только клоуны остались неизвестными… Вот бы мне на них посмотреть.

— Если они в натуре существуют, посмотришь, — пообещал Чертков. — Тебе они в каком виде нужны?

— Обязательно живыми. И желательно с целыми зубами, чтобы потом не шепелявили.

— Сделаем, — сказал Чертков, и глаза его опасно сверкнули. — Но не за так.

— Проси всё, что не противоречит конституции, существующим законам и девичьей чести. — Кондаков вновь положил руку на Людочкино колено.

— Лет этак двадцать назад ты меня в ментовской конторе допрашивал, — вкрадчиво заговорил Чертков. — Уж и забыл, по какому делу, но прекрасно помню, как ты врезал мне тогда по роже. Правда, не графином, не кастетом, не сапогом, а всего лишь кулаком, но мне всё равно обидно стало до слёз. Я ведь не жиган какой-то, а серьёзный человек. Такие штучки не про меня. И вот дал я себе зарок когда-нибудь рассчитаться. Вопреки, так сказать, здравому смыслу и библейским заповедям. Годами свою мечту вынашивал. Даже во сне этот сладостный момент видел. И вот, похоже, пришло моё время. Если хочешь, чтобы я твоё дело решил, — подставляй морду.

Такое предложение весьма озадачило Кондакова. Подумав с минуту, он вытащил из кобуры пистолет и, сняв с предохранителя, передал его Людочке. Заодно последовало и краткое распоряжение, звучавшее почти как завещание:

— Если этот громила прибьёт меня насмерть, ты должна расстрелять его на месте, как врага трудового народа. Только не промахнись, как тот конвойный в шестидесятом году. Целься в пузо, пусть напоследок помучается.

После этого он встал, подтянул штаны и гордо выпятил грудь — глядите, дескать, как умирают настоящие менты. Чертков без промедления врезал ему в скулу, и удар получился такой звучный, будто в голове Кондакова и в самом деле не осталось мозгового вещества, как на это уже неоднократно намекал Цимбаларь.

Кондаков, паче чаянья, устоял на ногах и, сделав заплетающимися ногами несколько нетвёрдых шагов, вновь опустился на табуретку. Чертков незамедлительно поднёс ему чашку стеклоочистителя, а Людочка — бутерброд с селёдкой.

Употребив всё это, Кондаков долго молчал, прислушиваясь к процессам, происходящим внутри его организма. Потом поковырялся пальцем в ухе и спросил:

— Ну что, доволен?

— Прямо гора с плеч! — признался Чертков. — Это ведь не с каждым бывает, чтобы мечта всей его жизни сбылась… Эх, низковато я приложился!

— Значит, я с тобой за всё наперёд рассчитался. Сделаешь дело как следует — почёт тебе и уважение. А подведёшь, я тебе должок той же монетой верну. — Кондаков продемонстрировал свой кулак, перемазанный мёдом. — Замётано?

— Без базара, Фомич! Давай ещё по одной.

— Нет, спасибо. У меня и предыдущая благодаря тебе вот где стоит. — Он провёл ребром ладони по горлу. — Суток тебе хватит?

— Маловато будет.

— Тогда добавляю ещё один час.

— Двадцать пять часов… — Чертков задумался. — Ладно, постараюсь управиться.

— Только не запей от счастья.

— Как можно! — Чертков истово перекрестился.

— Тогда по коням. — Кондаков отобрал у Людочки пистолет и подтолкнул её к выходу.

— Подождите, провожу вас до калитки! — Чертков натянул кирзовые сапоги, предварительно сунув туда вместо портянок свежие подгузники (вот, оказывается, что было истинной причиной их популярности у здешнего населения!)

Прежде чем отпустить дорогих гостей, Чертков перецеловал их всех, включая водителя-философа. Упав на заднее сиденье такси, Кондаков уснул мертвецким сном и проснулся только в лифте своего дома, куда его с великим трудом запихнула Людочка.

Напоследок он наставительным тоном произнёс:

— Вот видишь, не так страшен Чёрт…

— …если он стал Челюскинцем, — закончила за него девушка. — А ну-ка марш в люльку!

Глава 7

БЕЛОКАЗАК ЛАВРИК, НЕИЗВЕСТНЫЕ МОТОЦИКЛИСТЫ И БЕЗГОЛОВЫЕ КОНТРИКИ

В Ростов (приставку «на Дону» местные жители принципиально игнорировали) Цимбаларь летел самолётом какой-то карликовой авиакомпании, больше озабоченной проблемами собственного выживания, чем порядком на борту. Поэтому — а ещё вследствие естественного страха перед ледяной пустотой, сиявшей за иллюминаторами, — он начал пить ещё в воздухе, продолжил это необременительное занятие на земле, а завершил в линейном отделе милиции по охране аэропорта, где позднее и уснул сном праведника, заплатившего все налоги.

Утром, ко всеобщему удивлению отказавшись от опохмелки, Цимбаларь отправился на поиски гражданина Суконко, четыре года назад по неизвестной причине утратившего правую руку.

Это уже попахивало какой-то системой. Сначала безголовый. Потом двое одноруких подряд. Если тенденция сохранится, в самом ближайшем будущем следовало ожидать встречи с безногими и кастрированными.

Дождь, начавшийся ещё вчера и весьма затруднивший посадку, к десяти часам утра перешёл в ливень, превративший Ростов в некое подобие града Китежа, что не позволяло любоваться красотами бывшей криминальной столицы России, ныне, правда, подрастерявшей свою былую славу вследствие общего обнищания юга страны.

Цимбаларь уже знал, что Суконко, получивший после тяжёлого увечья инвалидность, теперь подрабатывает торговцем на рынке, но по причине нездоровья уже третий день находится дома. Одним словом, всё пока складывалось удачно.

Дверь ему открыл ещё бравый на вид бородатый мужчина. Правый рукав его тельняшки был скатан валиком и подколот булавкой к плечу. На левой руке хозяина сидел годовалый ребёнок — по-видимому, внук — всеми силами пытавшийся оторвать деду ухо и уже немало преуспевший в этом.

Цимбаларь, стараясь дышать в сторону, предъявил служебное удостоверение и выразил желание потолковать о делах давно минувших дней. Гражданина Суконко столь ранний визит милиции не смутил — то ли он, в отличие от подавляющего большинства сограждан, был абсолютно чист перед законом, то ли постоянное общение с внуком-садистом выработало в нем качества стоика.

— Со мной уже кто только не толковал, — сказал он, приглашая гостя в гостиную, носившую следы недавнего погрома, впрочем, выше чем на полметра от пола не распространявшегося. — И здешняя милиция, и газетчики, и инспекция по безопасности труда, и медицинская комиссия. Признавайся, говорят, что ты сам себе каким-то хитрым образом руку оттяпал — и всё тут!

— А вы, значит, стоите на своём, — с расстановкой произнёс Цимбаларь.

— Я за правду стою. — Суконко попытался пересадить внука в манеж, но тот сопротивлялся, словно детёныш бабуина, которого хотят отнять от груди. — Вот дочка меня вместо няньки приспособила… — сообщил он извиняющимся тоном. — Традиция такая есть, инвалидами все дырки затыкать.

— Это верно, — согласился Цимбаларь, почему-то вспомнив Гобашвили. — Пренебрегают у нас инвалидами.

— Хотя ребёночек очень хороший, ласковый, — Суконко говорил так, словно в чём-то оправдывался. — Мы с ним дружим… Это он потому такой резвый, что зубки режутся.

— А звать его как? — поинтересовался Цимбаларь, у которого от злобных воплей ребёнка уже заложило уши.

— Лаврик, — застенчиво улыбнулся Суконко.

— Это в чью же честь?

— В честь генерала Корнилова. Мы ведь из белых казаков происходим. Вас это не шокирует?

— Отнюдь. У меня прадед во врангелевской контрразведке служил, — соврал Цимбаларь, даже отца своего помнивший смутно.

— Значит, по стопам предков пошли, — заметил Суконко. — Похвально… А вы не смогли бы подержать Лаврика за ножки? Не бойтесь, он не лягается.

— С превеликим удовольствием, — согласился Цимбаларь и спустя секунду получил прямо в нос маленькой, но твёрдой пяткой.

Тем не менее совместные усилия взрослых увенчались успехом и Лаврик был водворён в манеж, который немедленно заходил ходуном, словно корзина воздушного шара, попавшего в зону урагана.

— Большое будущее у вашего Лаврика, — сказал Цимбаларь, отирая с лица пот, мелкий и холодный, как у новопреставленного покойника. — Если генерала Корнилова и не превзойдет, то уж вторым атаманом Шкуро обязательно станет.

— Нет, мы люди мирные. — Мельком глянув на гостя, Суконко предложил: — Винца домашнего не желаете?

— Спасибо. — Цимбаларь сглотнул слюну, тягучую и горькую, словно содержимое яйца-болтуна. — На службе не употребляю.

— Ну тогда ушицы холодненькой! И я заодно с вами похлебаю, пока Лаврик играется.

— Ну разве что… — согласился Цимбаларь, заранее наслышанный о местном гостеприимстве. — А то ведь потом никто не поверит, что был в Ростове и ухи не отведал.

Провожаемые душераздирающими криками ребёнка, они перешли на кухню, где Суконко быстро и сноровисто накрыл на стол — появилась и знаменитая стерляжья уха, и копчёный окорок, и домашнее вино в трёхлитровой бутыли, и даже чёрная икра собственного посола. Глядя на хозяина, можно было подумать, что вторая рука для человека — излишняя роскошь, вроде аппендикса или хвостовых позвонков.

После того как ложка гостя заскребла по обнажившемуся дну миски, Суконко поинтересовался:

— Мне самому рассказывать или вы вопросы будете задавать?

— Сначала сами расскажите, а потом и вопросы будут, — сказал Цимбаларь, понемногу начиная оживать. — Мне бы ещё половничек…

— Да хоть ведро! Только вы уху вином запивайте. Без вина у неё аромат совсем не тот.

— И верно, — согласился Цимбаларь, залпом выцедив поллитра холодного слабенького вина. — Сразу и не догадаешься… Ну вы рассказывайте, рассказывайте…

— Было это, значит, так. — Суконко внимательно прислушался к шуму, доносившемуся из гостиной. — Я тогда на консервном комбинате слесарем работал. Во вторую смену. В половине первого вышел из проходной и почесал домой.

— Почему общественным транспортом не воспользовались?

— Да мне всего двадцать минут ходу было. А автобус иногда и по часу приходится ждать. И вот, не доходя примерно полукилометра до родного крыльца, это всё и случилось.

— Что случилось?

— Рука оторвалась.

— Сама?

— Упаси боже! Помог кто-то.

— Какие-либо предположения имеются?

— Абсолютно никаких. Ночь ясная, всё вокруг видно как на ладони. Ни одной живой души поблизости. Только впереди старичок этот знай себе ковыляет.

— Какой старичок? — Цимбаларь едва не поперхнулся.

— Да тот, с которым я перед этим столкнулся. Вы ешьте, ешьте…

— Про старичка попрошу подробнее.

— Вывернулся он, значит, из какой-то подворотни— и прямо мне под ноги. Словно слепой, ей-богу! Сам упал, да ещё с меня шапку сбил. Бормочет что-то, извиняется. Я ему встать помог, он и чесанул дальше.

— Шапку, значит, сбил… — задумчиво произнёс Цимбаларь, отодвигая недоеденную уху. — Вы её потом на голову надели?

— Нет. В руке нёс. Ночь тихая была, тёплая, а я, признаться, запарился в цеху.

— В этой руке несли? — Цимбаларь указал ложкой на пустой рукав.

— Ага, — подтвердил Суконко. — Шапка тоже пропала. Но цена ей была — ломаный грош в базарный день.

— Вы лицо старика разглядели?

— Разглядел, но как-то не запомнил. Морщины, рот ввалившийся… Вот если бы на меня девица в неглиже бросилась — тогда другое дело. — Суконко улыбнулся.

— Старичок в вас стрелять не мог?

— Боже упаси! Он ко мне и не поворачивался даже. Я ведь до самого последнего момента в сознании был. Только в машине «Скорой помощи» вырубился.

— Короче, версию о покушении вы отвергаете?

— Конечно. Отродясь никому зла не сделал.

— А ревность? Женщины?

— Давно к блудням охладел. Можете у жены поинтересоваться.

— Возможно, вас спутали с кем-то? Такое случается…

— В ваших столицах случается. А у нас сошка мелкая обитает. Все друг друга знают.

— Следовательно, никаких загадочных событий, предшествующих покушению, вы не помните?

— Помню, почему же… — оживился Суконко. — Было одно загадочное событие. Примерно за месяц до этой беды мне позвонили. По межгороду, между прочим. Незнакомый мужчина вежливо осведомился о моих анкетных данных и даже поинтересовался, в каком именно роддоме я появился на свет.

— А вы разве знаете?

— Ясное дело. У нас один роддом на весь район. И дочка моя там родилась, и внук.

— Хорошо, а что было дальше?

— Дальше он сказал примерно следующее: «Вам угрожает серьёзная опасность. Если хотите остаться в живых, немедленно покиньте город, а еще лучше — смените фамилию. Будьте предельно осторожны, выхоли на улицу. Остерегайтесь незнакомых людей».

— И всё? — после короткой паузы спросил Цимбаларь.

— Нет. Я ещё успел поинтересоваться, кто это звонит, но он ответил: «Неважно. Просто я выполняю свой долг».

— Но вы, значит, предупреждению не вняли.

— Мало того, я про него на следующий день забыл. Думал, шутка какая-то.

— Вы милиции говорили об этом?

— Нет.

— Почему?

— Так они ведь и не спрашивали! У них версия была, что я в правой руке ёмкость со спиртом нёс. Вот они над ней и работали.

— Разве спирт взрывается?

— Вы это у нашей славной милиции спросите. К любому участковому спичку поднеси — факелом вспыхнет. Потому что проспиртованные насквозь.

— Понятно… Ваши родители отсюда?

— Да. Вся родня местная.

— Живы они?

— Преставились. Отец уже давненько, а мать в позапрошлом году.

