/ Language: Русский / Genre:sf_action, / Series: Особый отдел

Особый Отдел И Тринадцатый Опыт

Юрий Брайдер

Как это ни прискорбно для любителей фантастики, мы можем сказать точно чудес не бывает. Потому что в нашей доблестной милиции существует Особый отдел, который с этими самыми чудесами борется, и притом весьма успешно. Его сотрудникам не страшны ни черные маги, ни русалки, ни мертвые двойники действующего президента, ни таинственные пришельцы из ниоткуда. Слегка побаиваются они только собственного начальника. Поэтому кому как не им расследовать дело о серии загадочных взрывов, сотрясающих пределы нашей Родины и ее не в меру независимых соседей? Итак, подполковник Кондаков, майор Цимбаларь, лейтенант Лопаткина и примкнувший к ним карлик Ваня Коршун получают новое задание.

ru ru Black Jack FB Tools 2006-02-13 OCR Fenzin 5081C316-99DA-4744-A5BB-35D1B4125EDB 1.0 Брайдер Ю., Чадович Н. Особый отдел и тринадцатый опыт Эксмо М. 2005 5-699-13185-X

Юрий БРАЙДЕР, Николай ЧАДОВИЧ

ОСОБЫЙ ОТДЕЛ И ТРИНАДЦАТЫЙ ОПЫТ

Отравленные стрелы, выпущенные умирающим Гераклом, все еще летят в поисках своей жертвы

Ж. Ф. Мармонтель

Глава 1. АНГЕЛЬСКИЙ ЯЗЫК

Среди вещей и явлений, которые Саша Цимбаларь не мог выносить, что называется, органически, на одном из первых мест — наряду с женскими капризами, мужской трусостью, яичницей-глазуньей и выдохшимся пивом — значился детский плач.

И надо же было так случиться, что коварная судьба, на сей раз принявшая обличье служебной необходимости, забросила его в одно местечко, где от этого плача буквально сотрясались стены. На разные лады орали сразу две дюжины младенцев, воспринявших своё появление в бренном мире как величайшую личную трагедию (что в общем-то было недалеко от истины). Мамаши и папаши, состоявшие при них, даже не пытались угомонить своих чересчур горластых чад.

Молчал лишь ребёнок, возлежавший на руках у Людочки Лопаткиной. Причём молчал, как говорится, мёртво. Такое странное поведение новорождённого не могло, конечно же, остаться без внимания присутствующих, именно ради детского плача сюда и явившихся.

— Какой у вас ребёнок тихий, — сказала женщина (по виду бабушка), сидевшая напротив. — За полчаса ни разу не пискнул.

Цимбаларь, распираемый раздражением (а по шкале человеческих эмоций его раздражение приравнивалось к среднестатистическому бешенству), с обманчивой вежливостью ответил:

— Мы пользуемся последним изобретением немецких педиатров — детским кляпом. Дышать он не мешает, а кричать не даёт. Вынимаем только на время кормления. Очень удобная вещь. Особенно для малогабаритных квартир.

Бабушка, до этого тянувшая шею на манер любопытного страуса, сразу отпрянула, зато сообщением Цимбаларя очень заинтересовался мужчина, сидевший через два человека от Людочки.

— А нельзя ли узнать, где вы этот кляп приобрели? — полюбопытствовал он.

— По Интернету заказали, — сообщил Цимбаларь.

— Замечательно! Я бы целый комплект заказал. И ребёночку, и жене, и тёще… А посмотреть можно?

— Нельзя! — категорически заявила Людочка. — Очень уж у вас, гражданин, взгляд тяжёлый. Так и сглазить недолго.

Принуждённо извинившись, мужчина надел тёмные очки и углубился в чтение газеты. Его жена и тёща, сидевшие тут же, продолжали оживленно точить лясы. Ребёнок, которого они, словно баскетбольный мяч, то и дело перебрасывали друг другу, орал громче всех.

Очередь продвигалась крайне медленно, и родители от нечего делать судачили между собой.

— Моему вчера месяц исполнился. Не поздно будет? — осведомилась мамаша, сама недавно игравшая в куклы.

— Даже и не знаю, что сказать… Поздновато, конечно, — ответила ей соседка, судя по следам пластических операций на лице, весьма умудрённая жизненным опытом. — Самый лучший срок — первые три дня. Тут уж вся правда вскроется, без утайки.

— Меня только на седьмые сутки выписали, — пожаловалась юница. — Роды оказались тяжёлыми.

— Евгений Леонидович, если надо, и по вызовам ездит, — сообщила дама бальзаковского возраста. — Правда, пускают его не во все родильные дома. Считают шарлатаном.

— Ну конечно! — Мужчина в тёмных очках оторвался от газеты. — В свое время власть имущие ретрограды даже Иисуса Христа объявили шарлатаном. За что потом и поплатились. Так ведь то были иудеи, разумные и порядочные люди! Что уж тут про наших беспределыциков говорить.

— А чья душа вселяется в новорождённого? — поинтересовался кто-то из самого конца очереди. — Новопреставленного покойника или, скажем, современника царя Ирода?

— Тут никаких правил быть не может, — с видом знатока заявила бабушка, недавно уязвлённая Цимбаларем. — Нельзя путать наши мелочные расчёты с божественным промыслом. Что может значить для всевышнего время, если он сам создал его! Даже слуги его, ангелы небесные, не видят никакой разницы между прошлым и будущим.

— Верно, — подтвердила блондинка, державшая на руках писклявых близнецов. — Говорят, что в одну девочку из приличной семьи вселился дух знаменитого маньяка Чикатило. А другой ребёнок, мужского пола, обрёл душу королевы Марии Стюарт, казнённой пять веков назад.

Бабушка немедля добавила:

— Но чаще всего, конечно, о себе дают знать души новопреставленных. В Индии, например, тигр загрыз неосторожного крестьянина, а в роддоме имени Грауэрмана в тот же момент заорал младенец, душа которого ещё трепещет от пережитого ужаса.

— Откуда вообще берутся эти души? — спросила юная мамаша. — Ведь людей сейчас раз в пять больше, чем было, скажем, при Иване Грозном.

— Так ведь сколько бычков и овечек зарезали за это время! — грубо пошутил кто-то.

— Повторяю: нельзя с нашими мерками подходить к божьим делам, — не унималась авторитетная бабушка. — Если бог-сын сумел накормить тремя хлебами целую толпу, то бог-отец сотворит столько душ, сколько сочтёт нужным.

— Понятное дело, — кивнул Цимбаларь. — Плановое производство, как при социализме. Гонка за валом в ущерб качеству. На одну добротную душу приходится миллион бракованных.

— Это вы по себе судите? — ехидно осведомилась бабушка.

— И по себе тоже… Слабенькая мне досталась душонка. Со всеми мыслимыми и немыслимыми пороками. К тому же износилась куда раньше тела. У вас, кстати, всё наоборот.

Опять наперебой заговорили о вопиющей несправедливости, существующей при распределении душ, о фантастическом везении одних и чудовищных неудачах других, о явных упущениях в воспитательной работе, которая, как известно, ведётся с заблудшими душами в аду. Блондинка, ради кормления близнецов обнажившая арбузоподобную грудь, высказала мнение, что некоторые души, вроде той, которая тридцать лет назад вселилась в её мужа, вообще нельзя выпускать из преисподней. Пусть мучаются там без водки, шлюх и табака аж до скончания времён.

Перезрелая дама, машинально поглаживая лицо, кожа на котором была натянута, словно на полковом барабане, возразила:

— Милочка, ад не резиновый. Души хоть и бестелесные, но своё жизненное пространство тоже имеют. Вечное забвение полагается только за самые серьёзные преступления, как это, например, имело место с Каином или Иудой. Почитайте на досуге Данте.

— Нашли авторитета! — фыркнула блондинка. — Да он же всё из пальца высосал. Православная церковь такой ад не признаёт.

— Православная церковь и переселение душ не признаёт!

Со всех сторон посыпались самые разные замечания, а мужчина в тёмных очках, словно бы ещё раз уточняя некую бесспорную истину, произнёс:

— Неважно, чья душа вселилась в ребёнка — египетского фараона, палестинского боевика или соседа по дому, захлебнувшегося водкой. Его дальнейшая судьба будет зависеть только от условий бытия и примера родителей. Для нас важно другое: первое время все дети говорят на одном и том же языке.

— Да-да! — охотно подтвердила бабушка. — На ангельском языке, который взрослые люди ошибочно принимают за плач. Но очень скоро он забывается вместе с памятью о прежней жизни.

— Если ангелы разговаривают подобным образом, не хотел бы я оказаться в их компании, — заявил Цимбаларь.

— Это вы сейчас так думаете, пока обременены грешной плотью, — сказала всезнающая бабушка. — А для освободившейся от тела бессмертной души докучливый плач превратится в сладостную музыку.

— Возможно, вы и правы, но боюсь, что лично мне рай не грозит. — Цимбаларь картинно пригорюнился.

— Оно и видно. — Бабушка согласно затрясла головой. — Но в любом случае отчаиваться не стоит. Милосердие божье беспредельно.

— Ну и тягомотина! — Цимбаларь наклонился к уху Людочки. — По полчаса на каждого клиента… Знаешь, что это всё мне напоминает?

— Аттестационную комиссию в главке, — ответила Людочка, которую эта пренеприятнейшая процедура ожидала в самое ближайшее время.

— Нет. Шведский бордель, работающий по программе оказания социальной помощи. — Перехватив недоумённый взгляд Людочки, Цимбаларь пояснил: — В смысле обслуживающий инвалидов и малоимущих пенсионеров.

— Неужели шведские инвалиды подолгу задерживаются у проституток? — усомнилась Людочка.

— Представь себе! Делом-то они занимаются от силы одну минуту, но много времени уходит на то, чтобы снять протезы, мочеприемники и прочую инвалидную амуницию.

— А как ты в этом борделе оказался?

— Нас туда на экскурсию водили, дабы продемонстрировать преимущества шведской модели социального обеспечения. Но ты ничего такого не думай. Нашу делегацию дальше вестибюля не пустили… Да и слава богу! Проститутки там были самого последнего разбора, вроде той кикиморы, что сидит напротив.

Бабушка, видимо, догадавшись, что речь идёт о ней, сразу отозвалась:

— Я здесь уже в пятый раз. Вожу своих подруг, у которых внучата появились. Говорят, у меня лёгкая рука. Всем моим крестникам достались хорошие души. Представьте себе, в одного малыша вселился дух композитора Чайковского.

— И что тут хорошего? — Цимбаларь изобразил недоумение.

— Ну как же! Будет сочинять эстрадную музыку. За это сейчас щедро платят. Видели бы вы загородную виллу композитора Кривого или поэта-песенника Рублика.

— Будет он сочинять либо нет, это ещё бабушка надвое сказала, — возразил Цимбаларь. — Тем более что в связи с развитием компьютерных технологий это занятие может потерять актуальность. Зато в том, что по части сексуальной ориентации ваш крестник пойдет по стопам Чайковского, сомневаться не приходится.

Людочка, вовремя заметившая, что бабуся, и без того не отличавшаяся полнокровием, стала белее простыни, выстиранной с применением широко разрекламированного средства «Ваниш», поспешила прийти к ней на помощь.

— Вы этого балбеса не слушайте, — сказала она, ткнув Цимбаларя локтем в бок. — С ним в младенчестве казус произошел. Душа досталась не цельная, а как бы состоящая из двух частей. Одна половинка ещё ничего, терпеть можно. Зато другая, судя по всему, прежде принадлежала московскому приказному дьяку Тельпугову, за злословие и глумление наказанному вырыванием языка.

— Причём раскалёнными клещами, — добавил Цимбаларь.

— И поделом, — сдавленным голосом произнесла старушка, крестя сначала себя, а потом и ближайших младенцев.

И вот они оказались наконец перед заветной дверью, к которой так стремились все собравшиеся здесь мамаши, папаши и бабушки.

Человек, находившийся за ней, действительно звался Евгением Леонидовичем, однако свою простецкую фамилию Куляев он с некоторых пор сменил на звучный псевдоним Кульяно, под которым и значился в уголовном деле, заведённом подполковником Кондаковым, — значился не свидетелем и даже не потерпевшим, а обвиняемым.

Разобраться во всех околичностях его преступной деятельности и, главное, поймать подозреваемого за руку должен был капитан Цимбаларь вкупе с лейтенантом Лопаткиной, уже прижившейся в особом отделе.

В непосредственной близости от дверей кульяновского кабинета посетители почему-то умолкали, кроме младенцев, естественно. Чтобы не сидеть как в рот воды набравши, Цимбаларь обратился к Людочке:

— Как там наш ребёночек? Не описался ещё?

Ответ звучал весьма загадочно:

— Всё зависит от тебя. Только ты своей властью не злоупотребляй. Как бы накладочка не случилась.

— Надо бы голосок его на всякий случай проверить. Авось не испортился со вчерашнего дня.

Цимбаларь сунул руку в карман и, сосредоточенно морща лоб, произвёл там какие-то манипуляции. Малыш, запакованный в шикарный атласный конверт, басовито хрюкнул. Все, кто сидел поблизости, подозрительно покосились на Людочку.

От досужих расспросов её спасла своевременно распахнувшаяся дверь. Выпорхнувшая из кабинета молодая женщина не смогла сдержать своего восторга.

— Есть! — воскликнула она, чуть ли не подбрасывая ребёночка вверх. — Моя Дашенька — царица Савская!

В глубине просторного кабинета за столом, имевшим форму полумесяца, восседал волоокий мужчина с буйной чёрной шевелюрой и чувственным негритянским ртом.

Пока он рассматривал чек, предъявленный Цимбаларем, Людочка расположилась в кресле, предназначенном для клиентов. Её напарнику пришлось присесть на низенький диванчик, стоявший в сторонке.

— Каков возраст ребёнка? — первым делом поинтересовался Кульяно.

— Семь дней, — ответила Людочка, хотя ложь, как всегда, давалась ей нелегко.

— Прекрасно. Имя уже дали?

— Нет. Сначала хотели дождаться вашего решения.

— Я ничего не решаю, — веско произнёс Кульяно. — Я только перевожу ангельскую речь, которой владеют новорождённые дети, на общедоступный язык.

— Как же вы сами до сих пор ангельскую речь не забыли? — с самым наивным видом поинтересовался Цимбаларь.

— Это праздный вопрос, не имеющий никакого касательства к делу, которое привело вас сюда, — сухо ответил Кульяно.

— Я просто из любопытства, поскольку прежде увлекался лингвистикой. К тому же, если вы заметили, наш визит оплачен по двойному тарифу.

— Сейчас многие так делают. — В голосе Кульяно послышалось лёгкое раздражение. — А что касается лингвистики, можете быть спокойны. Ангельский язык не поддаётся анализу и расшифровке, точно так же, как существование ангелов недоступно объяснению с позиций здравого смысла… Почему ребёнок молчит?

— Спит, — незаметно подмигнув напарнику, ответила Людочка. — Умаялся… Сейчас разбужу.

Едва она откинула уголок конверта и дунула в красное детское личико, как раздался богатырский рёв, достойный души Ахилла или Ильи Муромца. Цимбаларь с довольным видом убрал руку из кармана.

Кульяно прикрыл глаза, подпёр голову кулаком и стал с неподдельным вниманием вслушиваться в детский плач, словно бы это действительно была исповедь исстрадавшейся души, только что вышвырнутой из родного тела.

По прошествии примерно пяти минут, когда стенания стали ослабевать, он сказал, чуть приоткрыв один глаз:

— Вы его пощекочите чем-нибудь или в крайнем случае ущипните… Информации, знаете ли, пока маловато.

Людочка бесцеремонно встряхнула младенца, дунула на него посильнее, и плач почти мгновенно достиг уровня, соответствующего рёву турбин стартующего истребителя «МиГ-29» или крику восходящей звезды отечественного тенниса Алёны Шумиловой, отражающей подачу соперницы на тайм-бреке.

Издевательство над ребёнком длилось ещё минут десять, и к концу этого срока он уже не плакал, а только тяжко, с перерывами всхлипывал.

— Притомился, — сказала Людочка, сохранявшая удивительное хладнокровие. — Можно, я его покормлю?

— Пожалуйста, пожалуйста! — Кульяно с нескрываемым интересом уставился на её бюст. — Не стесняйтесь.

Однако, вопреки ожиданиям, молодая мама извлекла из сумочки рожок с молоком и сунула его в детский ротик. Раздалось жадное чмоканье.

— Мы вас слушаем, профессор. — Цимбаларь деликатно кашлянул в кулак.

— Ну что можно сказать… — Кульяно откинулся на спинку кресла, как бы демонстрируя этим своё возвращение из мира ангелов в наши суровые будни. — Душа, бьющаяся в тесной оболочке нового тела, не способна осознать окружающую действительность. Слова, произносимые ею сейчас, это не связный рассказ о прошлой жизни, где упоминаются имена, даты и географические названия, а всего лишь горестные стенания, жалобы на свою долю.

— Зачем ей жаловаться, переселившись из дряхлого старческого тела в новенькую оболочку? — удивился Цимбаларь. — Тут ликовать надо.

— Кое-кто, замечу, и ликует. Но это случается крайне редко. За долгие годы совместного существования душа так прирастает к телу, что воспринимает естественный процесс разъединения как мучительную травму. Тем более что на первых порах новое тело кажется ей клеткой, а то и гробом. Она не способна управлять ни его движениями, ни его чувствами. Гадить под себя и осознавать это — не очень-то приятно. Пройдут долгие годы, прежде чем тело и душа вновь сольются воедино. Но к тому времени прежняя память будет давать о себе знать лишь мимолётными видениями, называемыми у нас «дежа вю»… Это я к тому, что от прослушивания плача новорождённого нельзя ожидать чересчур многого. Конечно, есть великие души, выдающие себя первым же сказанным словом, которое одновременно является и последним словом предыдущего хозяина, зафиксированным в воспоминаниях современников. Например, одна девочка пяти дней от роду всё время повторяла: «Поцелуйте меня в задницу, палачи!» Из достоверных источников известно, что таковы были последние слова наполеоновского маршала Нея, казнённого роялистами.

— Такую фразу могли произнести тысячи, если не миллионы людей. — Цимбаларь с сомнением покачал головой. — Вот если бы, к примеру, девочка упомянула именно королевских палачей, тогда совсем другое дело… Между прочим, в музее Владимирского централа имеется фотокопия надписи, сделанной в ночь перед расстрелом знаменитым налётчиком Пашкой Кречетом: «Поцелуйте меня в жопу, совдеповские палачи!» Как видите, один к одному.

— К сожалению, на ангельском языке не может существовать таких понятий, как «королевский», «совдеповский», «фашистский» и так далее. Это слова-уроды, придуманные смертными людьми, а ангелы употребляют только возвышенные, вечные понятия. Найти им аналоги в человеческой речи не так-то и просто.

— Действительно, нелёгкая у вас работёнка, — посочувствовал Цимбаларь.

— Я бы так не сказал, — возразил велеречивый Кульяно. — Понимание ангельской речи даётся мне так же легко, как сочинение музыки Моцарту или стихосложение Пушкину.

— Да и берёте вы за свои труды, наверное, не меньше, чем Моцарт. — Как Цимбаларь ни крепился, а удержаться от колкости всё же не смог.

Однако Кульяно пропустил эту реплику мимо ушей — надо полагать, уже привык. Тут в разговор мужчин вмешалась Людочка, уже покончившая с кормлением ребёнка.

— Всё это, конечно, весьма любопытно и поучительно, но нас больше занимает собственный ребёночек.

— Как раз к нему я сейчас и перехожу. — Кульяно принял строгий вид. — В нашем деле без преамбул никак нельзя… Если мне не изменяют врождённые способности, опыт и интуиция, душа, воплотившаяся в вашего ребёночка, прежде принадлежала особе мужского пола, умершей насильственной смертью в расцвете лет.

— Вот те на! — вырвалось у Цимбаларя.

— Кстати, ничего плохого в этом нет, — продолжал Кульяно. — Долгие годы увядания и немощи влияют на душу гораздо хуже, чем внезапная ранняя смерть. Кроме того, в случаях, подобных нашему, душа гораздо быстрее адаптируется в новом теле.

— Но это всё общие слова. — В голосе Людочки сквозило разочарование. — А нам хотелось бы знать подробности. Предыдущая клиентка, например, громогласно заявила, что её ребёнок обрёл душу царицы Савской.

— Это уже собственные домыслы мамаши! — поморщился Кульяно. — Я всего лишь сообщил, что душа, доставшаяся её дочке, прежде принадлежала страстной и властолюбивой женщине, за две тысячи лет до нашей эры обитавшей где-то в районе Африканского Рога. Ни про какую царицу даже слова не было сказано. Разве не бывает страстных и властолюбивых домохозяек?

— Сколько угодно, — подтвердил Цимбаларь.

— Нет людей более тщеславны, чем родители маленьких детишек! — Видимо, замечание Людочки задело Кульяно за живое. — Каждый видит в своем наследнике потенциального гения: музыканта, спортсмена, учёного, военачальника. Позже, когда эти юные дарования превращаются в бездельников, алкоголиков и домашних тиранов, амбиции улетучиваются, но, склонившись над колыбелью, каждый надеется на лучшее… Так и быть, я попытаюсь восстановить некоторые моменты, способные пролить свет на прошлое новоявленной души. — Он наморщил лоб, как бы пытаясь освежить память и активизировать мыслительные процессы.

— Почему бы вам для удобства не пользоваться магнитофоном? — поинтересовалась Людочка.

— Я не уверен, что с помощью технических средств можно воспроизвести все тончайшие нюансы ангельской речи. Плач, конечно, запишется, но сохранится ли в нём прежний глубокий смысл — вот в чём вопрос.

— Это уж точно, — кивнул Цимбаларь. — Мистика и наука несовместимы.

— Не мешай! — цыкнула на него Людочка. — А вы, профессор, продолжайте, продолжайте.

— Обычно воины, погибшие в бою, проклинают своих врагов, — задумчиво произнёс Кульяно. — В нашем случае всё иначе. Душа, ещё не до конца осознавшая случившуюся с ней перемену, до сих пор пребывает в состоянии тягостного недоумения. Она пытается взывать к своей супруге, судя по всему, венценосной особе, к родному брату, состоявшему прежде в ближайших советниках, к взрослому сыну, находящемуся на чужбине, к осиротевшему народу… И вот что ещё — у души сохранилось воспоминание о резкой боли, возникшей где-то в районе уха.

— Пальнули в ухо из волыны, вот и все дела, — с видом знатока промолвил Цимбаларь.

— Нет, такая боль в памяти не сохраняется, говорю вам это как дипломированный врач. Между первыми болезненными ощущениями и смертью прошло достаточно много времени, что при выстреле в упор невозможно…

— Значит, в ухо влили сильнодействующий яд, что в Средние века случалось сплошь и рядом, — заявила Людочка. — Тогда здесь и голову ломать нечего! Это датский король, уж и не помню, как его звали, отец принца Гамлета и муж королевы Гертруды, погибший в результате заговора.

— Ну вот, сразу пошли в ход ярлыки, — огорчился Кульяно. — Но в речах, которые мне только что довелось услышать, не было и намёка на Данию, замок Эльсинор, холодное море и христианские традиции. Наоборот, некоторые слова можно истолковать как память о пальмах, верблюдах, раскалённых песках. Мне даже кажется, что боль в ухе как-то связана с укусом ядовитой змеи. Возможно, спящему человеку сунули в ухо разъярённую змею небольшого размера — песчаную эфу или карликовую мамбу. Такой укус всегда смертелен, поскольку не позволяет отсосать яд или удалить поражённые ткани.

— Пусть это был не датский король, а, скажем, дагомейский, — примирительно произнёс Цимбаларь. — Разница несущественная.

— Готов согласиться с вами. — Кульяно демонстративно глянул на часы. — К сожалению, ничего более определённого сообщить не могу… К тому же ваше время истекло, даже учитывая двойной тариф.

— Тем не менее нашему знакомству суждено продолжиться, — переглянувшись с Людочкой, сообщил Цимбаларь. — Скажем прямо, сюда мы явились не из праздного любопытства, а по долгу службы. Желаете взглянуть на наши удостоверения?

— Не мешало бы. — На пухлой физиономии Кульяно появилась кислая улыбочка.

— Мне это нетрудно, но в удостоверение вложено постановление о вашем аресте. Если я предъявлю его вам, обратной дороги уже не будет.

— А разве сейчас она есть? — демонстрируя чудеса самообладания, осведомился Кульяно.

— Есть, — кивнул Цимбаларь. — Хотя, честно сказать, шансов немного. Примерно пять из ста.

— Вполне приличные шансы, — обрадовался Кульяно. — Поэтому, с вашего позволения, я не буду распускать посетителей.

— Шутка неуместная! — Цимбаларь придал своему лицу так называемое прокурорское выражение, подсмотренное по телевизору у одного весьма видного деятеля российской юриспруденции. — Лейтенант Лопаткина, заприте дверь.

— Слушаюсь! — Людочка встала и, держа ребёнка под мышкой, словно свёрток с грязным бельём, выполнила распоряжение напарника.

Цимбаларь между тем завёл с Кульяно задушевный разговор:

— Не догадываетесь, почему мы здесь?

— Я не гадалка… Но раньше мне представлялось, что для предъявления обвинения людей вызывают в прокуратуру или милицию.

— Вам правильно представлялось. Однако обвинение может быть предъявлено и непосредственно на месте преступления.

— И таким местом вы посчитали мой кабинет? — Кульяно постучал по столу костяшками пальцев.

— Именно! Бандит орудует на большой дороге, ширмач режет карманы в общественном транспорте, а вы нарушаете закон, даже не покидая кресла. Разве то, чем вы занимаетесь, не является шарлатанством?

— Сначала это надо доказать. До сих пор такое не удавалось ни одному из моих оппонентов.

— Зато нам удалось!

Цимбаларь кивнул Людочке, и та, развернув конверт и пелёнки, вывалила на стол голого ребёночка.

Впервые хладнокровие оставило Кульяно, и он вместе с креслом подался назад. Как бы подливая горючего в огонь его паники, младенец напустил под себя обширную лужу, а потом сложил крошечные пальчики в дулю.

— Не пугайтесь, — доставая из кармана пульт управления, сказал Цимбаларь. — Это всего лишь электромеханическая кукла, созданная по нашему заказу известным конструктором Аркадием Рэмовичем Христодуловым. Умеет орать благим матом, мочиться, кормиться, двигать конечностями, гримасничать и многое другое. Подобных игрушек нет, наверное, даже в Голливуде.

— Зачем вам понадобилась эта бессовестная провокация? — сквозь зубы процедил Кульяно.

— Чтобы доказать вашу преступную деятельность. Сейчас вы слышали не детский плач, а звуковую композицию, синтезированную на компьютере из случайных шумов. Смысла в ней не больше, чем в писке комара. — Цимбаларь нажал соответствующую кнопку на пульте, и из животика младенца выдвинулась миниатюрная магнитофонная кассета. — А вы развели бодягу про убиенного в ухо туземного короля, ядовитых змей и верблюдов. Прямо сказка Щахерезады. Тысяча вторая ночь… Разве это не обман, не вымогательство и не шарлатанство?

— Учтите, всё происходящее здесь фиксируется скрытой камерой. — Людочка указала на свою сумочку, массивный замок которой украшал изумрудный страз.

— Спасибо за предупреждение… Но я всё же хотел бы взглянуть на ваши удостоверения, — сказал Кульяно, уже овладевший собой.

— Прошу, — недобро усмехнулся Цимбаларь. — Вы имеете на это полное право… Ордер мы оставим на столе.

Близоруко сощурясь, Кульяно прочёл:

— «Капитан милиции Цимбаларь»… «Оперативный сотрудник особого отдела»… Простите за неуместный вопрос, но какое дело до меня особому отделу? Я ведь не ожившая мумия и не инопланетянин. Преступлениями, вменяемыми мне, занимаются совсем другие службы.

— Можете быть спокойны, они в стороне тоже не останутся. А по линии особого отдела вы обвиняетесь в злостной клевете на должностное лицо, повлёкшей за собой тяжкие последствия и помешавшей отправлению правосудия. Причём ваша клевета не укладывается в рамки здравого смысла.

— Вот, оказывается, откуда уши торчат. — Кульяно понимающе кивнул.

— Наконец-то догадались! Тем не менее придётся напомнить вам некоторые факты. Несколько дней назад вы были вызваны в суд по какому-то смехотворному поводу. Лишение имущественных прав, не так ли?

— Ну да… Бывший компаньон хотел пустить меня по миру буквально голым.

— Судья Валентина Владимировна Чечёткина приняла сторону истца, и вы, выйдя из себя, обвинили её в зверском убийстве собственного мужа, на тот момент числившегося без вести пропавшим. При этом упоминались такие душераздирающие подробности, что судья Чечёткина получила обширный инфаркт. Было такое?

— Было. — Кульяно виновато кивнул. — Сорвался… Но я не клеветал. Незадолго до этого случая мне довелось выслушать жалобы души, напрямую обвинявшей в убийстве свою супругу Валентину Чечёткину. Несчастного оглушили, а потом живьём закопали в землю. Умирал он долго и мучительно, а такой стресс даёт о себе знать даже спустя несколько поколений… И вот я сталкиваюсь в суде с некой Чечёткиной, которая к тому же ведёт мое дело. Естественно, разобрало любопытство. Адвокат подтвердил, что у Чечёткиной действительно пропал муж. Совпадение, прямо скажем, удивительное. И вот когда она стала бессовестно засуживать меня, каюсь, не выдержал. Понесло. Сказал ей прямо в лицо всё, что накипело. Кто же мог знать заранее, что она хлопнется в обморок.

— Молитесь богу, чтобы этот обморок закончился благополучно. Иначе вам может грозить совсем другая статья.

Людочка, всё это время возившаяся с куклой, незаметно сунула Цимбаларю записку. Продолжая беседовать с Кульяно, он развернул её у себя на колене и прочёл: «Лопух, ты включил не ту кассету! Это была запись реального плача моей новорождённой племянницы».

Скомкав записку, Цимбаларь как ни в чём не бывало продолжал:

— Следовательно, вы настаиваете на том, что слова, сказанные в адрес судьи Чечёткиной, были не облыжной клеветой, а вполне обоснованным обвинением? .

— В моём понимании — да, — кивнул Кульяно.

— Но подтвердить это фактами не можете?

— Увы!

— Хорошо, продолжим эксперимент. Прослушайте другую запись.

Теперь пультом завладела Людочка, смыслившая в управлении куклой побольше, чем Цимбаларь. Снова раздался душераздирающий рёв, исходивший не только из глотки, но даже из брюшка фальшивого младенца.

Уже спустя минуту Кульяно замахал руками:

— Вот это уже явная бессмыслица! Напоминает вой стиральной машины, насилуемой перфоратором.

Подобные опыты Людочка проделала ещё раз пять, чередуя записи натурального детского плача с подделкой. Кульяно реагировал абсолютно безошибочно.

Настроение обоих оперов заметно упало. Простенькое задание, казалось, уже выполненное, нежданно-негаданно превратилось в неразрешимую проблему. Выход из положения, как всегда сомнительный, нашёл Цимбаларь.

— Есть верный способ снять с вас все обвинения, — сказал он, уже воспламенённый собственной идеей. — Помогите найти труп Чечёткина, и за решетку попадёт она, а не вы. Но для этого вам придётся припомнить каждое слово, сказанное его душой.

— Знаете ли, я уже почти всё позабыл, — извиняющимся тоном произнёс Кульяно. — Учитывая специфику моей профессии, это неудивительно. Я буквально захлебываюсь в океане самой разнообразной информации.

— А если допросить родителей, присутствовавших на сеансе? — предложила Людочка.

— Ну что вы! Я их в такие ужасы не посвящал. Вскользь упомянул о насильственной и весьма мучительной смерти, которую пережила душа, вселившаяся в ребёнка. Остальное было болтологией чистейшей воды. — Он смущенно потупился.

— И всё же вам придётся поднапрячь память, — сказал Цимбаларь. — От этого зависят условия вашего существования на несколько ближайших лет… В зале суда вы, кажется, упоминали о каких-то колготках.

— Совершенно верно, — ожил Кульяно. — Чечёткина засунула в рот мужу колготки, случайно забытые любовницей в его автомашине.

— Выходит, и у Чечёткина рыльце было в пушку?

— Да, но за супружескую измену заживо не хоронят.

— Ещё как хоронят! — возразил Цимбаларь. — И хоронят, и душат, и сжигают, и кастрируют. Вспомните классические примеры. Хотя бы того же Отелло… Кстати, а как Чечёткина сумела справиться с мужем?