— Мне бы на ваши документы глянуть.

— Вам паспорт нужен?

— Мне нужно то, что называется семейным архивом. Старые справки, ненужные квитанции, удостоверения, фотографии.

— Где-то ужены были. Сейчас посмотрю. А вы пока ещё мисочку ухи съешьте. У вас от неё даже лицо порозовело.

Суконко перешёл в гостиную, и это вызвало новую вспышку неистовых криков. Слышно было, как брошенные детской ручонкой погремушки и кубики бомбардируют деда. Если бы Цимбаларь не был посвящён в действительное положение вещей, он грешным делом решил бы, что за стенкой идет отчаянная потасовка.

Старинный саквояж, извлечённый Суконко из недр семейного шифоньера, ничем не отличался от своих собратьев, в которых, если верить историко-революционным фильмам, земские врачи носили медицинские инструменты, курсистки — марксистскую литературу, а народовольцы — бомбы. На стол легла гора пропахших нафталином и архивной пылью бумажек, большую часть которых, к сожалению, составляли поздравительные открытки.

Цимбаларь занялся сортировкой этой макулатуры, а Суконко, мурлыкая весёлый мотивчик, стал греть молочную смесь. Лаврик в гостиной ухал, как голодный марсианин, и скрёбся, словно огромная мышь. Дождь за окном постепенно слабел, и это рождало надежду на возможность скорого отлёта.

— У вас весной всегда так льёт? — спросил Цимбаларь, делая в своей записной книжке какие-то пометки.

— Ещё и хуже бывает, — охотно сообщил Суконко. — Говорят, это хохлы от себя тучи отгоняют. Их американцы после Чернобыля научили.

— А хохлы, наоборот, доказывают, что кацапы чернобыльские тучи вспять от Москвы повернули.

— Да кто же хохлам поверит! — в сердцах воскликнул Суконко. — Разве что американцы лопоухие.

— Это ваше фото? — вдруг спросил Цимбаларь.

— Моё, — зайдя сбоку, подтвердил Суконко. — На Доску почёта снимался. Лет десять назад. Вон и правая рука ещё на месте.

— Без бороды вы совсем другой человек, — заметил Цимбаларь. — И кого-то мне очень напоминаете. Вот только не пойму кого именно…

— Я здесь на генерала Селезня похож, — пояснил Суконко. — Меня даже жена прежде упрекала. Дескать, у человека рожа наподобие твоей кирпича просит, а каких вершин достиг! Ты же как ковырялся всю жизнь в мазуте, так и до пенсии доковыряешься… Правда, после того как он погиб, ворчать перестала.

— Селезень случайно не ваш земляк?

— Нет, он в Ставрополе родился. На год раньше меня. Наши пути-дорожки ещё сызмальства разошлись. Его в Суворовское училище определили, а меня негодным к строевой службе признали. На той руке, что пропала, фаланга указательного пальца отсутствовала. Циркулярку соседскую задел… Да я и не жалею ни о чём! Не всем дано в генералах ходить.

— Тем не менее сходство поразительное. — Цимбаларь, чтобы лучше видеть, поворачивал фото и так и сяк.

— Ничего удивительного. — Суконко стал осторожно переливать закипевшую смесь в бутылочку. — У каждого человека свой двойник имеется, а то и сразу несколько. Вы, между прочим, тоже на одного зарубежного актёра похожи.

— Наверное, на Бельмондо? — Цимбаларь расправил плечи и придал лицу суровое выражение.

— Я бы так не сказал, — Суконко с прищуром глянул на гостя. — Скорее на комика ихнего — Фернанделя, который в фильме «Закон есть закон» полицейского играл. Улыбочка ваша — один к одному.

Благоприятное впечатление, сложившееся у Цимбаларя о Суконко, после этих слов как-то сразу поблекло. Его и прежде частенько оскорбляли, но чтобы так — ещё никогда!

За разговорами они как-то совсем забыли о Лаврике, тем более что ребёнок в конце концов притих. Однако расплата не заставила себя долго ждать — в гостиной раздался грохот, подобный землетрясению средней мощности, и Суконко рысью метнулся туда.

Вернулся он уже с ребёнком на руке. Юный Лавр, убедившийся в тшете всех своих попыток оторвать дедово ухо руками, теперь пробовал его на зуб, пока единственный.

— Разобрал-таки манеж, — пожаловался Суконко. — И до выходного сервиза добрался. Хорошо ещё, что сам не пострадал… Может, вас вяленой чехонью угостить? Я за пивком сбегаю, а вы пока с Лавриком побудете.

— Нет-нет! — решительно запротестовал Цимбаларь. — Мне ещё в милицию надо заскочить, в прокуратуру, на почту. Я вам попозже позвоню, если нужда возникнет… А Лаврика вы тоже в Суворовское училище сдайте. Не прогадаете. Столь грозное оружие необходимо держать под строгим контролем.

Ход событий складывался таким образом, что, пока Цимбаларь гастролировал в Ростове, для других членов опергруппы выпало свободное окно, по крайней мере, до вечера.

Кондаков немедленно отправился на дачу, куда его зазывали морковь и петрушка, а Людочка просто решила отоспаться. Инстинкт беременной самки, внезапно пробудившийся в ней, требовал покоя и обильной пищи.

Однако этим планам не суждено было сбыться. Не успела она голову донести до подушки, как грянул телефонный звонок — о себе дал знать Ваня Коршун.

— Привет, сестрёнка, — сказал он голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Слава богу, что я тебя застал. А то все остальные словно в воду канули. Ты сейчас оденься поприличней и спускайся вниз. Я тебя у подъезда жду.

— В каком смысле поприличней? — осведомилась Людочка. — В вечернее платье?

— Необязательно. У тебя что-нибудь светлое есть — сарафан, костюм?

— Поищу.

— Добавь нитку жемчуга и подкрасься соответственно. Но без излишеств. Под приличную будешь работать.

— Туфли какие посоветуешь? — Людочка не смогла сдержать иронии.

— На твое усмотрение. Желательно на среднем каблуке.

— Тоже мне, Юдашкин выискался! Почему, интересно, я должна тебя слушаться?

— Потому, что ты будешь играть в мою игру. Когда сама что-нибудь придумаешь, я ради этого кем угодно выряжусь. Хоть мопсом, хоть инопланетянином.

— А котом?

— Ты мне настроение хочешь испортить?

— Ни в коем разе! Уже бегу.

Для женщины любого возраста, пусть она хоть милиционер, хоть космонавт, хоть пожарный, выражение «уже бегу» может означать что угодно, но только не категорию расторопности. Это сакраментальное «уже» способно растянуться и на полчаса, и даже на час, в зависимости от того, какие усилия прилагаются для наведения красоты.

Людочка, благодаря юному возрасту ещё не утратившая природной свежести, управилась всего за двадцать минут. Тем не менее, когда она спустилась вниз, Вани там уже не было — наверное, слинял, не выдержав долгого ожидания.

Людочка ещё не решила для себя, радоваться этому обстоятельству или, наоборот, горевать, когда со стороны детской площадки, где резвилась какая-то в пух и прах разряженная девчушка, донеслось сердитое:

— Ну наконец-то!

— Ваня, это ты? — всплеснула руками Людочка. — Никогда бы не узнала! Просто симпомпончик какой-то.

И действительно, гений тайного сыска Ваня Коршун выглядел просто восхитительно — белая пышная юбочка, такие же гетры, ангельские локоны на головке, розовые банты.

Лишь подойдя вплотную, можно было подивиться странной блеклости детской кожи и уколоться о пронзительный взгляд серых глазёнок.

— Не шуми, сестрёнка, — посоветовал Ваня. — Лучше прикинь, как мы смотреться будем.

— По-моему, классно. — Людочка встала рядом с ним. — Конечно, я для такого большого ребёнка чересчур молода, но в этом даже есть некоторая пикантность.

— Пикантность есть, — согласился Ваня. — Особенно если мне в сортир приспичит. Сунусь по привычке в мужской…

— Не волнуйся, на правах мамы я отведу тебя куда следует… И каковы же наши планы?

— По дороге узнаешь. А сейчас надо курнуть напоследок, — он извлёк из-под юбочки пачку сигарет. — Будешь? Ах, прости, я забыл, что ты беременная!

— Вот и закурю вам назло!

Они дружно задымили — Ваня как портовый буксир, а Людочка с изяществом английской королевы. Та, говорят, постоянно балуется сигаретами в туалете Букингемского дворца.

Появившаяся на балконе второго этажа дама в затрапезном халате ужаснулась:

— Что же это на свете делается! Совсем стыд потеряли! С ясельного возраста никотином травятся! А ты, мамаша, куда смотришь? Потворствуешь? Вот я сейчас участкового позову!

— Молчи, лахудра, — сказал Ваня с полным спокойствием. — Иначе я сейчас на балкон запрыгну и твой поганый язык вместо прокладки «Тампакс» использую.

Схватившись за сердце, дама исчезла в комнате, а Людочка сказала:

— Пойдём отсюда. А то она и вправду куда-нибудь заявит. Я эту скандалистку знаю.

— Пойдём, — ответил Ваня, отправляя в рот ментоловую конфету. — Но это окошко я на всякий случай запомню.

На улице Ваня сразу взял Людочку за руку и свой обычный шаркающий шаг сменил на изящную балетную походочку.

— Пока мы наедине, ввожу тебя в курс дела, — сказал он. — Весь вчерашний день я рыскал вокруг места гибели Голиафа, однако ничего нового так и не узнал. Район там уникальный — ни одной камеры слежения поблизости, а население сплошь страдает провалами памяти.

— Наверное, йода в воде маловато, — сказала Людочка, не забывая поглядывать на своё отражение в витринах.

— Насчёт йода ничего не скажу, а вот культуры у них действительно маловато. Потому и пьют что ни попадя… Интересовал меня главным образом старик, о котором упоминали свидетели. Был он явно не из местных. Значит, приехал откуда-то. И, скорее всего, не за рулем. Тогда я дал объявление в так любимое таксистами и частными извозчиками «Авторадио». Вот его примерное содержание: «Разыскивается мужчина преклонного возраста, страдающий амнезией, пропавший такого-то числа, в такое-то время, в таком-то месте. Заранее благодарим за любые сведения».

— Шедевр, — с сомнением произнесла Людочка. — Никто на такую туфту не клюнет.

— А здесь ты не права, сестрёнка. Несколько человек уже откликнулись. Всех я пригласил в одну и ту же кафешку, но на разное время. Именно туда мы сейчас и направляемся.

— Мне кажется, это палка о двух концах, — сказала Людочка. — Даже если мы и получим какие-то интересующие нас сведения, в чём я очень и очень сомневаюсь, неизвестные злоумышленники узнают, что ими кто-то интересуется.

— Во-первых, это не факт. А во-вторых, пусть узнают. Для того, чтобы поймать зайца, его сначала нужно спугнуть.

— Но ведь мы имеем дело не с зайцами, а, можно сказать, с саблезубыми тиграми! Эти твари тоже могли одним махом оторвать человеческую голову.

— И где же они сейчас? В палеонтологических музеях! А люди живут и процветают. И вообще, сестричка, это не твоего ума дело. Мне приходилось охотиться на самых разнообразных хищников. Двуногих, естественно. Осилим и этих, пусть только сунутся.

— Как я понимаю, все переговоры поручаются мне?

— Ну не мне же! Люди обхохочутся, если я начну задавать им вопросы.

— А как насчёт вознаграждения?

— Какого вознаграждения?

— В объявлении есть слова: «Гарантируется щедрое вознаграждение». Ты разве забыл?

— Ах, это… — Ваня досадливо поморщился. — Покажешь своё удостоверение. Нет, не годится! — спохватился он. — Мы ведь работаем негласно… можно иначе сделать. Если нас прижмут, попросись отлучиться по нужде. И гуляй себе! А я вроде как в залог останусь. Никто не заподозрит, что ты способна бросить родную дочь.

— На себя, значит, стрелки переводишь? Смотри…

— За меня не беспокойся. Я как колобок. От любого зверя уйду.

— Но ведь колобка в конце концов съели.

— Съели, — кивнул Ваня. — Но случилось это в глухом лесу. А мы находимся в огромном городе, населённом доверчивыми и участливыми людьми. Если маленькая девочка вдруг закатит истерику, обвиняя взрослого дядю в грязных домогательствах, то ему мало не покажется. Хорошо, если милиция вовремя успеет. А иначе хоронить придётся в закрытом гробу.

— Ушлый ты, Ваня, как валенок, — сказала Людочка. — Только мне всё это как-то не по душе. Ты используешь людскую доброту в корыстных целях, а это нечестно. Неужели твоя совесть приемлет такое поведение?

— В прошлом году я обезвредил трёх амуриков, то есть маньяков-педофилов. И в этом уже одного. В среднем на счету каждого маньяка числится до пятнадцати жертв. Мой последний крестник попух на четвёртой, то есть на мне. Вот и посчитай.

— Какие ужасные существа эти люди. Иногда мне становится стыдно, что я принадлежу к их числу.

— Это хороший признак. Значит, душа твоя ещё не зачерствела. Но в отчаянье впадать не следует. Хотя бы потому, что прекрасный город, по которому мы сейчас топаем, создан людьми… А пока тормози какую-нибудь тачку… Не забывай, что ты мама, а я твоя маленькая дочка. У меня ножки устали.

Местом условленной встречи Ваня избрал кафе под названием «Ротонда» — довольно миленькую западню, имевшую один-единственный выход и надёжные решётки на окнах, выполненные в форме затейливых кружев.

В совдеповские времена сюда заманивали состоятельных заезжих фарцовщиков и намеченных для перевербовки иностранных агентов. С той достославной поры в кафе мало что изменилось. Осталось прежним и название, на блатном жаргоне означавшее тюрьму, и амбал за стойкой, от которого так и веяло казённым домом, и скудное меню, состоявшее из коньяка, вина, растворимого кофе, соков, пирожных и единственного сорта мороженого.

Все эти подробности, не предназначенные для посторонних ушей, поведал Людочке Ваня Коршун, по праву считавшийся здесь завсегдатаем.