— Видели бы вы её! Не баба, а молотобоец! Из тех, кто не только коня на скаку остановит, но и медведя до смерти напугает. Не могу утверждать категорически, но со слов души у меня создалось впечатление, что сначала Чечёткина ударила мужа лопатой. Тяжелой, острой лопатой. А пока он пребывал в бессознательном состоянии, той же лопатой вырыла могилу.

— Нда-а… — задумался Цимбаларь. — Меня чем только в жизни не били, даже епископским крестом и урной с человеческим прахом, а вот лопатой ещё никогда.

— Интересная получается цепочка, — заметила Людочка. — Автомашина, колготки, лопата, могила. В городе такого случиться не могло. Возле подъезда могилу не выроешь. А в машине лопаты обычно не возят.

— Хочешь сказать, что разборка случилась где-то на лоне природы?.. А когда вам довелось услышать жуткую историю про зверски убиенного муженька? — Последний вопрос, конечно же, адресовался Кульяно.

— Э-э-э… Где-то весной или в самом начала лета. Можно уточнить по регистрационному журналу.

— Пока не надо. Если я что-то смыслю в этой жизни, горожане пользуются лопатами два раза в году. Весной, когда вскапывают дачные сотки, и осенью, убирая стопудовый урожай. Естественно, что большинство преступлений, связанных с применением лопаты, выпадает на эти периоды… Надо уточнить, имелась ли у Чечёткиных дача.

— Тут без помощи Петра Фомича Кондакова никак не обойтись, — сказала Людочка. — Надо звонить ему.

Спустя четверть часа она уже записывала адрес загородного домовладения, числившегося за федеральным судьей Валентиной Чечёткиной.

Едва Цимбаларь и Людочка покинули кабинет, как очередь, и без того наэлектризованная долгим ожиданием, взорвалась возгласами возмущения, которые заглушили даже детский плач. Однако появившийся следом Кульяно разом смирил разгулявшиеся страсти.

— К сожалению, неотложные дела вынуждают меня прервать приём. Приношу вам свои самые искренние извинения. — Он поклонился на все четыре стороны, словно злодей, осуждённый на казнь. — Желающие могут получить деньги обратно, а всех остальных я ожидаю завтра с утра.

— Похоже, вы абсолютно уверены в своей правоте, — сказала Людочка, когда они уже подходили к служебной машине, оставленной за углом.

— Способность блефовать — это тоже дар божий, — обронил Цимбаларь, в поисках ключа зажигания выворачивая карманы.

— Позвольте оставить ваше голословное обвинение без ответа, — парировал Кульяно. — А по поводу слов девушки можно выразиться следующим образом: я уверен в своей правоте, но не уверен в том, что смогу убедить в этом других… Мне на заднее сиденье?

— Конечно. — Цимбаларь распахнул дверцу. — Поедем с вами в обнимочку, а машину поведёт лейтенант Лопаткина… Почему вы тянете руки, словно нищий на паперти?

— Ожидаю, когда меня закуют в наручники.

— Как-нибудь обойдёмся без них, — сказал Цимбаларь. — Да и куда вы денетесь? Я мастер спорта по военному троеборью, в которое, как известно, входят стрельба из табельного оружия и бег по пересечённой местности, а лейтенант Лопаткина обладает редким даром превращать мужчин в камень.

— Я обратил на это внимание, — молвил Кульяно, уже забравшийся внутрь машины. — Лишь её служебное положение заставляет меня воздержаться от комплиментов.

— И тем не менее я не отказалась бы их послушать. — Кокетство, увы, не оставляло Людочку даже в самых не подходящих для этого ситуациях.

— А ваш спутник не похоронит меня заживо и не кастрирует? — опасливо поинтересовался Кульяно.

— Можете не беспокоиться. Он хоть и сумасшедший, но Уголовный кодекс чтит.

— Тогда бы я сказал примерно следующее, — оживился Кульяно. — Наш мир прекрасен тем, что в нём не только звучит ангельская речь, но и порхают ангельские создания.

— Не оригинально и не остроумно, — заявил Цимбаларь. — В коллективе особого отдела лейтенант Лопаткина уже давно имеет кличку Метатрон, то есть ангел божьего лица.

— Не оригинально, зато от души! — Людочка была явно польщена. — Ты ведь и такого не скажешь. Одни пошлости да скабрёзности. То грозишь примерно отодрать, то предлагаешь прикрыть меня с тыла.

— Не путай скабрёзности с профессиональным сленгом, — возразил Цимбаларь. — Когда я в последний раз прикрывал тебя с тыла, прикрывал, заметь, а не покрывал, ты и царапины не получила. Кондаков между тем заработал касательное ранение голени, а майор Дичко — сквозную дырку в брюхо.

— За тот случай я тебе сто раз спасибо сказала и, по-моему, однажды даже поцеловала… И давай прекратим муссировать служебные темы. Не следует забывать, что гражданин Кульяно всё ещё находится под подозрением.

— Под вашим подозрением я согласен находиться до конца своих дней. — Кульяно прижал руки к груди. — И мой энтузиазм не смогли бы охладить ни наручники, ни карцер, ни даже камера смертников.

— Это уже лучше, — похвалил Цимбаларь. — Ощущается истинная страсть. Но не следует забывать, что под личиной ангелов частенько скрываются самые отпетые из чертей…

Сквозь шипение радиостанции донёсся участливый голос Кондакова:

— «Гнездо» вызывает «Орлёнка — двадцать первого». У вас всё в порядке?

Людочка ответила:

— «Орлёнок — двадцать первый» на связи. У нас всё в порядке. Следуем по Каширскому шоссе в сторону Кольцевой автодороги. Подробности письмом.

Кондаков, уже привыкший к чудачествам своих молодых коллег, пожелал им удачи и дал отбой.

Чечёткина владела не дачей, а так называемым садовым участком, где в прежние времена позволялось строить только убежище от дождя да сарай для подручного инвентаря.

Правда, с тех пор в мире многое изменилось и прежние сараюшки, словно бы по мановению волшебного жезла бога Меркурия, покровительствовавшего не только торговле, но и воровству, превратились в подобие рыцарских замков и кафедральных соборов. В этом смысле судья Чечёткина ничем особым похвалиться не могла. Её загородный дом хоть и превосходил размерами хоромы небезызвестного купца Калашникова, однако значительно уступал соседям, как слева, так и справа.

Рассматривая высоченный забор, окружавший садовый участок, Цимбаларь произнес:

— Если в этом теремке обитает сейчас какая-нибудь мышка-норушка, то у нас могут возникнуть определённые проблемы.

— Связанные с отсутствием ордера на обыск? — уточнила Людочка.

— Именно.

— С каких это пор всякие бумажные формальности стали пугать тебя?

— Не забывай, что мы собираемся бомбить частное владение, принадлежащее не какому-нибудь бандитскому авторитету и не чиновнику-взяточнику, а федеральному судье Чечёткиной, известной своим тяжёлым нравом. Если наши смелые предположения не оправдаются, можем загреметь вместе с гражданином Кульяно.

— Тогда и рисковать не стоит, — отозвался знаток ангельской речи. — Вы ведь в конце концов карающий меч, а не адвокатская контора.

— Мы меч, защищающий справедливость, — с пафосом произнес Цимбаларь. — И перед преступной лопатой пасовать не собираемся. К тому же вы нам чем-то симпатичны. Пошли!

Не обращая внимания на табличку, предупреждающую незваных гостей о наличии злой собаки, он подёргал калитку, но та не поддалась. Перспектива лезть через забор не устраивала никого, в том числе и Цимбаларя, ради визита к Кульяно облачившегося в свой наилучший костюм.

На их счастье из окошка соседнего дома выглянула благообразная, хотя и слегка растрёпанная со сна старушка.

— Здрасьте! Вы к кому? — вежливо поинтересовалась она, похоже, сразу разглядев и приличные костюмы мужчин, и элегантный наряд дамы.

— Добрый день. У Чечёткиных дома есть кто-нибудь? — Дабы не спугнуть старушку раньше срока, ведение переговоров взяла на себя Людочка.

— Кому же там быть! Хозяин без вести сгинул, а хозяйка в сердечной клинике лежит, — охотно ответила старушка.

— Кто тогда собаку кормит?

— Нету уже собаки. Отмучилась, бедолага… А за домом я приглядываю. Огурцы поливаю. Вот только полоть силушек нет… Вы не знаете, Валентина Владимировна скоро вернётся?

— Даже затрудняюсь сказать… А разве у Чечёткиных детей не было?

— Да откуда они у такой гренадёрши возьмутся? Говорят, хотели ребёночка усыновить, да так и не собрались.

— Кому же дом достанется, если, не дай бог, беда случится? — в разговор вмешался Цимбаларь.

— Кто-нибудь обязательно найдётся. Чужое добро делить — это не огород полоть.

— А как вас зовут9 — поинтересовалась Людочка.

— Агафья Кузьминишна. Если попросту, то баба Гафа, — сообщила словоохотливая старушка.

— Мы из милиции. — Людочка издали показала удостоверение. — Вы бы не могли пустить нас в дом Чечёткиных?

— От дома у меня ключей нет, — машинально крестясь, ответила старушка. — Неужто несчастье какое-нибудь приключилось?

— Ничего особенного… А как во двор войти?

— Сейчас, сейчас…

Баба Гафа исчезла и спустя минут пять выкатилась на улицу, но уже гладко причёсанная и даже слегка подкрашенная. Женщина оставалась женщиной в любом возрасте и в любой ситуации.

Потянув за рычаг, который почему-то не заметили оперативники, она открыла калитку и первой вступила на соседскую территорию.

Огород ещё не успел зарасти сорняками, но некоторое запустение уже наблюдалось. Среди кустиков клубники возвышались земляные холмики, нарытые кротом. Огуречные плети расползлись по соседним грядкам. Лук пошёл в стрелку. Непрореженная морковь превратилась в миниатюрные джунгли. Салат вымахал высотою в пояс.

— Где у Чечёткиной хранится садовый инвентарь? — зыркая по сторонам, осведомился Цимбаларь.

— В сараюшке, — ответила баба Гафа, ловко дергая лебеду и пырей.

Лопат оказалось сразу две — совковая, сплошь покрытая засохшим навозом, и штыковая, годная и на труд, и на бой.

— Копать собрались? — полюбопытствовала старушка.

— Может быть, — уклончиво произнес Цимбаларь. — Собака когда околела? До болезни Чечёткиной или после?

— Она сначала сбесилась. Как только хозяин пропал, стала скулить, бросаться на всех, землю рыть. Хозяйка позвала знакомого охотника, он её и пристрелил.

— Видать, любила хозяина?

— Конечно. Он её щенком с базара привёз. Сам кормил. Хозяйка живых тварей не уважала. Сколько раз предлагала ей котёночка взять…

— Труп собачий куда дели?

— Здесь и схоронили. Возле заборчика.

— Охотник схоронил?

— Нет, сама хозяйка. Она землю рыла, что твой колхозный трактор.

— Покажите место.

Пока старушка пробиралась между грядок к забору, Людочка вполголоса осведомилась:

— Думаешь, собака и хозяин лежат в одной могиле?

— Почему бы и нет? Типичный бандитский приёмчик.

— Но ведь Чечёткина не бандит, а судья.

— Вот именно. С кем поведёшься, от того и наберёшься.

В указанном бабой Гафой месте земля успела заметно просесть. Не спрашивая разрешения, Цимбаларь приступил к раскопкам. Пиджак и сорочку он предусмотрительно снял, зато брюки вскоре потеряли свой безупречный вид.

Уже на глубине двух штыков лопата наткнулась на что-то твердое, и Цимбаларь выволок наружу мешок, из которого торчали собачьи лапы и хвост. Тошнотворный запах заставил людей отступить, но привлёк тучи мух.

— Как пса звали? — спросил Цимбаларь.

— Матрос, — утирая слезу, ответила баба Гафа.

— Значит, отплавался…

Он опять взялся за лопату и на глубине полутора метров достиг слоя глины, сохранившейся в неприкосновенности ещё, наверное, с эпохи последнего оледенения.

— Похоже, ошибочка вышла, — сказал Цимбаларь, недобро косясь на Кульяно. — Не по делу ангелы лепетали.

Тот лишь удручённо развел руками — дескать, за что купил, за то и продал.

К яме, зажимая платочком нос, приблизилась Людочка:

— А если Чечёткина спустя некоторое время откопала труп и перевезла в другое место? Машина ведь под рукой была.

— Ещё неизвестно, умела ли она на этой машине ездить, — буркнул Цимбаларь, отмахиваясь от мух, спутавших дохлого пса с живым человеком. — Спроси у бабки. Она к тебе вроде благоволит.

— Она, бедная, уже и не рада, что с нами связалась… Агафья Кузьминишна, — Людочка призывно помахала старушке, предусмотрительно отступившей к калитке, — Чечёткина машину водила?

— Упаси боже! Даже не притрагивалась к ней. После пропажи хозяина машина неделю посреди двора стояла Потом за ней покупатели прикатили. Грузинцы.

— В грядках надо искать, — вполголоса произнёс Цимбаларь. — Только в грядках. Во всех других местах земля как камень убитая. А могилу для оглушённого мужика надо было в темпе копать. Причём случилось это в конце мая или в начале июня, когда все посаженное уже проросло. Вникаешь?

— Агафья Кузьминишна! — Людочка вновь обратилась к старушке. — Чечёткина в огородном деле разбиралась?

— Это уж не отнимешь! Как, бывало, из города приедет, сразу за грабли и лейку хватается. Семена хорошие покупала. Газету «Сад и огород» выписывала. Помидоры у неё, почитай, во всём посёлке самые лучшие были.

— Я попрошу вас взглянуть на грядки. Нет ли среди них такой, где овощи посажены как-то не так: то ли в спешке, то ли не в срок, то ли не по правилам.

— Гляну, почему же не глянуть… — Старушка засеменила вдоль грядок. — Свекла мелковатая, но это потому, что весна холодная выдалась. У меня самой такая же беда… Капусточка хорошая, опрыскивать пора.. Лук перерос… Клубника уже налилась… А вот тут непорядочек! — Она замерла, словно охотничья собака, почуявшая дичь. — На этой грядке у хозяйки кабачки предполагались. А теперь не разбери-поймешь. И горошек, и сельдерей, и крапива, и прошлогодний укроп посеялся. На Валентину Владимировну совсем не похоже…

— Должно быть, на заседании суда переутомилась… Эй, любезный! — Цимбаларь подозвал Кульяно и торжественно вручил ему лопату. — Теперь ваша очередь копать. Если и сейчас ничего не найдем, вы в этой яме и останетесь.

Кульяно в чём был, в том и за работу взялся — даже узел на галстуке не ослабил. Возможно, он и в самом деле был уверен, что роет собственную могилу. Тем не менее работа продвигалась споро.

— Да вы никак с лопатой в руках родились, — пошутил Цимбаларь.

— Прежде чем посвятить себя медицине, я закончил историко-архивный факультет, — сообщил Кульяно, углубившийся в землю уже по пояс. — Каждое лето выезжал на археологические раскопки. Однажды откопал скелет сарматского воина в полном боевом облачении.

— Тогда вам обязательно повезёт.

Как бы в подтверждение этих слов лезвие лопаты звучно лязгнуло. Кульяно присел и принялся разгребать землю руками. Затем из ямы раздался его сдавленный голос:

— Зубы.

— Чьи? — хором воскликнули Цимбаларь и Людочка

— Похоже, человеческие… А вот и колготки!.. — Кульяно потянул вверх что-то полупрозрачное и невесомое, похожее на паутину огромного паука.

На забор взлетел конопатый мальчишка и взволнованно сообщил:

— Там в машине радиостанция надрывается. Какое-то гнездо вызывает орлёнка. Кажись, двадцать первого.

Пока Людочка бегала на улицу, Цимбаларь с Кульяно жадно курили, а баба Гафа пила валерьянку, которую постоянно носила при себе.

— Вот вы общаетесь, так сказать, с переселившимися душами… А что вас при этом поражает больше всего? — поинтересовался Цимбаларь.

— То, что в младенцев, родившихся здесь и сейчас, нередко вселяются души, прибывшие из ещё не наступивших времен.

— Вы их понимаете9

— Да, хотя и в гораздо меньшей степени, чем другие.

— В будущем люди тоже будут убивать друг друга?

— Еще как! Но уже не лопатами и ядами, а каким-то ужасным оружием, принцип действия которого я так и не понял.

— Ну и дела… — Заметив возвращающуюся Людочку, Цимбаларь торопливо загасил окурок.

— Кондаков нас разыскивает, — сказала она, стараясь ничем не выдать своих чувств. — Велел сворачивать операцию. Чечёткина после очередного инфаркта умерла в реанимации. Перед смертью призналась в убийстве мужа. Оправдывалась тем, что действовала в состоянии аффекта.

— Что ещё говорил Кондаков?

— Посоветовал извиниться перед гражданином Кульяно. Лишние жалобы нам сейчас ни к чему.

— Это мы запросто. Сейчас надлежащим образом задокументируем труп и сразу в «Метрополь». Самое подходящее место для извинений.

— Сойдёт и скромная забегаловка, — сказал Кульяно, вытирая галстуком пот, катившийся по его лицу. — А если лейтенант Лопаткина одарит меня целомудренным поцелуем, то я даже согласен спеть на ангельском языке.

— Вот этого не надо! — решительно запротестовал Цимбаларь. — Иначе я в целях самообороны прочту стихи собственного сочинения.

— Неужели они такие страшные? — удивился Кульяно.

— Страшные — не то слово, — вздохнула Людочка. — От таких стихов умом можно тронуться. Бурлюк и Хлебников отдыхают…

Глава 2. ЧЕРНОМОРСКО-БАЛТИЙСКИЙ ЗИГЗАГ

Цимбаларя, как всегда явившегося на службу с опозданием, ожидал сюрприз. В его кабинете, накануне запертом на все замки и тщательно опечатанном, за письменным столом восседал Ваня Коршун.

— Привет, — сказал Цимбаларь, не видевший маленького сыщика уже месяца два. — Как ты здесь оказался?

— Форточки надо закрывать, — ответил тот.

— Оплошал, не спорю. Но и тебя такие фокусы не красят. Приличные люди в форточки не лазят.

— Кто сказал, что я приличный человек? — Ваня соскользнул с кресла, и его вихрастая макушка оказалась вровень со столешницей. — Говорят, что бытие определяет сознание. А мое сознание определяют антропометрические данные.

— Ладно, не заводись с утра пораньше. — Цимбаларь похлопал Ваню по плечу. — Лучше расскажи, где пропадал столько времени?

— В командировку ездил, — сдержанно ответил тот. — Улучшал породу африканских пигмеев.

— А сейчас, значит, сюда, — понимающе кивнул Цимбаларь. — Улучшать показатели особого отдела.

— Сюда… Похоже, опять будем работать в одной команде. Как там остальные поживают?

— Нормально. Кондакову в очередной раз продлили срок службы. Полковник Горемыкин по этому поводу к самому министру ездил… Людочка заочно учится на факультете оккультных наук. Цветёт, как чайная роза.

— Хм, — задумался Ваня. — Цвести розой, тем более чайной, свойственно скорее брюнетке. А Людочка, учитывая её масть, должна цвести ландышем. В крайнем случае лилией.

— Да по мне хоть чертополохом!

— Я-то думал, вы уже поженились.

— Скажешь тоже… Два мента в одной семье — это Уже чересчур… А что за операция намечается?

— Сам не знаю, — пожал плечами Ваня. — Хотел у тебя узнать.

— Надо Кондакова расспросить. Он всегда нос по Ветру держит.

Цимбаларь постучал кулаком в дверь соседнего кабинета, но там его сигнал проигнорировали. Безрезультатным оказался и телефонный звонок. Пришлось связаться с дежурным по отделу.

— Кондаков пришёл?

— Раньше всех, — ответил дежурный. — Тебе бы с него пример брать.

— Молодой волк никогда не берет пример с дохлого льва…. Где он сейчас?

— У начальника.

— Вот те на! В такую рань и уже у начальника.

— Руководство Петра Фомича уважает. Мы с тобой в его годы окажемся на свалке истории.

— Ты за других-то не ручайся!

— Не хочешь на свалку? — хохотнул дежурный. — Тогда поезжай на Шибаевский пруд Спасатели сообщают, что там утопленница всплыла. С хвостом, вроде русалки. Местный участковый это тоже подтверждает. Я заявление уже зарегистрировал.

— Звони в научно-исследовательский институт биологии земноводных. А я занят. — Цимбаларь положил трубку. — Слышал? Кондаков с восьми утра у начальника парится… Как выражался пророк Даниил: что-то страшное грядет.

— Врешь ты всё, — фыркнул Ваня. — Пророк Даниил много разного наплёл, но до такой ахинеи не додумался.

— Ты это потому так говоришь, что знаком только с синодальным переводом Библии, сделанным опять же с греческого перевода, называемого «Септуагинтой», — возразил Цимбаларь. — Я же имел удовольствие читать Ветхий Завет в подлиннике. А это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

— Ты Кондакову баки забивай, а мне не надо, — отмахнулся Ваня. — Тоже мне, лингвист ментовский…

В этот момент дверь распахнулась и на пороге появилась Людочка, одетая в джинсовый костюмчик, брюки которого были сплошь покрыты соблазнительными прорехами.

— Наше вам с кисточкой, — поздоровалась она. — Ваня Коршун у тебя?

Однако за мгновение до этого шустрый лилипут успел юркнуть в стенной шкаф и оттуда замогильным голосом произнёс:

— Здесь его бестелесный дух! Кто посмел беспокоить астральное создание?

— Хватит придуриваться, — сказала Людочка. — Иди, обнимемся.

Обрушив несколько полок, Ваня стремительно покинул шкаф, но в руки Людочке не дался, а обнял её за ногу, припав носом к самой обширной прорехе.

— Я по тебе соскучилась! — Девушка погладила его по вихрам.

— Думаешь, я не соскучился? Как увижу жирафу, сразу сердце трепещет.

— Где же тебе жирафы встречаются? — манерно удивилась Людочка. — Неужели ты в зоопарке мартышкой работаешь?

— Ваня только что прибыл из Африки, — пояснил Цимбаларь. — Охотился с пигмеями на крупную дичь и обучал их женщин приёмам цивилизованного секса.

— Ну ладно, обменялись любезностями, и хватит. — Людочка приподняла Ваню и легко посадила на стол. — А сейчас вернёмся к суровым служебным будням. Нас всех вызывает к себе начальник отдела.

Несмотря на зябкую искусственную прохладу, царившую в кабинете Горемыкина, Кондаков, находившийся здесь уже больше часа, лоснился от пота. Как видно, досталось ему уже изрядно, хотя и неизвестно, за что.

Да и вообще, сегодня начальник был явно не в духе. Если обычно при разговоре с подчинёнными он не поднимал глаз, разглядывая полированную поверхность стола, то теперь поминутно метал в них взгляды-молнии, не делая различия между правыми и виноватыми.

Первой на орехи досталось Людочке.

— Лейтенант Лопаткина, у вас с материальным положением всё в порядке? — сухо поинтересовался Горемыкин.

— Не жалуюсь, — ответила Людочка.

— Оклад содержания получаете в полной мере?

— Так точно.

— И надбавку за звание?

— Да.

— И надбавку за выслугу лет?

— Пять процентов.

— И премиальные по итогам работы за квартал?

— Спасибо, получила.

— Тогда почему вы ходите в лохмотьях?.. Не слышу ответа.

— Так уж случилось, — виновато вздохнула Людочка, стараясь прикрыть ладонями самые вызывающие прорехи.

— Подполковник Кондаков, случалось ли вам на протяжении долгой службы хоть однажды ходить в лохмотьях? — То, что Горемыкин обратился за посредничеством к третьему лицу, тоже служило недобрым знаком.

— Случалось, — пытаясь оттянуть часть начальственного гнева на себя, признался Пётр Фомич. — Причём неоднократно. Последний такой факт имел место в дружественной Эфиопии, когда эритрейские мятежники прорвали фронт и нашим военным советникам пришлось в одних подштанниках удирать через колючие заросли. Пёрли аж до города Макале.

— Это было вызвано форсмажорной ситуацией! — Испепеляющий взор сверкнул в сторону Кондакова. — Но даже в тех непростых обстоятельствах вы обязаны были поддерживать опрятный внешний вид. Старая армейская пословица гласит: можно быть босым, но обязательно при шпорах.

Тут на помощь Людочке пришёл Ваня Коршун, в силу своих уникальных способностей как бы застрахованный от начальственной немилости.

— Мода нынче такая, — болтая ногами, сказал он. — Все в дырявых штанах ходят. И Филипп Киркоров, и Мадонна, и Майкл Джексон.

— Джексону закон не писан. Это человек без пола, возраста и национальности. Мы не на него должны равняться, а уж тем более не на Мадонну. Лучше припомните, приходилось ли вам видеть хоть одного агента ФБР в лохмотьях? Имеется в виду не проведение спецмероприятий, а обычное служебное время.

— Я этих агентов, кроме как в кино, вообще никогда не видел, — смело парировал Ваня. — А кто же голливудским фильмам верит? У них по городским улицам Годзилла наперегонки с Кинг-Конгом бегает… Кроме того, вы в прошлый раз сами говорили, что ФБР нам не указ.

— Тогда я подразумевал исключительно тактические приёмы оперативной деятельности. И не надо передёргивать факты… Да и вам самому пора остепениться. С утра пьют только лица свободных профессий, к числу которых вы пока не принадлежите. — Взгляд Горемыкина уже высматривал очередную жертву. — Капитан Цимбаларь, а вы почему отмалчиваетесь? Лопаткину приняли в особый отдел исключительно благодаря вашему ходатайству.

Цимбаларь, которому подходило время получать майорские погоны, старался держаться тише воды ниже травы.

— Виноват, — пробормотал он. — Недосмотрел. Обещаю взять внешний вид Лопаткиной под особый контроль.

— Если вся проблема только в моих брюках, я согласна до конца рабочего дня походить без них, — сказала Людочка смиренным голосом.

— Я тебе свои могу на время одолжить! — немедленно отреагировал Цимбаларь и даже взялся за пряжку ремня. — Мне сейчас всё равно на Шибаевский пруд ехать, утопленницу осматривать.

— Какую ещё утопленницу? — удивился начальник. — С каких это пор особый отдел выезжает на утоп-Денников?

— Да что-то там неясное… Свидетели утверждают, что она будто бы с хвостом. Как русалка… Вот дежурный и попросил меня съездить.

— Передайте дежурному, чтобы послал кого-нибудь другого С нынешнего дня приказом по отделу вы включены в состав оперативной группы, которой поручаются совсем иные задачи. Хочу дать вам наперёд один совет Следите за своей лексикой Русалка не может быть утопленницей, поскольку вода является естественной средой её обитания. Вы ведь не назовете утопленником дохлого карася, выброшенного волной на берег?

— Не назову, — согласился Цимбаларь, которого второй раз за нынешнее утро упрекнули в отсутствии чутья на живое слово, хотя в глубине души он мнил себя прирожденным лингвистом — В Шибаевском пруду обнаружена особа женского пола . э-э-э… предположительно с хвостом, скончавшаяся по неизвестной причине.

— Так-то лучше. — Склонив голову, Горемыкин уставился на свое собственное отражение, что означало конец грозы. — А сейчас, с вашего позволения, приступим к обсуждению деталей предстоящей операции

Мгновенные переходы от гнева и мелочных придирок к предельной корректности должны были создать у подчиненных обманчивое представление о том, что начальник по натуре своей человек воспитанный и покладистый, а редкие вспышки грубости объясняются исключительно громадным грузом ответственности, лежащим на его плечах

Короче, это была очередная маска, скрывавшая истинное лицо Горемыкина, неведомое даже его ближайшему окружению.

Оказалось, что неделю назад на перегоне Остров — Пыталово, невдалеке от латвийской границы, произошел взрыв, крайне озадачивший все компетентные органы, призванные предотвращать и раскрывать подобные чрезвычайные происшествия.

Достаточно сказать, что он сопровождался необъяснимыми природными явлениями, не имеющими аналогов в практике террористических актов и техногенных катастроф.

Примерно за полминуты до взрыва появилось странное свечение, словно бы фосфоресцировал сам воздух Загадочные оптические иллюзии наблюдались не только в окружающем пространстве, но и на небесах. По одним версиям, полная луна, сиявшая до этого, пропала, по другим — сменилась тонким серпом убывающего месяца.

Свечение быстро разгоралось, а затем непосредственно на уровне земли образовался огненный шар, по показаниям некоторых очевидцев, понюхавших пороху в Афгане, похожий на так называемый объёмный взрыв, вызванный применением вакуумного оружия Взрыв сопровождался грохотом, который, казалось, шёл со всех сторон.

Ударная волна и световое излучение затронули сравнительно небольшую площадь, однако на расстоянии двухсот-трехсот метров не только вылетели стекла и воспламенились оконные занавески, но и на ветвях фруктовых деревьев спеклись уже начавшие созревать груши и яблоки. К счастью, прошедший накануне ливень не благоприятствовал возникновению пожаров, хотя стог прошлогодней соломы все же сгорел.

Разрушения, случившиеся в эпицентре взрыва, оказались на удивление незначительными Был разбросан балласт, то есть строительный щебень, укрепляющий железнодорожную насыпь, да перекошено несколько шпал Рельсы не пострадали, однако на протяжении нескольких сот метров приобрели странный зеленоватый отлив, пропавший на следующие сутки.

Обошлось без жертв, лишь одна женщина, разбуженная странным свечением и опрометчиво сунувшаяся к окну, получила порезы осколками стекла

Ближе всех к месту взрыва оказался путейский рабочий Посибеев, муж той самой пострадавшей женщины, хотя в это время ему полагалось спать дома крепким сном.

Посибеева оглушило и обожгло, но, прежде чем потерять сознание, он узрел какие-то кошмарные видения, описаниями которых не стал делиться ни с милицией, ни с прокурорскими работниками, ни с собственным начальством.

Это происшествие афишировать не стали, списав на гигантскую шаровую молнию, тем более что график движения поездов нарушен не был.

Анализ почвы, воды и атмосферы показал полное отсутствие радиации и отравляющих веществ. Анализ продуктов взрыва не был произведён в связи с полным отсутствием таковых. Даже самая совершенная криминалистическая аппаратура не обнаружила никаких следов взрывчатки и деталей адской машинки, а призывать на помощь экспертов ФБР, как это повелось в странах ближнего зарубежья, было неудобно — гордость заедала, да и ущерб оказался слишком уж мизерным.

Путейца Посибеева на всякий случай лишили премиальных и обещали посадить за систематические кражи угля и не менее систематические избиения жены.

Спустя три дня взрыв повторился на побережье Финского залива, тоже, кстати сказать, в двух шагах от железной дороги, но уже в светлое время суток.

И хотя это произошло в обжитом, можно даже сказать, курортном месте, свидетелей так и не нашлось. Погода стояла не по-летнему пасмурная. Пляж был пуст, дачники сидели по домам, неугомонные дети смотрели телевизионные передачи.

Правда, в Невской губе плавали рыбачьи лодки, но рыбаки, как известно, во время клёва по сторонам не зыркают.

Взрыв почти не оставил воронки, однако повредил ближайшие опоры линии электропередачи и опрокинул несколько лодок. Жертв опять удалось избежать. Оказавшиеся в лодках рыбаки были людьми тёртыми и спаслись бы, наверное, даже в момент гибели «Титаника».

Этот случай получил довольно широкую огласку, но всё опять списали на шаровую молнию, хотя сразу три террористические организации взяли ответственность на себя.

Продуктов взрыва опять не обнаружили, что с научной точки зрения объяснений не имело. Хотя Пулковская обсерватория, проводившая какие-то свои эксперименты, зарегистрировала два мощных электромагнитных импульса, отстоявших друг от друга на пять часов. Последний по времени совпадал со взрывом на берегу.

Всё бы успокоилось само собой, что было характерно для страны, где ежегодно происходит до трёхсот террористических актов, связанных с применением взрывчатых веществ, но пару дней назад в одну газетку, известную своими связями с правоохранительными органами, поступило письмо за подписью некоего Гладиатора.

В кратких и энергичных фразах тот сообщал, что выходит на бой с системой, правда, не уточнил, с какой именно. Первые четыре взрыва были проведены якобы исключительно в целях демонстрации силы. Вскоре наступит время серьёзных дел. От оружия, которым владеет Гладиатор, нет никакого спасения, и, дабы доказать это, он обещал в самом ближайшем будущем взорвать несколько тщательно охраняемых объектов в разных регионах страны. Тем не менее Гладиатор обещал по мере возможности воздерживаться от излишних жертв, а в дальнейшем выдвинуть свои требования.

Дактилоскопическая экспертиза отпечатков на письме не обнаружила, а текст, выполненный при помощи трафарета, почерковедческому анализу не подлежал.

Психолингвистическая экспертиза пришла к выводу, что автором письма является достаточно образованный мужчина в возрасте от двадцати пяти до сорока лет, славянской национальности, психически здоровый, но обладающий неуравновешенным характером, родившийся и выросший в городской среде, по работе связанный с составлением официальных документов, не обладающий выдающейся силой воли и непоследовательный в своих поступках.

(«Ну будто бы про тебя сказано!» — шепнула Людочка на ухо Цимбаларю.)

Сразу возник вопрос, какие четыре взрыва имеет в виду Гладиатор, если их было зарегистрировано всего два. На уточнение ушли ещё одни сутки, и в конце концов выяснилось, что незадолго до взрыва на перегоне Остров— Пыталово похожие происшествия имели место на территории независимой Украины. Одно в Крыму, вблизи Большого Ливадийского дворца, другое — на Харьковском вокзале. В первом случае ближе к вечеру, во втором — утром. Каких-либо подробностей от украинских коллег получить не удалось.

В заключение Горемыкин сказал:

— Как видите, это не тот случай, когда расследование приходится начинать на пустом месте. Но временами избыток информации только мешает. Знаю это по собственному опыту… Теперь можете задавать вопросы и высказывать собственные версии. Однако заранее предупреждаю, что совещание должно закончиться к часу дня.

— Да мы и сейчас можем уйти, — поглядывая на начальника исподлобья, заявил Ваня Коршун.

— Нет уж, потерпите меня ещё немного. — Горемыкин еле заметно поморщился. — Не хочу, чтобы в этом деле остались какие-нибудь недомолвки.

Наступившую тишину прервал Кондаков, печёнками чувствовавший, когда надо смолчать, а когда и слово молвить.

— Дельце, конечно, занятное, но, насколько я понимаю, такие происшествия относятся к компетенции ФСБ, — осторожно заметил он.

— ФСБ от расследования не уклоняется, — сообщил Горемыкин, обводя пальцем контуры своего отражения. — Вы же будете проводить параллельное дознание. Так сказать, для страховки. Зная методы вашей работы, уверен, что вы с этой почтенной организацией нигде не пересечётесь. В конце концов наличие солнца не отменяет значения луны. И в некоторых вопросах, например, в возбуждении приливов и отливов, она действует гораздо эффективнее дневного светила.

Людочка и Цимбаларь обменялись многозначительными взглядами — дескать, где ещё доведётся услышать столь красочные сравнения.

— Не связаны ли все эти взрывы с очередными манёврами украинской армии? — поинтересовался Ваня. — Как известно, наши юго-западные соседи частенько допускают на учениях обидные промашки.

— Это исключено! — Горемыкин сказал, словно гвоздь молотком забил. — Тем более что картина взрывов совсем иная.

— Ну а если взять географическую карту и соединить все места взрывов одной линией? Ливадия, Харьков, перегон Остров— Пыталово, берег Финского залива, — продолжал Ваня. — Возможно, получится прямая черта или какая-нибудь символическая фигура.

— Насколько я разбираюсь в географии, получится зигзаг. Черноморско-Балтийский зигзаг.

— Разрешите мне, — деликатно откашлялся Цимбаларь. — Как я понимаю, во всех случаях имело место выделение практически чистой энергии, не оставляющей после себя побочных продуктов. А если это падение ледяных метеоритов? Ведь на месте Тунгусской катастрофы тоже не обнаружили каких-либо осколков. И лес в эпицентре почти не пострадал, хотя на периферии лежал вповалку.

— Чтобы достичь поверхности Земли, ледяной метеорит должен иметь громадную массу. Приближение к нашей планете столь крупного небесного тела обязательно зафиксировали бы системы дальнего космического обнаружения. К тому же падение четырёх достаточно массивных и, похоже, однотипных метеоритов подряд противоречит теории вероятности. Научные авторитеты, привлечённые в качестве консультантов, категорически отвергают внеземную природу взрывов. Подобной благоглупости, признаться, я от вас не ожидал.

Цимбаларь сел как оплёванный, а слово попросила Людочка.

— Мне кажется, что ключевой фигурой в расследовании является этот самый Гладиатор, — заявила она. — Сначала я решила, что это мелкий неврастеник, пытающийся примазаться к громкому происшествию, но то, что ему известно точное количество взрывов, меняет дело. Ведь до самого последнего времени этой информацией не располагала даже ФСБ.

— Совершенно верно, — закивал Кондаков. — Любопытный типчик. Образованный, а впутался в такую скверную историю. Хотелось бы знать, каким путём он намерен предъявить свои требования.

— Скорее всего, опять пришлёт письмо в газету, — промолвил Горемыкин. — Или вступит в прямую переписку с правоохранительными органами.

— Метод, надо сказать, устаревший.

— Зато верный. Засечь автора практически невозможно. Ни телефон, ни Интернет анонимности не гарантирует.

— Интересная получается картина. — Людочка обвела всех присутствующих вопрошающим взглядом. — Неизвестный преступник производит четыре взрыва подряд, причём в соседних государствах, имеющих существенные взаимные претензии, что исключает политическую или националистическую подоплёку. После четвертого взрыва он внезапно объявляет о своем авторстве, сыплет необоснованными угрозами, однако никаких требований по-прежнему не выдвигает. Почему?

— Убедительными оказались лишь результаты четвёртого взрыва, — сказал Ваня, поглаживая себя по карману, где лежали сигареты. — Вот он и нарисовался на радостях. А требования будут соответствовать эффекту, произведённому пятым или шестым взрывом. Чем больше кровушки прольётся, тем выше станет цена.

— У меня другое мнение, — вновь осмелел Цимбаларь. — Пока взрывы происходили на чужой территории или вблизи границы, Гладиатор молчал, дабы зря не подставляться. Ведь пограничники могли устроить поголовный шмон. А теперь он вырвался на оперативный простор… Что касается требований, то их, возможно, вообще не будет. Его цель не нажиться, а посеять панику.

Своё предположение выдвинул и Кондаков:

— Неизвестный преступник в равной степени ненавидит и Россию, и Украину. Как он ещё Белоруссию не тронул… И никакой это не Гладиатор, а замаскировавшийся прихвостень Дяди Сэма. Поэтому и след его надо искать во вполне определённых сферах.

— Расцениваю это заявление как отрыжку «холодной войны», на которой вы не только потеряли подштанники, но и получили немалое количество душевных и физических травм. — Горемыкин вновь посуровел лицом. — Впредь попрошу высказываться только по существу обсуждаемого вопроса.

— Кстати, а откуда было отправлено письмо? — поинтересовалась Людочка.

— Из почтового ящика, находящегося на территории Ленинградского вокзала, — ответил Горемыкин.

— Оригинал остался в ФСБ?

— Естественно. Но ксерокопия имеется и у нас. Даже цветная. — Горемыкин покосился сначала на напольные часы, показывавшие глубокую ночь, а потом на свой ручной хронометр. — Через пятьдесят пять минут вы получите её вместе с другими документами, касающимися расследуемого дела. Что ещё?

— Меня настораживает тот факт, что взрывам, по крайней мере двум последним, предшествовали явления, как бы и не связанные с деятельностью человека, — произнёс Ваня. — Фосфорическое сияние, оптические иллюзии… Такая картина обычно предваряет природные катастрофы. Землетрясения, например.

— Если бы я знал ответы на эти вопросы, то вполне обошёлся бы без вашей помощи. — Горемыкин щелчком сбил со стола невидимую соринку. — Не хочу никого пугать, но порученное вам дело состоит из целой череды загадок, которые придётся решать по ходу расследования. Только не позволяйте увлечь себя на ложный путь.

— Хорошо бы побыстрее поймать Гладиатора, — Мечтательно произнёс Кондаков. — Тогда все рутинные Хлопоты отпадут сами собой… А ведь он, чую, где-то рядом.

— Может быть, — с сомнением произнёс Горемыкин. — Хотя я совсем не уверен, что это реальное лицо. Возможно, речь идёт о коллективном псевдониме, а возможно, нас просто водят за нос.

— Что могло послужить причиной мощного электромагнитного импульса, про который вы недавно упоминали? — поинтересовался Цимбаларь. — Я к тому, что давно ходят слухи о создании секретного оружия, работающего на этом принципе.

— Электромагнитные бомбы уже поступили на вооружение как у нас, так и за рубежом, но характер их действия совершенно иной. А если говорить о природных факторах, то такое могло бы произойти в случае прорыва вещества земного ядра к поверхности, вероятность чего практически равна нулю… По-моему, вы ищете причину взрывов совсем не там. Эта причина кроется в извращённом человеческом сознании. — Горемыкин постучал пальцем по собственной голове.

— Совершенно верно! — подтвердил Кондаков. — Помню, в тысяча девятьсот семьдесят первом году было со мной одно происшествие…

— Оно имеет отношение к делу? — перебил его Горемыкин.

— Я бы не сказал. Но случай поучительный.

— Тогда оставьте его до следующего раза.

— Конечно, конечно, — не стал упираться Кондаков. — В общем-то направление расследования понятно. Только уж больно сил маловато. Эпизодов в деле немерено, а нас всего четверо.

— И, кроме того, неограниченная помощь всех служб отдела, — напомнил Горемыкин. — Да и вам пора наконец заняться громким, значимым делом. Хватит размениваться по мелочам. Пусть ни у кого в верхах не возникнет даже мысли об иждивенческой позиции особого отдела. Так что придётся постараться… А свободных оперативников у нас, сами знаете, нет. Штаты и так каждый год урезают.

— Вот это уже форменный непорядок, — скорбно вздохнул Кондаков. — Не ценят у нас истинных профессионалов, ох не ценят! То ли дело было при Юрии Владимировиче Андропове!

— А тем более при Лаврентии Павловиче Берии, — в тон ему добавил Цимбаларь.

— Каковы сроки расследования? — осведомился Ваня.

— Неопределённые. — Горемыкин пожал плечами. — Если верить письму, скоро могут последовать новые взрывы. А мы пока не имеем никакой возможности предотвратить их. Охота за преступниками ещё только началась. Трудно сказать, как долго она продлится. Но успех придёт лишь тогда, когда вы сможете работать на опережение.

За всех ответил Кондаков:

— Постараемся оправдать оказанное нам доверие.

— Тогда можете быть свободны. От еженедельных отчётов я вас освобождаю. На доклад явитесь после завершения операции… Или после её провала.

— А удачи вы нам не пожелаете? — осведомилась повеселевшая Людочка.

— В структуре особого отдела имеется специальная группа, работающая над тем, чтобы перевести такое понятие, как «удача», из сферы идеалистической в сферу рационально-материалистическую, — ответил Горемыкин. — В списке на получение готового продукта вы значитесь первыми.

Скорее всего, это была шутка, но Горемыкин выдал её с убийственной серьёзностью.

После завершения аудиенции оперативная группа в полном составе переместилась в кабинет Кондакова, хотя и не самый просторный на этаже, но самый обжитой. Здесь и электроплитка имелась, и кое-какая посуда, и даже маленький холодильник, встроенный в канцелярский шкаф.

Что касается кабинета Цимбаларя, то там никотиновым ядом пропитались даже шторы, а уборщицы воздерживались от скандала только благодаря богатой ежедневной добыче в виде пустой стеклотары. Людочка персонального кабинета вообще не имела, деля служебный кров со стервозной Шуркой Капитоновой, специалисткой по аномальному поведению животных, у которой в ящике стола жили африканские тараканы, способные предсказывать мор, засуху и военные перевороты.

Когда все с комфортом разместились в мягких креслах, временно позаимствованных Кондаковым в хранилище вещественных доказательств, Людочка откровенно призналась:

— Приступая к новому делу, я почему-то каждый раз испытываю опасение сесть в галошу. Вам, Пётр Фомич, такое чувство, наверное, незнакомо?

— Почему же… Только у меня возникают опасения совсем другого рода. А вдруг это последнее дело, доверенное мне? Отстранят от оперативной работы — я и засохну с тоски.

— Уверен, что в ближайшее время тебе это не грозит, — сказал Ваня, целиком утонувший в кресле, мало того, что мягком, так ещё и основательно продавленном. — Цвети себе и дальше.

— Хватит вам, в натуре, придуриваться, — поморщился Цимбаларь. — ФСБ по этому делу уже целую неделю работает, а мы всё ещё раскачиваемся. Обмениваемся впечатлениями о личных переживаниях… Надо бы подсуетиться.

— Честно сказать, больше всего меня волнуют не эти уму непостижимые взрывы и даже не таинственный Гладиатор, а то, что параллельное расследование проводит другая оперативная группа, причём обладающая гораздо большими возможностями, чем мы, — произнёс Ваня. — Похоже на соревнование рысака с борзой. Если борзая и победит, её всё равно затопчут… В моей профессиональной практике подобного прецедента ещё не случалось.

— А в моей Сколько угодно, — сообщил Кондаков. — По теракту, случившемуся в московском метро в семидесятые годы, работали все вместе — и комитет, и милиция, и даже военная контрразведка. Правда, милиция была в основном на подхвате. Но армянский след нащупала именно она. Министр внутренних дел Щёлоков за это боевой орден получил.

— Ну-ну, — скептически усмехнулся Цимбаларь. — А теперь говорят, что тот взрыв в метро устроила сама милиция, дабы раздуть штаты и получить чрезвычайные полномочия. Армян-диссидентов просто подставили. Недаром на суде они отказались от всех предыдущих показаний.

— Это кто говорит? — вспылил Кондаков. — Враги! А ты, олух царя небесного, поёшь, как попугай, под их дудку!

— Ты сам попугай щёлоковский, — не остался в долгу Цимбаларь. — От старости все извилины в мозгу сгладились.

Конфликт погасила Людочка, что с некоторых пор чуть ли не стало входить в круг её обязанностей.

— Как мне показалось, дурное настроение Горемыкина связано именно с тем, что он оказался в положении мальчика для битья, — задумчиво произнесла она, зажимая ладошкой злоехидный рот Цимбаларя. — Во многом я солидарна с Ваней. Если преступление останется нераскрытым, это может навлечь репрессии на особый отдел, который и без того многим стоит поперёк горла. А в случае удачи все заслуги припишет себе ФСБ. Мы так или иначе останемся в дураках.

— Лично я придерживаюсь другого мнения, — заявил Кондаков, уже заразившийся от Цимбаларя духом противоречия. — Здесь просматривается какая-то особая, скрытая политика. Действуя параллельно с ФСБ, нам поневоле придётся придерживаться методов, которые у них считаются неприемлемыми или малоэффективными. Новейшим спецсредствам и психотропным веществам мы противопоставим пронырливость Вани, очарование Людочки, напор Сашки Цимбаларя и мой колоссальный опыт. Вероятность конечного успеха от этого многократно возрастёт… Помню, в июле тысяча девятьсот восемьдесят второго года…

— Как я погляжу, завидная у тебя память, Пётр Фомич, — на этот раз ветерана прервал Ваня Коршун. — А про тысчонку, позаимствованную у меня три месяца назад, ты, похоже, напрочь забыл.

— Неужели? — Слегка огорошенный таким заявлением Кондаков принялся перелистывать настольный календарь. — Действительно, был такой грех! Как это у меня из головы выскочило! Надо же — целая тысяча рублей… Ввиду временной неплатёжеспособности должника предлагаю данную сумму реструктурировать и разместить в ценных бумагах сроком, скажем, на год. Так сейчас во всём мире делается. Внутренний долг Штатов, например, составляет астрономическую сумму в несколько триллионов долларов. И ничего, живут себе припеваючи.

— Что ты имеешь в виду под ценными бумагами? — осведомился Ваня. — Расписки?

— Можно сказать и так.

— Понятно… Ты, Пётр Фомич, в современной экономике сильно преуспел. Излагаешь как профессор. А вот про такую мелочь, как проценты, забыл. Непорядок получается.

— Да ты все эти проценты сдобными булочками и ванильными сухариками давно выбрал, — не растерялся Кондаков. — Это не считая чаёв с вареньем да домашнего кваса с мочёным горохом. Ты ведь только с виду маленький, а жрёшь, как годовалый подсвинок.

— Все слышали? — Ваня призвал в свидетели Цимбаларя и Людочку. — Впредь этому сквалыжнику ни копейки не давать. Что касается меня, адекватные экономические санкции не заставят себя ждать. Припомню я тебе и горох, и варенье!

— Ладно, ладно, я пошутил. — Кондаков, что называется, решил сделать хорошую мину при плохой игре. — С первых же премиальных обязательно отдам. Представляешь, сколько нам отвалят, коли Гладиатора выловим! По окладу, не меньше.

— Так и быть, — буркнул Ваня. — Пару недель подожду…

— С чего начнём расследование? — осведомился Цимбаларь, когда вопрос о долге с грехом пополам утрясли.

— Как всегда, со сбора информации на местах, — сказал Кондаков таким тоном, будто бы минуту назад его не кляли самыми последними словами. — Кому-то надо отправляться на перегон Остров— Пыталово и всё там досконально разузнать. А главное, поговорить по душам с путейцем Посибеевым. О каких это кошмарных видениях он, интересно, умолчал? Учитывая специфику задания, справиться с ним может только Сашка Цимбаларь.

— Кто же ещё… — с ехидцей произнёс будущий майор. — Оказывается, я крупный специалист по таким типам, как Посибеев. А в особенности по их алкогольным кошмарам.

— Уж этого от тебя не отнимешь, — развела руками Людочка. — Сам знаешь, что сапожнику проще разговаривать с сапожником, а рыбаку с рыбаком… Кроме того, не мешало бы побывать на берегу Финского залива, а заодно поинтересоваться почтовым ящиком, в который было брошено письмо Гладиатора.

— На предмет чего? — спросил Ваня.

— На предмет установления истинного автора письма. Сомневаюсь, что ради такой нужды москвич попрётся на Ленинградский вокзал, ведь в округе и других ящиков предостаточно. По штемпелю на конверте можно определить не только дату, но и промежуток времени, в который письмо было опущено в ящик. На Ленинградский вокзал, как мне известно, прибывает гораздо меньше составов, чем, скажем, на Киевский или Ярославский. Желательно опросить проводников всех поездов, которые могли доставить письмо в Москву, например, из Петербурга или Мурманска.. Авось кто-то из них нарисует нам словесный портрет Гладиатора. Я бы рекомендовала привлечь на помощь транспортную милицию. У них есть радиосвязь с каждым пассажирским составом. Шанс невелик, но он существует.

— Никто из проводников не признается. — Ваня с сомнением покачал головой. — Сейчас за это и работы можно лишиться.

— Мы ведь их не под протокол будем допрашивать Пусть просто шепнут на ушко.

— Похоже, за это безнадёжное дело придётся взяться мне, — сказал Кондаков. — С почтовой службой я сталкивался неоднократно. Однажды пришлось целые сутки просидеть в зашитом мешке со страховой корреспонденцией. Специально перед этим сделал себе клизму, чтобы не опростоволоситься, а преступник так и не явился. Впоследствии выяснилось, что бандероли и ценные письма похищала сама начальница страхового участка, прекрасно знавшая о засаде. А я, дурак, переспал с ней накануне.

— Только не надо этих гривуазных подробностей, — запротестовала деликатная Людочка. — Пожилой человек, а туда же… Постеснялись бы.

— Это, миленькая, не гривуазности, а повседневная жизнь нормального сыскаря, — произнёс Кондаков покровительственным тоном. — Сегодня он нежится на махровых простынях в обнимку с аппетитной осведомительницей, а завтра ныряет в переполненный до краёв нужник. Причём без всякого водолазного снаряжения, как говорится, на голом энтузиазме… То же самое касается и сыскарей дамского пола. Прослужишь ещё хотя бы десять лет, так ради оперативной необходимости и в стриптизе спляшешь, и на панель выйдешь, и хипесницей поработаешь. В каждой профессии имеются свои издержки. Любишь с парашютом прыгать, готовься и об землю расшибиться.

— На это я не подписывалась. — Похоже, Людочка воспринимала слова Кондакова как очередной грубоватый розыгрыш.

— А куда денешься, если приспичит? Дублёршу вместе себя пошлёшь? Или переодетого Цимбаларя? Так он даже в парике и с накладной грудью за полноценную бабенку не сойдёт.

— Ты, Пётр Фомич, девушку зря не запугивай, — сказал Ваня Коршун, за годы неблагодарной, но любимой работы тоже вдоволь нахлебавшийся всякого дерьма. — Ишь, разошёлся на старости лет! На словах многое куда страшней, чем на самом деле. Охота, говорят, пуще неволи В запале, бывает, такое совершишь, о чём раньше и подумать не смел… Но если с умом действовать, можно и задание выполнить, и невинность соблюсти. Всё от человека зависит. Хотя среди сыскарей женского пола имеются любительницы совместить приятное с полезным. Между прочим, начальство на это смотрит сквозь пальцы.

— Ну и пусть! В таких вопросах начальство мне не указ, — стояла на своем Людочка. — А перед богом и своими близкими они обыкновенные стервы. И я их понять не могу.

— Тут, знаешь ли, многое от темперамента зависит. — Кондаков продолжал демонстрировать свои богатые познания в сексуальных вопросах, к сожалению, чисто теоретические. — Случается, что и особы королевских кровей в блуд пускаются… Неужели у тебя самой не бывает эротических фантазий?

— Ну, начинается, — застонал Цимбаларь, но на этот крик души никто даже внимания не обратил.

— Фантазии бывают, — не стала отпираться Людочка. — Вчера ночью, например, я целовалась во сне с тенью отца Гамлета. Это всё благодаря влиянию знатока ангельской речи господина Кульяно.

— Уж лучше бы с Полонием, — скривился Цимбаларь. — Тот хоть понимал толк в альковных забавах.

— Отстань! — отмахнулась Людочка. — А однажды мне приснился папа римский. Подкатывал с нескромными предложениями и обещал причислить к лику святых. Но это уже из разряда кошмаров.

— Нет, ты явно больной человек, — посочувствовал Цимбаларь. — Или, наоборот, чересчур здоровый. Поэтому езжай ты лучше по маршруту Харьков— Ливадия.

— Не откажусь. Мы с Ваней, как всегда, берём на себя самые рискованные и ответственные задания, — заявила раскрасневшаяся Людочка.

— Ничего себе! По-твоему, гулять под пальмами Ливадии рискованней, чем скитаться в топях, окружающих такую глухомань, как Пыталово?

— Вне всякого сомнения! Ведь это как-никак заграница. Несанкционированная деятельность иностранных спецслужб не поощряется даже братьями-славянами. Упекут нас с Ваней в ту самую колонию, где Макаренко малолетних бандитов перевоспитывал. Это как раз где-то под Харьковом.

— Точно! — встрепенулся Кондаков. — Про фактор риска забывать нельзя. Ты там поосторожнее себя веди. Прикинься любопытной туристочкой или журналисткой, собирающей всякие курьёзные истории. К сожалению, изготовить фальшивые украинские документы мы не имеем права. Может случиться нешуточный дипломатический скандал, которым не преминут воспользоваться наши недоброжелатели на Западе.

— Как-нибудь и без твоих советов обойдёмся, — огрызнулся Ваня. — Не в первый раз. Кто осмелится подозревать в неблаговидной деятельности молодую мамашу и её трогательного ребёнка, отставших от поезда? Да тут любая душа растает, особенно украинская. Галушками закидают.

— Думаешь? — усомнился Цимбаларь. — А забыл, как казаки Тараса Бульбы нанизывали на пики ляхских младенцев?

— Это было давно и неправда. — Ваню неудержимо тянуло на свежий воздух, где можно было наконец вдоволь накуриться. — Давайте-ка сворачивать эту говорильню. От слов пора переходить к делу. Если сегодня вечером успеем разъехаться по своим маршрутам, то завтра спозаранку приступим к работе. Я без неё, признаться, уже места себе не нахожу.

Уходя, все попрощались с дежурным за руку.

— В командировку, наверное, собрались? — с завистью осведомился тот.

— Это как водится, — ответил за всех Цимбаларь. — Начальство засиживаться в кабинетах не даёт. Будем проводить спецоперацию за пределами нашей родины. Кому достался Лазурный берег, кому остров Ибица, известный своим развратом, а мне, бедолаге, — Лас-Вегас, город игорного бизнеса.

— Привези мне оттуда хорошую сигару, — попросил дежурный.

— Настоящая контрабандная гавана ручной работы стоит в Штатах от двухсот до пятисот долларов. Боюсь, что тебе это не по карману… Кстати, а что слышно про русалку из Шибаевского пруда?

— Ложная тревога. Никакая это не русалка, а обыкновенная утопленница, одетая в вечернее платье из зеленой парчи. Верхняя часть вместе с лифчиком где-то пропала, а длинную и узкую юбку нетрезвая публика приняла за хвост. И пошла писать губерния! В смысле, звонить во все инстанции.

— Вот так всегда и бывает, — горестно молвил Цимбаларь. — Золотой самородок оказывается засохшей куриной какашкой, а путеводная звезда — сигаретным огоньком бездомного бродяги. В этом мире на нашу долю достались лишь миражи да фальшивые ценности.

— Может, тебе выпить дать? — участливо предложил дежурный.

— Нет. Водка, сделанная по рецептам и ГОСТам приснопамятного Минпищепрома, не может развеять мою вселенскую скорбь. Единственное лекарство от неё — текила пополам с кровью беременной игуаны В крайнем случае коктейль «Манхэттен». Взбалтывать, но не смешивать.

— А раньше ты и стакану бормотухи был рад, — с уважением произнес дежурный. — Растёшь прямо на глазах…

Когда все оказались на крыльце, недавно оснащённом симпатичным прозрачным навесиком, Людочка вдруг сказала:

— Цели, как говорится, ясны, задачи определены. А про то, что взрывы, которыми нам придётся заниматься, не поддаются объяснению с научной точки зрения, никто и не вспомнил. Опять мы, подобно древним ацтекам, выходим с каменными дубинками против пушек и панцирной кавалерии…

Глава 3. ЛЮДИ НА БОЛОТЕ

В путешествие, не слишком дальнее, но и не такое уж близкое, Цимбаларь пустился на собственной автомашине «Мицубиси-Лансер», недавно приобретённой по дешёвке на складе конфиската. Среди её достоинств можно было назвать оборотистый движок и послушность в управлении, а среди недостатков — десятилетний возраст, изрядно помятый правый бок и родной голландский номер, сменить который всё как-то не доходили руки.

Водительские права Цимбаларь имел чуть ли не с младых ногтей, но посидеть за рулём удавалось лишь урывками — либо на провальном задании, перехватив его из рук раненого напарника, либо отгоняя задержанный транспорт в отдел, либо просто одолжив машину у более состоятельного приятеля.

Большой экономии во времени личная тачка не обещала — в пограничную Псковскую область можно было попасть и куда более быстрыми, а главное, комфортабельными способами, — но Цимбаларь полагал, что ответственность, порождённая наличием частной собственности, тем более четырёхколёсной, не позволит напиваться зря. (Напиваться по делу было для него занятием святым.)

Выехав в ранних сумерках, Цимбаларь к полудню достиг окраины городка Опёнки, где и пообедал в частной придорожной пельменной, предварительно отказавшись от услуг трассовых проституток, рядком сидевших на скамеечке снаружи. От всех остальных представительниц этой древнейшей и, можно сказать, вечной профессии они отличались особой формой — поношенными спортивными костюмами и босоножками на низком каблуке. Впрочем, за свои услуги «плечевые» просили сравнительно недорого.

Интересующее Цимбаларя место располагалось между райцентрами Остров и Пыталово, но поближе к последнему. Туда Цимбаларь и отправился, подробно расспросив по дороге гостеприимную хозяйку пельменной, по совместительству являвшуюся бандершей развесёлых девиц, поплёвывавших на улице семечками.

Спустя час, поплутав по просёлкам, не обозначенным ни на одной дорожной карте, он прибыл в типичный среднерусский городишко, кроме своей железнодорожной станции славный ещё только речкой Утроей, льноперерабатывающей промышленностью, злейшими комарами да болотными топями, подступавшими к самым окраинам.

Первым делом Цимбаларь заглянул в линейный отдел милиции и за пятьсот рублей сговорился о постое для своей железной лошадки. Шиковать на ней перед очевидцами взрыва он не собирался, памятуя, что в патриархальной российской глубинке до сих пор почитают сирых и убогих, а не удачливых и процветающих.

Про таинственное происшествие, случившееся неподалёку, здесь уже успели подзабыть, а на прямые вопросы отвечали по-разному: винили и шаровую молнию, что соответствовало официальной версии, и выброс болотного газа, и козни соседей-латышей, чуть ли не открыто претендовавших на эту территорию, и оплошность, случившуюся при испытании секретного оружия (военных полигонов вокруг хватало).

Куда более плодотворным оказался разговор с участковым, обслуживавшим весь железнодорожный перегон и прилегающую к нему территорию, включая два вокзала, три дюжины переездов, локомотивное депо и разбросанные вдоль полотна будки, в которых обитали путейцы.

По соображениям Цимбаларя, загадочный взрыв должен был сидеть у участкового в печёнках, однако тот относился к происшествию более чем прохладно.

— Подумаешь, тайны мадридского двора, — с пренебрежением молвил он. — Подняли шумиху на всю область… В этих краях фронт два раза стоял, пусть и недолго. То отступали, то наступали. В лесах и болотах тысячи тонн всякого армейского добра осталось. За грибами пойдёшь, обязательно на мину нарвёшься. Ёлочки, подрастая, с земли гранаты на ветвях поднимают. Здесь каждый третий мужик старше сорока лет то ли пальцев лишился, то ли всей руки… Я, признаться, в детстве и сам со смертью баловался. Набрёл как-то раз с друзьями на немецкую самоходку, по самую башню в землю вросшую. Недолго думая, забили снаряд в казённик и по капсюлю обухом топора врезали. Дым, искры, грохот! Чудом из башни живыми выскочили. А снаряд наш попал в коровник за пять вёрст от того места. Хорошо хоть, что бурёнки на выгоне паслись. Однако деда-скотника и его собаку контузило. Дед оглох, а собака лаять перестала. Мы в своей проделке, конечно, не признавались, но с год примерно от леса подальше держались.

— Так ведь это, наверное, днём было, — заметил Цимбаларь. — А тут глухая ночь. Особо не пошалишь.

— Но и молодежь нынче совсем другая пошла, — резонно возразил участковый. — Предприимчивая. На ходу подмётки режут.

— Тогда объясните мне, почему на месте взрыва не было обнаружено никаких следов снаряда или мины?

— Ну, не знаю… Тут в сорок четвертом году танковая дивизия «Викинг» дралась. А у них командирские машины стреляли термитными снарядами. Эти дотла сгорали, даже золы не оставалось.

— Термитный снаряд обязательно повредил бы рельсы. А там, — Цимбаларь махнул рукой на северо-восток, в сторону неведомого ему Острова, — только щебень разворотило.

— Кто может знать, как поведёт себя термитный снаряд, полвека пролежавший в сырой земле?

— Тоже логично… Вы-то сами никаких соображений по поводу взрыва не имеете?

— Будто бы мне других хлопот мало! — Участковый хотел сплюнуть, но постеснялся столичного гостя. — За мной сейчас девятнадцать заявлений числится. И по всем поджимают сроки, и все стоят на контроле в прокуратуре. А сегодня с утра новый сюрпризец подбросили! Стали пограничники осматривать контейнер, следовавший из Японии в Швецию, а он вскрыт. Пропало полсотни новейших телевизоров. Их где угодно могли украсть. Хоть во Владивостоке, хоть в Хабаровске, хоть в Москве. А искать поручено мне. Хорошо ещё, что один телевизор из той же серии мне в качестве вещдока выделили. Правда, начальник грозится отобрать.

— Сочувствую… Вы на месте происшествия были?

— Никто не вызывал. Понаехали тут разные. Из Пскова, из Питера. На машинах, на автобусах. Даже вертолёт над полотном летал. Всё что-то измеряли да фотографировали.

— Вас, значит, по этому делу не допрашивали?

— Обошлось. — Довольная улыбка промелькнула на лице участкового.

— Странно… Скажите, кто первым известил о взрыве? Очевидцы, спасатели, путейцы?

— Из дорожной будки посибеевская баба позвонила. У них там для всяких экстренных случаев подстанционная связь имеется.