Первый клиент — типичный клерк средней руки — явился точно в назначенное время, что делало ему честь уже само по себе, вне зависимости от ценности предоставленной информации. Поскольку Людочка и Ваня были единственными посетителями кафе, он направился прямиком к их столику и вежливо осведомился:

— Извините, это вы интересуетесь пропавшим старичком?

— Да-да, — подтвердила Людочка с улыбкой, хотя и обворожительной, но слегка потерянной, как того и требовали данные обстоятельства. — Я вас слушаю. Не желаете ли что-нибудь заказать?

— Спасибо, не надо. Я на минутку со службы вырвался… А по телефону у вас голос какой-то другой был.

— Это потому, что мама всё время плакала, — просюсюкал Ваня.

— Ах, простите… Но не исключено, что всё образуется. Видел я весьма странного старичка. Как раз в указанное вами время. И приблизительно в том же месте.

— Вы лучше сначала всё расскажите, — перебила его Людочка. — Сами понимаете, что для нас важна каждая деталь.

— Нуда… Конечно… Только рассказывать, собственно говоря, нечего. Встал я пораньше, чтобы кое-какие делишки до работы утрясти. Выехал со двора. Меня и тормознули. Вообще-то я пассажиров не беру, но тут решил немного на бензин подзаработать.

— Кто вас тормознул?

— Мужчина. Средних лет. Самой обычной наружности. Правда, в руках у него была трость. Странная такая трость, с массивной рукояткой. Наверное, дорогая. Сейчас ведь трости опять в моде.

— Подождите, а при чем здесь старик?

— А старик, едва я остановился, словно из-под земли возник. Уж он-то явно был не в себе.

— Почему вы так решили?

— Трясся весь и говорил невпопад.

— Кому говорил?

— Молодому.

— Так они вместе были?

— Конечно. Когда старик уселся на заднее сиденье, молодой ему трость передал.

— Постарайтесь вспомнить, что говорил старик.

— Да белиберду какую-то. Дескать, скоро боты кончатся, что тогда делать будем? А молодой его успокаивает: ничего, на наш век хватит. И вот что меня больше всего удивило: когда они сели, запах в машине появился, словно в стрелковом тире или на охоте, когда дымным порохом палят.

— Как бы тухлым яйцом, — подсказала Людочка, разбиравшаяся во всём, что касалось огнестрельного оружия.

— Вот-вот…

— Куда вы их отвезли?

— Тут тоже без фокусов не обошлось. Сговаривались мы до Киевского вокзала, а потом они велели повернуть совсем в другую сторону и остановиться. Проехали всего с километр, но расплатились щедро. Когда выходили, молодой у старика трость снова забрал. Думаю, там их машина ожидала. Но они с места не сдвинулись, пока я за угол не свернул… Чтобы вам нагляднее было, я даже карту с собой прихватил.

Он развернул потёртую на сгибах карту города, и Людочка с Ваней уставились на жирную точку, заранее поставленную красным фломастером.

— Глухое место, — вздохнула Людочка, — поблизости ни одного солидного заведения, на котором может стоять камера слежения.

— Это точно, — подтвердил клерк. — Ночью туда лучше вообще не соваться. Рокеры собираются и прочая шваль.

— Опишите, как выглядел старик, — попросила Людочка.

— Приблизительно лет восьмидесяти. Бритый. Щёки впалые. Шамкал, значит, челюсть вставная. Лицо в бородавках.

— Здесь? — Людочка приставила палец ко лбу — а могла и к носу.

— Нет. Здесь и здесь, — клерк поочерёдно коснулся левой щеки и подбородка.

— Во что он был одет?

— Дайте вспомнить… На нём было серое пальто-реглан, старомодное такое, и свитер под горло. На голове кепка с пуговкой.

— Очками не пользовался?

— При мне — нет.

— В каких отношениях он состоял с другим вашим пассажиром? Начальственных, подчинённых, родственных? На ваш взгляд, конечно.

— Я бы сказал, в равноправных.

— Это был он? — Из особого отделения сумочки, где у неё хранились портреты всех родственников, включая племянников, Людочка извлекла цветную фотографию своего отца, бравого каперанга.

— Нет, — ошарашенный клерк помотал головой, — ничего общего.

— Ваша информация, увы, оказалась бесполезной, — печали, вложенной Людочкой в эти слова, с лихвой хватило бы на весь последний акт «Ромео и Джульетты». — Вам встретился совершенно другой человек.

— Мамочка, не плачь, — залепетал Ваня, хотя Людочка и не помышляла о таких крайних мерах. — Деда найдётся.

У клерка, оказавшегося в положении стриптизёрши, по ошибке заявившейся на похороны, даже уши покраснели. Он растерянно забормотал:

— Простите… Я хотел, как лучше… С каждым может случиться…

— Не надо извиняться. Вы благородный человек. Теперь такие встречаются всё реже и реже… Вам, наверное, пришлось потратиться из-за нас? Вот, возьмите, — прикрывая лицо платочком, она сунула клерку сотенную бумажку.

— Что вы, что вы! — запротестовал тот, но деньги принял очень даже охотно.

— Ну ты молодец! — искренне восхитился Ваня. — Артистка! Вупи Голдберг! И колола его правильно, как профессионал.

— А для чего я четыре семестра подряд изучала тактику ведения допроса? Между прочим, твёрдую четвёрку имела.

— Я бы тебе пятёрку поставил! Вот только денег жалко. Зря ты их отдала. Он и так не знал, куда деваться. Хотел, сучара, на чужом горе нажиться! Лучше бы я за эту сотнягу коньяка себе заказал.

— Перебьёшься. Сколько ещё человек условились о встрече?

— Всего один.

— Когда он придёт?

— В два. Осталось пятнадцать минут.

Людочка занялась остывшим кофе, а Ваня — растаявшим мороженым. В «Ротонду» зашли двое мужчин, одетых, как любители мотоциклетной езды, и, не снимая шлемов, направились к стойке. Им хотелось белого сухого вина, желательно французского, а бармен мог предложить только красное креплёное, крымского розлива.

Потом спор как-то сразу затих и один из мужчин подошёл к столику, занятому нашей парочкой. Стоя у Людочки за спиной, он спросил:

— Скажите, пожалуйста, сколько времени?

— Без пяти два, — ответила девушка, поглядывая на незнакомца в зеркальце своей косметички. — А разве ваши часы неисправны?

— К сожалению, они показывают время совсем другого часового пояса, где не всё так серо и грустно, как здесь, — мужчина убрал левую руку за спину.

— Вы, случайно, не Канары имеете в виду?

— Неважно. Но в тех краях милые и юные создания не ввязываются в опасные игры, которые заказаны даже суровым мужчинам. Подумайте, стоит ли искушать судьбу и дальше. В конце концов, оторванная голова назад не прирастёт.

— Вы подразумеваете мою голову? — голосом Снежной Королевы осведомилась Людочка.

— И вашу тоже. Прощайте. Только не сочтите мои слова неуместной шуткой. Всё гораздо серьёзнее, чем вам кажется.

Дождавшись своего товарища, небрежно швырнувшего что-то на пол, он направился к выходу. Дверь за ними захлопнулась с грохотом.

— Стёпа, ты почему стоял, как усравшийся паралитик? — поинтересовался Ваня.

— А что я мог? Меня всё время под прицелом держали, — стал оправдываться бармен. — Пушку наставил и шепчет: если пикнешь, я из твоих грёбаных мозгов коктейль сделаю. С вишнёвым ликёром.

— На обманке тебя, придурок, держали. — Ваня подобрал с пола пластмассовый пистолет. — Эх ты, реальную волыну от игрушки отличить не можешь… Лучше помоги мне дверь открыть.

Однако совместные усилия зверовидного Стёпы и ангелоподобного Вани успехом не увенчались. Дверь хоть и тряслась, но свои основные функции выполнять отказывалась.

— Заклинили чем-то, — сказал бармен, утирая обильный пот, причиной которого были отнюдь не физические усилия, а пережитый страх.

— Конечно! У вас же за дверью пожарный щит, словно нарочно, висит. Любой шанцевый инструмент на выбор.

— Я здесь при чём! — огрызнулся бармен. — Пожарная инспекция такое предписание дала, мать их враскорячку!

— Ты в присутствии девушки слова-то подбирай, — посоветовал Ваня. — Ведь и в морду недолго схлопотать.

— Прошу пардону, — потупился Стёпа. — Я думал, ото сексот переодетый, вроде тебя.

— За сексота тоже нарваться можно, — сделав пальцы «козой», Ваня пугнул бармена. — Придётся тебе выставить мне сто грамм за счёт заведения. Заодно и подмогу по телефону вызови. Самим нам из этой ловушки не выбраться. Что называется — влипли…

Узнав про Людочкины приключения, Кондаков проявил столь редкое по нынешним временам великодушие и на очередную встречу с Чертковым отправился один, но на сей раз со всей полагающейся подполковнику помпой, то есть на служебной машине со спецсигналами — сиреной и мигалкой.

Впрочем, появление истошно завывающего и сверкающего фиолетово-оранжевым пламенем механического зверя ничуть не растревожило деревню, тяжкий сон которой издревле порождал своих собственных, свойственных только этой земле чудовищ — химерическую помесь терпеливого вола и неистового вепря, к тому же весьма неравнодушного ко всем видам дурмана.

Чертков, уже расплевавшийся с грядками, выглядевшими в его исполнении, словно длинный ряд безымянных могил, сейчас пересаживал малину, густые заросли которой напоминали знаменитый майнридовский чепараль — Шервудский лес Северной Америки.

— А не поздно? — заходя во двор, поинтересовался Кондаков.

— Наоборот, рановато, — ответил Чертков. — Сутки ведь ещё не миновали.

— Я говорю, не поздно ли малину пересаживать! — Кондаков повысил голос. — Неужто оглох?

— Ничего с ней не станется. Живучая, зараза, как марксизм. Могу тебе часть уступить. Голландский сорт, по большому блату доставал.

— Мне свою некуда девать. А марксизм ты, лишенец, не тронь. Если бы не такие, как ты, он ещё сто лет бы стоял… Лучше скажи, что по делу слышно?

— Вот так сразу и скажи! Ты сначала как человек в дом зайди. Посидим, выпьем. Песню споём.

— Недосуг мне песни распевать, — нахмурился Кондаков. — По горячему следу иду.

— По горячему? — фыркнул Чертков. — Твой след не то что остыл, а быльём порос. Да ещё каким быльём! Одни говорят, будто этому гаврику Серго Гобашвили голову бензопилой отпилил. Другие, что это инопланетянин был, под человека замаскированный. Сам на родную планету стартовал, а ненужную оболочку ментам на память оставил.

— Быльё меня не интересует. Я его и без тебя наслушался. Мне конкретные факты нужны.

— Из-за этих фактов сегодня ночью мои подпаски весь город перетрясли. Пару раз даже в перестрелку встряли.

— Только не надо мне рекламу вешать! Что в сухом остатке? Проще говоря, в итоге.

— Да нет пока никакого итого. — Чертков смущенно поскрёб в затылке. — Непричастны урки к этой мокрухе. Никоим боком не причастны. Все группировки дружно отмежевались. Да и вшивари мелкие на это не пошли бы. Подрезать фраера или ногами до смерти забить, это они ещё могут, а чтобы голову оторвать — ни-ни. Все авторитеты на том сходятся, что убийцу нужно в ваших собственных рядах искать, а то и повыше. Не надо свои подковерные распри на блатарей списывать.

— И это весь твой сказ? — физиономия Кондакова приобрела скорбное выражение.

— Всё, что могу. — Чертков развёл руками. — Как говорится, не веришь — прими парашу.

— Вчера ты иначе себя вёл. Соловьём заливался. Сорок бочек арестантов обещал.

— Выпил, вот и понесло, — честно признался Чертков. — Да и мамзель твоя повлияла. Где она, кстати?

— Допрашивает одного гуся вроде тебя. Показания выколачивает.

— Неужели дерётся? — уважительно поинтересовался Чертков.

— Ещё как! По яйцам бьёт — получше, чем футболист Бубукин по мячу.

— Свят, свят, свят, — Чертков перекрестился. — А ведь вся из себя такая холёная. Не дай бог такая сноха достанется!

— Так что, считай, тебе крупно повезло. — Кондаков стал закатывать рукава. — Сегодня я один против тебя. Вчерашний уговор помнишь? Не отказываешься?

— Я от своих слов никогда не отказываюсь. Коль заслужил — бей. — Чертков опустил подбородок к груди, ноги расставил пошире и чуть наклонился вперёд, сразу став похожим на знаменитую скульптуру «Никогда не сдадимся».

Кондаков, следуя примеру хозяина, тоже принял боксёрскую стойку и, как бы примериваясь, несколько раз коснулся его скулы кулаком.

— Не выпендривайся, — попросил тот. — Мне ещё поросёнка кормить надо.

— Сейчас. — Кондаков отвёл правую руку назад. — Раз, два, три! — но в последний момент переменил планы и коротко — снизу вверх — врезал левой в солнечное сплетение своего спарринг-партнёра.

Чертков от удара резко скрючился, упал и в той же позе остался лежать на свежевскопанной грядке.

— Хана морковке, — подув на кулак, сказал Кондаков. — Пересеивать придётся.

— Ы-ы-ы, — замычал Чертков. — Ы-ы-ы… Опять ты меня, начальник, обштопал…

— Это я за вчерашнее рассчитался. У меня после твоей оплеухи до сих пор в глазах двоится. И ничего. Пережил. Двигаюсь. — Взяв стоявшую поблизости лейку, он щедро оросил Черткова водой.

Полежав немного, хозяин встал — такой же, как всегда, не хуже и не лучше. Побои для него были делом не менее привычным, чем для других — банька с берёзовым веником.

— Не хочешь, значит, малину брать? — опять спросил он.

— И не уговаривай, — отмахнулся Кондаков.

— А капустная рассада не нужна? Две копы могу дать.

— Рано ещё капустой заниматься. Если будет время, попозже заеду.