— Вы в ту ночь зарево видели?

— Не довелось. Спал с устатку. — Участковый доверительно подмигнул Цимбаларю.

— А что за человек этот Посибеев? Слышать о нём мне уже доводилось.

— Человек как человек. Тут почти все такие. Пьёт не в свою меру, но дело знает. Я с ним особых хлопот пока не имел.

— Говорят, не пошёл он на контакт со следователями. Скрывает что-то.

— Да нечего ему скрывать! — В словах участкового звучала непоколебимая уверенность. — Может, нёс с собой что-нибудь ворованное, потому и молчит.

— Как бы мне с ним повидаться?

— Нет ничего проще. Скоро в сторону Острова маневровый пойдет. Вы погуляйте часок поблизости, а я скажу машинисту, чтобы он возле посибеевской будки скорость сбавил… Только не говорите там, что вы из милиции. Он хоть и алкаш, но человеческий подход любит. С ним сдружиться надо. А на почве чего, сами должны понимать.

— Понимаю, — кивнул Цимбаларь.

— Только бабы его остерегайтесь. Она на мужиков дюже падкая. Посибеева напоит и шурует с первым встречным, аж крыша на будке трясётся. За это и на орехи частенько получает. От синяков чёрная ходит, как негритянка.

— Она хоть симпатичная? — без всякой задней мысли поинтересовался Цимбаларь.

— Хуже каракатицы, но завлекать нашего брата умеет. Короче, колдунья.

— Учту на всякий случай.

Поняв, что разговор идёт на убыль, участковый вдруг задал встречный вопрос:

— А вам-то в этом взрыве какой интерес? Если не секрет, конечно…

— Секрет, но коллеге шепну на ушко. Есть сведения, что на железнодорожных путях приземлилась летающая тарелка, заразившая Посибеева личинкой инопланетного чудовища, которое должно вылупиться через два-три месяца. В этом случае на судьбе рода человеческого можно будет поставить крест. Вот я и прибыл сюда, чтобы предотвратить эту катастрофу.

— Врёте, наверное… — На простоватом лице участкового появилось смешанное выражение изумления и недоверия. — Зачем инопланетянам с таким ханыгой связываться?

— А никого другого поблизости просто не оказалось, — сохраняя абсолютно серьёзный вид, пояснил Цимбаларь. — Считай, вашему Посибееву сильно подфартило. Войдет в историю планеты как могильщик человечества.

— И как же вы с ним намерены поступить? Сразу убьёте или заспиртуете для науки?

— Ну зачем же такие ужасы! У нас сейчас даже матёрых преступников не убивают. Либерализм… Под видом водки я напою Посибеева специальным зельем, которое изгонит личинку наружу. Заодно со всеми глистами.

— Разве она для вас самих не опасная?

— В таком возрасте ещё нет. Она будто бы сонная. Крови человеческой не успела насосаться. Дави её, как обыкновенную аскариду. Только вы никому про мои планы не рассказывайте.

— Боже упаси! — Участковый перекрестился распухшим от бумаг планшетом. — Меня, откровенно говоря, другое волнует. А вдруг эта личинка не одна была?

— Такое совершенно исключено. Два существа подобного вида на одной планете ужиться не могут. Вот и расселяются по галактике.

— Как же они размножаются в одиночестве?

— Делением, только делением.

— Всё равно, как-то не верится… На сказку похоже.

— Да я, собственно говоря, и не настаиваю. — Цимбаларь небрежно пожал плечами. — Но подразделение, в котором я имею честь состоять, именно на таких сказках и специализируется. Делает всё возможное и невозможное, чтобы они никогда не стали былью.

В городские кварталы Цимбаларь углубляться не стал, а решил прогуляться вдоль окраины, по зыбкой границе между твердью и хлябью, оставшейся здесь в неприкосновенном состоянии ещё, наверное, со времен сотворения мира.

Взоры его невольно обращались на запад, где в паре часов езды от Пыталова находился другой город, теперь уже иностранный — город, в котором он хлебнул тягот армейской службы, научился обращаться с боевым оружием и познал мучительную сладость первой чувственной любви.

Там, на берегах медлительной Даугавы, развеялись многие иллюзии юности, осталась синеглазая девушка со странным именем Огре и случилось то, что психологи называют возрастной переоценкой ценностей.

На своём долгом веку тот город как только не назывался — и Динабургом, и Борисоглебском, и Двинском, и Даугавпилсом. Ливонские рыцари построили его как опорный пункт против жмуди, поляков и русских, но потом крепостные стены много раз сносились и снова надстраивались. Царь Алексей Михайлович однажды сжёг город дотла, зато другой царь, Александр Николаевич, одарил железной дорогой, одной из первых в империи.

Именно в Двинске родился хороший русский писатель Леонид Добычин, в зловещую предвоенную пору признанный товарищами по литературному цеху «лицом несуществующим» и вследствие этого утопившийся в другой речке того же самого северо-западного региона — Неве.

Больше всего Цимбаларя удивляло то обстоятельство, что сразу после пересечения рубежа, издревле разделявшего Псковскую землю и Курляндию, вся обстановка вдруг разительно менялась. Дальше к западу леса вдруг сразу становились чище, дороги шире, пиво вкуснее, водители дисциплинированней. Болота, извечный бич этих мест, отступали, затрапезные деревеньки сменялись ухоженными мызами, а полуразрушенные церквушки — величественными кирхами.

По ночам там ярко светились фонари, отражаясь не в грязи, а в асфальте. Каждый пригодный для земледелия клочок почвы был засеян. Люди по выходным не глушили сивуху, а хором пели протяжные старинные песни, напрочь лишённые русского надрыва. Даже местные комары кусались не столь отчаянно.

Иногда в голову Цимбаларя приходила еретическая мысль о том, что завидный порядок, давно ставший в Прибалтике нормой, связан вовсе не с характером населяющих её людей, а с веками датского, шведского и немецкого владычества. Ведь мордва и удмурты, ближайшие родственники эстонцев, здравомыслием, трудолюбием и трезвостью что-то не славились.

Неужели князь Александр Ярославович Невский допустил в своё время историческую ошибку, заступив Ливонскому ордену дорогу на восток?

Лучше бы пропустил мимо себя христианских рыцарей, стравив их с пришлыми степняками, а сам, подобно легендарной мудрой обезьяне, наблюдал со стороны за схваткой двух могучих и непримиримых хищников. От этого Руси всё равно хуже бы не стало.

Так нет же, отчаянно сопротивляясь западной экспансии, он побратался с Батыевым отродьем Сартаком, за что и был провозглашён великим князем, собирал для поганых дань, не забывая и о собственном кармане, а когда родной брат Андрей Ярославович, не стерпев подобного позора, поднял восстание, призвал себе на помощь орды хана Неврюя, причинившие Руси куда большее разорение, чем все предыдущие нашествия.

Но самое печальное даже не это, а то, что благодаря промонгольской ориентации Александра Ярославовича в русском национальном характере и в русской жизни на долгие века утвердились не самые лучшие качества конных варваров — презрение к регулярному, созидательному труду, раболепие перед властью, инстинктивная жажда разрушения.

Эх, история, царица всех наук… Чем глубже в неё вникаешь, тем больше впадаешь в недоумение и тихий ужас.

Школа, например, учила нас, что Грюнвальдская битва, в которой Тевтонский орден сошёлся с объединённым польско-литовским войском, есть яркий пример славянского братства, а смоленские полки, державшие центр, обеспечили союзникам победу.

Да только при более тщательном изучении вопроса вдруг выясняется, что смоляне, дравшиеся под Грюнвальдом, являлись подданными Великого Княжества Литовского и что почти все они, не имевшие опыта борьбы с рыцарской конницей, полегли в самом начале сечи, а центр удержала венгерская и чешская наёмная пехота, в таких делах, как говорится, собаку съевшая.

Что касается Московского княжества, то по тайному договору с Тевтонским орденом оно должно было ударить в тыл войску Ягайло. Но не успели. Промашка вышла. Пока собирались в поход, пока прощались с детками и жёнушками, пока пили отвальную, стремянную, оглоблёвую, а потом ещё добавляли на посошок, Грюнвальдская битва благополучно закончилась.

Один русский историк, причисленный потомками к демократическому крылу, по этому поводу стыдливо заметил: «Так уж случилось, что на определённом историческом этапе интересы Московской Руси и Ордена совпали».

Впрочем, аналогичным образом опростоволосилась и Литва, две трети населения которой составляли славяне, будущие украинцы и белорусы. Князь Витовт спешил на помощь хану Мамаю, но подошёл к Дону только спустя сутки после завершения Куликовской битвы, что называется, к шапочному разбору. Однако пограбить обозы отходящих восвояси русских дружин литвины ещё успели.

Маневровый тепловоз следовал на станцию Остров порожняком, и Цимбаларь, допущенный в кабину машиниста, мог без всяких помех созерцать окрестности, унылые и плоские, словно земля после всемирного потопа.

Сквозь кочки — главный компонент здешнего пейзажа — проступала ржавая вода, а лес, видневшийся на некотором отдалении, годился разве что на дрова. Попадавшиеся на пути деревеньки, как правило, не имели ни садов, ни заборов. Подкачала и телефонная линия, тянувшаяся вдоль полотна: деревянные опоры клонились во все стороны, словно стрелы язычников, поразившие святого Себастьяна на знаменитой картине художника Тициана, а провода провисали так, что коза могла зацепиться за них рогами.

Совершить террористический акт в такой скудной и малонаселённой местности мог только безумец. По крайней мере, такого мнения придерживался Цимбаларь.

С самого начала машинист поглядывал на случайного попутчика как-то странно и старался угождать любому его желанию. Скорее всего это было следствием наставлений, полученных от участкового. Хотелось надеяться, что тот проявил сдержанность и не стал характеризовать своего протеже как дипломированного охотника за инопланетными чудовищами.

— Вон уже и посибеевская будка виднеется, — сообщил машинист, стараясь перекричать гул могучего дизеля и стук колёс, свободно проникавшие в открытую кабину. — Вам где лучше сойти?

— Давайте прямо здесь, — ответил Цимбаларь, безуспешно пытаясь рассмотреть впереди хоть какие-то признаки человеческого жилья. — Немного пешочком прогуляюсь.

— Прямо здесь не получится. — Наивность пассажира заставила машиниста ухмыльнуться. — Это вам не «Жигули». У моей бандуры тормозной путь двести метров. Как раз к месту назначения и доставлю.

— Тогда я чуть подальше сойду. — Цимбаларю почему-то не хотелось покидать тепловоз на глазах у обитателей будки.

Десантирование прошло весьма успешно, если не считать досадного падения под откос, случившегося по вине самого Цимбаларя.

Будка, о которой ему уже все уши прожужжали, была вовсе и не будка, а полноценный жилой домик, судя по габаритам, перестроенный когда-то из товарного вагона.

На полотно железной дороги смотрели два мутноватых окошка и ещё четыре располагались по бокам. Уже одно это обстоятельство говорило о многом. В Псковской глубинке дом с шестью окошками был то же самое, что трёхмачтовая яхта в Карибском море.

Конечно, служебное жилище Посибеевых требовало хотя бы косметического ремонта, но в любом случае на лачугу оно не походило. Во дворе, огороженном казённым желто-зеленым штакетником, имелся сарай, сложенный из старых шпал, а на приусадебном участке росло с дюжину деревьев, часть из которых имела явные следы термического воздействия.

Только сейчас до Цимбаларя дошло, что место таинственного взрыва находится где-то совсем рядом. Впрочем, как он уже знал, искать там какие-либо улики было совершенно бесполезно — эксперты ФСБ тщательно собрали всё подозрительное, вплоть до пылинок, а железнодорожное начальство велело потом усилить железнодорожное полотно двумя платформами щебня.

На пути к будке Цимбаларь несколько раз сходил с насыпи и начерпал полные туфли болотной воды. Выглядел он сейчас не очень презентабельно: небритая рожа, воспалившиеся от бессонницы глаза, мятая одежда, грязная обувь. Однако столь неопрятный внешний вид как нельзя лучше отвечал той роли, которую Цимбаларь собирался сыграть в самое ближайшее время.

Окрестности посибеевской усадьбы патрулировали две овцы и целая стая пёстреньких курочек. Бесцеремонно отфутболив задиристого петуха, Цимбаларь приблизился к распахнутым настежь дверям и постучал в косяк:

— Эй, кто здесь есть! Войти можно?

В ответ изнутри раздался женский голос, напрочь лишённый теплоты и певучести, так свойственной потомственным крестьянкам, не испорченным урбанистической культурой:

— Войди, коли не шутишь.

В продолговатом помещении, расположенном сразу за сенями-тамбуром, царил полнейший кавардак, и то, что это кухня, можно было понять лишь по наличию заросшей жиром и копотью газовой плиты. Тут же стоял топчан, на котором кто-то спал, с головой накрывшись разноцветным тряпьём, а прямо на некрашеном дощатом полу лохматая дворняга грызла кость — по виду, баранью.

Женщина, сидевшая в закутке между стеной и газовым баллоном, вопросительно, хотя и без особого интереса, уставилась на гостя. Судя по увядшему, малоподвижному лицу, ей можно было дать лет сорок, а судя по красным, разбитым работой рукам — все шестьдесят Просто не верилось, что в этом забитом и заезженном существе ещё сохранилась страсть к противоположному полу.

Несмотря на то, что молва причислила Посибеевых к горьким пьяницам, нигде не было заметно ни одной пустой бутылки, хотя, например, в квартире Цимбаларя они стояли целыми батареями. Либо здесь предпочитали «рассыпуху», либо вовремя сдавали стеклотару.

— Вечер добрый, хозяюшка, — приглаживая растрёпанную шевелюру, сказал Цимбаларь. — Водички попить можно?

— Попей, — без всякого выражения сказала Посибеева. — Ведро за дверью стоит.

Кружку заменял почерневший деревянный ковш ёмкостью литра полтора, но Цимбаларь только смочил в нём губы — питьевая вода тоже отдавала болотом. После этого он без приглашения опустился на самодельный табурет, судя по всему, кроме своего прямого назначения служивший ещё и разделочной доской для мяса.

Жужжали мухи, собака упорно грызла свою добычу, хозяин храпел, иногда сбиваясь на тяжёлые стоны, хозяйка молчала, словно бы вместо гостя было пустое место. Почему-то не находил нужных слов и Цимбаларь. Его неудержимо клонило ко сну.

— Откуда путь держите? — осведомилась наконец хозяйка.

— Да сам не знаю, — сделав над собой усилие, ответил Цимбаларь. — Вчера на пикничок с друзьями выезжал. Выпил лишку, вот и отбился от компании. С утра по лесам и болотам шляюсь.

— Ну-ну, — равнодушно молвила хозяйка. — А документы у вас имеются?

— Конечно, — заверил её Цимбаларь, даже не пошевеливший пальцем.

— Это хорошо, — зябко кутаясь в серую старушечью шаль, сказала хозяйка. — У нас без документов нельзя. Граница рядом.

Внезапно храп резко оборвался, и Посибеев, отбросив тряпьё, заменявшее ему одеяло, вскочил на ноги. Выглядел он так, словно бы пресловутая инопланетная личинка, недавно выдуманная Цимбаларем, уже начала овладевать его телом и сознанием. Шею и лицо путейца покрывали багровые пятна ожогов.

— Стерва! — выламываясь как припадочный, завопил он. — Опять хахаля приволокла! Разорву обоих!

— Отвяжись. — Посибеева без особого усилия оттолкнула супружника, заставив вернуться на топчан. — Человек попить зашёл. Говорит, что заблудился. Врёт, конечно…

— Врёт, — вновь закутываясь в тряпки, подтвердил Посибеев. — В наших краях сейчас воды по колено, а в лесу и того больше. Утопиться там можно, а заблудиться нельзя.

— Я ничего не собираюсь вам доказывать. — По примеру хозяйки Цимбаларь тоже напустил на себя отрешённый вид. — Мне бы выпить чего-нибудь горячительного и отдохнуть чуток. А то ног от усталости не чувствую. За всё заплачу, можете не сомневаться.

— Я и не сомневаюсь. — Посибеев опять вскочил, ещё резвее, чем прежде. — За отдых мы денег не берём, а горячительное в магазине даром не дают. Так что гони бабки.

— За этим дело не станет. — Цимбаларь выложил на подоконник (наверное, самое чистое место в комнате) заранее заготовленные купюры того достоинства, которые в народе называются «шушвалью». — Заодно и на зуб чего-нибудь возьмите.

— На зуб у нас и своё найдется. По такому случаю можно даже петушка зарезать. — Посибеев молниеносно сграбастал деньги, но тут же передал их своей благоверной: — Дуй на разъезд к Циле. Только в темпе. Одна нога здесь, другая там.

Посибеева, не говоря ни слова, перекинула платок с плеч на голову и степенно удалилась, будто бы ходить за водкой к чёрту на кулички было для неё самым обычным занятием.

— Курва! — сказал Посибеев ей вдогонку. — Пока где-нибудь не перепихнётся, домой не жди.

— Как же мы тогда без выпивки обойдёмся? — забеспокоился Цимбаларь.

— Не переживай. Уж она-то перепихнётся обязательно, — заверил гостя Посибеев. — Тут недалече пастухи стадо пасут, а на сороковом километре солдаты рельсы меняют. Найдет себе щекотунчика. Так что скоро обратно явится… Тебя как звать-величать?

— Александр, — представился Цимбаларь.

— А меня Никодим Иваныч. Для своих просто Никудыша… Надолго к нам?

— Отдохну немного и пойду дальше.

— Если тебе через границу надо, так и скажи, не робей. Ночью переведу. Всего за два пузыря, — предложил Посибеев.

— Спасибо, не надо. У меня семья в Пскове осталась, — соврал Цимбаларь. — Волноваться будут.

— Дело хозяйское, — не стал спорить Посибеев. — Семья, натурально, уважения требует. Хотя, с другой стороны, дешевле двух пузырей не бывает. Сходили бы на денёк и вернулись живым манером. За одну ходку можно на месяц веселой жизни заработать.

— Что же ты сам не ходишь? — поинтересовался Цимбаларь.

— В одиночку не дойду, — честно признался Посибеев. — Туда надо водяру нести и сигареты. Я по дороге нажрусь и засну прямо у пограничного столба… Да и оборотного капитала не имеется.

— Давно тут живёшь? — спросил Цимбаларь, начиная исподволь готовить почву для откровенного разговора.

— Давно. Ещё при советской власти сюда перебрался. Из Смоленской области.

— А там что не понравилось? Леса и болота те же самые.

— Долгая история. — Хотя возвращение посыльного (вернее, посыльной) ожидалось не раньше чем через час-два, Посибеев всё время поглядывал в окошко. — Я, между прочим, потомственный земледелец. Работал механизатором в колхозе «Заря коммунизма». За уборку зерновых имел кучу почётных грамот. Раз даже к ордену хотели представить… В восьмидесятом году перед жатвой началась эта всемирная Олимпиада. Нас она, конечно, ни хвостом, ни боком не касалась, но какой-то мудак из обкома партии объявил почин: дескать, каждый передовой комбайнер должен вызвать на социалистическое соревнование одного спортсмена-олимпийца, имеющего отношение к Смоленской области. Мне в соперники назначили боксёра. Не то Педридзе, не то Пердадзе. Грузина. Он у нас армейскую службу в спортбате проходил… Я, признаться, про эти дела сразу забыл. Своих забот хватало. Убрал за сезон пятьсот тонн зерна, а боксёра, как на беду, в первой же схватке вырубили. Нашла, как говорится, коса на камень… Всё бы хорошо, да по случаю Дня урожая решили подвести результаты соцсоревнования. Того боксёра чуть ли не силком из Москвы вытребовали. Мы с ним плечом к плечу на сцене стояли. Мне холодильник «Саратов» достался, а ему только букет цветов. Короче, шиш с маслом. Мне хлопают, а ему свистят. Знамо дело, чужой, да ещё чёрножопик. Он и так смурной был, а тут, вижу, мрачнеет час от часу. До самой ночи злобу копил, пока банкет не кончился. А потом в укромном местечке так дал мне по сусалам, что я только на второй день в хирургии очнулся. Сотрясение мозга и перелом челюсти в трёх местах. Способный, значит, боксёр был. На следующей Олимпиаде мог бы прославиться. А так срок схлопотал из-за собственной дурости. На суде этот Пердадзе вообще пообещал мне голову снять. Вот я и рванул сюда от греха подальше. Тем более что после сотрясения мозга мне уже не до комбайна было. Оставалось только подвозчиком кормов на свинарнике работать…

— Про героев социалистического соревнования я слышал, — сказал Цимбаларь, которого эта история весьма позабавила. — А вот про жертву социалистического соревнования слышу впервые. Прими, Никодим Иванович, мои самые искренние соболезнования.

— Тебе смешно, а у меня челюсть в сырую погоду словно разламывается, — обиделся Посибеев. — А поскольку другой погоды здесь не бывает, можешь представить мои мучения. Только чемергесом и спасаюсь. Раньше свой гнал, да участковый, иуда, аппарат разбил.

Цимбаларь, успевший составить об участковом самое положительное мнение, был неприятно удивлён. Лишать человека единственного лекарства — это грех при любом общественно-политическом строе, а тем более при таком, для которого ещё даже подходящего названия не придумали.

Так в уморительных разговорчиках прошло больше часу, и вскоре снаружи призывно заблеяли овцы и закудахтали куры.

— Возвращается, паскуда, — констатировал Посибеев. — Отдрючилась. Потешила блуд. Гадом буду, изувечу.

— Но только попозже, — посоветовал Цимбаларь. — Сначала пропустим по стопарю. А иначе я подхвачу крупозное воспаление легких.

Возвращение Посибеевой можно было отнести к редкому ныне жанру волшебной сказки.

Из дома уходила блёклая, затурканная, ко всему равнодушная баба, а назад явилась возбуждённая, похорошевшая, румяная дамочка с сияющими глазами. Даже её затасканный платок и мешковатая одежда смотрелись сейчас совсем по-другому. А уж как изменились говор, походочка и настроение — даже сказать невозможно.

О причинах, поспособствовавших такой разительной метаморфозе, постороннему человеку можно было только догадываться, однако зоркий Цимбаларь сразу подметил, что застёжка юбки, прежде находившаяся слева, теперь переместилась на правый бок.

Посибееву, знавшему свою жену как облупленную, только и оставалось, что злобно прошипеть:

— Убью, сука! Растерзаю!

Впрочем, первая рюмка, выпитая без всякой закуски, несколько смягчила его ожесточившееся сердце.

— Ладно, сильно лупить не буду, — пообещал он. — Только признайся, с кем трахалась: с пастухами или с солдатами?

— Да о чём ты, Никудыша? — Посибеева жеманно закатила глазки, всё ещё сиявшие огнем страсти. — Перед чужим человеком стыдно. Ещё невесть что подумает… Никуда я по дороге не заворачивала и посторонних мужчин даже не видела. Добежала до разъезда и сразу обратно. Если мне не веришь, у Цили спроси.

— Нашла свидетельницу! — фыркнул Посибеев. — Она с тобой одного поля ягодка, только трахается не ради удовольствия, а за деньги… Лучше скажи, почему к твоей юбке сено прилипло?

— Где ты видишь? — Она взмахнула подолом так, что собака опрометью выскочила из дома. — Если и прицепилась одна травиночка, так это из нашего курятника. Я ведь утром яйца собирала.

— Опять, шалава, врёшь! Чтобы тебе когда-нибудь этими яйцами и подавиться! Только не куриными, а другими… Готовь закусь, пока цела!

Резать петуха Посибеева не стала, зато зажарила яичницу с салом (брезгливого Цимбаларя от её вида аж передёрнуло), достала из погреба миску квашеной капусты, накрошила в кислое молоко репчатого лука и свеженьких огурцов.

Пока хозяйка, собирая на стол, то и дело выбегала по своим нуждам, Цимбаларь вполголоса спросил Посибеева:

— А ты, Никодим Иваныч, не пробовал сам её ублажить? Глядишь, и перестала бы на сторону гулять…

— Пробую, каждую ночь пробую. — Посибеев даже зубами заскрежетал. — Но дальше пробы дело не идёт. Износился, видать…

— Тогда не отпускай её одну из дома. Авось и перебесится.

— Здравствуйте! — возмутился Посибеев. — Кто же тогда за водкой будет бегать? Я сам не могу. У меня при виде бутылки организм идёт вразнос.

— Тогда купи в Пскове вибратор, — посоветовал Цимбаларь

— Что это ещё за зверь? — удивился бывший комбайнер Посибеев.

— Штучка такая на батарейках, — попытался объяснить Цимбаларь, и сам имевший об этом срамном приборе весьма приблизительное представление. — Баб удовлетворять.. Короче, искусственный член.

— Зачем ей искусственный, если вокруг натуральных как грязи! — отмахнулся Посибеев. — Нет, выход один: утопить падлу в болоте. Или под товарняк бросить. Пусть её на том свете черти раком ставят.

— Я бы не сказал, что это выход. — Цимбаларь приобнял нового знакомого за плечи. — Чертей тоже жалеть надо. У них своего горя хватает.

Посибеева пила вровень с мужчинами, однако в отличие от супруга почти не пьянела. А тот, наоборот, после третьей рюмки стал допускать в разговоре досадные оговорки, что весьма беспокоило Цимбаларя, ещё даже не приступившего к допросу, закамуфлированному под дружескую беседу.

Конечно, все интересующие следствие сведения можно было вытянуть из Посибеева и утром, умело воспользовавшись муками похмелья, ещё более тягостными, чем муки совести, но перспектива остаться на ночлег в этой вонючей берлоге, да ещё в обществе хозяйки-нимфоманки совершенно не прельщала Цимбаларя.

Надо было срочно форсировать события, то есть переводить застольный разговор в нужное русло и не позволять Посибееву упиться раньше срока.

— Будем теперь наливать по половинке, — сказал Цимбаларь, прибирая к рукам очередную бутылку (до этого роль разливающего выполняла коварная хозяйка). — Растянем удовольствие… Хорошо здесь у вас. Тишина, покой, чистый воздух, никаких треволнений. Ешь, пей да в потолок поплёвывай.

— Если бы! — возразила Посибеева, потихоньку подвигаясь поближе к Цимбаларю. — Недавно на путях так рвануло, что в нашем садике яблоки спеклись. Прямо на ветках. Вот ужас был! Пёс со двора сбежал и только через трое суток вернулся. Чудом живы остались!

— Что вы говорите! — воскликнул Цимбаларь. — Впервые слышу. И вы всё это своими глазами видели?

— Ну не всё, конечно… — замялась Посибеева. — Я спала тогда и от света неземного проснулась.

— То есть вы проснулись не от взрыва? — уточнил Цимбаларь.

— Нет-нет, меня во сне словно толкнуло что-то. Открываю глаза, а в комнате светло как днём. Только свет какой-то жутковатый… Сунулась сдуру к окну, а тут и рвануло. Едва не ослепла. Стекла вылетели и все руки мне посекли. — Подтянув рукав кофты, она представила на всеобщее обозрение предплечье, покрытое глубокими подживающими царапинами. — Хорошо ещё, что жилы не задело.

— Действительно, повезло вам, — только и сказал Цимбаларь.

— Потом городское начальство налетело. И милиция, и прокуратура, и пожарники, — продолжала Посибеева. — Сначала они мне всякие вопросы задавали, а потом велели кофточку снять и все свежие раны сфотографировали. Очень хвалили за то, что я первая в Пыталово позвонила. Даже оконные стёкла за казённый счёт вставили.

— Заодно и отодрали тебя, — клюя над рюмкой носом, пробормотал Посибеев. — Жаль, я тебя назавтра не придушил. Теперь бы не болтала лишнее.

Косясь на хозяина, вновь севшего на своего любимого конька, Цимбаларь поинтересовался:

— Где же во время взрыва находился ваш муж?

— Лучше у него самого спросите. Дома, по крайней мере, не ночевал.

— Молчи, шалашовка! — Посибеев затрясся, словно бы собираясь станцевать без музыки популярный некогда танец «шейк». — Язык вырву!

— Ты особо не разоряйся! — огрызнулась хозяйка. — Секреты, понимаешь ли, развёл… Все и так знают, что в ту ночь ты ходоков через границу водил, а на обратном пути под взрыв попал. Я даже больше могу сказать. Мне сегодня Циля по секрету шепнула, что это был вовсе и не взрыв, а приземление летающей тарелочки, на которой к нам космическая нечисть залетела. С целью продления рода. Вот им Никодим Иванович Посибеев под горячую руку и подвернулся. Теперь ты, друг любезный, будто беременная баба. В чреве своём поганом чужеродного червя вынашиваешь и собственными соками его питаешь. А когда он наружу выйдет, тут и конец света настанет. Про это в священных книгах написано.

Участковый, первоначально произведший на Цимбаларя весьма благоприятное впечатление, как выяснилось, оказался не только бездушным служакой, но вдобавок ещё и болтуном. Так или иначе, но пресловутая Циля, местная спекулянтка, сплетница и профурсетка, сумела вызвать его на откровенность.

Во всяком случае, о столичном визитёре, прибывшем в Пыталовский район с целью уничтожения личинки инопланетного чудовища, упомянуто не было — и то слава богу!

Посибеев страшную новость переваривал довольно долго и при этом даже слегка протрезвел. Словеса жены он под сомнение не ставил, в отличие, скажем, от её нравственности.

Допив рюмку, в которую Цимбаларь плеснул только на донышко, Посибеев принялся тщательно ощупывать своё тело, причём его ищущие руки раз за разом возвращались в район печени.

— Точно, — упавшим голосом сообщил он. — Здесь сидит. Пузо с правой стороны раздулось.

— Там у тебя цирроз сидит, — возразила хозяйка. — А червь должен в голове сидеть. Поближе к мозгу. Циля так сказала.

— Как же он наружу вылазить будет? — Проблема эта, похоже, волновала Посибеева больше всего. — Через рот или через другое отверстие?

— Не знаю. Но вместе со мной ты больше за стол не садись, — категорически заявила Посибеева. — И вообще, лучше бы тебе в сарай перебраться.

— Молчи, кляча! — Он попытался было достать жену кулаком, но дотянулся только до миски с капустой, которая тут же опрокинулась на пол. — Уж если мне и суждено какое-нибудь страшилище выродить, я его первым делом на тебя натравлю!

— Ты сначала доживи до этой счастливой минуты! — не осталась в долгу хозяйка. — Бациллоноситель! Козёл заразный!

Ситуация могла вот-вот выйти из-под контроля, и Цимбаларь поспешил вмешаться.

— Это просто идиотизм какой-то! — возмутился он. — Средневековое невежество! Говорю вам, как компетентный человек. Современная наука отвергает саму возможность существования летающих тарелочек, иначе называемых аномальными атмосферными явлениями. А про зловредных инопланетных монстров даже речи быть не может! Всё это досужая молва. Басни, рассчитанные на простачков! Они яйца выеденного не стоят! Посмеялись и забыли.

От этих речей, пусть и не очень убедительных, хозяйка насупилась, а хозяин повеселел.

— Правильно говоришь! Кто бабским сплетням поверит, тот последним дураком будет… В моём насквозь проспиртованном организме не то что червь, а даже посторонний микроб долго не протянет. Как-никак с младенческих лет профилактикой занимаюсь. Поживём ещё назло врагам!

На радостях Посибеев потянулся было к рюмке, но Цимбаларь, в планы которого неудержный разгул отнюдь не входил, вновь огорошил его:

— Впрочем, науке тоже свойственно ошибаться, чему есть немало примеров не только в средневековой, но и в новейшей истории. Очень многое говорит за то, что инопланетяне весьма интересуются нашей планетой. И в этом плане показания беспристрастных очевидцев имеют неоценимое значение… Признайся, Никодим Иванович, в момент взрыва ты видел что-нибудь сверхъестественное? Ведь ближе тебя там, похоже, никого не было.

— Может, и видел, — уклончиво произнес Посибеев. — Да только никому не скажу. Не хватало ещё, чтобы меня в дурдом отправили, как безнадёжного психа… Пусть тайна уйдёт вместе со мной в могилу.

— Скорее бы, — мечтательно вздохнула хозяйка, прижимаясь всей своей горячей ляжкой к бедру гостя.

Расколоть Посибеева с первого раза не удалось, но Цимбаларь напролом не попёр, а счёл за лучшее отступить и дождаться удобного момента (в том, что такой рано или поздно наступит, сомневаться не приходилось).

— Я вот что себе думаю, — с глубокомысленным видом произнёс он. — А не был ли тот загадочный свет, о котором вы оба неоднократно упоминали, полярным сиянием? Ведь, как известно, это прелюбопытнейшее природное явление изредка наблюдается и в наших широтах.

— Ничего подобного! — возразил Посибеев. — Я полярное сияние знаю. В Мурманске срочную служил. Там по небу сполохи гуляют. А в нашем случае они словно бы от земли пошли.

— Как туман? — попытался уточнить Цимбаларь.

— Не-е! Туман потихоньку поднимается. А тут вроде прожектор ударил. Только свет не лучом пошёл, а клочьями.

Цимбаларь попытался представить себе клочья света, летящие снизу вверх, не сумел и вынужден был задать следующий вопрос:

— Поговаривают, будто бы в момент взрыва даже полная луна превратилась в узенький серп?

Заговорившись, он как-то позабыл, что с самого начала прикидывался человеком в этой истории совершенно несведущим, однако бестолковые хозяева его промашку не заметили.

— Луна? — тупо удивился Посибеев. — Серп? Ничего не помню!

— Про месяц пастухи говорили, — вмешалась хозяйка. — Да только в ту ночь они были ещё пьянее моего Никудыши. Им всё, что угодно, могло привидеться.

— Опять пастухи! — взвился Посибеев. — Ни дня, ни ночи без них не можешь! Рогожа трёпаная!

Видя, что от хозяина сейчас толку мало, Цимбаларь сосредоточил своё внимание на хозяйке.

— А вы сами при взрыве ничего странного не заметили? — осведомился он.

— Честно сказать, ничего. — Ляжка у Посибеевой была горячая, а ладонь, тихой сапой проникшая под рубашку Цимбаларя, вообще раскалённая, словно снятое с огня тавро. — Я ведь со сна была. Соображала плохо. Ни про каких инопланетян тогда и мыслей не было. Думала, что это поезда столкнулись. Вот и бросилась сразу к телефону.

— Какие такие поезда? Что ты, шкура, порожняк гонишь? — Посибеев разволновался пуще прежнего. — Дальше собственного носа ничего не видишь, а туда же! Застегни рот, пока в погреб не запер!

— Да я про поезда просто так сказала, без задней мысли, — стала оправдываться хозяйка. — К слову пришлось…

— К слову? — продолжал бушевать Посибеев. — А помолчать слабо? Я ведь про то, что ты где-то триппер подхватила и у своей подружки Цили уколами лечишься, не разоряюсь! Особенно при посторонних!

— Ах, так! — Посибеева вскочила. — Ну погоди, боров холощёный! Этого я тебе по гроб жизни не прощу!

— Очень нужно мне твоё прощение! Испугала, чухонка бессемянная! Пошла вон отсюда! И можешь больше не вертаться!

Сметая на пути табуретки, вёдра, ухваты и горшки, Посибеева метеором покинула дом, а дверью на прощание саданула так, что с потолка обвалился кусок штукатурки. Оставалось лишь удивляться, откуда в этой замухрышке берётся столько энергии. Неужели её источником служило мужское семя, недавно принятое женским лоном? Или причиной всему была исключительно игра эмоций?

Такого поворота событий Цимбаларь, признаться, не ожидал. Не вызывало сомнений, что муж задел жену, как говорится, за живое вполне осознанно. Но выпад Посибеева был лишь ответной реакцией, пусть даже неадекватной, на некие слова, уязвившие его самого до глубины души.

Похоже, что тайна, ради которой Цимбаларь прибыл сюда, уже незримо витала где-то рядом. Осталось только материализовать её и облечь в доступную пониманию форму, то есть, говоря суконным языком официальных документов, «получить и по возможности зафиксировать устные сведения, касающиеся обстоятельств, существенных для данного дела».

— Так что это там насчёт поездов слышно? — заговорщицким тоном осведомился Цимбаларь. — С чего это тебя вдруг так заколбасило?

— Не лезь в душу, — буркнул Посибеев, алчно косясь на бутылку, которой демонстративно поигрывал Цимбаларь. — Что было, то прошло… А мне тут ещё жить да жить. Не хочу, чтобы вся округа меня шизиком считала.

— Сейчас я смоюсь отсюда, и больше мы никогда не встретимся, — пообещал Цимбаларь, поднося горлышко бутылки к краю пустой рюмки. — Плевать мне на ваше захолустье и вашу мышиную возню. Просто любопытство разобрало… А завтра всё забудется, как копеечный долг.

Некоторое время Посибеев потерянно молчал, но, когда водка равномерно забулькала, переливаясь из одной ёмкости в другую, не выдержал и дрогнувшим голосом произнёс:

— Только поклянись, что никому не сболтнёшь.

— Вот те крест! — с готовностью пообещал Цимбаларь, однако даже пальцем не шевельнул. — Не сойти Мне с этого места! Чтобы у меня руки и ноги отсохли! Чтобы меня боженька наказал!

— Ну тогда слушай… Только я сначала выпью.

— Ишь чего захотел! — Цимбаларь придержал его за руку. — Сначала расскажи, а потом хоть залейся.

— Значит, так… — Посибеев заёрзал на табуретке. — Говорю как на духу… За пару секунд до того, как рвануло, по чётному пути в сторону Острова проследовал поезд.

Судя по всему, это признание далось хозяину нелегко, но гость, слабо ориентировавшийся в вопросах железнодорожного транспорта, не мог оценить его по достоинству, по крайней мере сразу.

— И всё? — осторожно спросил он.

— Всё, — подтвердил Посибеев.

— Откуда же он мог взяться?

— То-то и оно, что ниоткуда. Нет такого поезда в расписании, и при мне никогда не было. Причём, заметь, шёл он встречь нормальному движению.

— Взрыв его не повредил?

— Нет. Они друг друга как бы и не касались. Словно блик света на текучей воде… Взрыв себе, поезд себе.

— Загадками говоришь, Никодим Иванович.

— Приходится. Но не это главное.

— А что?

— Паровозы! Состав паровозы вели. Две штуки, сцепкой… Огромные. Дым аж за горизонт улетал… Такую технику уже лет сорок, а то и пятьдесят, как со всех дорог писали.

— Ты, Никодим Иванович, не ошибся?

— Какое там! Мне эта сцепка теперь каждую ночь снится, особенно если трезвый…

— Что-то вроде поезда в ад? — Цимбаларь припомнил название читанной в детстве книжки.

— Ага. Или оттуда…

Глава 4. ХАРЬКОВСКИЕ ТОПОЛЯ

Путешествие на юг с самого начала как-то не заладилось.

Ване, как всегда косившему под малолетку, а потому вписанному в Людочкин паспорт на правах ребёнка, железнодорожные кассы отказали в предоставлении полного билета. Дескать, незачем в разгар курортного сезона всякой мелюзге отдельное место занимать.

Пришлось ему ехать на одной полке с Людочкой, ещё, слава богу, что на нижней полке.

Впрочем, в отличие от долговязой напарницы, его это скорее веселило, чем раздражало. Валяясь в ногах у Людочки, тоже принявшей горизонтальное положение, он как бы между делом щекотал её, запуская шаловливую ручку глубоко под одежду.

Людочка всё время вздрагивала, словно от блошиных укусов, а пожилая женщина, поместившаяся напротив, без устали нахваливала Ваню, вновь щеголявшего в бантах и косичках.

— Какая у вас доченька ласковая, — говорила она, умильно улыбаясь. — И по спинке мамочку погладит, и по ножке, и по животику.

— И по попке, — в очередной раз лягнув Ваню, буркнула Людочка.

Однако пассажирка, принимавшая возню на соседней полке за милые забавы, продолжала:

— А у моего родного сыночка детишки такие вредные, такие испорченные. — Она закатила глаза, указывая на двух угрюмых разнополых подростков, валявшихся на верхних полках. — Даже слова доброго не скажут. Только фыркают да кривляются… Вот бы мне такую внучку!

— На следующий день удавишься, — пискнул Ваня, но громкое покашливание Людочки заглушило эту хамскую реплику.

Однако в Курске вся эта троица сошла. Вместо них в купе вселилась парочка кавказцев, пахнувших отнюдь не мандаринами и розами, а скорее протухшим кебабом. Первым делом они сняли верхнюю одежду, оставшись в майках на голое тело (и то и другое давно утратило свежесть).

Обладателя розовой майки звал Мовсар, обладателя верой — Мамед.

Не спрашивая разрешения у попутчиков, они выставили на столик коньяк, вывалили кучу домашней снеди, вместе с которой, наверное, объехали уже полРоссии, и принялись пировать, в качестве столовых приборов используя одни лишь кривые кинжалы, на блатном жаргоне называемые «бейбутами». Делали они всё это с той же истовостью, с которой молились Аллаху, навязывали покупателям свой залежалый товар и сражались с неверными.

Специфическая красота Людочки, конечно же, не могла оставить джигитов равнодушными. Какое-то время они ограничивались тем, что бросали на соседку по купе масленые взоры и отпускали на своем языке похабные замечания, а потом Мамед попытался завязать дорожное знакомство.

— Девушка, куда едешь? — спросил он, улыбаясь во весь рот. — В Крым?

— Нет, в Рим, — холодно ответила Людочка.

— В море купаться будешь? — Отступать было не в правилах Мамеда.

— Нет, в ванне

— Тебе в ванне нельзя

— Почему?

— Никто такой красоты не увидит! — Мамед заржал, а Мовсар набухал полный чайный стакан коньяка.

— Давай выпей с нами!

— За что? — осведомилась Людочка, убедившаяся, что просто отмолчаться не получится.

— Мы свой товар продали, — пояснил Мовсар. — Хорошо продали. С наваром назад едем.

— Я пью только за любовь, за родную страну и за общегосударственные праздники, — сказала Людочка. — За чужой навар не пью и другим не советую.

— Обижаешь, да? — Мамед зловеще прищурился. — Тогда просто так выпей. У вас такого коньяка даже начальник милиции не пьёт Не коньяк, а слеза горской красавицы.

— Не позавидуешь вашим красавицам, если они столько наплакали, — с сочувствием произнесла Людочка. — А почему слезы такие желтые? Разве ваши красавицы больны гепатитом?

— Какой ещё гепатит! — возмутился Мовсар. — У нас красавицы все здоровые. Не то что у вас! Каждая вторая между ног заразная.

— Ну, ничего, когда вы вернётесь к своим красавицам, им прежнего здоровья уже не видать, — посулила Людочка.

— Издеваешься? — Мовсар выпучил глаза. — Много из себя строишь? А почему одна на юг едешь? Загорать или деньги зарабатывать?

— Во-первых, это не ваше дело, а во-вторых, я не одна. Вот мой телохранитель. — Людочка, не оборачиваясь, нашла плечо Вани, который из-за её спины внимательно наблюдал за развитием событий.

— Это телохранитель? — удивились оба кавказца. — Такая маленькая? Пальцем задавить можно.

— Можно, — согласился Ваня. — Да только я тебя к себе не подпущу. Плевком зашибу.

— Какая злая девочка, — покачал головой Мамед, поедая с кинжала какие-то малоаппетитные куски. — Вся в маму!

— Я не в маму, а в прадедушку, — сообщил Ваня. — Про Глеба Жеглова, который банду Горбатого повязал, слыхали?.. Хотя где уж вам! В горах-то телевизоры, наверное, не работают. Бараны рогами программы разгоняют.

Назревал скандал, а до Харькова было ещё ехать и ехать.

Что-то злобно бормоча, кавказцы вышли в тамбур покурить, а Людочка, которую в экстремальных ситуациях немного слабило, отлучилась в туалет, строго-настрого наказав Ване никаких активных действий до её возвращения не предпринимать.

Оставшись в одиночестве, Ваня без промедления выжрал стакан коньяка, действительно весьма недурственного, а потом сунул в боковой карман чужого пиджака какой-то крошечный пакетик, предварительно чуть надорвав его.

Кавказцы вернулись чуть позже Людочки и пустой стакан приняли за знак примирения.

— Вот так-то лучше будет, — сказал Мамед, заранее раздевая Людочку глазами. — Если подружишься с нами, то не пожалеешь. Не надо будет в Крым ехать Прямо здесь озолотишься.

— Я бы, может, и согласилась, да ваши деньги уж больно плохо пахнут, — дерзко ответила Людочка.

— А ты их нюхала? — Мовсар полез в штаны, где, по-видимому, находилась походная касса кавказцев.

Неизвестно, чем бы всё это кончилось (Ваня в целях самообороны уже выдернул из окна металлический штырь, к которому крепились занавески), но в приоткрытую дверь заглянули люди в форме:

— Государственная граница! Приготовьтесь к паспортному и таможенному контролю!

Первым делом бравые ребята в зелёных фуражках проверили документы — у кавказцев чуть тщательнее, чем у Людочки, однако ничего подозрительного не обнаружили.

Мамед на радостях предложил выпить, но получил вежливый отказ и настоятельную просьбу вести себя поскромнее.

Пограничников сменила сонная девушка в накинутой на плечи синей шинели. Поочередно заходя в каждое купе, она без всякого выражения бормотала: «Имеются ли у вас наркотики, оружие, взрывчатые вещества, незадекларированные ценности?» — как будто надеясь, что совестливые пассажиры добровольно вывалят перед ней груды стволов, мешки гексогена, толстенные пачки валюты и немереное количество дури.

Людочка была вынуждена разочаровать непроспавшуюся таможенницу. В ответ на сакраментальное «Имеются ли у вас…» она обронила:

— Бог миловал.

Примерно то же самое утверждали и кавказцы:

— Ничего нету!

Общую благостную картину подпортил Ваня.

— А вот и врёте! — выпалил он, указывая пальчиком на соседей. — Когда мама выходила, вы какие-то фантики прятали и говорили, что это ширево.

Девушка в синем сразу дала задний ход. Мамед, проклиная коварных русских детишек, схватился за голову. Мовсар — за коньячную бутылку. Крошечное купе заполнили вернувшиеся назад пограничники и богатыри в чёрном демоническом прикиде, похожие на братишек Бэтмена. Людочку и Ваню выставили в коридор.

Лишившись возможности созерцать происходящее, они, естественно, обратились в слух. За тонкой стеночкой купе сначала говорили наперебой, а потом заорали все сразу (голос Мамеда звучал если и не убедительней, то выше других на целую октаву). Потом раздалось несколько увесистых оплеух и наступила сравнительная тишина.

Девица в синем, у которой сна теперь не было ни в одном глазу, торопливо возвращалась, сопровождая пограничника с пушистой, очень миролюбивой на вид собакой.

Войдя внутрь, собака сразу подняла истерический лай, словно бы каждый кавказец прятал в своём багаже по меньшей мере кошку. Спустя ещё пять минут все официальные лица покинули купе, уводя с собой Мамеда и Мовсара, скованных между собой наручниками. Отдельно несли их багаж и верхнюю одежду.

Пограничник-кинолог ласково поглаживал на ходу Свою собачонку:

— Хороший пёсик, хороший… Сейчас я тебя кефирчиком угощу.

— А почему только кефирчиком? — не удержался Ваня. — Неужели всё мясо сами съели?

— Мясо он и так каждый день получает, — благодушно ответил пограничник. — Кефирчик полагается в знак поощрения за успешную работу. В этом поезде наркотики не каждый день попадаются…

— Ничего не понимаю, — сказала Людочка, наводя порядок в разгромленном купе. — Какие такие наркогаки? Откуда им взяться? Не похожи эти двое на наркоманов… Что-то здесь нечисто… Признавайся, это ты им сам подкинул?

— Признаюсь, — ответил Ваня, успевший заначить недопитую бутылку коньяка. — Но ведь они на нас первыми наехали.

— Мало ли какие конфликты случаются в поездах! Они, конечно, хамы изрядные, но зачем же так строго наказывать? За наркотики и срок недолго схлопотать.

— Да ничего им не будет, — отмахнулся Ваня. — Подержат до утра и отпустят. В следующий раз умнее будут.

— Ты уверен, что отпустят?

— Конечно. Это ведь не настоящий наркотик, а обыкновенная обманка. Я её у ребят из криминалистической лаборатории выпросил. И на вид, и на вкус, и на запах — натуральный героин. Но простейшая химическая экспертиза наличие наркотических веществ не подтвердит.

— Пока дело до экспертизы дойдёт, им все бока намнут. Знаю я, каковы порядки в наших казённых домах.

— Скажи спасибо, что нам самим бока не намяли, — ухмыльнулся Ваня. — Тем более что у тебя вдобавок и передок мог пострадать… Разве такой хоккей нам нужен?

— И всё же ты не прав. Я, конечно, не последовательница Толстого и Ганди, но не считаю, что на каждое проявление зла, тем более неосознанное, нужно отвечать другим, куда более изощрённым злом.

— Послушай сюда. — Ваня, подогретый коньячными парами, уже завёлся. — Дело даже не во зле. Оно неистребимо. Но почему в своей собственной стране я должен терпеть унижение от чужаков? Представь себе на минутку, что кто-то из наших, пусть даже Сашка Цимбаларь, приедет на Кавказ и начнёт приставать к тамошним женщинам, третировать мужиков и хамить в общественных местах. Позволят ему такое?

— Ну ты сравнил! Там страны крохотные. Всё на виду. Все друг друга знают. Кругом одни родственники. А у нас, считай, проходной двор. Вселенский перекресток. Сосед соседа в упор не видит. Всем на всё наплевать. Говоря наукообразным языком, русский народ, достигший стадии суперэтноса, перестал идентифицировать себя как кровнородственное сообщество.

— Это не довод! Если приехал сюда из какого-нибудь горного аула, изволь быть ниже травы тише воды. Уважай наши порядки, если уважаешь наши деньги. А не нравится, вали домой, паси баранов… Две абсолютно разные цивилизации никогда не уживутся вместе. Кому-то одному обязательно придётся уступить. Пожертвовать своими традициями, верованиями, быть может, даже языком. А противостояние обязательно закончится кровью, большой кровью… Возьмем, к примеру, Штаты. Белые американцы прокляли тот день, когда их отцы надумали воспользоваться услугами чернокожих рабов. Как бы потомки этих самых рабов не взяли к ногтю бывших хозяев! Хорошо ещё, если выходцы из Латинской Америки, которых в Штатах уже больше четверти населения, станут на сторону янки. Этнический конфликт, моя дорогая, это тебе не фунт изюма. В ближайшие полвека американцев ждут крупные неприятности. Следующие на очереди — мы. В одной Москве проживает миллион мусульман. А знаешь, какая у них рождаемость?

— Что с тобой, Ваня? — Людочка подозрительно уставилась на него. — Ты случайно не выпил?

— А ты меня поила? — Ваня постарался уйти от прямого ответа. — У меня, может, душа горит! Ты только представь себе чикагское или нью-йоркское городское дно, где своего часа дожидаются миллионы подонков, которые ни разу в жизни палец о палец не ударили, а только курили травку, грабили белых старушек да горланили песни.

— Ты тоже особо не горлань, — попросила Людочка. — Не забывай, что нам еще предстоит встреча с пограничниками братской Украины. Не дай бог, если ты попрёшь на них рогом, требуя возвращения Крыма… Лучше поспи.

— У тебя под бочком посплю без вопросов… — Это было последнее, что успел сказать Ваня, перед тем как задать храпака.

На украинской стороне никаких проблем не возникло, только хохол-пограничник, проверявший Людочкин паспорт, не без удивления заметил:

— Ну и храпущая у вас доченька. Совсем как пьяный сапожник.

— Приболела немножко, — искательно улыбаясь, пояснила Людочка. — Конфет с коньячной начинкой объелась.

— Бывает, — хмурясь неизвестно чему, сказал пограничник. — Особенно если конфеты шоколадные, а коньяк армянский… Счастливого пути!

До Харькова оставалось всего ничего, но Людочка решила тоже поспать, благо свободных полок в купе хватало. Но предварительно она отыскала недопитую бутылку, спрятанную Ваней в укромном месте, и заменила коньяк на крепкий кофе, кстати сказать, входивший в стоимость билета.

Проснулась Людочка уже при солнечном свете, когда за окном замелькали первые промышленные пригороды. Поднять на ноги Ваню труда не составило — это было даже проще, чем разбудить кошку.

Во время завтрака Людочка с немым укором косилась на его помятую рожицу, но от словесных упрёков воздержалась: не пойман — не вор.

Когда состав стал сбавлять ход, постукивая колесами на бесчисленных станционных стрелках, Людочка поспешила к проводнице, чтобы под благовидным предлогом забрать свой билет, купленный до Симферополя (это было частью плана, разработанного тёртым калачом Кондаковым).

Вернувшись в купе, она застала Ваню в самом дурном расположении духа. В стакане, на который тот с отвращением поглядывал, плескался холодный кофе, а по полу каталась пустая бутылка.

— Ты хоть раз в жизни испытывала крушение мечты? — произнёс Ваня с невыразимой тоской.

— Только в детстве, когда мне не купили говорящую куклу, — едва сдерживая улыбку, ответила Людочка.

— А со мной это случилось минуту назад. Всю ночь я провёл в сладких грёзах, а утром потерпел жестокое разочарование. Единственное, что мне остаётся, это до конца испить свою горькую чашу. — Он с брезгливой гримасой отхлебнул из стакана. — Неужели это расплата за мою невинную шутку? Попутчикам я подсунул фальшивый героин, а они одарили меня фальшивым коньяком. О времена, о нравы!

— А ведь я предупреждала тебя, что зло не конструктивно и к посторонним людям, пусть даже и не симпатичным тебе, следует относиться терпимо.

— Когда ты меня предупреждала? — удивился Ваня.

— Вчера ночью, когда ты вовсю костерил чужаков, не желающих принимать образ жизни, которого придерживается титульная нация. Особенно досталось нашим мусульманам и американским неграм.

— Быть такого не может! — возмутился Ваня. — Негры — лучшие на свете парни. А мусульманство — самая прогрессивная и динамично развивающаяся религия. За ней будущее! И вообще, я болельщик грозненского «Терека».

— Ладно, не кипятись. Сходить пора.

Харьковский вокзал был способен произвести впечатление на кого угодно, даже на искушённых москвичей: грандиозные размеры, величественная архитектура, мраморные полы, исправно действующие башенные часы. И хоть одна половина здания находилась на ремонте (говорят, чуть ли не со времён провозглашения независимости), другая исправно функционировала, предоставляя бывшим и будущим пассажирам весь спектр услуг, предусмотренных железнодорожным уставом. Пояснительные надписи на чистой украинской мове поддавались чтению, пусть и с некоторым усилием.

Людочка отослала в адрес Кондакова телеграмму с условным текстом и, держа Ваню за руку, вышла на привокзальную площадь. К ней примыкал сквер, в дальнем конце которого били фонтаны, всё время менявшие высоту и направление струй. Возможно, в завуалированной форме они олицетворяли собой внешнюю политику молодого государства.

Вокруг сквера на лошадях катались дети. Каждая цветочная клумба напоминала собой праздничный торт, и строгие охранники не позволяли прохожим похищать с них астры, бархатцы и анютины глазки. Наглые раскормленные голуби садились едва ли не на голову.

Везде говорили, пели, ругались, просили милостыню и рекламировали свой товар исключительно по-русски. О том, что это не какой-нибудь Тамбов или Белгород, напоминали лишь цены, выставленные не в рублях, а в гривнах, да желто-голубой флаг, полоскавшийся на здании железнодорожного управления.

Скользнув взглядом по рекламным щитам, украшавшим окрестные здания, Ваня сказал:

— Создаётся впечатление, что все харьковчане пьют пиво «Оболонь», едят колбасы Лубенского мясокомбината и хранят деньги в коммерческом банке «Базис».

— А ты хочешь, чтобы они пили настой опия, ели человечину и хранили деньги в чулке? — осведомилась Людочка. — Наличие рекламы, тем более национальной, свидетельствует о хорошо развитой экономике. Недавно я побывала в одной сопредельной стране, так там вместо рекламы висели только лозунги: «Мы любим нашего президента!»

— Что тут странного? А вдруг это красивая баба, вроде тебя.

— Да нет, это мужчина, причем уже изрядно потасканный.

Вокзальная стоянка была сплошь забита машинами, среди которых не замечалось ни единого «Запорожца», прежде наряду с длинными чубами и необъятными шароварами считавшегося чуть ли не символом Украины. Это тоже кое о чём говорило. Страна собиралась двигаться в будущее не на консервных банках, снабжённых колёсами, а на полноприводных джипах.

— С чего начнём? — оглядываясь по сторонам, осведомилась Людочка.

— Как всегда, с наведения мостов, — ответил Ваня, которого свет дня отнюдь не красил. — Я буду солировать, а ты подыграешь… Что так смотришь?

— Очень уж ты страшненький, — печально молвила Людочка. — Похож на чахоточного гномика.

— Ничего, страшненьким охотней подают. И доверия к нам больше. Ты и сама сегодня могла бы не краситься.

— Привычка — вторая натура. — Людочка развела руками.

В общих чертах их задача была определена ещё до отъезда: от контактов с официальными лицами воздерживаться, искать очевидцев, собирать любые сведения, касающиеся взрыва, не чураясь при этом и слухов, вне зависимости от достигнутых результатов вечером выехать в Крым и всю командировку завершить в течение двух суток.

Поменяв рубли на гривны, с непривычки казавшиеся ничего не стоящими пёстрыми бумажками, Людочка подвела Ваню к тому месту, где происходила посадка на прогулочных лошадок.

Обязанности форейтора, если можно так выразиться, выполняла девчонка лет семнадцати, одетая в спортивный костюм и мягкие полусапожки С помощью Людочки она вскинула Ваню в седло и двинулась вдоль ограды сквера, ведя низкорослую спокойную лошадку под уздцы.

В компании двух особ одного с нею пола девчонка ощущала себя стеснённо и всё время стреляла глазками по сторонам: надо полагать, выискивала в пёстрой вокзальной толпе прекрасного принца.

— Как коняшку звать? — спросил Ваня.

— Дуся, — со вздохом ответила девчонка, изнемогающая от женского засилья.

— Можно её печеньем угостить? — Ваня погладил Дусю по давно нечёсаной гриве.

— Нельзя, — отрезала девчонка. — Она тебя за руку цапнет, а отвечать потом мне.

— Лошадь не собака, зачем ей кусаться? — Ваня изо всех сил старался разговорить строгую девчонку.

— У которых зубы есть, они все кусаются.

— А если я на Дусе в Москву уеду?

— Езжай. Только сначала заплати тысячу долларов, — пожала плечами девчонка.

— Почему так дорого? — в разговор поневоле вступила Людочка.

— Потому что породистая, — ответила девчонка. — Она раньше в цирке выступала.

— Мама, купи коняшку, — заныл Ваня. — Я не хочу больше на поезде ездить.

— Это она потому такая капризная, что в вагон боится заходить, — пожаловалась Людочка. — В прошлом году на станции метро, возле которой мы живём, случился террористический акт. Вот малышка и перепугалась.

— Лечить надо, — посоветовала девчонка. — Я в детстве тоже гуся испугалась. Даже заикаться стала.

— Вылечили?

— А то! — Девчонка гордо расправила плечи. — В самодеятельности пою.

— У нас, знаете ли, вообще жизнь нервная, — пожаловалась Людочка. — Взрывы, убийства, налёты… У вас, наверное, в этом смысле гораздо спокойнее?

— Спокойнее, — опять вздохнула девчонка. — Вечером даже сходить некуда.

— Кстати, я слыхала от попутчиков, что на вашей железнодорожной станции тоже произошёл взрыв. — Людочка решила, что собеседница созрела для доверительного разговора. — Это правда?

— Раз говорят, значит, правда… Но-о-о! — Девчонка заставила лошадку ускорить ход.

— Жертв, надеюсь, не было? — продолжала допытываться Людочка.

— Откуда мне знать? Я не в морге работаю, а на конюшне. Наши клячи целы — и слава богу… Слезайте, приехали.

Пока осоловевший от тряски Ваня сползал с лошадиной спины, девчонка с затаённой надеждой озиралась вокруг, но, как всегда, напрасно — прекрасные принцы, словно бы сговорившись, обходили харьковский вокзал стороной.

Окончательно убедившись, что раздобыть нужную информацию будет не так-то просто, Ваня и Людочка решили разделиться, дабы каждый действовал в своём привычном амплуа. Ведь недаром говорится: для тонкой работы второй пары рук не надо. А поговорку насчёт того, что гурьбой даже батьку бить легче, наверное, придумали слабаки и трусы.

Людочка проводила Ваню в женский туалет, где, запершись в кабинке, он сменил платьице, бантики и гольфики на костюм маленького бродяжки, до поры до времени хранившийся в дорожной сумке. В таком виде можно было смело отправляться в скитания по злачным местам, окружающим любой крупный железнодорожный узел.

Что касается Людочки, то она вернулась на вокзал и попыталась свести мимолётное знакомство последовательно с продавцом газетного киоска, носильщиком, парикмахершей и даже молоденьким милиционером, прохаживавшимся возле банкоматов, менявших на гривны любую конвертируемую валюту.

Харьковчане охотно шли на контакт, откровенно отвечали на любые вопросы, но, как только речь заходила о пресловутом взрыве, беспомощно разводили руками. Короче, разговоров было много, а толку мало.

После полудня они встретились в укромном месте. Людочка кушала мороженое, Ваня нервно курил.

— Ну что? — спросил он.

— Да ничего, — ответила она. — В смысле, ничего интересного.

— У меня то же самое. Узнал адреса пары здешних малин, видел, как вокзальные воры сбывают краденое, обещал взять на реализацию партию кокнара, но про взрыв ни-ни. Никто ничего не знает. Даже угловороты, которые всегда держат нос по ветру.

— Угловороты? — удивилась Людочка. — Это ещё кто такие?

— Чемоданные воры, — пояснил Ваня. — Какая ты ещё наивная!

— Какая есть. Зато не пью на работе, как некоторые.

— Ладно, не доставай… А если этого взрыва вообще не было? Шарахнула где-нибудь в депо бутыль с перебродившей брагой, вот и подняли хай.

— А как же письмо Гладиатора? Нет, будем копать дальше. Надо выходить непосредственно на железнодорожников. Ведь в тот день на путях работали десятки людей. Составители, смазчики, стрелочники, обходчики… Маневровый диспетчер в конце концов. Этот наряду с дежурным по станции должен знать больше всех.

— Скажет он тебе, как же… Давай лучше пообедаем. Деньги-то все у тебя остались.

— Ага, доверь их тебе! Я пошла занимать столик, а ты пока где-нибудь переоденься. В таком виде приличные места не посещают.

Они расположились в уютном летнем кафе, куда время от времени долетала водяная пыль фонтанов. Когда официант направился к их столику, Ваня тоном, не допускающим возражений, потребовал:

— Закажи мне сто грамм, иначе я за себя не ручаюсь.

— Хорошо. — Людочка поняла, что это тот самый случай, когда спорить себе дороже. — Сто грамм, но не больше. И пить будешь так, чтобы посторонние не заметили.

— Не учи учёного. — Глазки Вани, мутноватые после ночных возлияний, алчно зажглись.

Однако, паче чаяния, их заметили. Не успел Ваня опорожнить свой стакан, в который Людочка для вида плеснула немного минералки, как к их столику подошли двое молодых людей, блондин и брюнет, к числу обслуживающего персонала кафе не принадлежавшие.

— Добрый день, — сказал блондин, принявший до-вольно странную для этого места позу: руки по швам, каблуки вместе. — Почему вы спаиваете несовершеннолетнюю?

— Никто никого не спаивает, — стала неловко оправдываться Людочка, однако брюнет, всем другим вертикальным позам также предпочитавший стойку «смирно», понюхал злополучный стакан и брезгливо скривился, будто учуял не благородные алкогольные пары, а по меньшей мере смрад фекалий.

— Ваши документы! — потребовал блондин.

Пришлось предъявить свой когтистый-клокастый. Мельком глянув в паспорт, блондин сунул его в карман и сказал голосом, которым принято обращаться к уличным хулиганам, а отнюдь не к милым девушкам:

— Попрошу пройти с нами.

— Я гражданка России! — запротестовала Людочка.

— Да хоть Буркина-Фасо. Сопротивляться не в ваших интересах.

— Да кто вы такие?

— Об этом узнаете чуть позже.

— Придётся подчиниться силе… — Людочка отодвинула недоеденную котлету. — Пойдем, малышка.

— Куда? — наивно удивился Ваня. — А разве это не группа «Смэш»? Я думала, они нам споют…

Долго идти не пришлось. Пятиминутная прогулка по закоулкам огромного вокзального здания привела их в комнату, двери которой не имели ни таблички, ни номера.