— Подожди… После того как ты мне под дых заехал, я кое-что вспомнил, — сообщил Чертков, по-рыбьи хватая ртом воздух. — История давнишняя, но тебе, возможно, пригодится.

— Ну давай. Послушаю, — предчувствуя, что разговор будет долгим, Кондаков присел на завалинку.

— В году этак пятьдесят первом или пятьдесят втором попал я в североуральский политизолятор. Тогда секретный указ вышел, запрещающий использовать контриков на придурочных должностях. Родная страна социально близким уркам доверяла куда больше, чем всяким там троцкистам-зиновьевцам. Вот и пригнали пас этапом из Тайшетлага. Кого кочегаром поставили, кого каптёрщиком, кого фельдшером, а меня за лихость молодецкую — хлеборезом. Самая козырная работёнка в зоне. Только недолго мы там кантовались. Как только упырь усатый подох, так и политизолятор прикрыли.

— Ближе к делу нельзя? — поморщился Кондаков.

— Можно. Однажды прибыла к нам какая-то грозная столичная комиссия. Сплошь генералы в папахах. Были среди них и всякие академики доходных наук. В белых халатах по зоне шастали. Не знаю, чем они там конкретно занимались, но напоследок затеяли одно хитрое мероприятие. Выбрали с полдюжины крепких, склонных к побегу контриков и говорят им: «Предлагаем вам ради научного интереса совершить побег. С целью выяснения пределов выживания человека в суровых условиях Севера. С собой дадим спички, провиант, новое обмундирование. Обещаем не стрелять в спину, пока не доберётесь до леса, что на том берегу реки. Условие одно: в путь тронетесь сразу после начала ледохода». Это, дескать, дополнительная гарантия того, что погони не будет. Кто-то сразу отказался, а трое согласились. Сорвиголов и среди контриков хватало. В первых числах апреля, когда вода поверх льда попёрла, ушли эти смельчаки. Один, правда, почти сразу утонул, но остальные до леса благополучно добрались. А леса тамошние, скажу я вам, такие, что в них, по слухам, до сих пор мамонты водятся. Короче, пофартило ребятам. Погони за ними не было, это точно. Но через недельку, когда лёд почти сошел, вертухаи снарядили лодку и на тот берег переправились. Спустя малое время назад возвращаются. Беглецов с собой везут. Мёртвых. И что примечательно — оба безголовые. Посмотреть на них вся комиссия собралась. Довольные, как суки. Говорят: «От собаки уйдёшь, от пули уйдёшь, а от нашего гонца никогда». Потом трупы в кочегарке сожгли, даже хоронить не стали.

— Что за гонец такой? — спросил Кондаков.

— Кабы я знал.

— Ты всё это сам видел?

— Нет. Верные люди рассказали.

— Ты стихи такие знаешь: «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой»?

— Впервые слышу. Но стихи душевные. Сразу видно, что понимающий человек сочинял. А тебе, начальник, я так скажу: прошлое и нынешнее иногда рука об руку ходят. На старости лет это особенно понятно.

Глава 8

ВСЯКИЕ ГИНЕКОЛОГИЧЕСКИЕ ТОНКОСТИ

Следующее совещание опергруппы, собравшейся, как всегда, в неполном составе (Ваня Коршун рыскал где-то в поисках загадочных мотоциклистов), оказалось на редкость долгим.

Сначала об итогах своей поездки в Ростов доложил Цимбаларь, от которого несло уже даже не перегаром, а тошнотворной смесью лаврового листа, чеснока и мускатного ореха. Потом Людочка поведала об эпопее, приключившейся в кафе «Ротонда». В заключение Кондаков ознакомил коллег со сведениями, полученными от Черткова, умолчав, правда, о факте собственного рукоприкладства.

Затем начались прения. Людочка, старавшаяся держаться от Цимбаларя подальше, с плохо скрываемой гордостью заявила:

— Считаю, что вояж в Ростов оказался плодотворным, несмотря на ущерб, который причинил своему здоровью командированный туда сотрудник. Не зря мне, значит, этот случай с оторванной рукой показался подозрительным.

— Что-то общее, конечно, есть, — согласился Кондаков. — И везде, главное, какой-то старик фигурирует. Чует моё сердце, что это одно и то же лицо.

— Похоже, — сказал Цимбаларь, каждую фразу запивавший глотком знаменитого кондаковского чая. — Тем более что и напарник его нарисовался. Но каким способом они убирают свои жертвы, а главное, по какому принципу, до сих пор остаётся загадкой.

— Трость, которую имела при себе эта парочка, вызывает у меня сильные подозрения, — сообщил Кондаков. — Возможно, это и есть искомое оружие. Недаром ведь в салоне машины появился вдруг ощутимый запашок пороховой гари. Пистолет или даже винтовка подобного эффекта произвести не могут. Такой стойкий и резкий запах, помнится, бывает вследствие миномётного выстрела.

— Разве вам из миномёта приходилось стрелять? — удивилась Людочка. — Неужели при штурме Берлина?

— Нет, при обороне Порт-Артура, — огрызнулся Кондаков. — Впрочем, миномёт я упомянул лишь для примера. Он не может обеспечить столь поразительную меткость. Тем более что никто из свидетелей не слышал звука выстрела.

— Давайте-ка ещё раз взглянем на фотографию этого Суконко, — предложила Людочка. — Сходство с генералом Селезнем безусловно есть. За исключением разве что его знаменитого чуба, шрама на лице и сурового взгляда… Хорошо бы сравнить их антропометрические данные.

— Данные Суконко я в военкомате взял, — сообщил Цимбаларь. — Он хоть и нестроевым числится, но на учёте состоит. А данные Селезня вы уж как-нибудь сами ищите.

— Что толку сравнивать рост, вес и размер головного убора! Тут стопроцентное совпадение бывает в трёх случаях из десяти. Лучше бы ты, Саша, дактилокарту Суконко сделал. — Кондаков не смог удержаться от упрёка.

— Во-первых, с левой руки дактилокарту не снимают, — набычившись, возразил Цимбаларь. — Во-вторых, я по закону не имел на это права. А в-третьих, нет никакой гарантии, что в природе существует дактилокарта Селезня. Он же танкист, а не разведчик.

— Мне кажется, что внешнее сходство ничего не значит, — заявила Людочка. — Скорее всего, это ложный путь, который может увести нас совершенно в другую сторону. Говорят, например, что я вылитая Ума Турман. Но ведь из-за этого мне голову оторвать не пытались.

— Нашла кого сравнивать! — возмутился Кондаков. — Твоя Турман за деньги сиськами трясет и задом вертит, а генерал Селезень одно время входил в десятку самых влиятельных политиков страны. И мог бы подняться ещё выше, если бы не случайная авиакатастрофа.

— А может, вовсе и не случайная, — добавил Цимбаларь. — Для справки могу сообщить, что так называемых сисек у Турман практически нет, а её зад застрахован на миллион долларов, что примерно в сто тысяч раз превышает рыночную стоимость нашего многоуважаемого Петра Фомича.

— За Турман спасибо, — сказала Людочка. — А вот вдаваться в причины гибели генерала Селезня, по-моему, не стоит. Только этого нам ещё не хватало! Придётся ехать на Алтай, в Ставрополь, Чечню, Афганистан. А между тем задача у нас совсем другая. Простая и очень конкретная. Если кто-то её забыл, могу напомнить.

— Задача простая, — вздохнул Кондаков. — Да решение уж больно сложное… А то, что один из присутствующих здесь оценил меня всего в десять долларов, бросает тень не на меня, а как раз на него.

— Я имел в виду не нынешний курс доллара, подорванный инфляцией, биржевой спекуляцией и безудержной гонкой вооружений, а ту реальную покупную способность, которую он имел на момент твоего рождения, — не моргнув глазом, объяснил Цимбаларь. — В те благословенные времена, отображённые в культовом фильме «Унесённые ветром», негритянский раб, занятый на хлопковых плантациях Джорджии или Миссисипи, стоил от силы пятёрку. Если не веришь, почитай романы Фенимора Купера и Гарриет Бичер-Стоу.

— Можно подумать, что ты их сам, пустомеля, читал, — фыркнул Кондаков. — Скажи лучше, что сочувствуешь американским рабовладельцам.

— Глядя на Майкла Джексона, конечно, сочувствую, — парировал Цимбаларь. — Уж лучше бы он сажал хлопок… Но это, опять же, не по теме. Я хочу задать вопрос гражданке Лопатниковой. Кем, на её взгляд, были люди, устроившие наезд на кафе? Бандитами, сотрудниками спецслужб, байкерами, иностранными агентами, мелкими хулиганами? Или это всего лишь неудачная попытка ухаживания?

— Ну и вопросики ты задаёшь. — Людочка пожала плечами. — Я ведь не рентген, не детектор лжи и не ясновидящая, как некоторые. Если судить по шлемам и курткам, эти двое могут принадлежать к среде байкеров. Но туфли на них были самые обыкновенные. За руль мотоцикла в таких не садятся. Что касается манеры говорить, то я бы назвала её интеллигентной. В интонациях отсутствовал даже намёк на угрозу. Казалось, говоривший даже сочувствует нам. Кроме того, не следует забывать, что в тот момент мы были практически беззащитны. Бандиты или спецслужбы, для которых мы представляли угрозу, легко устранили бы её парой прицельных выстрелов.

— Хладнокровно убить беременную девушку с ребёнком дано не каждому, — возразил Цимбаларь. Людочка при этих словах едва не окатила его остывшим чаем. — Скорее всего эти типы даже не подозревали о вашей принадлежности к правоохранительным органам. Случайно услышали по радио сообщение, подоплёка которого была им ясна, и решили предупредить зарвавшихся дилетантов: дескать, не лезь жаба туда, где коней куют.

— Под жабой ты, конечно, подразумеваешь самого себя? — осведомилась Людочка.

— Нет, нас всех. Жаба — это коллективный автопортрет нашей опергруппы. В меру проворная, глазастая, беспардонная, нахрапистая, умеющая маскироваться и выслеживать добычу. В то же время слегка бестолковая, похотливая, упрямая и обжористая… Но я, кажется, опять заговорился… Вернёмся к ростовскому случаю. За месяц до покушения Суконко тоже предупредили об опасности. Слишком много ангелов-хранителей развелось в нашей истории.

— Полагаешь, что это были те же самые мотоциклисты, — уточнил Кондаков.

— Или они, или кто-то из той же компании.

— Предупредили, а защищать не стали, — поморщился Кондаков. — Тем более кто же предупреждает за месяц до происшествия! Такой срок… Тут свои собственные горячие клятвы забудешь, а не то что чужие неясные слова.

— Действительно, — Людочка обвела своих коллег взором, скорее задумчивым, чем туманным, — почему именно за месяц, а не раньше и не позже, когда Селезень впервые появился в Кремле?

Выяснилось, что никто этого не помнит. Цимбаларь ссылался на свой политический нигилизм. Кондаков — на неприязнь к бравому генералу, якобы причастному к антинародному курсу правительства. Людочке не оставалось ничего другого, как позвонить знакомому сотруднику одной бульварной газетёнки, и спустя пару минут выяснилось, что Селезень вошёл в ближайшее окружение президента (не нынешнего, а предыдущего) примерно за тридцать-сорок дней до покушения на Суконко.

— Всё сходится, — сказала Людочка тоном Клеопатры, с триумфом вступающей в Рим.

— Мне лично так не кажется, — упорствовал Цимбаларь. — Не надо путать случайное совпадение с закономерностью. Несколько лет назад я вдрызг разругался с одной шведкой и по пьянке проклял весь этот гордый народ, в чём сейчас искренне раскаиваюсь. А на следующий день убили тамошнего премьер-министра Улофа Пальме. Если следовать вашей логике, без меня там не обошлось.

— Выспаться тебе надо, — посоветовал Кондаков. — Ты как паровоз после дальнего рейса. Уголь в топке уже выгорел, а пар из котла ещё прёт. Так и до беды недолго. Нельзя тебе без провожатых на юг ездить. Не ровён час, сопьёшься.

— И на север ему нельзя, — добавила Людочка. — Чукчи ещё посильней казаков пьют. Пусть дома сидит, если на спиртное такой падкий. Я его научу крючком вязать, а вы к кефиру приохотите.

— Короче, будем искать тех мотоциклистов из кафе, которые, возможно, как-то пересекаются с доброхотами, в своё время предупредившими Суконко, — сказал Кондаков, вновь взявший бразды правления в свои руки. — Уверен, это будет попроще, чем выслеживать старичка со стреляющей тростью.

— Нет, — тряхнул головой Цимбаларь. — Надо разрабатывать обе линии.

— Это вчетвером-то? — усомнился Кондаков.

— Привлечём на помощь наружку, техническую службу, осведомителей, территориалов.

— У семи нянек дитя без глаза, — возразил Кондаков. — И дело провалят, и вся конспирация пойдёт насмарку. А отвечать нам придётся. За это по головке не погладят.

— В Ростове на почте ничего не выяснилось? — смирив свой гонор, Людочка обратилась к Цимбаларю.

— Какое там! Телефонная станция у них самая допотопная. Входящие междугородные звонки не регистрирует. А если бы и регистрировала, подобная информация четыре года храниться не будет.

— Что пояснил следователь, занимавшийся делом Суконко?

— Следователь сменил фамилию Зудин на Зундель и укатил в землю обетованную. Опер из уголовки, помогавший ему, погиб в Чечне. И вообще, тамошний отдел за четыре года обновился чуть ли не наполовину. Я даже само дело не сумел найти. То ли оно прекращено, то ли приостановлено, то ли вообще списано по каким-то причинам — неизвестно.

— Типичное российское разгильдяйство, — изрёк Кондаков. — В Германии, говорят, в течение считанных минут можно получить информацию о преступлении столетней давности.

— Это потому, что они живут в загнивающем обществе, не имеющем перспектив на искоренение преступности, — охотно пояснил Цимбаларь. — А у нас до самого недавнего времени преступность считалась явлением преходящим. Зачем же заострять на ней внимание?