За неказистым письменным столом сидел лысый мужчина преклонных лет с седыми вислыми усами, что делало его весьма похожим на гетмана Мазепу, как того изображают на иллюстрациях к поэме Пушкина «Полтава». Не хватало только широченных шаровар, булавы и оселедца.

Молодые люди оставили паспорт седоусому и, печатая шаг, удалились.

— Меня зовут Илья Тарасович Горигляд, — представился хозяин кабинета. — А вы, надо полагать, Людмила Савельевна Лопаткина? — Он раскрыл перед собой паспорт.

— Можно просто Люся.

— На службе предпочитаю воздерживаться от фамильярностей, — сообщил седоусый.

— А где вы, простите за любопытство, служите?

— В одном из правоохранительных ведомств Республики Украины, — ответил человек, назвавшийся Ильёй Тарасовичем. — Такое определение вас устраивает?

— Меня ничего не устраивает! Вызовите сюда российского консула.

— У консула и своих забот предостаточно. Зачем его зря беспокоить? Вас ведь не задержали, а просто пригласили для беседы.

— О чём, интересно?

— О вашем странном поведении, Людмила Савельевна. Вы четвёртый час кряду болтаетесь на вокзале, пристаёте к людям, задаёте провокационные вопросы. А ваша юная дочурка курит сигареты и хлещет водку.

— Я не намерена отвечать на ваши вопросы. Это вмешательство в мою личную жизнь.

— Не намерены, а придётся. — Илья Тарасович расправил свои усы, в каждом из которых было не меньше пятнадцати сантиметров длины. — С какой целью вы прибыли в город Харьков?

— Мы направлялись в Симферополь, но на подъезде к Харькову обнаружили, что чемодан с вещами и деньгами пропал. Продолжать путешествие дальше не имело смысла. Вот мы и сошли здесь. — Людочка передала Илье Тарасовичу свои железнодорожные билеты.

— Вы заявили о пропаже вещей?

— А какой смысл? Чемодан пропал на российской территории. Вор, скорее всего, сошёл в Белгороде. Там и разбираться будем.

— Почему вы сразу не отправились обратно? В сторону России ушло уже несколько поездов.

— А на какие шиши? — Для наглядности Людочка раскрыла свою сумочку. — У нас остались только карманные деньги. Я дала срочную телеграмму родне и дожидаюсь перевода… Вот квитанция.

— А при чём здесь взрыв?

— Какой взрыв? — Людочка сделала удивлённое лицо.

— Вот и я себе думаю, какой взрыв… Вопросиками про него вы все уши добрым людям прожужжали.

— Ах вот вы о чём! Кто-то из попутчиков обмолвился, что недавно в Харькове произошёл взрыв, вот я и спрашивала. Уж простите моё женское любопытство.

— За нас, стало быть, беспокоились, — с понимающим видом кивнул Илья Тарасович. — Отрадно слышать… А никаких других документов у вас при себе не имеется?

— Каких, например?

— Ну, например, служебного удостоверения.

— Там, где я служу, удостоверения не выдаются.

— Повезло вам. И как же сия прелестная организация называется?

— Это уже допрос?

— Нет, пока еще беседа.

— Я служу домохозяйкой у собственного мужа. Вас это устраивает?

— Вполне. Скажите, пожалуйста, какое учебное заведение вы закончили?

— Неужели при моей внешности необходимо сушить мозги наукой? — Людочка с вызывающим видом закинула ногу на ногу.

— Ну что вы, упаси боже! Мата Хари тоже академий не кончала, а дело своё знала, — произнес Илья Тарасович, ни к кому конкретно не обращаясь. — Значит, задерживаться у нас вы не собираетесь?

— Ни на минуту! Получим деньги и сразу обратно.

— А если мы отправим вас на родину, так сказать, за казённый счёт? Соответственно, вернув перевод отправителю… Такой вариант вас устроит?

— Почему бы и нет? — Людочка пожала плечами. — . Если только под казённым счётом вы не подразумеваете автозак, конвой и наручники

— Зачем вы так плохо думаете о нас, Людмила Савельевна? В наших местах женщин и детей не едят уже больше двадцати тысяч лет. Об этом мне недавно сообщили в краеведческом музее.

— А к чему, позвольте узнать, такая спешка? Неужели мы попали в число так называемых персон нон грата?

— Угадали! Ваша деятельность на территории суверенного государства не отвечает традиционному духу добрососедства. Но это, прошу заметить, отнюдь не мое мнение. Я лишь послушный исполнитель. — Илья Тарасович вновь стал просматривать документы, лежавшие перед ним. — Билетики брали в предварительной кассе?

— Нет, непосредственно перед отъездом.

— А говорят, что билеты на южные направления сейчас в Москве даже с боем не взять.

— Меня подобные проблемы, признаться, не волнуют.

— Ах да, вы ведь профессиональная домохозяйка, я и забыл… А этот Кондаков кем вам приходится? — Вооружившись лупой, он тщательно изучал телеграфную квитанцию.

— Мужем, — обронила Людочка и, опережая неизбежно напрашивающийся вопрос, добавила: — Мы живём в гражданском браке.

— Кондаков П.Ф… — Седоусый задумался. — Случайно не Пётр Фомич?

— Допустим. — Людочка насторожилась, но вида не подала.

— Староват он уже для любовных утех, — заметил Илья Тарасович, поглядывая на Людочку уже как-то совсем иначе. — Ведь ему, кажись, уже за шестьдесят.

— Для мужчины возраст значения не имеет, — безапелляционно заявила Людочка, продолжавшая играть роль состоятельной и заносчивой дурочки. — Мы их ценим совсем за другое.

— Конечно, конечно, — закивал головой Илья Тарасович. — Как он там? Служит или уже на пенсии?

Отпираться смысла не имело, и Людочка ответила:

— Служит

— В генералы не выбился?

— Пока в полковниках ходит. — Людочка щедро добавила Кондакову одну звёздочку.

— А это, значит, дочурка ваша? — Илья Тарасович с прищуром уставился на Ваню, то ли в самом деле задремавшего, то ли только прикидывавшегося спящим. — Пьющая и курящая. Куда только папочка смотрит.

— Мы придерживаемся принципов свободного воспитания, — сообщила Людочка. — Никто из членов семьи не должен вторгаться в личную жизнь другого.

— На Петра Фомича это не похоже, — покачал головой Илья Тарасович. — Он мужик строгих правил. По крайней мере раньше таким был… За каждый проступок строго взыскивал. Хлебнули мы с ним и горя, и радости. И всяких взрывов на своем веку повидали. Ещё позаковыристей этого. — Он задумчиво уставился в окно, из которого открывался вид на железнодорожные пути, сплошь заставленные грузовыми составами.

Это уже становилось интересным, и Людочка осторожно поинтересовалась:

— А почему вы назвали здешний взрыв заковыристым?

— Даже не знаю, как сказать, чтобы было понятно домохозяйке… Каждый взрыв имеет свою причину и оставляет свои следы. Имеются в виду следы оболочки и взрывчатого вещества. А в нашем случае нет ни того, ни другого. Зачем, спрашивается, производить диверсию на заброшенном объездном пути, которым уже давно никто не пользуется? Ещё год-два, и на этом месте построили бы пакгауз, а рельсы сдали в металлолом. Само происшествие гроша ломаного не стоит, но старший диспетчер, подменявший дежурного по станции, поднял тревогу. Приехали взрывотехники, развернули походную лабораторию, но так ничего и не нашли. Ни микрочастиц, ни окислов, ни каких-либо побочных продуктов, порождаемых взрывом. Просто мистика какая-то. Вы согласны?

— На правах домохозяйки могу дать вам один дельный совет. — Судя по всему, здесь затевалась какая-то игра, и Людочка решила включиться в неё, даже не разузнав правил. — Есть веши и явления, которых лучше вообще не касаться. Убедить себя и других, что их не существует в природе. И тогда проблемы, обусловленные этими вещами и явлениями, рассосутся сами собой.

— Если мне не изменяет память, это называется позицией страуса. — Илья Тарасович хитровато улыбнулся.

— Сходным образом рассуждал и Будда, — возразила Людочка. — Я знаю это потому, что пользуюсь сборником тибетских кулинарных рецептов. Там каждое блюдо сопровождается соответствующей цитатой из священных буддийских текстов.

— Просто удивительно, откуда некоторые люди умудряются черпать знания… То есть вы советуете поставить на этом деле крест?

— Вы же сами говорили, что в принципе оно не заслуживает никакого внимания… Хотя было бы любопытно узнать, как выглядел ваш таинственный взрыв. — Дабы продемонстрировать необязательность этого вопроса, Людочка дурашливо улыбнулась.

— Обыкновенно. Яркая вспышка, почти не сопровождавшаяся дымом. Соответствующее звуковое оформление. Покорёжено несколько ближайших стрелок. Загорелась картонная тара, брошенная между путями. По прикидкам специалистов, сила взрыва была невелика Что-то около килограмма в тротиловом эквиваленте Домохозяйке эта терминология понятна?

— Естественно. Кроме сборника кулинарных рецептов, я читаю ещё и детективные романы. Скажите, это случилось днём?

— Ранним утром.

— Наблюдались ли перед взрывом какие-нибудь загадочные явления? Например, свечение атмосферы? Или то, что у нас принято называть миражом?

— А кто их мог наблюдать? Места глухие. Там даже бомжи не задерживаются… Правда, пробиралась сторонкой одна молодица, здешняя аккумуляторщица, но у неё близорукость обоих глаз минус пятнадцать. Для следствия личность бесперспективная. Ей и муха могла орлом показаться.

— Спасибо за интересную историю. — Людочка хотела похлопать в ладоши, но, покосившись на слегка посапывавшего Ваню, передумала. — Пётр Фомич выслушает её с огромным удовольствием. Он большой охотник до всяких казусов. В особенности его интересуют детали.

— К сожалению, этим порадовать не могу. — Илья Тарасович развёл руками. — Насчёт деталей туговато. Вся информация о взрыве поместилась на половинке стандартного листа.

— Взглянуть на этот листок вы мне, конечно, не позволите?

— У меня его просто нет при себе. Но могу побожиться, что ничего не утаил… Так вы, значит, в Крым направлялись?

— Само собой. Собиралась немного отдохнуть от домашних хлопот. Да и ребёнку море полезно.

— Это верно. — Илья Тарасович потянул носом. — С перепоя морская вода первейшее средство. Пару раз нырнёшь и опять как стёклышко… А где вы в Крыму хотели остановиться? Случайно не в Ливадии?

— Как вы догадались? — Людочка сделала удивлённые глаза.

— Интуиция.

— Поговаривают, что и там неспокойно. — Людочка осмелела настолько, что даже подмигнула Илье Тарасовичу.

— Врут, — категорически заявил тот. — Тишь да гадь. Если, конечно, не обращать внимание на суету курортников.

— Не надо обманывать бедную домохозяйку. Что-то аналогичное здешнему взрыву было и в районе Ливадийского дворца.

— Ну хорошо. Сознаюсь. Было. Только в куда меньших масштабах.

— А где? Неужели прямо во дворце?

— Нет. Вблизи Крестовоздвиженской церкви, там, где когда-то отпевали Александра Третьего.

— Экскурсанты, надеюсь, не пострадали?

— На тот момент дворец был закрыт для посещений. Ожидалась очередная встреча на высшем уровне.

— Вот даже как!

— Именно. Все наши спецслужбы после этого случая стояли буквально на ушах. Естественно, сор из избы решили не выносить. Тем более что ущерб ограничился выбитыми церковными витражами и развороченной мостовой.

— Оптических иллюзий и на сей раз не наблюдалось?

— Подождите, подождите… — Илья Тарасович даже ладонь к своей лысой макушке приложил. — Что-то такое, кажется, было… Говорили, что за несколько секунд до взрыва резко стемнело. Но не везде, а в очень ограниченном пространстве, где потом и рвануло. Как будто на землю упала густая тень, хотя небо оставалось совершенно ясным… А в остальном всё то же самое. Никаких причин, никаких следов. До прибытия высоких договаривающихся сторон оставалось ещё дня три. Территория дворца была оцеплена двойным кольцом охраны. Плюс следящие телекамеры, плюс патрульный вертолёт… Как говорится, даже мышь не проскользнёт.

— Но ведь кто-то же проскользнул?

— Очень сомневаюсь, что это было делом рук человеческих.

— Неужели следует подозревать нечистую силу?

— Почему бы и нет? С позиций человека, одной ногой уже стоящего в могиле, могу заявить: многое из того, что происходит в мире, особенно за последнее время, здравому объяснению не подлежит… Но, с другой стороны, нельзя сбрасывать со счетов и чистую силу, то есть матушку-природу. Меняется климат, меняется экология, меняется положение Земли среди звёзд, меняется, пишут, даже магнитный полюс. Так почему же не могут появиться какие-то новые, досель неведомые природные явления? Террористы чаще всею бьют в десятку, редко в девятку, а тут всё молоко да молоко. Недаром говорят, что природа слепа. По крайней мере такая аналогия напрашивается… Впрочем, не исключено, что у вас появились какие-то иные сведения.

— Окститесь, Илья Тарасович! — Людочка даже руками замахала. — Что может появиться у домохозяйки? Разве что преждевременный радикулит.

— Ну, вам-то об этом говорить пока рано. — Он потрогал собственную поясницу и болезненно закряхтел. — Вы, Людмила Савельевна, ещё лет тридцать попрыгаете кузнечиком. А там, глядишь, медицина придумает какое-нибудь радикальное средство. Завидую вашему поколению… К сожалению, наше знакомство подходит к концу. До отправления поезда остаётся ровно пятьдесят минут. Продлить ваше пребывание в нашем гостеприимном городе выше моих сил.

— Я понимаю. Служба есть служба. Надеюсь, сейчас обойдёмся без услуг ваших ретивых подчинённых. От них за версту разит казармой и плацем.

— Сочту за честь лично проводить жену моего старого приятеля. Не забудьте передать ему привет.

— Обязательно. А как насчёт последней просьбы на прощание?

— Разве вам откажешь!

— Я хочу переговорить с той самой аккумуляторщицей, которая оказалась свидетельницей взрыва. Буквально несколько слов! — Инстинктивно принимая просительную позу, Людочка даже руки к груди прижала.

— Это уже сложнее. — Добродушная улыбка исчезла с лица Ильи Тарасовича. — Тут одной моей доброй воли мало. — Он потянулся было к телефонной трубке, но потом в нерешительности отвёл руку.

— Я понимаю, что злоупотребляю вашим доверием, но это не пустой каприз, а наисерьёзнейшее дело, — продолжала молить Людочка. — Помогите!

— А если она не захочет говорить с вами?

— Захочет!

— Боюсь, что на сей раз ваше обаяние вряд ли сработает.

— Человека можно вызвать на откровенность многими другими способами, и вам ли не знать об этом! Илья Тарасович, вы же сами говорили недавно, что побывали с Петром Фомичём во многих передрягах. Ну что вам стоит рискнуть ещё разок?

— Подождите. Сейчас попробую. Но за успех не ручаюсь. — Илья Тарасович решительным жестом снял трубку, и его голос сразу изменился, обретя высокомерно-повелительные интонации: — Попрошу начальника службы сигнализации и связи… Привет, это подполковник Горигляд беспокоит. Подскажи, твоя Царапкина сегодня работает?.. До пяти часов, говоришь… Будь другом, пришли её через двадцать минут на седьмую платформу… Нет, нет, всё нормально… Там её будут ждать. Заранее благодарю.

Илья Тарасович вывел их на перрон через служебный выход, минуя бесконечные подземные переходы. Проходящий поезд на Москву ожидался только через полчаса, и публики на седьмой платформе было пока не густо.

Людочка внимательно посматривала по сторонам, Ваня безудержно зевал, а подполковник Горицвет держался в стороне, словно бы эта парочка не имела к нему никакого отношения.

— Вот видишь, старая дружба оказалась сильнее служебного долга, — вполголоса произнёс Ваня.

— Так ты, значит, не спал, а притворялся! — Людочка строго глянула на него.

— А что, по-твоему, мне оставалось делать? Вступать в перепалку с этим бегемотом? Уж мы бы друг другу наговорили…

— Как выяснилось, он весьма порядочный человек. И служебный долг тут ни при чём. Ведь мы, в принципе, делаем одно и то же дело.

— Ну-ну, рассказывай… Тебе просто повезло. Скажи спасибо Кондакову. А с кем-нибудь другим и разговаривать бы не стали. Дали бы пинка под зад и запретили впредь въезжать в страну… Кстати, от какого корня образуется фамилия этого деятеля: «гори» или «горе»?

— Помолчи немножко. — Людочка дернула Ваню за Цукав. — Кажется, сюда идут.

С дальнего конца платформы, где бетонные плиты резко обрываются, сменяясь чёрным от мазута щебнем, и где постороннему человеку делать в общем-то нечего, спешила невысокая женщина в грубой брезентовой спецодежде, замотанная платком, словно правоверная мусульманка.

Судя по тому, что в каждого встречного она всматривалась, как астроном в далёкую звезду, это была близорукая аккумуляторщица Царапки на.

Со словами: «Здравствуйте. Я вас жду», — Людочка загородила ей дорогу.

— А что случилось? Вы откуда? — Царапкина уставилась на разодетую столичную штучку очками-лупами, сквозь которые даже цвет глаз различить было невозможно.

— Неважно. — Гудок приближающегося поезда заставлял Людочку торопиться. — Недавно недалеко отсюда произошёл взрыв. Помните?

— Допустим. — Царапкина тревожно зыркнула по сторонам, словно зверёк, почуявший неладное. — И что дальше?

— Вы сами взрыв видели?

— Краем глаза… На работу спешила, хотела дорогу срезать. Вот меня и саму чуть не срезало. Бог уберёг.

— Что вы ещё видели? Меня интересует момент, предшествующий взрыву.

— А кто вы такая, чтобы меня допрашивать? — Царапкина попятилась.

— Это тоже неважно. Но за откровенность я заплачу. — Людочка чуть приоткрыла сумочку.

— Сколько? — сразу оживилась Царапкина.

— В размере вашей месячной зарплаты.

— Добавили бы ещё и прогрессивку.

— У меня больше нет. Осталось только на обратную дорогу.

— Так и быть… А не обманете? — Глаза Царапкиной в силу своих особенностей ничего не могли выражать, зато голос был чрезвычайно богат интонациями.

— Неужели я похожа на обманщицу?

— Сейчас разве разберёшь… Бога забыли, каждый свою выгоду урвать хочет… Так что вы там хотели спросить?

— Вы перед взрывом видели что-нибудь необыкновенное?

— А как же! Было мне видение.

— Какое?

— Будто бы я в другом месте оказалась. Впереди должны быть сплошные пути, аж до тяговой подстанции, а тут, смотрю, деревья в рядок стоят. Высоченные! Тополя, по-моему… Я сначала, грешным делом, подумала, что дорогой ошиблась, и поворачивать стала. А тут в этих деревьях и рвануло.

— А потом?

— А потом их уже и в помине не было. Рассеялись как сон.

— Деревья, значит… А сияния вы не видели?

— Чего не было, того не было. Врать не хочу.

— Какими были эти деревья: зелёными, жёлтыми, вообще голыми?

— Зелёными… Хотя точно не скажу. У меня со зрением, сами понимаете, не очень.

— Но вы уверены, что это были именно деревья?

— Конечно! Я, может быть, и подслеповатая, но семафор или там электрический столб от тополя отличу.

— Спасибо. Вот, возьмите. — Людочка сунула Царапкиной деньги, которые прежде хранила за подкладкой сумочки.

— Благослови вас господи… — Вместо Людочки близорукая аккумуляторщица перекрестила подходящий локомотив.

Прощаясь, подполковник Горигляд вручил новой знакомой визитку и с лукавой улыбочкой поинтересовался:

— Людмила Савельевна, а если по-честному… Какое у вас звание?

— Лейтенант, — призналась она.

— Ну, тогда желаю дослужиться до полковника. Насколько мне известно, женщин-генералов в нашем ведомстве ещё не было.

— Значит, я буду первой, — пообещала Людочка.

Затем, как равный равному, Горигляд подал руку Ване:

— Слыхал о тебе, парень. Приезжай ещё, вместе поработаем.

— Да я бы с радостью, только дел выше крыши… Вы бы обратили внимание на дом номер шесть по Вокзальной улице. Там в подвале ворованного текстиля несчитано, а вчера пришла партия наркоты из Херсона. Да поторопитесь, к вечеру её собираются растолкать по разным местам…

Глава 5. ПОЛЕТЫ НАЯВУ

Когда остальные члены опергруппы уже катили в разные стороны — кто на юг, кто на северо-запад, Кондаков ещё оставался в столице, где ему нужно было Утрясти кое-какие неотложные дела, естественно, служебные.

Предварительно выяснив, какое отделение связи обслуживает Ленинградский вокзал, он отправился прямиком к начальнице сортировочного цеха и, расшаркавшись с вальяжностью старого ловеласа, предъявил фотокопии пресловутого конверта.

— Наша работа, — незамедлительно сообщила начальница, за тридцать лет беззаветной службы повидавшая почтовые штемпели и Суринама, и Малави, и Сейшельских островов. — Погодите, погодите, да ведь насчёт этого письма уже приходили… Тоже с грозными ксивами, но помоложе вас. Мы даже составили официальную справку о том, что в соответствующий почтовый ящик оно было брошено шестого числа текущего месяца в промежуток между восемью и двенадцатью часами.

— Ещё один вопросик. — Кондаков осклабился всеми оставшимися в наличии зубами и фиксами. — Ваши подчинённые работают в перчатках?

— Конечно! А иначе за смену руки чёрными сделаются.

Как и следовало ожидать, шустрые ребята из ФСБ опережали особый отдел на два дня, иначе говоря, на целый корпус. Впрочем, богатый жизненный опыт Кондакова подсказывал ему, что в начале охоты проще идти по проторённой тропе, чем самостоятельно штурмовать снежную целину. А уж потом, когда впереди мелькнёт зверь, можно выбирать свою собственную дорожку. Трофеи достаются не тому, кто начал облаву, а тому, кто сделал меткий выстрел.

Узнать, какие именно поезда прибывают на Ленинградский вокзал между восемью часами утра и полуднем, не составило никакого труда. Таковых оказалось шесть.

Зато дальше предстояла задача, требующая для своего решения и настойчивости, и выдержки, и, если хотите, удачи.

Каждый пассажирский состав сопровождают десять-двенадцать проводников. Если приплюсовать ещё бригадира, электрика и персонал вагона-ресторана, цифра возрастёт до двадцати душ. Перемножив на шесть, получим сто двадцать. Целая рота, в настоящий момент рассеянная по самым разным станциям и магистралям, вплоть до Мурманска и Архангельска. Как говорится, ищи-свищи.

А если письмо за скромное вознаграждение доставил кто-нибудь из пассажиров? Тогда вообще пиши пропало!

Однако Кондаков, подобно африканскому носорогу, перед препятствиями отступать не привык и незамедлительно отправился в заведение, именовавшееся «резервом проводников». И опять ему, можно сказать, повезло. Первый же начальственный чин, с которым Кондаков заговорил о своей проблеме, согласно закивал головой:

— Знаем, знаем! Пренеприятнейший случай! Подвела нас проводница Удалая. Как говорится, бросила тень на весь здоровый коллектив. Соответствующие меры уже приняты, и провинившаяся понесла наказание. Приказ выслан во все отделения дороги.

Кондаков, доверявший официальным документам куда больше, чем самым горячим словесным заверениям, не поленился лично прочитать приказ, гласивший, что проводница скорого поезда Санкт-Петербург — Москва Раиса Силантьевна Удалая за грубое нарушение производственной дисциплины, выразившееся в перевозке постороннего предмета, лишена премиальной доплаты по итогам полугодия и переведена в прачки сроком на восемь месяцев.

— И кто же её, интересно, разоблачил? — осведомился Кондаков, перенося все интересующие его сведения в записную книжку.

— Да ваши коллеги… Или смежники. Они свои удостоверения в чужие руки не давали, а только помахивали ими небрежно… Явились рано поутру, проверили документацию и за сутки перетрясли бригады всех поездов, которые утром шестого числа прибыли на наш вокзал. Кто-то из своих же на Удалую и указал. Она сразу раскололась. От вас разве что утаишь.

— А не строго наказали? — полюбопытствовал Кондаков.

— Как положено. У нас ведь тоже устав, как в армии. Правда, войско дырявое… Вдруг бы она бомбу подрядилась провезти?

— В конверте? — Кондаков с сомнением покачал головой. — Маловероятно… Ну да ладно, раз попалась, надо отвечать. Где я эту Удалую могу найти?

— В Питере. На территории Московского вокзала находится наша ведомственная прачечная, где она замаливает свою вину, стирая постельное бельё.

— Увольняться, стало быть, не желает?

— Где же с её образованием другую такую хлебную работу найдёшь! Самая плохонькая проводница за один рейс имеет до пятидесяти долларов навара. Но это, конечно, строго между нами.

Из столицы первопрестольной в столицу северную Кондаков добрался без всяких приключений. Он не пьянствовал в дороге, как Ваня, и к нему не цеплялись сластолюбивые кавказцы, как к Людочке.

С попутчиками Кондаков был вежлив, от карточных игр, совместного разгадывания кроссвордов и флирта уклонился, перед сном проверил сохранность служебного удостоверения и табельного оружия, а напоследок запер дверь купе не только на защёлку, но и на специальное стопорное устройство, о существовании которого большинство пассажиров даже и не догадывались (для пущей надёжности он ещё и заклинивал стопор спичечным коробком).

Имея предельно ясные ориентиры, полученные в Москве от железнодорожного начальства, Кондаков без особого труда отыскал ведомственную прачечную, где, несмотря на все достижения современной бытовой индустрии, горячий пар стоял сплошной стеной, по полу текли потоки мыльной пены, а прачки были похожи на души грешниц, отбывающие наказания за разврат во втором круге ада.

Раису Удалую тут почему-то никто не знал, и, лишь проявив завидное упорство, Кондаков в конце концов выяснил, что она в прачечной не проработала и дня, а немедленно ушла в отпуск, положенный ей сразу за два года. Хорошо ещё, что Кондаков, предвидевший такой поворот событий, имел при себе все анкетные данные проштрафившейся проводницы, включая адрес.

Жила Удалая на Васильевском острове, в ничем не примечательном доходном доме, куда в своё время, возможно, заглядывали и Родион Раскольников, и Сонечка Мармеладова. Благодаря выгодному расположению этого каменного скворечника стоимость его квартир резко подскочила, и старожилы, покусившиеся на жирный куш, разъезжались по спальным районам.

Везде шел евроремонт, сопровождавшийся неизбежным в таких случаях грохотом перфораторов и визгом электроинструментов. Лишь в жилище Раисы Удалой царило патриархальное запустение: воняло чадом и канализацией, а из перевязанного изолентой крана непрерывно капала вода. Видимо, из-за постоянных отлучек у хозяйки до квартиры просто руки не доходили.

Кондакова Удалая встретила насторожённо, однако, узнав, что он не принадлежит к наехавшему на неё ведомству, а, наоборот, собирается восстановить попранную справедливость, сразу обмякла душой.

А тело у неё было и без того мягкое, даже на первый взгляд. Просто не верилось, что, имея на животе, заднице и бедрах такие подушки, можно без помех передвигаться в узеньких вагонных коридорах. Впрочем, вскоре выяснилось, что, несмотря на внушительные габариты, Удалая во всём соответствовала своей фамилии, являясь особой проворной, неунывающей и энергичной.

На жизнь она не жаловалась (да и грех было делать это, имея на себе столько золотых побрякушек), но вскользь упомянула о муже-алкоголике, обитающем в Вырице, и дочке-школьнице, оставшейся на лето в интернате для слабогрудых детей.

От обещаний Кондакова у неё взыграло сердце, что, в свою очередь, заставило ходуном ходить сдобные, полновесные груди, едва прикрытые домашним халатиком. Сашка Цимбаларь в этой ситуации, наверное, поддался бы соблазну, но Кондакова с пути истинного не сманили бы даже знаменитые сладкоголосые сирены, однажды едва не погубившие скитальца Одиссея.

Прихлёбывая английский чай с жасмином, он говорил:

— Конечно, поступили с вами несправедливо. Тут двух мнений быть не может. Как говорится, перегнули палку… Ну ничего, найдём подход к вашему начальству. Надо будет, через самые верха найдём. Но сначала расскажите обстоятельства дела.

— Обыкновенные обстоятельства… За пять минут до отправления, когда уже и провожающие подались из вагонов, подходит ко мне молодой человек и слёзно просит отвезти в Москву письмецо. Предлагает за это сто рублей. Я поупиралась маленько, он ещё сотню добавил. Только ставит условие, чтобы я опустила письмо подальше от Ленинградского вокзала, в крайнем случае на Казанском. Как же, буду я за двести рублей козочкой скакать! Сунула в первый попавшийся ящик. Теперь сама понимаю, что сглупила. Вот и всё… А через день налетела крутая контора. Давай всех подряд допрашивать, даже машинистов. Милка Царёва из соседнего вагона видела, как я письмо брала. Она, скорее всего, и стукнула. Сама, сучка, раньше икру из Астрахани чемоданами возила. Придёт пора, я с ней ещё посчитаюсь.

— Как с вами обращались на допросах? — участливо осведомился Кондаков, в прежние времена и сам не чуравшийся так называемых активных методов следствия.

— Нормально… Без грубостей. — Неприятные воспоминания не очень-то угнетали Удалую. — Минералкой угощали. Пробовали, конечно, запутать, но меня на мякине не проведёшь. Всё, что было, рассказала без утайки.

— Как выглядит молодой человек, передавший вам письмо?

— Я, в общем-то, особо не приглядывалась. Сигнал к отправке ждала… Помню, роста он был высокого, но собой щуплый.

— А лицо, глаза, волосы?

— На голове у него шапочка вязаная была, какие сейчас молодёжь носит, а на лице чёрные очки. Меня про эти приметы десять раз расспрашивали. Даже портрет с моих слов составили.

— Ага, — сказал Кондаков. — Значит, фоторобот уже имеется. Хорошо… А что можете сказать насчёт его голоса? Гундосил, картавил, заикался?

— Нормально говорил. Без всяких дефектов.

— Вы на его выговор внимания не обратили? Какой он: московский, питерский, рязанский?

— Скорее всего, питерский. Вот вы, например, иначе говорите.

— Что вы можете сказать о его одежде?

— Про шапочку вы уже знаете… Кроме того, на нём был свитерок, джинсы и светлая куртка. У нас в тот день холодновато было… А вот обувь не помню.

— Как вы думаете, почему на конверте не осталось отпечатков пальцев?

— Письмо у него в книге лежало, завёрнутое в целлофан. Говорил, когда опускать будете, не прикасайтесь к нему, а просто из пакета вытряхните в почтовый ящик.

— Это вам не показалось подозрительным?

— Как-то в спешке и не подумала. — Испугавшись, что сболтнула лишнее, Удалая ладонью прикрыла рот.

— Ничего, ничего, — успокоил её Кондаков. — Какая книга была в руках молодого человека?

— Большая… Чёрная… Похожая на Библию.

— Ваша подружка Царёва не могла её разглядеть?

— Вряд ли. Она только раз в нашу сторону зыркнула и сразу отвернулась. Сделала вид, что ничего не заметила, шавка поганая.

— Всё это, надо полагать, вы рассказали на предыдущих допросах?

— Ясное дело. Когда тебя два бравых молодца целый день вопросами мурыжат, тут любую мелочь вспомнишь. Даже то, какая ладонь у тебя чесалась и в каком ухе звенело… Уж лучше бы отодрали колхозом, меньше бы мучилась. Ой, извините за грубость! — спохватилась Удалая. — Я за последнее время так изнервничалась, так изнервничалась… Даже сыпь по коже пошла. — Она слегка распахнула халатик, чтобы эту самую сыпь продемонстрировать.

Кондаков едва не расплескал остатки чая, но самообладание сохранил. В джунглях Анголы и горах Афганистана ему случалось попадать и не в такие передряги.

— Самый последний вопрос, — сказал он голосом, не оставлявшим никаких надежд на возможное сближение. — Не припоминается ли вам какое-нибудь обстоятельство, способное пролить свет на личность автора письма, которое вы упустили на предыдущих допросах?

— Если я скажу «да», мне это не повредит? — Удалая понизила голос до шёпота.

— Наоборот. Это лишь укрепит наше доверие к вам и поспособствует вашему восстановлению в прежней должности.

— Было такое обстоятельство, — призналась она. — Я про него только ночью вспомнила, лёжа в постели… Когда этот типчик уже отдал мне письмо и собрался уходить, одна молодая парочка, отъезжавшая в Москву, решила сфотографироваться на фоне вагона. Паренёк мой, правда, успел отвернуться, но в кадр, надо думать, попал.

— А кто фотографировал?

— Да кто-то из провожающих. Их целая толпа на перроне собралась. С цветами, с шампанским. Так орали, что милиционеру пришлось урезонивать.

— Милиционера вы знаете?

— Ну так, шапочно… Володей зовут. Он раньше в сопровождении ездил. Помню, однажды даже подкатывался ко мне.

— В каком он звании?

— Я в этом не разбираюсь. Лычки на погонах. Широкие… Да вы его сразу узнаете! Рожа скуластая, как у монгола.

— Большое спасибо, Раиса Силантьевна, за гостеприимство и откровенность. — Кондаков встал поспешно. — Ваша помощь неоценима. Мы же, со своей стороны, сделаем всё возможное, чтобы реабилитировать вас в глазах коллектива и руководства дороги.

— Главное, руководства! — попросила Удалая. — На коллектив мне наплевать.

— Да-да. Руководства в первую очередь… — согласился Кондаков, отступая к дверям.

— Так, может, остались бы? У меня что-нибудь и покрепче чайка найдётся. — Халатик снова распахнулся, на сей раз как бы сам собой, и на Кондакова в упор уставились две могучие груди, покрытые синими прожилками сосудов, шрамами растяжек, пятнами пигментации, мелкими чирьями и крупными папилломами.

Эти груди предназначались не для любовных утех, а для проламывания крепостных стен и вскармливания львов.

После плодотворной встречи с Раисой Удалой Кондаков оказался, можно сказать, на распутье.

Нужно было сей же час выбирать между тремя вариантами действий. Либо в поисках очевидцев последнего взрыва отправляться на берег Финского залива. Либо, используя прежние связи в областном Управлении ФСБ, разузнать об итогах работы смежников. Либо, с помощью милиционера Володи, попытаться установить личность неизвестного фотографа, вполне возможно, сумевшего запечатлеть подозреваемого на плёнку.

После недолгого раздумья Кондаков выбрал третий вариант. И не потому, что он казался наиболее перспективным. Просто два другие могли подождать.

Пришлось возвращаться на Московский вокзал, что было бы досадно и утомительно во всяком другом российском городе, но только не в Петербурге, где, слава богу, любой случайный маршрут естественным образом превращался в увлекательную экскурсию.

Особенно впечатляли Кондакова петербургские мосты, имевшие со своими московскими собратьями столько же сходства, сколько было его между грозной, таинственной Невой и захудалой, мелкотравчатой Яузой. Строгая аристократическая красота здешних набережных, площадей и проспектов не шла ни в какое сравнение с аляповатой купеческой роскошью Первопрестольной. Золотые купола и шпили освещали Северную Пальмиру даже в самые сумрачные дни, что почему-то никогда не удавалось куда более многочисленным московским церквям.

Если верить поэтам и историкам, вековое проклятие лежало на обоих городах, но даже оно было совершенно разным.

На Москву каинову печать навлекло азиатское коварство, людоедское жестокосердие и патологическое властолюбие собственных правителей, а на Петербург промозглым, чахоточным туманом легли превратно понятые и до неузнаваемости исковерканные чужеземные идеи о примате личности над обществом, у нас, как всегда, обернувшиеся своей противоположностью.

Впрочем, далеко не всё здесь было благополучно, далеко не всё…

И хотя в центральных районах половина зданий стояла в строительных лесах, затянутых зелёной предохранительной сеткой, похожей издали на марлю, предназначенную для ран великана, беспристрастный взгляд постоянно натыкался на отвалившуюся штукатурку фасадов, ржавое железо крыш, загаженные подъезды, раздолбанные мостовые.

Куда ни повернись, работы было непочатый край. И неудивительно! Если при Петре Первом любое каменное строительство разрешалось исключительно в новой столице, то при серпасто-молоткастой власти все ресурсы Госстроя уходили на возвеличивание Белокаменной. А ведь городское хозяйство, грубо говоря, имеет сходство с венерической болезнью — коль однажды запустишь, потом горя не оберёшься.

Тем не менее широко распространённое суждение о том, что шрамы, увечья и морщины украшают героя, соответствовало облику Петербурга как нельзя лучше.

Что касается злопыхательских наветов на матушку-Москву, тут двух мнений быть не может: аналогия с потаскухой, которую не красят ни румяна, ни белила, абсолютно беспочвенна и притянута за уши.

Как выяснилось, монголоподобный сержант Володя накануне получил отгул, полагавшийся ему ещё со времён празднования трёхсотлетия города на Неве, и укатил отдыхать в карельские леса. Однако на службе находился его постоянный напарник, тоже сержант, звавшийся Семёном, который прекрасно помнил инцидент, случившийся несколько дней назад при отправлении московского поезда.

— Публика эта прямо из кабака сюда явилась, — пояснил он. — Провожали молодожёнов в свадебное путешествие. Все пьяные в дугу. Того и гляди, на рельсы свалятся. Добрых слов не понимают. Пришлось пригрозить, что вызовем экипаж медвытрезвителя. Еле угомонились. А люди сами по себе приличные. Назавтра приезжали извиняться.

— Наверное, с подарками? — добродушно поинтересовался Кондаков.

— Как водится. — Таиться перед чужим, обременённым собственными заботами подполковником не имело никакого смысла.

— Ты не в курсе, кто из провожающих фотографировал на перроне? — мягко, можно даже сказать по-дружески, осведомился Кондаков (особо заноситься было нельзя: затаённая рознь между милицейскими подразделениями разного территориального подчинения существовала, наверное, ещё с тех времён, когда предки нынешних сержантов, лейтенантов и майоров служили в дружинах, скажем, Серпуховского княжества и Новгородской земли).

— Как фотографировали, видел, но вот кто, не знаю, — ответил Семён. — Вы у папаши жениха поинтересуйтесь. Мы его адресок на всякий случай из пас-порта переписали. Жаль, что телефончика нет. Он, бедолага, его просто выговорить не мог. Пару раз начинал, но дальше третьей цифры так и не продвинулся Умора…

— Свадьба, ничего не поделаешь. В чужие обстоятельства тоже надо входить, — наставительным тоном произнёс Кондаков, переписывая искомый адрес из служебной книжки сержанта. — Когда своего наследника будешь женить, тоже небось загуляешь.

— Его сначала сделать надо, — осклабился сержант.

— Есть какие-то проблемы? — Кондаков непроизвольно потянулся к собственному паху.

— Не в этом смысле, — поспешно заверил его сержант. — Проблемы скорее морального плана. Когда весь день имеешь дело с воровками, проститутками, аферистками и наркоманками, поневоле теряешь симпатию к женскому полу. Думаешь про себя: а вдруг они все такие?

— Переводись в отдел милиции, обслуживающий аэропорт, — посоветовал Кондаков. — Будешь общаться со стюардессами, лётчицами и дельтапланеристками. Сразу воспрянешь духом.

— Думаете, они лучше? — с горечью произнёс сержант-женоненавистник. — Обличье другое, а суть одна.

— Подожди, подожди. — Кондаков заприметил какую-то фотографию, вложенную в служебную книжку Семёна. — А это что такое?

— Фоторобот неизвестного гражданина, предположительно причастного к террористическим актам, — пояснил Семён. — Может появиться на нашем вокзале.

— Когда поступила ориентировка?

— Сегодня утром.

— Дай-ка посмотреть. — Кондаков уже овладел весьма примитивно сделанным портретом, изображавшим человека, лицо которого было наполовину скрыто вязаной шапочкой-менингиткой и тёмными очками. — Ты раньше этого фрукта не встречал?

— Разве по этой картинке можно кого-нибудь опознать? Я сам, когда от службы свободен, примерно так же выгляжу.

— Да, достоверность фоторобота вызывает сомнения, — согласился Кондаков. — Хотя внешность, похоже, славянская. Как ты думаешь?

— Славянская, — произнёс Семён с неопределённой интонацией. — А может, и чухонская.

— Ты не возражаешь, если я этот портретик заберу?

— Берите, — махнул рукой Семён. — В дежурке такого добра целая кипа.

— Спасибо тебе, — на прощание Кондаков протянул сержанту руку. — А на женский пол ты зря наговариваешь. Порядочная девушка на вокзале околачиваться не будет. Почаще посещай библиотеки, театры, музеи. Там и встретишь свою суженую.

Давая столь ценный совет, Кондаков, конечно же, умолчал о том, что его первая жена оказалась алкоголичкой, вторая блудницей, а третья всем на свете публичным местам предпочитала рынки и комиссионки.

* * *

Папаша жениха, со скандалом укатившего в Москву, носил довольно редкую фамилию Кашляев. Имея на руках ещё и адрес, не составляло никакого труда узнать его телефон. Для этого даже не пришлось прибегать к услугам справочного бюро. Достаточно было и обыкновенного компьютера, установленного в дежурной части линейного отдела милиции.

С этим чудом современной техники, до середины восьмидесятых годов официально именовавшимся «электронно-вычислительной машиной» и вернувшим своё исконное англоязычное имечко лишь с приходом перестройки, Кондаков познакомился уже в том возрасте, когда человека учить — только портить.

По личному мнению Кондакова, которое он, правда, скрывал от начальства, без компьютеров можно было преспокойно обойтись уже хотя бы потому, что раньше ведь обходились — и ничего, дела делались. К рутинёрству, присущему почти любому человеку предпенсионного возраста, у Кондакова добавлялась ещё и подсознательная неприязнь, обусловленная слышанным в далёком детстве категорическим утверждением: «Кибернетика — продажная девка империализма».

Впрочем, кое-чему наш ветеран с грехом пополам научился. Вот и сейчас, повозив по столу «мышью», он отыскал местный сайт «Все телефоны Санкт-Петербурга». Спустя ещё пару минут Кондаков уже звонил Кашляеву.

Сначала он попал на автоответчик, любезно сообщивший номер мобильника господина Кашляева. Сотовый телефон упорно не отвечал, и при этом другой говорящий автомат, находящийся неизвестно где, постоянно извинялся, ссылаясь на то, что абонент временно недоступен.

Когда Кондаков окончательно изнемог в борьбе с этими болтливыми, но бездушными чудовищами, полоса невезения внезапно прервалась — то ли неведомые демоны, властвующие над электронными созданиями, пожалели старого человека, то ли просто неуловимый Кашляев из дальних далей вернулся в зону уверенного приёма.

Узнав, кто именно с ним разговаривает, Кашляев от вокзальных безобразий решительно отмежевался и все стрелки перевёл на Михаила Митрофановича Ухналёва, друга семьи и фотографа-любителя. В Питере, пережившем последовательно три волны репрессий, до сих пор знакомых сдавали походя, словно ненужный хлам.

Вскоре отыскался и этот Ухналёв, судя по голосу, происходивший из самой что ни есть гнилой интеллигенции. Кондаков без долгих разговоров условился с ним о встрече, которая должна была состояться в офисе фирмы «Евроаудит», расположенной на набережной реки Фонтанки.

Представление, загодя сложившееся у Кондакова об Ухналёве, полностью подтвердилось.

Михаила Митрофановича можно было брать голыми руками, есть без соли и втаптывать ногами в грязь. Такие люди являлись следователям в розовых мечтах, и только ради них в дебрях криминалистической науки была создана особая дисциплина виктимология, изучающая поведение потенциальной жертвы.

Ещё даже не зная своей вины, Ухналёв был готов к любому наказанию, и это сразу бросалось в глаза. Один лишь вид служебного удостоверения мог окончательно добить его, но Кондаков в отличие, скажем, от Цимбаларя всегда придерживался буквы закона. Если положено предъявить, значит, предъявим! Причём в развернутом виде.

Ухналёв вглядывался в красные корочки всего несколько секунд, но при этом дважды вздрогнул — жуткие словечки «подполковник» и «особый отдел» буквально пронзили его робкую душу. Кондакову даже стало жалко фотографа.

— Да не волнуйтесь вы так, — сказал он. — Мы не за вами пришли, а за вашей плёнкой.

— Какой плёнкой? — Ухналёв побледнел.

— Которую вы засняли на Московском вокзале.

— Разве там запрещено снимать? — На мертвенно-бледных щеках проявились багровые пятна.

— Не знаю. Но мы вас за это не попрекаем. Дело в том, что на одном из сделанных вами снимков случайно оказался интересующий нас человек. Понятно?

— Понятно, — произнёс Ухналёв бестелесным голосом.

— Тогда давайте плёнку. — Кондаков начал проявлять признаки нетерпения.

— Нет её у меня…

— Почему нет?

— Её и быть не может. — Лицо Ухналёва исказил нервный тик. — Я пользуюсь «цифрой». То есть цифровой камерой. Все снимки поступают в её электронную память, из которой потом могут быть выведены на экран компьютерного монитора.

Кондакову понадобилось некоторое время, чтобы переварить эту новость (опять проклятая электроника, будто сказочная нежить, вставала на его пути). Не придумав ничего лучшего, он гаркнул:

— Ну так выведите их!

— Прямо сейчас? — Ухналёв вжал голову в плечи, словно опасаясь удара.

— Ну не завтра же!

— Тогда попрошу пройти в мой кабинет.

Подумать только, у этого малодушного кролика был свой собственный кабинет… Да его место в норке, в норке! Желательно с двумя выходами.

Глядя, как Ухналёв подключает свою «цифру» к учрежденческому компьютеру, Кондаков твердил про себя: «Пора на пенсию. Давно пора. Совсем уже я устарел». Впрочем, такие мысли, подобно аппетиту, регулярно приходили к нему по несколько раз на дню и столь же регулярно улетучивались после первой же, пусть и ничтожной, удачи.

— Вам с самого начала показывать? — осведомился Ухналёв, когда всё у него уже было готово.

— А что там сначала?

— Церемония бракосочетания, потом свадьба.

— Не надо. Давайте ближе к концу. Последние кадры на перроне.

— Будет сделано.

На экране компьютера возник фасад Московского вокзала, снятый при ночном освещении.

— Это мы ещё только подъезжаем, — пояснил Ухналёв.

На проход по вокзальному зданию ушло кадра три, на прощание с родными — столько же. И вот наконец появилось изображение роскошного спального вагона, на фоне которого позировали пьяненький жених и сияющая невеста, словно бы забывшая верную примету: если первую брачную ночь проведёшь на колесах, то и всю последующую семейную жизнь будешь мотаться с места на место.

Слева от новобрачных виднелись Раиса Удалая, облачённая в синий железнодорожный костюмчик, очень её красивший, и худощавый молодой человек, отвернувшийся от объектива фотоаппарата. В правой руке он сжимал книгу, размерами действительно похожую на Библию.

— Увеличить можно? — Кондаков впился взглядом в экран.

— Конечно. А кого?

— Вот этого долговязого с краю.

Молодожёны и Удалая, разрастаясь в размерах, уплыли за пределы экрана, уступив место ничем не примечательному парню, пожелавшему скрыть своё лицо.

— Теперь книгу, — потребовал Кондаков. — Дайте крупно книгу.

Чёрный, довольно потрёпанный том и вцепившиеся в него пальцы заняли центральную часть экрана.

— Всё, — сказал Ухналёв. — На большее не хватает ресурса.

— Что-то я не разберу название книги, — напряжённо щурясь, произнёс Кондаков. — Мудрёное какое-то…

— «Негравитационные квантовые поля в искривлённом пространстве-времени», — сообщил Ухналёв. — К сожалению, фамилию автора разглядеть не могу.

— И кто же такие книги читает? — Кондаков даже чертыхнулся.

— Есть люди, — сказал Ухналёв. — Аспиранты, занимающиеся сходными проблемами. Или молодые учёные.

— А студенты?

— Вряд ли. Если учебник Блохинцева «Основы квантовой механики» условно назвать букварём, то в сравнении с ним эта книга, — он указал на экран, — будет чем-то вроде поэмы «Конёк-Горбунок».

— Вы сами откуда такие тонкости знаете?

— Когда-то сподобилось учиться на физмате. Были там фанатики, занимавшиеся квантовой механикой.

— Сложная наука?

— Не то слово. Есть мнение, что постичь её способен только один человек из двухсот тысяч.

— Серьёзно?

— Мне, знаете ли, не до шуток.

— Один на двести тысяч, — задумался Кондаков. — То есть пять на миллион… Хотите сказать, что во всем Питере есть всего лишь двадцать пять человек, досконально усвоивших… э-э-э… квантовую механику?

— Скорее всего, и того меньше.

— А если наш паренёк, собравшись на вокзал, прихватил первую попавшуюся книгу? И в квантовой механике он никакой не дока, а, наоборот, дуб?

— Даже не представляю себе квартиру, в которой подобная книга могла оказаться под рукой. Её место в академической библиотеке или на соответствующей кафедре. Вы обратите внимание на состояние книги. Такое впечатление, что её зачитали до дыр.

— Благодарю за консультацию. — Кондаков ощущал себя словно рыбак, вместо окунька поймавший на крючок тропическую рыбу-бабочку. — Эти снимки можно напечатать?

— Не проблема.

— Тогда сделайте для меня юношу в полный рост, отдельно голову и отдельно книгу. И берегите память своего фотоаппарата! Вполне возможно, что она ещё пригодится.

— Давайте я перепишу её вам на жёсткий диск, — предложил Ухналёв.

— Почему на жёсткий? — опасаясь подвоха, осведомился Кондаков. — А на мягкий нельзя?

— Мягких не бывает.

— Тогда не надо. Сказано — беречь, значит, берегите, — буркнул Кондаков, принимая в руки полноформатные цветные снимки, с легким шумом выползавшие из щели принтера. — В заключение позвольте один вопрос личного характера. Почему у вас всё время такой испуганный вид? Неужели совесть не чиста?

— Даже и не знаю, что вам сказать… — Жалкая улыбка скривила лицо Ухналёва. — Вы не поверите, но я всегда жил со смешанным чувством вины и страха. Более того, я не считаю это состояние чем-то из ряда вон выходящим. Почему смогли уцелеть черепахи, современницы динозавров? Потому что они боялись всего на свете и при малейшей опасности прятались в свои панцири, в свою скорлупу.

— Но ведь вы человек, а не пресмыкающееся.

— Зато и хищники, охотящиеся на меня, не идут ни в какое сравнение с грифами и шакалами… Род Ухналёвых прослеживается с восемнадцатого века. Все мои предки были купцами, а некоторые даже выбились в заводчики. И здесь, и в Москве им принадлежали целые улицы. Причём кровь из людей мои предки не высасывали, а по мере сил помогали всем нуждающимся. Строили не только доходные дома и мануфактуры, но и больницы, храмы, приюты. После октябрьского переворота никто из Ухналёвых не покинул родину. За это они сначала лишились своего добра, а потом и жизни. Дед мой старался держаться тише воды ниже травы, работал счетоводом в инвалидной артели, но и его забрали в тридцать седьмом. В пятидесятом своей очереди дождался отец. Мне было тогда два годика, но, странное дело, я этот случай помню. Даже не само событие, а ужас, охвативший всю семью. Он запал мне в самую душу… А думаете, потом не брали? Брали! Брали и в шестидесятых, и в восьмидесятых. Берут и сегодня… Где может спрятаться такой человек, как я? Только в скорлупе своего собственного страха. А постоянное чувство вины заменяет мне панцирь. Вы-то сами, как я вижу, из породы хищников. И уже нацелили было на меня свои клыки. Но, убедившись, с каким ничтожеством имеете дело, сразу отступили. И даже ощутили ко мне жалость… Почему я не должен бояться, если в этом моё единственное спасение? Трусливая черепаха живёт сто пятьдесят лет, а смелый лев — двадцать.

— В каком-то смысле вы тоже специалист по квантовой механике, — промедлив самую малость, молвил Кондаков. — Это я к тому, что вторую такую натуру не сыскать и среди миллиона человек. У вас ведь не душа, а прямо-таки кровоточащая рана. Вам лечиться надо.

— Чем?

— Сначала водочкой. А когда захорошеет, подыщите подходящее место, желательно людное, и плюньте на памятник какого-нибудь вождя. Их в вашем городе, слава богу, хватает. А ещё лучше — демонстративно справьте малую нужду. Стопроцентная гарантия, что вам ничего за это не будет. Более того, обязательно найдутся сочувствующие. Кое-кто даже пожелает повторить ваш подвиг. Убедившись в безнаказанности, вы постепенно начнёте избавляться от чувства постоянного страха.

— Спасибо за совет, но на старости лет привычки менять поздно. Пусть я останусь живым примером самоунижения, и, глядя на меня, внуки вырастут настоящими Ухналёвыми, смелыми и предприимчивыми.

— Только бы не зарвались. Те, кто с «наганом» выходит на большую дорогу, тоже сплошь смелые и предприимчивые. Во всём следует придерживаться меры.

— Ну вы и скажете… Когда это русский человек придерживался меры?

— Без ложной скромности могу привести в пример самого себя.

— В вашем возрасте это неудивительно. Душа берёт власть над губительными страстями тела лишь тогда, когда оно ветшает. Ну кому, скажите, нужна власть над руинами, пусть даже своими собственными?

— Нет, с вами просто невозможно разговаривать! Вы своей хандрой кого угодно можете заразить. Надо побыстрее убираться отсюда… Не подскажете, где находится ближайшая гостиница?

— «Советская» на Лермонтовском проспекте… Но она довольно дорогая. — Ухналёв ещё больше пригорюнился.

— Ничего! Нам ли, хищникам, бояться дороговизны…

Сняв полулюкс, состоявший из трёх просторных комнат, которые на ближайшее время должны были стать не только жилищем, но и штабом опергруппы, Кондаков позвонил в Москву дежурному особого отдела. Сообщив свой новый адрес, он велел при первой же возможности передать капитану Цимбаларю и лейтенанту Лопаткиной, чтобы те в срочном порядке поворачивали оглобли на Петербург. «Похоже, что Гладиатор здесь», — добавил он в заключение.

Близился вечер, и проводить какие-либо розыскные мероприятия было уже поздно. Поэтому Кондаков решил пораньше завалиться спать, чтобы спозаранку с ясной головой и свежими силами отправиться на место самого последнего по времени и, хотелось бы надеяться, заключительного взрыва.

Достигнув возраста, дающего право занимать в общественном транспорте места, помеченные знаком «Для инвалидов и престарелых», Кондаков почти утратил тягу к спиртному, однако каждое утро просыпался словно бы после хорошей попойки — раскалывалась голова, болела печень, ломило в суставах. Только лечился он сейчас не пивом и рассолом, а чайком и таблетками.

Предупредив портье о том, что в его отсутствие могут подъехать остальные постояльцы, Кондаков ещё до завтрака пустился в путь, перевалочным пунктом которого был Балтийский вокзал.

Электричка шла полупустой — зарядивший на рассвете мелкий, холодный дождь не устраивал ни дачников, ни экскурсантов. Моря из окна вагона видно не было, но, сойдя на нужной станции, он повернул направо, туда, где сквозь завесу дождя проступало что-то плоское, сизое, необъятное и откуда тянуло солоноватой свежестью вперемешку с запашком гниющих водорослей.

Вскоре Кондаков вышел на песчаный берег, низкий и совершенно пустой. Медленные мутные волны лизали его, оставляя после себя целые груды пены. Куда-то пропали даже вездесущие чайки. Лишь на некотором отдалении виднелись надувные лодки и плотики рыба-ков, которым была нипочём даже самая лютая непогода.

Поблизости маячили какие-то древние руины, а из воды торчали каменные столбики, двумя рядами уходившие в море. Судя по всему, взрыв произошёл именно здесь, хотя его явных следов не осталось.

Между тем Кондаков, не захвативший с собой даже зонтика, ощущал себя как Садко, спустившийся во владения морского царя. Так и до простуды было недалеко. Кондаков по собственному опыту знал, что балтийский дождик бывает опасней для здоровья, чем тропический ливень.

Он попытался криками обратить на себя внимание рыбаков, но те на жалкие потуги сухопутной крысы никак не реагировали. Пришлось пойти на крайнюю и, в обшем-то, непозволительную меру — пальнуть в воздух из пистолета.

— Плывите сюда, черти полосатые! — орал Кондаков, отмахиваясь от порохового дыма, который в промозглом, неподвижном воздухе рассеивался крайне неохотно. — Разговор есть!

Этот пламенный призыв восприняли далеко не все рыбаки, но кое-кто из них всё же повернул к берегу. Если человек не пожалел перевести патрон, который в эпоху рыночных отношений стоит примерно как стакан водки, значит, ему всерьёз приспичило.

— Тебе что, папаша, надо? — поинтересовались рыбаки, держась от Кондакова на расстоянии, превышающем дальность прицельного выстрела. — Ежели ты из рыбоохраны, то мы закон не нарушаем. Ловим на один крючок, за пределами рыбоохранной зоны, без применения запрещённых орудий лова. И если мы сами эту рыбку не выловим, она к финнам уйдёт. Неужели ты, папаша, маннергеймовским турмалаям сочувствуешь?

— Я, конечно, прошу прощения, что оторвал вас от столь приятного времяпрепровождения, но дело не терпит отлагательств. — Кондаков издали продемонстрировал своё удостоверение. — Хочу задать вам несколько вопросов по поводу недавнего взрыва, случившегося приблизительно на этом месте.

Рыбаки дружно приняли позицию, суть которой выражается поговоркой «моя хата с краю». Одни в тот день якобы вообще не подходили к морю, а другие хотя и слышали взрыв краем уха, но в ту сторону даже не обернулись — очень уж хороший клёв был.

— Есть информация, что несколько лодок от ударной волны даже перевернулись, — напомнил Кондаков.

— Так это те, которые назад с уловом возвращались. Тимоха Зыль и Пашка Пегас. Но и они толком ничего не видели. Гребут-то, папаша, спиной к берегу. После того, как рвануло, их волна сразу и накрыла. А когда они выплыли, уже и дым развеялся. Но ни единой живой души поблизости не было. Это гарантированно.

— А не наблюдалось ли перед взрывом каких-нибудь странных явлений? — поинтересовался Кондаков. — Допустим, миражей или световых вспышек.

— Ничего определённого сказать не можем, — отвечали рыбаки. — Погода стояла дрянная, примерно как сейчас. Только что дождя не было. А вспышки здесь дело обычное. Ремонтники, которые береговые сооружения обслуживают, фальшфейеры зажигают. Вояки, случается, ракеты пускают. Вокруг маяки. Да и молодежь иллюминацию наводит. То петарду взорвут, то ещё что-нибудь.

— Да, обстановочка у вас сложная… Это что такое? — Кондаков указал на развалины.

— Раньше, говорят, пристань была, — объяснили рыбаки, уже проникшиеся к Кондакову некоторой симпатией. — Её ещё в тридцатые годы разобрали. Хотели новую поставить, но война помешала. Так и забросили. Зато рыба поблизости водится, ничего не скажешь… Хочешь, поехали с нами. Лишняя удочка всегда найдётся. Потом ушицу сварим.

— Я бы с превеликим удовольствием, да дела не позволяют, — развёл руками Кондаков. — И без того много времени потерял. Всю ночь в поезде трясся, а результата никакого. Начальство загрызет… А может, есть смысл допросить Пашку и Тимоху?

— Сегодня, папаша, не получится. Опоздал маленько. Пашка сам из мореманов, вчера в рейс ушёл на сухогрузе. А Тимоха на поминках тётки упился, бревном лежит. Раньше субботы не оклемается.

— И что в том взрыве необыкновенного было, если даже Москва гонцов посылает? — осведомился рыбак, подплывший к берегу ближе других.

Кондаков, мгновенно почуявший, что это далеко не праздный вопрос, завёл, можно сказать, интимный разговор.

— Тебя как зовут? — спросил он первым делом.

— Зови как все, Гришаней.

— Так вот, Гришаня, этот взрыв интересует компетентные органы потому, что здравому объяснению не подлежит. В природе на всё есть своя причина, а здесь — накося, выкуси. Это не моё личное мнение, а заключение специалистов. — Он ткнул пальцем в хмурое небо, словно бы одним из этих специалистов был сам господь бог.

— Ваши специалисты обо всём привыкли судить, не выходя из кабинетов… — возразил рыбак Гришаня. — А здесь с войны донных мин тьма-тьмущая осталась. И наши ставили, и немцы, и финны. Одну из них штормом могло на берег выкатить и песочком присыпать. Потом она сама по себе и бухнула. У меня буквально в тот же день похожий случай был. Отплыл я подальше от берега, аж до самого фарватера, где бакены стоят. Там ловить с лодок запрещается, потому что большие корабли всё время ходят. Но я решил рискнуть, тем более что время раннее было… Вот в полукилометре от меня ни с того ни с сего и рвануло. Лодку тряхнуло знатно. Столб воды взлетел, наверное, выше Казанского собора. Хорошо ещё, что в тот момент ни единое судно фарватером не шло. Спустя пять минут чайки налетели, давай оглушённую рыбу хватать. А я себе думаю: нет, здесь сегодня рыбалки не будет. И давай обратно грести.

— Когда это случилось? — Кондаков, как говорится, весь обратился в слух.

— Дайте подумать. — Гришаня стал поочерёдно загибать пальцы на правой руке. — Здесь этот взрыв был где-то ближе к полудню. А там — в семь утра. Разница в пять часов.

— Точное место взрыва можешь показать?

— Точное нет, а приблизительное покажу… Было это примерно на траверзе церкви Успения Богородицы. В хорошую погоду на горизонте её маковка видна… Жаль, что я номер ближайшего бакена не запомнил.

— Сами бакены не пострадали?

— Да что с ними сделается? Железные бочки. На мёртвом якоре стоят. Как говорится, ни нашим, ни вашим.

— Что-то проясняться стало, — заметил один из рыбаков. — Сейчас, наверное, и солнышко выглянет.

— Какое тебе солнышко! — осерчали его приятели. — Ты на небо, дурак, глянь. Тучи пушкой не прошибёшь.

— Вы зенки свои протрите, — стоял на своём отщепенец. — Вон как распогодилось.

И действительно, какой-то неестественный, тревожный свет разливался повсюду. Гребешки волн вспыхивали, словно чешуйки идущих на нерест зеркальных карпов. У всех вертикально стоящих предметов возникли тени, хоть и не такие густые, как от солнца.

— Назад! — заорал Кондаков, заячьими прыжками бросаясь прочь от развалин пристани. — Гребите назад!

Он удирал во все лопатки, а длинная тень неслась далеко впереди хозяина. Чувство долга заставляло Кондакова постоянно озираться, и момент взрыва он не упустил.

Огненный пузырь, слепя глаза, вспучился на берегу, затем по ушам стеганул грохот. У Кондакова создалось впечатление, будто ему дали под зад пинка, да такого, что он, словно птица, воспарил к небесам.

Лететь в общем-то было не страшно, но очень скоро проклятая гравитация потянула вниз. А уж земля встретила Кондакова не ласково. Дескать, рождённый холить порхать не должен… Бац!

Глава 6. ШВЕДСКИЙ СТОЛ

Спустя сутки вся опергруппа собралась в гостиничном полулюксе, накануне предусмотрительно снятом Кондаковым.

Сам он в пижаме, бинтах и нашлёпках возлежал поверх атласного одеяла. Людочка с ложечки поила его ландышевой настойкой. Цимбаларь и Ваня коротали время за пивом.

Кондаков слабым голосом рассказывал о своих под-вигах, которые больше походили на злоключения:

— …И вот тогда, ребята, я хлебнул лиха. Так летать мне не приходилось даже под Кандагаром, когда наша разведывательная группа попала под обстрел собственной артиллерии. Я потом, когда в себя пришёл, замерил расстояние между своим последним шагом и местом приземления. Выше рекорда мира, установленного американским прыгуном Бобом Бимоном. Вот так-то!

Цимбаларь, как всегда с оттенком иронии, произнёс:

— Чтобы зарегистрировать твой рекорд на официальном уровне, в олимпийскую программу придётся включить новый вид спорта — прыжки в длину с ракетным ускорителем в заднице.

— Посмейся, посмейся. — Кондаков одарил его испепеляющим взором. — Тебе после кислой капусты со свиными ножками и ускоритель не потребуется… А у меня, между прочим, сотрясение внутренностей со смещением желудка. По этой причине открылся зверский аппетит, что людям моего возраста категорически противопоказано. Если меня взрыв пощадил, то обжорство обязательно доконает.

— Такой вариант не исключается, — сказал Ваня. — Тем более что здесь на завтраке шведский стол.

— А это что такое? — сразу заинтересовался Кондаков, прежде проживавший только в самых дешёвеньких гостиницах.