— Хватит чепуху молоть, — возмутилась Людочка. — Через двадцать дней Горемыкин вернётся из Непала. Что мы ему скажем?

— Как буддист буддисту я скажу ему магическую мантру «Ом мани падме хум», — заявил Цимбаларь. — Что означает: «Шёл бы ты туда, откуда явился».

— Нет, я так больше не могу. — Людочка спрятала лицо в ладонях. — Это дурдом какой-то.

Между тем Кондаков, вдруг вспомнивший что-то, встряхнул Цимбаларя, уже начавшего клевать носом.

— Саша, ты, кажется, говорил, что неизвестный, предупреждавший Суконко об опасности, интересовался роддомом, в котором тот появился на свет. Было такое?

— Было.

— И при чём здесь роддом?

— Ума не приложу! Наверное, это как-то связано с установлением личности.

— Какой ещё личности! — не отнимая от лица ладоней, простонала Людочка. — Новорождённый, покидающий роддом, даже имени ещё не имеет. Личность надо устанавливать в отделе записи актов гражданского состояния.

— И всё же здесь что-то неладно, — немного подумав, сказал Кондаков. — В такой ситуации бессмысленные вопросы не задают. Голову даю на отсечение, что какая-то ниточка к роддому тянется. Придётся тебе, Людмила Савельевна, эту версию проработать. Не всё же время по кафешкам шастать. Кроме ростовского роддома, надо заняться ещё двумя. Догадываешься какими?

— Один ставропольский, где родился генерал Селезень. А второй?

— А второй тот, где родился президент. Только сначала надо узнать его координаты. Возможно, появление на свет наших фигурантов было сопряжено с какими-то необыкновенными событиями. Но главное — выяснить тайну, связывающую все эти учреждения между собой. Если она, конечно, существует…

— Их связывает тайна криминальных абортов! — ляпнул Цимбаларь.

Не обращая внимания на эти провокационные реплики, Кондаков добавил:

— Жаль только, что четвёртый роддом нам до сих пор не известен.

— Таким образом, в расследовании появляются устойчивые пары, — сказала Людочка, как бы заранее соглашаясь с Кондаковым, — Суконко — Селезень и Голиаф — президент.

Цимбаларь немедленно добавил:

— Людмила Лопаткина — Ума Турман.

Людочка, естественно, в долгу не осталась:

— Сашенька Цимбаларь — Иванушка-дурачок.

— А вот это не надо! — запротестовал тот. — Хватит того, что меня с Фернанделем сравнивают… Уж лучше бы с Чарли Чаплином.

— Ну всё, за дело! — Этим Кондаков как бы поставил точку в чересчур затянувшейся дискуссии. — Ты, Саша, сегодня имеешь право опохмелиться, но чтобы завтра был как огурчик. Займёмся поисками вчерашних мотоциклистов и старичка-боровичка.

— Старичка-бородавочника, — поправил Цимбаларь, хотя и находившийся на грани распада личности, но по-прежнему сохранявший завидную память. — А ты, гражданка Лопаткина, будешь бомбить роддомы. Заодно и местечко себе подходящее подыщешь.

— Прикажете отправиться в длительное турне по городам и весям нашей родины?

Вместо Цимбаларя, уже собиравшегося запустить очередную солёную шуточку, поспешно ответил Кондаков:

— А это уж как тебе заблагорассудится. Но чтобы максимум через пару дней доклад был готов.

— В письменном виде?

— Желательно. Хотя и в самой сжатой форме. Всякие гинекологические тонкости нас не интересуют.

Несмотря на молодые годы и широту взглядов, Людочка по натуре своей была домоседкой. Конечно, она с удовольствием отправилась бы в экскурсионный круиз или отдохнула пару неделек у моря, но странствовать по служебным нуждам не собиралась, тем более что перед глазами был печальный пример Цимбаларя.

Да и какой смысл в очных встречах, если под рукой всегда есть телефон, Интернет и факсимильная связь? Время информационных технологий уже породило новые виды преступности и, как следствие, обязательно породит новую генерацию сыщиков, использующих в своей деятельности исключительно каналы связи.

Людочка не только придерживалась этой точки зрения, но и действовала соответствующим образом. Располагая фальшивым, но безупречно исполненным удостоверением редактора несуществующего телевизионного канала «Красота и здоровье», она заявилась в пресс-центр Министерства здравоохранения, откуда вскорости была переправлена в Главное управление охраны материнства и детства — и опять же в объятия к тамошнему пресс-секретарю.

К людям этой профессии, возникшей сравнительно недавно, Людочка относилась не то чтобы предвзято, но с некоторой осторожностью, как и ко всем прочим существам, живущим по непонятным ей законам.

Началось всё с того, что на телеэкранах страны стали регулярно появляться люди солидной наружности, нередко с большими звёздами на погонах, вынужденные по долгу службы выдавать чёрное за белое, желаемое за действительное, провалы за взлёты, а катастрофы — за временные трудности. При этом они натужно кряхтели, заикались, утирали невесть откуда взявшийся пот и блудливо косились по сторонам, видимо, ловя одобрительный взгляд начальства. Лжецов, как говорится, милостью божьей было немного, и все они сразу уходили на повышение в правительство или в президентскую администрацию.

Непредубеждённые зрители, слушая эту неуклюжую болтологию, негодовали. Одни выключали телевизор, другие плевались, третьи в сердцах возмущались: «Чем нести такую околёсицу, уж лучше молчали бы в тряпочку, как прежде. Гласность, ети её мать!»

Однако со временем все косноязычные мастодонты куда-то исчезли и на смену им повсеместно — даже в силовых структурах — пришли молоденькие девушки с ясными глазами и непорочными губками, вравшие так естественно и убедительно, словно в этом и состояло их основное жизненное предназначение. Милая улыбка и глубокое декольте не позволяли рядовым гражданам критически воспринимать дезинформацию, сутки напролёт сотрясавшую эфир.

Людочке даже казалось иногда, что если эта тенденция получит дальнейшее развитие, то скоро под знамёна различных информационных ведомств призовут профессиональных стриптизёрш, которые будут скрашивать официальную ложь откровенным и незамысловатым языком ничем не прикрытого человеческого тела.

Акушеро-гинекологический пресс-секретарь (а вернее, секретарша), принявшая Людочку, похоже, принадлежала именно к этой когорте. Своей броской внешностью она так напоминала южную красавицу Пенелопу Крус, что невольно хотелось взять автограф. Губы её напоминали свежую алую розу, а интеллекта в карих глазищах было не больше, чем у куклы Барби. Ради удобства в общении к высокой груди пресс-секретаря была приколота карточка с анкетными данными.

— Что-то я про ваш канал впервые слышу, — сказала она, внимательно изучая Людочкино удостоверение.

— Наша компания создана сравнительно недавно, путём слияния каналов «Культура» и «Здоровье», — пояснила гостья. — Но прежде я работала на Центральном телевидении. «Гав-гав и мяу-мяу» — это моя программа.

— Какая прелесть! — восхитилась пресс-секретарь. — Как я переживала, когда её закрыли.

— Финансирование закончилось, — сообщила Людочка. — Да и телевизионное начальство было не в восторге. Ведь кошечки не только делают «мяу-мяу», но ещё и гадят. Про собак я уже и не говорю.

— Теперь я вас вспомнила! — пресс-секретарь улыбнулась широко, как арлекин. — И фамилия очень знакомая. Вы не родственница актёра Лопатки на?

— Он мой двоюродный дядя, — ответила Людочка, даже не представлявшая, о ком идёт речь. — Мы росли вместе… Но Лопаткина — моя девичья фамилия. В нынешнем браке я Пивоварова. — Это был единственный телевизионный деятель, фамилия которого всплыла у неё в памяти.

— А разве его не убили? — глазищи пресс-секретаря, и без того огромные, стали по блюдцу.

— Побойтесь бога! Это непроверенные слухи! — воскликнула Людочка и тут же перевела разговор на другую тему. — Кстати, нам нужны дикторы с яркой, запоминающейся внешностью. Дикция особого значения не имеет. Могу составить протекцию.

— Я бы рада, только от добра добра не ищут. — В знак благодарности пресс-секретарь погладила Людочку по колену. — Мой муж — главный консультант этой конторы. Специально пристроил меня сюда, чтобы всё время была на глазах. Боюсь, он не одобрит…

— Как хотите. Моё дело предложить… Но я, собственно говоря, вот по какому делу. Наша компания планирует создать цикл передач об охране материнства и детства. Осветить всё это, так сказать, с положительной точки зрения. Показать достижения, но и, конечно, упомянуть о проблемах. А главное, пусть люди побольше узнают о роддомах, имеющих давние славные традиции.

— Прекрасная тема! — пресс-секретарь, чьё раскованное поведение невольно наводило на мысль о нетрадиционной сексуальной ориентации, чуть в ладоши не захлопала. — Честно признаться, мы уже и сами думали о чём-то подобном. Пора ознакомить широкие массы с героическим и самоотверженным трудом нашего медперсонала. Если понадобится, я готова сама выступить в роли роженицы, — не вставая с кресла, она попыталась принять соответствующую позу.

— Нет-нет! — Людочке пришлось чуть ли не силой вернуть пресс-секретаря в прежнее положение, а заодно одёрнуть её чересчур задравшуюся юбку. — Рожениц мы касаться не будем. В данный момент нас интересуют медицинские работники, как вы верно заметили, демонстрирующие чудеса героизма и самоотверженности. Их труд, быт, личная жизнь, круг интересов и так далее.

— Нет проблем! Мы немедленно свяжемся с нашим головным институтом. Там квалифицированный, заслуженный, прекрасно зарекомендовавший себя коллектив. Одних докторов медицинских наук чуть ли не десять штук.

— Увы, это не подойдёт. Аудитория у нас самая широкая, а провинциалы, сами знаете, недолюбливают столичных жителей. Мы сами наметили несколько периферийных роддомов, имеющих самые благоприятные отзывы от населения. Например, Ставропольский роддом, где в своё время на свет появился генерал Селезень, впоследствии прославившийся как на военном, так и на политическом поприще.

— А разве его можно упоминать в положительном смысле? — пресс-секретарь понизила голос. — Ведь ходят слухи, что с некоторых пор он впал в немилость.

— Теперь можно. И даже нужно. Ничто так не возвышает человека, как своевременная смерть. Кто бы сейчас помнил Джона Кеннеди, если бы не тот трагический случай в Далласе?

— Тогда прошу зайти в наш переговорный пункт.

Не прошло и пяти минут, как Людочка получила возможность пообщаться с заведующей Ставропольского родильного дома, уже проинформированной свыше о цели этого разговора.

— А что вы, позвольте узнать, собираетесь снимать? — осторожно осведомилась главная тамошняя акушерка. — Мы, между прочим, находимся в ожидании планового ремонта. Сами понимаете, что это такое. Тут и не захочешь, а сама родишь.

— Нас в общем-то интересует не столько роддом, сколько знаменитые люди, появившиеся на свет в его стенах. Герои войны, передовики производства, писатели, артисты, учёные.

— Да откуда им взяться в нашем захолустье? — с недоумением произнесла врачиха.

— А как же генерал Селезень?

— Разве его у нас принимали? От вас впервые слышу.

— Я-то надеялась, что об этом факте знают все ваши коллеги.

— Они, может, и знают, только я здесь всего год работаю. Во всё сразу не вникнешь.

— Но ведь в штате роддома должны быть сотрудники, заставшие эту пору.

— Какую примерно?

— Начало пятидесятых годов, — сказала Людочка, внимательно проштудировавшая биографию интересующих её персон.

— Ничего себе! Полвека прошло. Все уж, наверное, давно на пенсии… Ой нет, тут мне подсказывают, что баба Муся ещё работает. То есть Мария Богдановна Зуйко. Она здесь с самого первого дня. Ветеран. Говорят, семерых заведующих пережила.

— Можно позвать её к телефону?

— Сейчас поищем… — пообещала врачиха и после короткой паузы, ушедшей на шушуканье, добавила: — Только глуховата она. И на язык невоздержанна. Вы уж нас заранее извините.

— Ничего страшного. Я буду погромче говорить. — Людочка деликатно отстранила руку пресс-секретаря, перебиравшую её русалочьи локоны.

Некоторое время трубка хранила тишину, наполненную загадочными шорохами пространства, безжалостно пронзённого тысячекилометровой электрической стрелой, а потом в ней раздалось вопросительное:

— Ась?

— Доброго здоровья, Мария Богдановна, — Людочка придала своему голосу умильные интонации, так располагающие к себе пожилых людей. — Говорят, вы живая история роддома, в котором продолжаете работать до сих пор.

— Говорят, что кур доят, — охотно ответила баба Муся. — А чего ты орёшь, как оглашенная?

— Чтобы вы лучше слышали, — от такой бесцеремонности Людочка немного опешила (а тут ещё смуглолицая пресс-секретарь липла как банный лист).

— Я, чай, не глухая. Только пёрни — сразу услышу, — на том конце провода возникла заминка, видимо, начальство пыталось отобрать у бабы Муси телефонную трубку.

Исход тщательно спланированной операции оказался под большим вопросом, и Людочка заторопилась:

— Алло! Мария Богдановна, а вы не помните рождение генерала Селезня?

— Помню, как же. Сама ему пуповину перерезала. Только в ту пору он был не генералом, а рядовым засранцем.

— Роды прошли успешно?

— Вестимо. Мамаша у него ядрёная была, как кобылица. Родила, будто выстрелила.

— Вы не припоминаете каких-либо необыкновенных событий, связанных с его рождением?

— Похолодало сильно. Морозы такие ударили, что у меня даже куры околели.

— И всё?

— Всё. Кабанчика и тёлку я в дом взяла. Слава богу, отогрелись.

— Я про людей спрашиваю, а не про животных. Может, кто-то интересовался ребёнком или в роддом наведывался?

— Наведывались, — подтвердила баба Муся. — Краснопогонники наведывались. Как раз в оную пору заведующего нашего Вахтанга Мирзояна забрали.

— Куда забрали? — не поняла Людочка.

— В Сибирь, у медведей роды принимать. Так и не вернулся, бедолага.

— Почему его забрали?

— Мне почём знать? Время такое было, всех брали. Но бабы на базаре баяли, что он хотел водопровод холерой отравить. На пару с главврачом.

— Постарайтесь вспомнить ещё что-нибудь особенное. Очень вас прошу!

— Поссорилась я тогда с Дуськой Селезень.

— По какой причине?

— Много о себе понимать стала, валенок деревенский. Её тогда почему-то долго не выписывали. В палате отдельной лежала, как барыня. Врачи важные к ней зачастили. Всё ребенка измеряли да фотографировали. Вот она и загордилась. А уж потом, ближе к лету, ей паёк офицерский дали. Муку белую, консервы американские, яичный порошок, комбижир. За какие это, интересно, заслуги? Правда, недолго она им пользовалась. В пятьдесят третьем, после смерти Сталина, все льготы отменили.

— Других похожих случаев в вашем роддоме не было?

— При мне не случалось. Одна только Дуська паёк заработала. А всё потому, что не от супруга благоверного понесла, а от заезжего полковника.

— Какого ещё полковника?

— Я с ним хлеб-соль не водила. Знаю только, что он частенько наведывался в нашу гинекологию. Баб пользовал. Он ведь не по танкам и не по орудиям был полковник, а по срамному делу.

После этого трубку у бабы Муси всё же отобрали. Дрожащим от возмущения голосом заведующая доложила:

— Мария Богдановна имеет в виду профессора Плотникова, который в послевоенные годы неоднократно посещал нашу гинекологию и проводил профилактические осмотры. Этот факт отражён как в специальной, так и в научно-популярной литературе. В ту пору он действительно состоял в звании полковника медицинской службы. В моём кабинете даже портрет его висит.

— Сколько ему на этом портрете лет? — поинтересовалась Людочка.

— Да уж за семьдесят, наверное. Он умер в пятьдесят третьем.

— Спасибо за разъяснения, но я хотела бы вновь услышать Марию Богдановну.

— Ушла она. Ругнулась по матушке и ушла. У нас все ветераны нервные. А уволить нельзя. Младшего медперсонала не хватает.

— Вы не знаете, откуда у неё такая подробная информация?

— Минутку… Вот тут знающие люди подсказывают, что они дворами соседствовали… Матвей Селезень, отец будущего генерала, сильно свою жену ревновал. Даже рукоприкладство допускал. А всё потому, что сынок на него был похож, как черный цуцик на пегого козла.

— Родители генерала живы?

— Сейчас спрошу… Отец под поезд ещё при Хрущёве угодил, а мать недавно скончалась, когда сына в гробу увидела. Рядом похоронили.

К этому времени пресс-секретарь уже крепко обнимала Людочку сзади и даже покусывала иногда за мочку уха.

Не пытаясь освободиться, Людочка через плечо сказала:

— Попрошу вас срочно собрать все материалы о полковнике медицинской службы профессоре Плотникове. По-моему, он был каким-то светилом гинекологической науки.

— А потом? — игривым шёпотом поинтересовалась пресс-секретарь.

— Потом суп с котом! — ответила Людочка, успевшая поднабраться от бабы Муси плохих манер. — Я ведь на работе и в студию должна вернуться с готовыми материалами. Если поможете мне их собрать, проблему проведения свободного времени мы решим сообща.

Когда пресс-секретарь, зазывно покачивая бёдрами, удалилась, Людочка с облегчением вздохнула и вполголоса произнесла:

— Скорее я дедушку Кондакова приласкаю, чем тебя, стерва.

Затем она позвонила в Ростов и примерно в той же манере битый час беседовала со старой гвардией тамошнего роддома, а напоследок, уже вновь пребывая в объятиях похотливого пресс-секретаря, связалась с Сестрорецком, который, как оказалось, почти полвека назад подарил миру президента Митина.

Сестрорецкие акушерки, в отличие от своих южных коллег, вели себя куда более сдержанно (что ни говори, а статус обязывал), но кое-какими сведениями всё же поделились.

Пришлось Людочке вновь обратиться за помощью к пресс-секретарю, обе рученьки которой уже прочно обосновались под чужой блузкой. В такой ситуации волей-неволей перейдёшь на «ты».

— По той же схеме сделай мне справку о профессоре Шульмане. А заодно подбери материалы, касающиеся поездок выдающихся специалистов-гинекологов по регионам страны. Ограничимся периодом с сорок восьмого по пятьдесят третий год.

— На этом, надеюсь, всё? — пресс-секретарь уже без всякого стеснения присосалась к губам Людочки.

— В плане работы — да. — Людочка мягко, но решительно отстранилась. — Иди… Я подожду тебя здесь. Только один вопрос. Почему ты не любишь мужчин?

— С чего ты это взяла? — пресс-секретарь резким движением откинула назад растрепавшиеся чёрные волосы. — Я люблю всех. Мужчин, женщин, стариков, детей, животных. Но для этого они должны чем-то увлечь меня. Если хочешь, пригласи какого-нибудь страстного и неутомимого самца. Он нам совсем не помешает. Я брюнетка, ты блондинка. Для контраста подошёл бы рыженький… Обожаю тебя! — она вновь чмокнула Людочку в губы.

Вернувшись, пресс-секретарь застала Людочку в обществе лысоватого, рыхлого мужчины, согласно веяниям современной моды слегка небритого, что делало его похожим на старого хряка, уже начавшего постепенно дичать и вследствие этого обросшего жёсткой щетиной неопределённого цвета.

При виде этого нового персонажа пресс-секретарь так опешила, что без всякого сопротивления позволила Людочке завладеть всеми собранными материалами. Впрочем, замешательство длилось недолго. Хрякообразный мужчина дружески потрепал пресс-секретаря по ляжке, а Людочка с лучезарной улыбочкой сказала:

— Я просто не могла уйти отсюда, не познакомившись с вашим мужем. Мы очень мило побеседовали о проблемах ранней диагностики внематочной беременности. Он даже любезно предложил мне пройти профилактический медосмотр, но я, за неимением свободного времени, отказалась. Следующая серия нашего проекта будет обязательно посвящена мужчинам-гинекологам, самоотверженно исследующим то, о чём их менее удачливые собратья могут только мечтать. А назовём мы эту серию так: «Дело — труба». Вы, конечно, понимаете, что имеются в виду маточные трубы… А теперь не смею вас больше задерживать. Всего хорошего.

Проходя мимо ошалевшего пресс-секретаря, Людочка небрежно обронила:

— Ты для контраста хотела рыженького, но я сумела раздобыть только лысенького. Пользуйся на здоровье.

На обратном пути она посетила экспертно-криминалистический центр, в штате которого продолжала состоять, и, выслушав массу комплиментов по поводу своего якобы округлившегося брюшка, засела за первый попавшийся свободный компьютер.

Скоро выяснилось, что профессор Шульман прямых потомков на территории России и ближнего зарубежья не оставил, зато светлую память о его коллеге и постоянном научном оппоненте профессоре Плотникове хранили двое сыновей, четверо взрослых внуков и даже вдова Даздраперма Осиповна, благополучно дожившая до весьма преклонного возраста.

Именно её-то и полагалось посетить в первую очередь, но пока что Людочка ломала голову над странным именем, дававшим, по-видимому, ключ к пониманию характера и мировоззрения чересчур зажившейся старушки. В конце концов выяснилось, что Даздраперма означает всего лишь «Да здравствует Первое мая». Как говорится, простенько, но со вкусом. С таким имечком хоть сейчас на баррикады.

И всё же это был ещё не приговор. Как известно, основатель шведской королевской династии Бернадот носил на груди татуировку «Смерть тиранам», а знаменитый богоборец Демьян Бедный на самом деле имел фамилию Придворов и в юности едва не посвятил себя служению церкви.

Убеждения человека меняются с ходом времени, из цепких лап которого не смог вырваться ещё ни один смертный, и вдова Плотникова могла сейчас придерживаться каких угодно взглядов, включая и полное отсутствие оных, что является самым отчётливым признаком высшей мудрости.

При всём при том соваться к старушке в образе телевизионной дивы не стоило. Людям всегда было свойственно критическое отношение к вещам и явлениям, с которыми они впервые столкнулись уже в зрелом возрасте. Как говорится, старый кобель на новой цепи удавится.

Поэтому после некоторых размышлений Людочка захватила с собой два журналистских удостоверения. Одно — газеты «Патриотический набат», а другое — журнала «Демократическая мысль». В её понимании между двумя этими полюсами располагался весь спектр политических пристрастий рядовых россиян. Оставалось лишь главное — в нужный момент не перепутать удостоверения.

По неизвестной причине вдова профессора Плотникова одна занимала огромную академическую квартиру, хотя, как было известно Людочке, оба её сына, не говоря уже о внуках, имели жилищные проблемы. Значит, наличествовала в старушке какая-то червоточина, заставлявшая самых близких людей держаться от неё подальше.

Сквозь филёнчатую дверь, сохранившуюся ещё, наверное, со времён развитого социализма и первых полётов в космос, слышался стук пишущей машинки (звук по нынешним компьютеризированным временам довольно редкий) и многоголосое кошачье мяуканье. Кнопка звонка имела вид не менее древний, чем пупок Аполлона Бельведерского.

Дверь открыла соседка, помогавшая Даздраперме Осиповне по хозяйству, а в полутёмной прихожей Людочку встретило недружелюбное шипение пяти или шести разномастных кошек. Ваня Коршун, надо полагать, сюда и заходить бы не стал, словно в лепрозорий или чумной барак.

Людочка изложила цель своего визита, как всегда, высосанную из пальца, и не преминула осведомиться о здоровье хозяйки.

— Ничего себе, — ответила соседка. — Только что откушала, а сейчас пишет.

— Пишет? — удивилась Людочка. — Не иначе, как мемуары.

— Нет, жалобу в конституционный суд.

— Кто же её обидел?

— А все, кто ни попадя! — соседка махнула рукой. — Начиная от Думы и кончая дворником… Верила бы в бога, так имела бы на старости лет успокоение. И не воевала бы со всем белым светом… Вы случайно не из демократов будете?

— Я придерживаюсь политики нейтралитета и неприсоединения, — ответила Людочка. — Как Швейцарская конфедерация.

— И правильно делаете, — похвалила хозяйка, вряд ли понимавшая разницу между Швейцарией и Швецией. — А то она демократов на дух не принимает. Недавно на самого Патриарха жалобу накатала.

— Разве Патриарх демократ?

— Для неё если не за Сталина, так сразу демократ.

— Понятно, — кивнула Людочка. — Кто предупреждён, тот вооружён.

— Как вы сказали? — соседка приложила руку к уху. — Кто заражён?

— Я сказала, можно ли мне пройти к Даздраперме Осиповне?

— Иди, дочушка, иди. Она свежих людей привечает… Если те не демократы, конешно.

Распугивая кошек, Людочка двинулась на стук пишущей машинки, доносившийся из глубины квартиры.

Даздраперма Осиповна как никто другой соответствовала определению «божий одуванчик». Несмотря на почтенный возраст, она была мала и тщедушна, словно кикимора, а головку её окружал венчик фиолетовых волос, тонких, как пух. На птичьем носике старушки сидели огромные очки, а ещё одни — с синими стёклами — висели на груди вместо медальона.

Тем не менее взгляд, который профессорская вдова немедленно навела на гостью, был проницателен и сух, как у великого инквизитора.

Людочка расшаркалась и предъявила удостоверение «Патриотического набата», на ледериновой обложке которого были изображены серп и молот, но не скрещенные, а расположенные порознь (оставалось только догадываться, что их ожидает в ближайшем будущем — смычка или схватка).

Из вороха печатной продукции, покрывавшей не только стол, но и диван, старушка извлекла газету соответствующего наименования и стала изучать её последнюю страницу, используя, словно придирчивый эксперт, то одни, то другие очки.

— Почему ваша фамилия не указана в списке сотрудников редакции? — голос у Даздрапермы Осиповны был чётким и резким, словно звук клавишей её допотопного «Ундервуда».

— Я в «Набате» работаю совсем недавно, — не промедлила с ответом Людочка. — Ещё не прошла испытательный срок.

— Почему же ко мне присылают сотрудников, ничем не зарекомендовавших себя? — казалось, возмущению старушки не будет конца. — Скажите ещё, что вы не член партии!

— Я кандидат. Но дело в том, что вследствие коварных происков демократов ведущие сотрудники нашей газеты попали под арест, — скорбным голосом сообщила Людочка. — А ведь очередной номер готовить надо. Подписчики, сами понимаете, ждать не будут.

— Это вопрос принципиальный, — старушка кивнула. — Скажите, вы навещаете своих боевых товарищей?

— Конечно! Прямо от вас направляюсь в «Матросскую тишину».

— Купите им от меня гостинцев, — старушка вручила Людочке десятку, на которую, при удачном стечении обстоятельств, можно было взять разве что буханку хлеба. — Пусть держатся. Ни шагу назад. Никаких компромиссов с прислужниками мирового капитала. На вашей стороне вся прогрессивная общественность страны.

— А главное, правда, — многозначительно добавила Людочка. — Мы живём и пишем только ради таких истинных патриотов, как вы, Даздраперма Осиповна! Надеюсь, что ваше интервью украсит следующий номер нашей газеты.

— Давно пора! А то кубинская и китайская пресса пишут обо мне чаще, чем родной «Набат», — в подтверждение этих слов она продемонстрировала другую газету, сплошь набранную иероглифами.

— Тогда я, с вашего позволения, начну. — Людочка выставила на стол заранее включённый диктофон. — Как мне кажется, самым счастливым и плодотворным периодом вашей жизни были сороковые-пятидесятые годы. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Совершенно верно! Это было прекрасное, незабываемое время, — с подъёмом начала старушка. — Страна успешно восстанавливала разрушенное войной народное хозяйство, лагерь социализма укреплял свои позиции на всех континентах, был жив отец и великий учитель народов товарищ Сталин, а я сотрудничала с замечательным учёным, ведущим биологом современности Ольгой Борисовной Лепешинской. — Ни о рождении сыновей, ни о смерти мужа, пришедшихся как раз на эту пору, Даздраперма Осиповна даже не заикнулась.

— Простите за деликатный вопрос. Не омрачила ли эти годы безвременная кончина вашего мужа, известного теоретика и практика гинекологии профессора Плотникова?

— Как любящую жену и мать его детей — безусловно. Но как убеждённого и последовательного большевика — ни в коем разе! Мой муж, учёный старой дореволюционной формации, и в жизни, и в науке занимал невнятную, соглашательскую позицию. Более того, в последние годы жизни он частенько скатывался на оппортунистическую платформу, чему в немалой степени способствовало тлетворное влияние матёрого космополита и замаскировавшегося троцкиста профессора Шульмана, впоследствии обезвреженного советскими карающими органами.

— Скажите, пожалуйста, а в чём конкретно выражался оппортунизм профессора Плотникова? — поинтересовалась Людочка. — Ведь предмет, которым занимается гинекология, далёк от каких-либо классовых противоречий. Насколько я понимаю, он одинаково притягателен и для буржуазии, и для пролетариата.

— Это в корне неверная, авантюристическая установка, противоречащая всему опыту борьбы рабочего класса за свои права! Поскольку пролетариат стремится отрешить угнетателей от материальных ценностей и средств производства, проблема того, что вы назвали предметом гинекологии, выходит на первый план. Лишите буржуев возможности размножаться — и спустя всего одно поколение от них не останется даже воспоминаний.

— То есть к лозунгу «заводы — рабочим, землю — крестьянам» надо добавить ещё и «доступ к женским гениталиям — угнетённым»?

— А почему бы и нет? По крайней мере, здесь просматривается ясная и бескомпромиссная классовая позиция. К сожалению, профессор Плотников не всегда разделял её. Можете себе представить, он допускал нетактичные высказывания в адрес моего научного руководителя Ольги Борисовны Лепешинской, чьё прогрессивное учение о живом веществе было с восторгом встречено всеми учёными, придерживавшимися мичуринских воззрений, а также одобрено партией и правительством, порукой чему являлась Сталинская премия, вручённая нашему коллективу в пятидесятом году. — Старушка указала на взятую в рамку тусклую фотографию, где около дюжины молодых парней и девушек окружали толстую круглолицую старуху с лауреатским значком на груди.

— Но ведь впоследствии учение о живом веществе было, кажется, опровергнуто, — осторожно заметила Людочка. — Как и вся так называемая мичуринская биология.

— Вот это и было началом конца! — воскликнула старуха. — Сначала ревизии подверглась мичуринская биология, потом переписали историю, превратив гениального Сталина в какой-то всеобщий жупел. Дальше — больше! Кое у кого возникло сомнение в справедливости самого марксистского учения. Это до какой же степени морального уродства нужно докатиться, чтобы отрицать величие коммунистической идеи, за торжество которой сложили головы миллионы и миллионы людей! — она так взмахнула руками, что Людочка едва успела подхватить улетевший со стола диктофон.

— Но тем не менее рядовые акушеры и гинекологи сохранили самые тёплые воспоминания о вашем муже, а равно и о профессоре Шульмане, которые в конце сороковых — начале пятидесятых годов консультировали их, разъезжая по необъятным просторам нашей родины, — заранее предвидя ответную реакцию, заявила Людочка.

— О чём вы говорите! — возмутилась Даздраперма Осиповна. — Профессор Шульман был арестован в сорок восьмом году и находился под арестом вплоть до своей кончины в январе пятьдесят третьего. По этому поводу на кафедре цитологии было общее собрание, осуждающее его вредительскую деятельность. Моего мужа забрали чуть позже, кажется, в начале сорок девятого. Помню, я постоянно носила ему передачи на Лубянку. У меня имеются на сей счёт достоверные документы.

— Вот как? — Эта новость весьма озадачила Людочку, — Скажите, а вашего мужа судили вместе с Шульманом?

— До суда они не дожили. Мой муж умер в тюрьме от сердечной недостаточности, а Шульман от пневмонии. Но они действительно сидели в одной камере.

— Вы посещали его в заключении?

— Нет, свидания подследственным не полагались, но я регулярно получала от него письма.

— Нельзя ли на них взглянуть?

— Одну минуточку… Настасья! — старуха дернула за витой шёлковый шнур и где-то в районе прихожей задребезжал звонок. — Настасья, принеси из кладовой чемодан с моим архивом! Что вас, девушка, ещё интересует? — этот вопрос, естественно, относился уже к Людочке.

— До ареста ваш муж часто покидал Москву?

— Только когда выезжал в прифронтовую полосу. Он ведь был не только гинеколог, но и общий хирург. А потом, у него просто не было времени на длительные командировки. Всё отнимала кафедра, научная работа, написание учебников, постоянные консультации. Он даже на дачу по выходным не выезжал.

Явилась соседка Настасья с пыльным чемоданом в руке и недовольной гримасой на лице.

— Жаль, что нынче пионеры по домам за макулатурой не ходят, а то отдала бы им весь этот хлам, — проворчала она. — Открывать али как?

В ответ на этот выпад старушка процедила сквозь зубы: «Ликвидаторша!» — а Людочка поспешно овладела чемоданом.

— Спасибо, я потом сама открою, — сказала она. — У меня к Даздраперме Осиповне есть ещё ряд вопросов.

Вопросов, честно говоря, уже не было, но ради поддержания реноме известной оппозиционной газеты Людочка ещё долго беседовала с хозяйкой об уклонистах, космополитах, ликвидаторах, оппортунистах, соглашателях и ревизионистах разных мастей, коими в представлении желчной старушки являлись все продолжатели дела Ленина — Сталина, начиная от Булганина и Хрущёва.

Имелись, конечно, и отдельные положительные примеры, как то: освоение целины, борьба с диссидентами, гонения на сионистов, интернациональная помощь народам Чехословакии и Афганистана, но всё это уже не могло переломить общую негативную тенденцию, начавшуюся сразу после того, как перестало биться горячее сердце учителя и вождя народов.

Затем пришла очередь документов. В битком набитом бумагами чемодане о профессоре Плотникове напоминала только тоненькая пачка его писем да две официальные справки — одна о смерти, а другая о реабилитации, хотя и полной, но, увы, запоздалой…

Глава 9

ГОНЕЦ, НЕСУЩИЙ СМЕРТЬ

Ваня Коршун покинул кафе «Ротонда» сразу после того, как вызванные барменом спасатели сумели открыть дверь, заклиненную снаружи пожарным топором, а вдобавок ещё и подпёртую багром. К каким только ухищрениям не прибегают люди, дабы застраховаться от новой встречи с другими людьми, чем-то им несимпатичными! Недаром говорят, что Фернан Магеллан отправился в кругосветное путешествие не ради поисков западного пути к Молуккским островам, а исключительно для того, чтобы спастись от бесчисленных кредиторов.

Быстренько вызвав у себя обильные, хотя и фальшивые слёзы, Ваня стал приставать к прохожим с расспросами о жестокосердных братьях-мотоциклистах, бросивших свою малолетнюю сестрёнку в незнакомом месте. В конце концов, вышибала соседней пивной сообщил, что видел, как двое граждан мужского пола, действительно имевших на голове мотоциклетные шлемы (вот уроды!), сели в зелёную «девятку», направлявшуюся в сторону центра.

Сердобольная дамочка, управлявшая новеньким белым «Ниссаном», согласилась подбросить зарёванную малютку в нужном направлении, и довольно скоро Ваня углядел искомую машину (или её двойника) на платной стоянке возле станции метро. Парковщик охотно пояснил, что трое людей, покинувших её, разделились — водитель направился к мини-рынку, торговавшему зеленью, а пассажиры скрылись в здании станции метро. Никаких шлемов они при себе не имели — ни на головах, ни в руках.

Спустя полчаса появился владелец «девятки», обременённый самыми незамысловатыми покупками — картошкой, огурцами, луком. На соучастника неизвестных злоумышленников он никак не походил, и Ваня немедленно затянул свою прежнюю бодягу о бессовестных братьях.

Водитель, по его собственному признанию, хорошо знакомый с проблемами многодетной семьи, утёр Ванечке сопли и рассказал, что двое в шлемах, проголосовавшие возле кафе «Ротонда», расплатились не торгуясь и вышли у метро, предварительно спрятав свои довольно странные головные уборы в большую клеёнчатую сумку (и правильно сделали, ибо в таком виде их обязательно задержали бы у турникетов контролёры, по случаю недавнего теракта усиленные ещё и милицией).

На этом преследование ввиду полной своей бесперспективности прекратилось, но утром следующего дня водитель «девятки» и парковщик были доставлены в особый отдел и привлечены к составлению фотороботов. Поскольку карикатурно-неправдоподобные рисунки, рождённые их стараниями, никого не удовлетворили, к делу подключился художник-криминалист, всего за пять часов создавший серию карандашных этюдов, на которых оба посетителя кафе «Ротонда» выглядели «ну прямо как живые».

Впрочем, к вящему разочарованию членов опергруппы, люди, изображённые на этих портретах, не походили ни на генерала Селезня, ни на президента Митина, ни на любых других представителей политического бомонда, как отечественного, так и зарубежного.

Отпечатки пальцев, оставшихся на дверной ручке кафе (их по настоянию Вани снял бармен «Ротонды», имевший, между прочим, звание прапорщика) и на передней панели «девятки» (её владелец божился, что в тот день никого больше не подвозил), не вызвали ответного отклика в электронном сердце суперкомпьютера, под чутким руководством которого Людочкины подруги, посредством сравнения папиллярных узоров, выявляли преступников и идентифицировали неопознанные трупы.

Оставалось надеяться на удачу, которая в сыскной работе имела не меньшее значение, чём во время охоты или рыбной ловли. Однако ни Ваня Коршун, обиженный судьбой ещё при рождении, ни Цимбаларь, однажды проигравший в казино всю зарплату, ни Людочка, тайно тосковавшая по суженому, ни тем более Кондаков, которого постоянно обделяли премиями и наградами, к категории везунчиков себя не относили.

За неимением других достаточно плодотворных предложений, решено было по примеру Вани Коршуна воспользоваться услугами «Авторадио». Уже на следующий день в эфир ушло сообщение, предлагавшее двум гражданам в мотоциклетном снаряжении, посетившим кафе «Ротонду» такого-то числа и в такое-то время, позвонить по контактному телефону с целью уточнения некоторых вопросов, интересующих обе стороны.

В качестве контактного телефона предполагалось использовать только что купленный мобильник, не имевший за собой абсолютно никакого прошлого, а потому не способный вывести злоумышленников на след своего владельца. Не остался без внимания и телефон, которым Ваня пользовался при предыдущем контакте с «Авторадио». Его изъяли из всех списков справочного бюро и подключили к магнитофону.

А тем временем взрывотехническая лаборатория Министерства обороны прислала акт дополнительного исследования микрочастиц, изъятых при осмотре трупа Голиафа. Он в общем-то повторял результаты первой экспертизы с той лишь разницей, что в конце имелась приписка, в юридической практике называемая особым мнением.

Военный эксперт, оставивший неразборчивую, но залихватскую подпись, сообщал, что подобные следы могли принадлежать снаряду так называемого совокупного действия, разработку которых в своё время вели специалисты ряда воюющих стран, в том числе немецко-фашистской Германии.

Принцип действия подобного снаряда заключался в том, что изготовленная из особого сплава оболочка детонировала вслед за основным зарядом, тем самым многократно увеличивая поражающую силу взрыва. Исходя из теоретических выкладок, можно было предположить, что сделанная по этой технологии винтовочная пуля приобретала боевые свойства, аналогичные сорокапятимиллиметровому артиллерийскому снаряду.

Однако в связи с чрезвычайной дороговизной и дефицитом редкоземельных элементов, являвшихся основными компонентами оболочки, дальнейшие работы над боеприпасами совокупного действия были признаны бесперспективными. Проект остался на бумаге, и впоследствии к нему больше не возвращались.

— А вот это явное заблуждение, — заметил Кондаков.

— Полагаешь, что хреновина, оторвавшая голову Голиафу, залетела к нам прямо из военных времён? — осведомился Цимбаларь, от которого теперь пахло исключительно хорошим кофе и дорогим дезодорантом.

— Почему бы и нет? — из памяти Кондакова не шли пророческие слова рецидивиста Черткова о том, что прошлое и настоящее нередко бродят по одним и тем же дорожкам. — Но если про эти снаряды ничего не знают даже в Министерстве обороны, то нам, грешным, правды и подавно не сыскать.

— Я бы не стал сразу делать столь категоричные заявления, — сказал Цимбаларь. — Военные эксперты тоже, наверное, не семи пядей во лбу. Есть там, конечно, и специалисты, но большинство — блатные, которые не захотели служить в дальних гарнизонах. У них политика известная: день отбыл и слава богу. Тем более что в армии болезнь такая есть — всё подряд засекречивать, даже от самих себя.

— Ну и куда ты клонишь? — полюбопытствовал Кондаков.

— Знаю я человека, для которого огнестрельное оружие — не какая-то служебная обязанность, а страстная любовь всей жизни. Причём единственная. Он даже семьёй из-за этого не обзавёлся. Мне, говорит, штучное ружьё или редкий пистолет дороже самой распрекрасной бабы. Я ему однажды обыкновенный боёк показал, уж и не знаю как в моём кармане оказавшийся. Так он мне сразу и марку пистолета назвал, и калибр, и завод-изготовитель, и модификацию. Напоследок ещё объяснил, почему этот боёк сделан не остроконечным, а грушевидным. Одним словом, фанат.

— Думаешь, он нам поможет?

— Конечно. Даже если сам ничего интересного не вспомнит, то нужного человека обязательно присоветует. Все его друзья одним миром мазаны.

— А доверять ему можно?

— На все сто! Он мне должен, как власть имущие народу.

— Тебе все должны, кроме господа бога, — усмехнулся Кондаков.

— Тут случай особый. У него однажды украли часть коллекции да ещё успели пустить стволы в дело. Преступная халатность, один к одному. Получил бы пятерку с конфискацией, как миленький, а благодаря мне отделался лёгким испугом… У меня как раз и телефончик его имеется. Давай подъедем.

— Давай, — после некоторого раздумья согласился Кондаков. — Я оружие в общем-то люблю. Особенно уникальное.

— Кто же оружие не любит! Взять для примера мифологию любого народа. Сплошное воспевание меча, копья и лука. А на плуг или лопату ноль внимания.

— Это ты верно подметил, — кивнул Кондаков. — Сколько мечей имело собственные имена? Не посчитаешь даже. А попробуй вспомнить хоть одну лопату с именем. Нет таких. Наверное, в этом и беда наша, что человек с мечом был всегда выше человека с лопатой.

— Тем не менее любой меченосец рано или поздно попадал в лапы простого землекопа. И в этом я вижу высшую историческую справедливость.

* * *

Неизвестно, под какой звездой родился человек, к которому сейчас направлялись Кондаков и Цимбаларь, но его судьба определилась в тот самый момент, когда кто-то из родственников сунул в детскую колыбель игрушечный пистолетик. Спустя недолгое время все погремушки, кубики и куколки оказались на полу, зато пистолет был окружен трогательным вниманием и даже использовался вместо соски.

В возрасте семи лет наш герой, которому впоследствии суждено было прославиться не под своим собственным именем, а под кличкой Маузер, откопал на соседнем пустыре ржавый револьвер системы «наган», положивший начало его коллекции. В двенадцать он присоединился к «чёрным следопытам», в шестнадцать стал завсегдатаем мест, где менялось и продавалось коллекционное оружие. В семнадцать Маузер заработал первые хорошие деньги, толкнув немецким туристам несколько килограммов военных регалий егерского батальона СС, в полном составе полегшего на правом берегу Горыни — всё, начиная от смертных жетонов и кончая Железным крестом с дубовыми листьями. В двадцать лет им впервые заинтересовались компетентные органы, но тогда, слава богу, пронесло.

Постепенно Маузер определился в своих пристрастиях. Его коньком стало стрелковое оружие времён Первой и Второй мировых войн. Одних только пистолетов «вальтер» он собрал пятнадцать штук и все разных модификаций, включая наградные..

Нельзя сказать, чтобы это увлечение имело чисто платонический характер, но за всю свою жизнь Маузеру пришлось стрелять считаное количество раз, и то в городском тире, на вполне законных основаниях. В оружии он видел не машину для убийства, а редкое по красоте и рациональности творение человеческого гения.

Для того чтобы как-то легализовать своё не совсем обычное хобби, Маузер стал сотрудничать с различными военно-патриотическими клубами, участвовать в музейных экспозициях и даже консультировать экспертов-криминалистов. При всём при том он несколько раз едва не сел (об одном таком случае вспоминал Цимбаларь) и вместе со своей коллекцией состоял на особом учёте в МВД.

Его звёздный час начался вместе с перестройкой, когда всё, официально не запрещённое, стало вдруг позволительным, а по стране, прорвав прежние препоны, стало свободно циркулировать оружие. Офицеры, покидавшие бывшие страны Варшавского Договора, везли домой «беретты» и «штейеры». Из агонизирующей Югославии попёрли «узи», «аграны», «кольты». На отечественном рынке автоматы Калашникова и пистолеты Стечкина стали таким же ходовым товаром, как джинсы и радиоэлектроника.

Некоторые коллеги Маузера открыли подпольные мастерские по изготовлению глушителей, переделке газовых пистолетов и пристрелке ворованных стволов, но он продолжал подвижническую жизнь добропорядочного коллекционера — искал, менял, покупал, реставрировал, составлял каталоги и даже под псевдонимом Максим Гочкис писал статьи для серьёзных журналов.

Милицию он по-прежнему не любил, но терпел, как неизбежное зло, стоящее в одном ряду с другими извечными врагами собирателей — коррозией металла и гниением дерева.

Гостей Маузер принял на загородной даче, где в обширном бетонированном подвале хранилась основная часть его коллекции, которую целиком видели от силы пять-шесть человек.

Подвал этот прежде числился бомбоубежищем, хотя непонятно было, зачем оно построено в чистом поле, вдали от стратегических объектов. Поговаривали, что со временем здесь предполагалось разместить резервный командный пункт гражданской обороны, но эти планы рухнули вместе с Берлинской стеной и бесхозное подземелье по дешевке досталось Маузеру, надстроившему сверху скромный бревенчатый домик.

Кряжистой, несуразной фигурой, буйной бородой и колючим взглядом маленьких, глубоко посаженных глазок хозяин очень напоминал сказочного гнома, угрюмого и недоверчивого, денно и нощно стерегущего свои несметные сокровища. Он не употреблял спиртного, питался всухомятку, донашивал старый армейский камуфляж, на чужих людей смотрел букой и оживал лишь тогда, когда речь заходила о предмете его страсти. Короче, это был коллекционер-фанатик в чистом, можно даже сказать, дистиллированном виде — Гобсек и Третьяков в одном лице.

Проблему, ради которой Кондаков и Цимбаларь заявились сюда (обсуждать её по телефону хозяин заведомо не стал бы), можно было решить в считаные минуты, но уже в первом помещении, представлявшем собой просторный сводчатый холл, у гостей просто-таки разбежались глаза.

Ружья, винтовки и карабины самых разных конструкций и калибров висели прямо на грубых бетонных стенах, а те, для которых ещё не нашлось собственного местечка, охапками громоздились по углам. Воронёные стволы покрывала янтарная смазка, приклады сверкали благородным лаком, на металлических деталях отсутствовали всякие следы ржавчины. Это был не склад и даже не выставка, а настоящая Оружейная палата.

Внимание Цимбаларя привлекла винтовка непривычного вида со штыком-саблей.

— Ух ты! — сказал он, осторожно трогая её. — Что это за чудо такое?

— Японская винтовка «арисака», — ревниво наблюдая за поведением гостя, сообщил хозяин. — Затвор не трогайте. Заедает.

— Трофейная, наверное? — Цимбаларь спрятал руки за спину. — Взята под Цусимой в обмен на броненосец «Ретвизан»…

— Нет. Получена от союзной Японии во время Первой мировой войны и использовалась исключительно на северном фронте. Так себе вещица. Капризная, да и патрон нестандартный.

— А вот эту я знаю! Мосинская трёхлинейка! — Цимбаларь обрадовался так, словно в чужом городе встретил старого знакомого. — Дед мой с такой воевал. Вот и ещё одна. Зачем вам столько одинаковых?

— Они совсем не одинаковые, — возразил хозяин. — Вы сейчас заинтересовались винтовкой Мосина, модернизированной генералом Холодовенко. В серию не пошла. Редчайший экземпляр.

— Да у вас тут настоящий арсенал! — промолвил Кондаков таким тоном, что осталось неясным, похвала это или упрёк. — Целую роту вооружить можно.

— Все экземпляры приведены в неисправное состояние, — сухо ответил хозяин. — Бойки спилены, стволы высверлены.

— Стволы и заварить недолго, — глубокомысленно заметил Кондаков. — А это что такое? Не винтовка и не автомат…

— Автоматическая винтовка Фёдорова, — на этот раз хозяин не скрывал гордости. — Выпуск пятнадцатого года. Ствол с коротким ходом, переводчик огня, коробчатый магазин, специальный малоимпульсный патрон. Ей сто лет скоро, а не скажешь… Вот здесь более поздние конструкции. Самозарядки Симонова, Токарева, Драгунова… Французская Лебеля. У нас такими в сорок первом вооружали московских ополченцев. Хотя патронов не давали… Немецкая Маузера. Испанская Сетме. Американская «гаранд». Дожила до Вьетнама… Карабины. Советские, китайские, бельгийские… Если хотите посмотреть ещё что-нибудь, пошли дальше.

— Конечно, хотим! — воскликнул Цимбаларь. — Это даже завлекательней, чем стриптиз.

— К сожалению, сравнивать не могу, — буркнул хозяин, отпирая дверь в соседнее помещение. — Ни разу не посещал.

— Если надо, мы здесь выездное представление устроим, — пообещал Цимбаларь. — На фоне орудий убийства раскрепощённая женская плоть будет смотреться особенно эффектно. Только о подсветке придётся позаботиться да о вентиляции. Музычку и угощение беру на себя.

— Я сюда даже мышей не пускаю, не то что женщин, — отрезал хозяин. — Пока я жив, ноги их здесь не будет… Сейчас мы находимся в зале автоматов и пистолетов-пулеметов. Можете приступать к осмотру.

— Давно хотел узнать, а чем одни отличаются от лругих? — осведомился Цимбаларь.

— Главным образом патроном. В пистолетах-пулемётах применяются обычные пистолетные, а в автоматах — специально сконструированные, так называемые промежуточные.

— И всё? — разочарованно произнёс Цимбаларь.

— Это, между прочим, большое дело. Делать оружие под патрон — то же самое, что приспосабливать северного оленя к жизни в пустыне. Дорого и нецелесообразно. Вот вам яркий пример, — он снял со стены немецкий автомат, хорошо знакомый всем по фильмам о войне, — пистолет-пулемёт завода «Ерма» МП-38, ошибочно называемый у нас «шмайссером». Сделан под девятимиллиметровый пистолетный патрон. Отсюда и крайне неудачная конструкция. Скорострельность низкая. Между двумя пулями одной и той же очереди свободно проскочит человек. Дальность стрельбы чуть больше ста метров. Предохранитель примитивный. Ствол голый, без ограждения. Немецкие автоматчики ходили в перчатках не ради форса, а чтобы не обжечь руки. Затвор слева, это вообще полный отпад. Чуть зазевался и брюхо распорешь. Откидной приклад не обеспечивал прицельной стрельбы.

— Как же немцы с такой ерундовиной половину Европы завоевали? — с сомнением произнес Кондаков.

— Завоевали они её со штатной винтовкой Маузера и с ручными пулеметами, которых в пехотных частях было предостаточно. А пистолеты-пулеметы применялись в основном десантниками, танкистами, связистами, спецподразделениями СС… Теперь сравним «МП-38» с автоматом конструктора Шмайссера, иначе называемым штурмовым ружьём, — хозяин взял в руки довольно массивное оружие, отдалённо напоминающее знаменитого «калаша». — Несмотря на протесты фюрера, сделан под промежуточный патрон. Лишён почти всех недостатков предыдущей модели. Скорострельность и дальность стрельбы — лучше всяких похвал. Переводчик огня, пистолетная рукоятка, жёсткий приклад. Практически цельноштампованная конструкция, что весьма облегчало изготовление. Для уличных боёв выпускались модификации с изогнутым стволом и перископическим прицелом. К сожалению, в моей коллекции такого нет…

— Значит, анекдот про Рабиновича, который в армии требовал себе ружьё с кривым стволом, имеет под собой почву? — ухмыльнулся Цимбаларь.

— Да, но ради такого удовольствия Рабиновичу пришлось бы вступить в вермахт, а ещё лучше, в полевые части СС… После войны «шмайссер» стал прототипом американских, английских и бельгийских автоматов. Да и наши, само собой, в стороне не остались… А теперь полюбуйтесь этим уродцем. Итальянский «виллар пероза». Приклада нет, зато имеются сразу два ствола и сошки. А вот американский «томпсон» сорок пятого калибра. Любимое оружие гангстеров. Пробьёт всё, что угодно, включая бронежилет.

— Я такой в фильме «В джазе только девушки» видел, — сообщил Цимбаларь. — Могучая машинка.

— Могучая, но крайне сложная в изготовлении. Вот эта симсоновская модель попроще. Применялась в войне на Тихом океане. Отсюда и герметизация механизма. Японцы могли противопоставить ей только свой «тип 100». Вон, во втором ряду висит. Боевые качества ниже всякой критики… Это английские — «ланчестер» и «стен». Последний имел крайне упрощённую конструкцию. Выпускался даже польскими партизанами.

— А это, я вижу, наши, — сказал Кондаков, чуть-чуть опередивший хозяина.

— Да. Самая полная часть моей коллекции. Экспонаты добывались из-под земли, наподобие картошки… Пистолеты-пулеметы Дегтярева, Шпагина, Коровина. Но лично мне больше всего импонирует Сударевская модель, которую некоторые военные историки считают лучшим оружием подобного типа, применявшимся во Второй мировой войне. На её изготовление металла шло в два раза меньше, чем на ППШ. Китайцы делали пистолет-пулемет Сударева вплоть до восьмидесятых годов.

— Весьма поучительная экскурсия. — Кондаков тайком глянул на часы, а затем переглянулся с Цимбаларем. — Чем вы нас ещё хотите порадовать?

— Следующий зал отведён под пистолеты и револьверы, — сказал хозяин, перебирая связку ключей, достойную Скупого рыцаря. — Есть уникальные экземпляры, включая персональное оружие наших маршалов и фашистских бонз.

— Этого добра у нас и на службе хватает, — извиняющимся тоном произнёс Кондаков. — Братва времени зря не теряла. До зубов вооружилась. После удачной операции только успевай «беретты» и «стечкины» подбирать… Нам бы что-нибудь посерьёзней!

— Например? — нахмурился хозяин.

— Ну, скажем, чтобы не дырки в человеке делать, а сразу голову с плеч.

— Так это вам гранатомёты нужны!

— Наверное. — Кондаков с Цимбаларем переглянулись. — Именно гранатомёты!

— К сожалению, такого добра не держу. Во-первых, это не стрелковое оружие, на котором я специализируюсь. Во-вторых, повоевать успели только две модели гранатомётов — американская «базука» и немецкий «фауст-патрон». Кто же будет составлять коллекцию только из двух экземпляров?

— А может, кто-то из ваших друзей интересуется этой темой?

— Насколько мне известно — никто. Ведь конструкция гранатомёта чаще всего рассчитана на одноразовое применение. Кроме того, их очень сложно привести в безопасное состояние. Поэтому ваши коллеги не очень-то верят в коллекционное значение этого вида оружия… А что вы, собственно говоря, хотите узнать? — хозяин глянул на своих гостей совсем иным, изучающим взором.

— Нас интер