— Жри сколько влезет и как бы задаром, — объяснил Ваня. — Светлая мечта идеологов коммунизма.

— На самом деле? — Кондаков отстранил ложечку с успокоительной настойкой.

Заглянув в карточку гостя, где была подробно расписана вся гостиничная жизнь, Ваня сообщил:

— Завтра с восьми до десяти утра убедишься сам.

— Рыбаки хоть не пострадали? — утирая губы беспомощного героя, поинтересовалась Людочка.

— Бог миловал, — почёсывая ушибы, ответил Кондаков. — Отделались купанием в холодной воде и ссадинами. Ну и, конечно, остались без улова. Теперь, наверное, клянут меня последними словами.

— Ты им случайно свои координаты не сообщил? — спросил Цимбаларь.

— Даже и не помню. А в чём дело?

— А в том, что в здешних краях может распространиться слух о каких-то неизвестных людях, интересующихся взрывом чуть ли не в частном порядке, — произнёс Цимбаларь со значением. — Гладиатора это может насторожить.

— Подумаешь! — фыркнул Кондаков. — Там через полчаса целая толпа интересующихся собралась. И милиция, и спасатели, и ФСБ, и медики, и военные, и газетчики. Хотели меня в качестве очевидца допросить, но я контуженым прикинулся.

— Разве у контуженых очевидцев документы не проверяют?

— Проверяли, но наспех. Да и какой с меня спрос… Удостоверение я в носке спрятал, а пистолет в рукаве. А потом сбежал из приёмного покоя больницы. Ищи-свищи!

— Боюсь, что твои приметы кое-кому запомнились. А тут ещё загадочное исчезновение… Так и в пособниках Гладиатора недолго оказаться. Не ровен час объявят федеральный розыск подозрительного старичка с поцарапанной физиономией и отбитым седалищем.

— Сколько угодно! — отмахнулся Кондаков. — Сейчас нам на руку любой ложный след… А почему ты, Людмила Савельевна, молчишь, своими успехами не похваляешься? Посещала физический институт?

— Буду я себе ноги бить! — Она без зазрения совести продемонстрировала Кондакову свою изящную нижнюю конечность. — Да и рисоваться лишний раз не хочется. Вместо этого я воспользовалась Интернетом. Квантовая механика, слава богу, не относится к числу закрытых наук. Физический, а равно и физико-механический институты имеют довольно обширные сайты, посвященные этой тематике. Сначала в мои электронные сети попало около полусотни кандидатов, но тех, кто соответствует возрасту Гладиатора и способен свободно читать сочинения, описывающие поведение негравитационных квантовых полей в искривлённом пространстве-времени, оказалось всего пятнадцать.

— Дай-ка взглянуть. — Цимбаларь взял из рук Людочки компьютерную распечатку. — Ого! Тут и научные звания, и адреса, и телефоны. Чистая работа… Но, чтобы проверить всех этих гавриков на причастность к взрывам или хотя бы к эпистолярным изыскам Гладиатора, понадобится не меньше двух-трёх дней. Это в лучшем случае… Петр Фомич, твою проводницу к опознанию подозреваемых привлечь нельзя?

— Исключено! — заявил Кондаков категорическим тоном. — Она бросается в глаза, как ожившая кариатида, и к тому же глупа словно пробка.

— Для женщины эти качества отнюдь не порок, а скорее достоинство, — сказал Ваня.

— И ты туда же! — поморщилась Людочка. — Казанова от горшка два вершка. А что касается списка, советую в первую очередь обратить внимание на младшего научного сотрудника Мечеева, номер девятый… Его фамилия является почти точной калькой или, проще говоря, семантическим заимствованием термина «гладиатор».

— Не факт, — возразил Цимбаларь. — Фамилия Мечеев скорее всего происходит не от существительного «меч», а от глагола повелительного наклонения «мечи», то есть «бросай». Это как имя Мечислав, обозначающее «мечущий славу», а отнюдь не «мечами славный». Кроме того, не следует забывать и про древнеславянское имя Мечо, являющееся оберегом от нападения медведя.

— Ваня, ты что-нибудь понимаешь? — вновь потянувшись за ландышевой настойкой, простонал Кондаков. — Какие кальки, какие мечи, какие медведи?

— Всё очень просто, — ответил Ваня, потихоньку допивая пиво, оставленное для себя Цимбаларем — Накроют медведя калькой, а потом мечом отрубят ему что-нибудь… скажем, хвостик. А вообще-то, Пётр Фомич, каждому мало-мальски образованному человеку следует знать, что термин «гладиатор» происходит от латинского слова «гладиус», соответствующего нашему «мечу».

— Лично я бы обратил внимание на кандидата физико-математических наук Саблина, по списку номер десятый, — продолжал Цимбаларь. — По-русски Саблин — это почти то же самое, что Гладиатор по-латыни. С мечами у наших предков всегда был напряг. Все мечи, найденные археологами на территории Киевской Руси, как правило, имеют нормандское происхождение. В крайнем случае западноевропейское. Первый и пока единственный меч, на котором читаются буквы кириллицы, относится к одиннадцатому веку. Да и само слово «меч», скорее всего, пришло из Скандинавии. Сабля хоть и тюркское изобретение, но как-то ближе русской душе.

— Хорошо, возьмём на заметку обоих, — сказала Людочка. — А как тебе остальные кандидаты?

— Настоящий интернационал. Начиная от Иванова и кончая Шапиро. Но арабских и кавказских фамилий нет.

— Неудивительно, — пожала плечами Людочка. — Вряд ли квантовая механика соответствует догмам ислама. Вещь, не упомянутая в Коране, не имеет права на существование… Хотя, с другой стороны, автоматов и гексогена правоверные мусульмане не чураются.

— Всё это оружие. А владение оружием признаётся у мусульман одной из первейших доблестей. Уж и не помню, в какой суре Корана об этом сказано. В конце концов, даже свою веру они несли по свету на кончиках сабель… Теперь, значит, на автоматных мушках.

— Хватит вам философствовать. — Кондаков, кряхтя, сел. — Уж если мы здесь в кои-то веки собрались, надо подвести предварительные итоги проделанной работы и, так сказать, наметить планы на будущее. Хотя, чует моё сердце, будущее у нас такое, что в него и заглядывать тошно… Начинай, Людмила Савельевна. У тебя ум светлый, язык бойкий.

— Это уж как водится, — подтвердил Ваня. — Ум по масти, язык по характеру.

Не удостоив маленького наглеца даже взглядом, Людочка тоном лектора начала:

— На нынешний момент мы имеем уже шесть взрывов, если, конечно, считать таковым происшествие в акватории Невской губы, никем, кроме безымянного рыбака, не зафиксированное.

— Пулковской обсерваторией зафиксированное! — с кровати возразил Кондаков. — Ведь речь с самого начала шла о двух электромагнитных импульсах, по времени отстоящих друг от друга на пять часов. А сам взрыв береговые службы просто проморгали. У них в тот момент, наверное, пересменка была. Ненастье к тому же…

— Пусть будет шесть, принципиального значения это не имеет… — продолжала Людочка. — Один взрыв произошёл ночью, остальные в светлое время суток. При взрыве в Ливадии резко стемнело, причём на весьма ограниченной площади. В Харькове возник мираж в виде тополиной аллеи. В Псковской области взрыву предшествовало яркое свечение атмосферы и призрак поезда, влекомого паровозами допотопной конструкции. О взрыве на берегу Финского залива мало что известно, точно так же, как и о взрыве на воде. Второй взрыв на берегу, невольным свидетелем которого стал наш многоуважаемый Пётр Фомич, также сопровождался неким загадочным сиянием. Априорно все эти взрывы связаны между собой. Но вот чем именно? У кого есть хоть какие-то соображения, прошу высказываться.

— Взрыв в Ливадии и взрыв у Невской губы произошли поблизости от церквей, — произнёс Ваня, впрочем, не совсем уверенно. — С чего бы это?

— Да ни с чего! — не сдерживая раздражения, отозвался Цимбаларь. — Сейчас этих церквей столько вокруг понатыкано, что ангелы крыльями за маковки цепляются. Оттого и грешную землю перестали посещать.

— Не богохульствуй, — упрекнула его Людочка. — Хотя церкви здесь действительно ни при чём… Возможно, моё мнение покажется вам парадоксальным, но я бы сформулировала его так: если и есть что-то объединяющее все шесть взрывов, так это полное отсутствие между ними хоть какой-нибудь логической связи. Хаос — тоже категория порядка, только организованного по принципиально иным законам… Ладно, пошли дальше. Первый взрыв произошёл вдали от железной дороги, но поблизости от моря и в двух шагах от здания, где планировалось проведение важной международной встречи. Второй — на заброшенных, предназначенных к сносу путях харьковского вокзала. Третий — непосредственно на рельсах функционирующей железной дороги, недалеко от госграницы. Четвёртый — в море. Пятый — на пустом балтийском пляже. Шестой — снова на пляже, приблизительно в том же самом месте… Где здесь зацепка для построения достаточно убедительной версии?

— Пока нигде, — пожал плечами Кондаков. — Хотя никто из людей не пострадал, и это уже о чём-то говорит.

— У меня создаётся впечатление, что с каждым разом взрывы становятся всё мощней, — сказал Цимбаларь. — И жертвы, тьфу-тьфу-тьфу, не за горами. Петру Фомичу вчера просто повезло. Не каждому дано летать птицей, а главное, благополучно приземлиться.

— А мне, например, кажется, что взрывы происходят совершенно стихийно, без всякого вмешательства человека, — заявил Ваня. — Как, скажем, молнии. Где ей захотелось, там и ударит.

— Ты забыл про письмо Гладиатора, — напомнила Людочка. — Как тогда объяснить его? Случайным совпадением?

— То-то и оно… — Ваня развёл руками, при этом зацепив недопитую пивную бутылку.

— Надо этого гада искать, — сказал Цимбаларь, провожая взглядом укатившуюся под кровать бутылку, с которой он ещё совсем недавно связывал вполне определённые планы. — Пока это наша единственная ниточка, пусть и сомнительная. Я на заре туманной юности, чтобы перед девками пофорсить, тоже таскал с собой томик Шекспира на английском языке. И даже временами с умным видом в него заглядывал, хотя не понимал ни бельмеса.

— Тебе, наверное, было шестнадцать, а не тридцать, — заметила Людочка. — Тем более что сейчас это уже не актуально. В наше время девушек квантовой механикой не соблазнишь. Лучше форсить кредитной карточкой «Америкен-экспресс».

— Дуракам закон не писан, — хмуро произнёс Ваня. — Не нравится мне этот Гладиатор. Ведёт себя как-то странно. Посылает идиотское, ни к чему не обязывающее письмо. Трётся на вокзалах, где всякую шваль только и вылавливают. Надевает ночью чёрные очки. Шарахается от фотоаппаратов. Настоящие преступники так не поступают.

— Настоящими, иначе говоря, обыкновенными преступниками занимаются штатные службы. Уголовный розыск, убойный отдел, участковые, муниципальная милиция, — напомнил Кондаков. — А мы называемся особым отделом. На нашем пути может встретиться и маньяк-учёный, и человек, переродившийся в чудовище, и религиозная кликуша, и даже сам Иисус Христос, возвратившийся на землю. Поэтому к каждому отдельному случаю нужен свой подход, и тоже, естественно, особый.

— Надо бы телевизор включить, — предложил Ваня, тяготившийся всякими словопрениями. — Сейчас криминальная хроника начнётся. Авось где-нибудь опять рвануло.

Оказалось, он как в воду глядел. Взрывы гремели по всей России. В Омске на базаре взорвалась ручная граната. В Красноярске — баллон с бытовым газом. В Воркуте — заходивший на посадку вертолёт. В Хабаровске — цистерна с остатками серной кислоты. В пригороде Грозного — фугас.

Всё это, конечно, было очень скверно, но никакого отношения к делу, занимавшему умы нашей четвёрки, не имело. Везде свистели осколки, везде воняло тротилом, бензином, газом и порохом, везде почти сразу выявлялись виновные. Уже пошёл разговор о том, что не мешало бы послать Ваню за новой порцией пива, но тут на экране возник знакомый фасад Московского вокзала.

Диктор, оставаясь за кадром, сообщил:

— Вчера поздним вечером на перроне Московского вокзала был задержан человек, по некоторым сведениям причастный к организации взрыва, случившегося тем же утром в окрестностях нашего города. В интересах следствия его фамилия не разглашается. Дорогие телезрители, ещё раз напоминаю вам о необходимости соблюдать бдительность.

На экране появился вокзальный перрон, где полдюжины людей в штатском, мешая друг другу, заламывали руки высокому худому парню. Мелькнули светлая куртка, знакомая по снимкам Ухналёва, вязаная шапочка и тёмные очки, чудом продолжавшие держаться на положенном для них месте.

Эта сцена повторялась дважды, а затем её сменила другая: телерепортёр с микрофоном в руках, опрашивающий взволнованных проводниц, среди которых, вполне возможно, находилась и стукачка Милка Царёва. Впрочем, этот интересный разговор сюда не долетал, и зрителям приходилось довольствоваться комментариями диктора:

— Предполагаемый преступник, предлагая немалую мзду, пытался передать персоналу скорого поезда Санкт-Петербург — Москва запрещенный для провоза предмет, однако проводницы сумели предупредить об этом правоохранительные органы. Вполне возможно, что на наших глазах был предупреждён очередной террористический акт. Подробности в следующих выпусках. А теперь перейдём к происшествиям на дорогах.

Сюжет сразу изменился: камера наезжала на дымящуюся груду металла, в которую превратились два столкнувшихся друг с другом автомобиля. Вокруг суетились медики с носилками, спасатели с гидравлическими ножницами, пожарные с брандспойтами. Тот же самый репортёр пытался вызвать на откровенный разговор мордатого инспектора дорнадзора, заранее валившего всю вину на неосторожность водителей.

— Вот те на, — растерянно промолвил Кондаков. — Повязали-таки Гладиатора. Никак не ожидал…

— А это точно он? — Цимбаларь лихорадочно переключал каналы, надеясь найти повторение вокзальной сцены.

— Похож. Вы же фотографии сами видели. И одежда, и телосложение. Да и поезд тот же самый. Зачем он, остолоп, опять к нему сунулся?

— Ну и чёрт с ним, — буркнул Ваня. — Нашли о ком переживать… Если дело закроется, то и с нас спросу нет. Погуляем ещё денёк по Питеру и домой вернёмся. Хорошо здесь… Даже бродячих кошек почти не видно. Совсем как собак в Корее.

— Ничего ещё не известно! — решительно заявила Людочка. — Пётр Фомич, миленький, я понимаю, что вам нездоровится. Пожалуйста, сделайте над собой усилие. Вспомните, как в Анголе вы обманули голодного крокодила, а во Вьетнаме щелчком убили ядовитую змею. Сходите в местное управление ФСБ. Выясните у них все подробности, касающиеся Гладиатора. Ведь парня уже со вчерашнего вечера допрашивают. Вы же можете, постарайтесь!

— Мы тебя на такси отвезём, — поддержал её Цимбаларь. — С ветерком прокатишься. Под ручку водить буду. Заодно и свои связи мне передашь.

— Ишь чего захотел! — Кондаков сполз с кровати и застыл в позе петуха, отыскавшего в навозе пшеничное зёрнышко. — Пусть со мной лучше Ваня едет. Вроде как внучек с дедушкой… А вы тем временем лучше опять за компьютер садитесь. Проработайте всех субчиков, попавших в список. Если они участвовали в мало-мальски престижных конференциях, обязательно будут опубликованы биографии. Узнайте, какой научной тематикой занимается каждый из них. Кто бывал за границей и где конкретно. Кто сейчас сидит без работы. Кто имеет научные труды и как они называются. Есть ли судимости и по какой статье. Состоят ли в политических партиях. Имеют ли хотя бы отдалённое отношение к проблемам взрывотехники. Наведите справки о семейном положении. Возможно, кто-то служил в армии сапёром. И так далее, вплоть до побочных любовных связей, внебрачных детей, вредных привычек и сексуальной ориентации. Короче, узнайте подноготную всех этих умников. Понятно?

— Будет сделано, шеф! — Цимбаларь молодецки щёлкнул каблуками. — Не посрамим особый отдел. Но и вы там мордой в грязь не ударьте.

Затем Кондаков обратился персонально к Людочке:

— Ты выйди пока. Сейчас самое главное — надеть на меня штаны. А это зрелище не для слабонервных. Без непечатной лексики не обойтись.

Поскольку Людочка была боса, да и щёлкать каблуками не умела, она ограничилась тем, что приставила ладонь к виску:

— Яволь, мой генерал!

Кондаков вернулся только под вечер, что уже само по себе было хорошей приметой — значит, не дали ему от ворот поворот, не выперли в три шеи прямо из приёмной ФСБ, как того следовало ожидать исходя из логики развития событий. Хотя так называемые неделовые знакомства и считаются чем-то предосудительным, но куда без них денешься? Надо полагать, что даже во врата рая кое-кого пускают без очереди, без доклада, без предварительной записи и, хуже того, вообще без малейшего права на посмертное блаженство.

Ваня, сопровождавший Кондакова на правах пажа, медсестры и оруженосца, по пути назад запасся кое-какой провизией — цены в местных ресторанах были таковы, что всех суточных хватило бы лишь на салат да безалкогольные напитки. То, что казалось вполне приемлемым для шведов, финнов и японцев, заполнявших огромную гостиницу, по карману наших соотечественников било весьма чувствительно. Особенно поражали цены в буфете: рюмка водки без всякой закуски — пятьдесят рублей! Тут поневоле трезвенником станешь.

Кондаков передвигался бочком и враскорячку, как беременный краб, однако возвращаться в постель не пожелал. Новости переполняли его, как забродившая опара кадушку, и свой рассказ он начал, даже не дожидаясь, когда Людочка накроет на стол.

— Короче, обмишурились наши смежники, — обведя коллег торжествующим взглядом, сообщил он. — Сели в лужу. Никакой это не Гладиатор, а подставная фигура. Мыльный пузырь. Да я это с самого начала подозревал… Вблизи от вокзала есть коммерческий ларёк, по-ихнему «точка». Называется «У Миши и Маши». Никакой Маши там уже давно нет, зато Миша с новым напарником продолжал работать до самого последнего времени. Кроме всего прочего, на вывеске ларька значился и номер его телефона. Дескать, звоните, люди, делайте заказы… И вот однажды вечерком звонит неизвестный мужчина, спрашивает Мишу и предлагает ему сделку, суть которой состоит в следующем: нужно отнести к Московскому вокзалу письмо и уговорить кого-либо из проводниц, не за просто так, конечно, доставить его в столицу и опустить там в почтовый ящик, желательно подальше от Ленинградского вокзала. Если всё будет сделано по уму, с соблюдением мер предосторожности, Миша получит за свои услуги сумму, эквивалентную пятидесяти долларам.

— И он, дурачок, согласился! — Людочка всплеснула руками.

— Почему бы и нет? — продолжал Кондаков. — Дело-то на первый взгляд плёвое. Полчаса хлопот — и такие деньги! Любой с радостью возьмётся… Получив предварительное согласие, неизвестный сообщил, что книга, в которую вложено письмо, находится в пустом ящике рядом с задней дверью ларька. После выполнения задания книгу следовало вернуть на прежнее место… Миша, не чуравшийся детективной литературы, нацепил тёмные очки, поглубже натянул шерстяную шапочку, отправился на вокзал и без особого труда всучил письмо проводнице Удалой. Спустя примерно полчаса в окошко ларька просунулась чья-то рука и вручила Мише обещанный гонорар. Без всякого обмана.

— Это было сразу после первого взрыва на берегу? — уточнил Цимбаларь.

— Совершенно верно. Вчера вечером Мише поступило предложение аналогичного содержания, и он с радостью согласился, поскольку имел определённые финансовые трудности. Однако тащить увесистую книгу на вокзал не пожелал и, соблюдая все меры предосторожности, переложил письмо в журнальчик порнографического содержания, который перед этим просматривал.

— Наверное, в отсутствие Маши он мучился неудовлетворённой похотью, — сказал Ваня, налегая на бутерброды.

— Возможно. — Кондаков неодобрительно покосился на него. — Однако на вокзале Мишу ожидал неприятный сюрприз. Сначала проводники единодушно отказались принять письмо, а потом налетела целая орава оперативников, изрядно помявших парня.

— Видели мы это. — Цимбаларь пренебрежительно скривился. — Неряшливо сработали. Устроили кучу малу на глазах у посторонних.

— Вот я посмотрю когда-нибудь, как ты в подобной ситуации сработаешь! — Кондакову почему-то стало обидно за своих бывших сослуживцев. — Хвастун… С вокзала Мишу привезли прямиком в следственный изолятор. Туда же явились и прокурорские чины. А время было уже позднее. По закону ночью допрашивать нельзя. Сунули Мишу в одиночку. Показания он начал давать только сегодня утром. Естественно, что на условленном месте книги уже не оказалось.

— Её название известно ФСБ? — спросила Людочка.

— Представьте себе, нет. Похоже, что у Миши в го-лове клёпок не хватает. Он запомнил лишь то, что в названии книги присутствует слово «поле». В ФСБ предполагают, что это было какое-то пособие по агрономии… Но Миша всё же дал конкретные показания на Гладиатора.

— Какие?

— Он описал его руку, которую успел рассмотреть довольно ясно.

— Что же в ней было такого примечательного? Неужели блатные наколки? Или накладные ногти от Донателлы Версаче?

— Нет. Миша обратил внимание на тыльную сторону ладони, точнее, на костяшки пальцев. Так выглядят руки спортсменов, занимающихся восточными единоборствами. Удар они отрабатывают на специальных манекенах, сделанных из рисовой соломы. Процесс весьма болезненный, но со временем кулак приобретает завидную твёрдость и специфический вид.

— Миша так в этом уверен?

— Он сам в прошлом немного занимался карате. Потому, наверное, и сумел оказать сопротивление оперативникам… В самое ближайшее время ФСБ собирается проверить все спортивные организации, культивирующие восточные единоборства. Но, по-моему, это дохлый номер.

— К ларьку мог подойти не сам Гладиатор, а, скажем, нанятый им человек. — Сегодня Ваня был настроен на редкость скептично.

— Два подставных лица подряд — это уже слишком, — возразил Кондаков. — Да и как доверить такие деньги постороннему человеку! Обязательно сбежит.

— Что известно о голосе Гладиатора и его манере говорить? — поинтересовался Цимбаларь.

— На сходный вопрос Миша отделался одним словом: обыкновенный.

— Зачем Гладиатору вообще была нужна вся эта эпопея с письмом? — Ваня окинул друзей вопрошающим взором. — Платить собственные деньги, рисковать… Мог бы преспокойно послать письмо по почте из Питера.

— Ага, и оно бы пришло к адресату через три-четыре дня! — вместо Кондакова ответил Цимбаларь. — А этим способом он демонстрировал свою оперативность. На берегу Финского залива ещё не успел и дым рассеяться, а письмо соответствующего содержания уже лежит в редакции скандальной газетёнки. Тем более что это путало следы. Если бы не лень мадам Удалой, мы бы до сих пор искали Гладиатора в Москве.

— Что известно о новом письме Гладиатора? — спросила Людочка. — Надеюсь, ФСБ с ним уже ознакомилась?

— Ясное дело, — кивнул Кондаков. — Сразу же после ареста Миши.

— Возможно, в его содержание посвящены и вы? — Людочка с томным видом присела на подлокотник кондаковского кресла.

— В самых общих чертах. — Ветеран попытался галантно подвинуться и тут же скривился от боли.

— Ну так расскажите, не тяните резину!

— Во-первых, необходимо заметить, что письмо выполнено прежним способом — при помощи трафарета. Но на сей раз Гладиатор сразу берёт быка за рога: приписывает себе авторство последнего взрыва, вновь называет его демонстрационным, сыплет стандартными угрозами и требует пятьсот тысяч долларов отступного купюрами от пятёрки до двадцатки. После получения денег обещает бомбёжку прекратить.

— Ещё по-божески, — сказал Ваня. — Другой заломил бы «лимонов» десять.

— Десять «лимонов», даже сотенными бумажками, Это два огромных чемодана, — сказал Цимбаларь. — Слишком большой риск.

— По-твоему, полмиллиона пятёрками меньше?

— Гораздо меньше. В рюкзаке можно унести… Кроме того, чрезмерные запросы сразу отбивают всякую охоту платить. А пятьсот тысяч — это намёк на возможный компромисс. Дескать, торг уместен. В случае чего и на сто тысяч соглашусь.

— Сейчас ему денег всё равно никто не даст, — тоном мудрой черепахи Тортилы произнёс Кондаков. — Даже рубля… Но если в следующий раз на воздух взлетит Дворцовый мост или Мариинский театр, тогда совсем другое дело. Пролитая кровь, как ни странно, весьма повышает ставки.

— Желательно, чтобы следующего раза не было. — Людочка постучала кончиками пальцев по деревянной столешнице. — А для этого надо побыстрее поймать Гладиатора. Знаток квантовой механики — это одно. А знаток квантовой механики, увлекающийся восточными единоборствами, — совсем другое. Вычислить его среди пятнадцати человек труда не составит.

— Как это ты себе представляешь? — покосился на неё Цимбаларь. — Осмотреть у всех руки?

— Не обязательно. Существует такое понятие, как корпоративность. Люди, занимающиеся общим делом, должны хорошо знать друг друга. Тем более если они живут в одном городе. Вызовем на откровенность любого человека, занесённого в список, и всё у него разузнаем.

— С нашей удачей сразу на Гладиатора и нарвёмся, — посулил Ваня. — Только зря спугнём.

— А вот в этом случае, чтобы не попасть впросак, нужно первым долгом глянуть на руки собеседника, — сказала Людочка.

— Или пощупать, если, скажем, окажешься с ним в одной постели, — добавил Ваня с самым невинным видом.

— Меня вот что смущает, — в раздумье произнёс Цимбаларь. — Почему такой в общем-то осторожный человек опрометчиво сунул руку в окошко ларька? Мог бы просто бросить туда деньги. Или предварительно надеть перчатки.

— Дурак он, вот и всё, — пожал плечами Ваня.

— Или, наоборот, очень умный, — продолжал Цимбаларь. — Предчувствуя неминуемый провал Миши, он заранее наводил погоню на ложный след. Внешний вид кулака можно изменить за четверть часа. Могу продемонстрировать это на собственном примере.

— Тогда к средствам дезинформации можно отнести и книгу, — заметила Людочка.

— Не исключено… Хотя в этом случае Гладиатор не стал бы забирать её из ящика. Оставил бы оперативникам вместо наживки. Ведь задержание Миши, скорее всего, происходило у него на глазах.

— Книга, тем более редкая, опасный свидетель, — с глубокомысленным видом изрёк Кондаков. — Нередко она способна рассказать о своих бывших хозяевах гораздо больше, чем им это кажется. Забрав книгу, Гладиатор поступил правильно… Но нельзя заранее наделять его качествами супермена. Если в самое ближайшее время не выяснится ничего сверхординарного, будем считать его обыкновенным человеком, случайно прикоснувшимся к какой-то тайне и желающим нажить на этом некоторые дивиденды… Хотя любопытно было бы узнать, имеет ли квантовая механика отношение к взрывному высвобождению энергии, как, например, химия или ядерная физика.

— Почему вы на меня смотрите? — Людочка отстранилась. — Я таких тонкостей не знаю. Поинтересуйтесь у специалистов.

— Вот ты сама и поинтересуешься… — Кондаков всё же успел цапнуть её за крутое бедро, и это означало, что он пошёл на поправку. — А сейчас приступим к работе по нашему списку, поскольку иных перспективных версий всё равно нет… Хвалитесь, что вам удалось разузнать за время моего отсутствия.

— Хвалиться, честно говоря, нечем, — сообщила Людочка, уже ставшая в опергруппе штатным докладчиком. — Но чего-то мы всё же добились. — Она взяла из рук Цимбаларя распечатку, сплошь исчёрканную разноцветными значками. — На мой взгляд, кое-кого из этого списка можно смело отбросить. Взять, к примеру, того же младшего научного сотрудника Мечеева. Фундаментальную науку он давно забросил. Заседает в правлении коммерческого банка. Разъезжает на новеньком лимузине. Недавно вселился в роскошную квартиру. Зачем ему, спрашивается, подрывать железнодорожную линию между Пыталовом и Островом?

— По просьбе акционеров банка, — сказал Ваня. — Полмиллиона долларов на дороге не валяются. Особенно мелкими купюрами.

— То же самое относится и к некоторым другим особам, чьи фамилии взяты мною в зелёный овал, — продолжала Людочка. — Всё это обеспеченные, добропорядочные, поглощённые делом люди… Но не всем так повезло в жизни. Уже упоминавшийся здесь кандидат физико-математических наук Саблин занимается в институтской лаборатории какой-то скучнейшей, давно устаревшей темой, что является причиной его постоянных жалоб. Реальные доходы Саблина не превышают пяти тысяч рублей в месяц, а между тем он вынужден содержать большую семью и вдобавок платить алименты. Однако характер, убеждения и состояние здоровья этого человека не позволяют причислить его к категории потенциальных террористов. Он-то и Петербург, наверное, уже лет десять не покидал.

— А зачем ему, спрашивается, покидать Петербург? — делано удивился Ваня, добровольно принявший на себя роль так называемого адвоката дьявола, проще говоря, негативно настроенного оппонента. — Сидит твой Саблин в лаборатории, жалуется всем на жизнь, а сам тем временем втихаря разрабатывает новейшие взрывные технологии. Что касается черновой работы, то её делают другие.

Дабы позволить Людочке высказаться до конца, Цимбаларю пришлось сунуть в рот Ване ломоть копчёного лосося.

— Таким образом, люди среднего класса, чья причастность к преступлению маловероятна, взяты в коричневый овал. — Для наглядности она продемонстрировала свой список присутствующим. — И последнее… Есть несколько изгоев, по разным причинам забросивших науку, оставшихся без средств к существованию, настроенных по отношению к обществу негативно и по своему характеру склонных к авантюрам. Эти помечены красным овалом, знаком опасности. Считаю, что в первую очередь необходимо заняться ими.

— Кое в чём Людмила Савельевна права, — сказал Кондаков. — Но и позиция Вани имеет право на существование. Дайте ему чем-нибудь запить рыбу, а то ещё подавится… По одним только признакам достатка, внешнего лоска и наигранной добропорядочности человека нельзя отнести к сонму ангелов. Точно так же, как нельзя огулом зачислять в дьявольское воинство всех обитателей дна. Человеческая душа — потёмки. Зачастую мы сами не знаем, на что способны. Поэтому придётся проверять всех лиц, занесённых в список. Хотя, конечно, разумнее будет начать с «красненьких».

— Присоединяюсь к этому мнению, — сказал Цимбаларь, досель хранивший дипломатическое молчание, поскольку идея разделить подозреваемых на агнцев и козлищ принадлежала именно ему. — Со своей стороны, предлагаю предоставить Петру Фомичу выходной. Пусть денёк отлежится. А мы с помощью жребия распределим учёную шваль между собой. На этот раз поработаем в одиночку, поскольку каждый предпочитает пользоваться своими специфическими методами. В случае удачи будем созваниваться через Петра Фомича.

— За диспетчера меня оставляете? — насупился Кондаков.

— Нет, за оперативного дежурного и координатора всей операции. Причём сроком всего на один день.

— А почему не на сутки? — заныл Ваня. — Ты ведь знаешь, что я, по примеру советских пионеров, предпочитаю действовать в темноте.

— Тогда начинай прямо сейчас.

— Сейчас я что-то не в форме… Давайте лучше посвятим сегодняшний вечер отдыху, а заодно отпразднуем счастливое спасение Петра Фомича. Пусть и дальше число его воздушных полётов совпадает с числом удачных приземлений.

— Это мысль, — кивнул Цимбаларь. — Отдых нам не помешает. В конце концов мы тоже люди и имеем право на маленькие человеческие радости.

— Если бы на маленькие.. — удручённо вздохнула Людочка. — Знаю я вас всех как облупленных. Очень скоро маленькие человеческие радости превратятся в грандиозное свинство. Впрочем, в этом вопросе я вам не авторитет. Гуляйте на здоровье. Только стволы оставьте в номере.

— А как же ты? — хором воскликнули мужчины.

— Куда я денусь… Приму участие. Но чисто символическое. И не смейте принуждать меня к танцам на столике!

— Никто тебя к этому никогда не принуждал, — сказал Ваня, рассудительный, как брандмейстер на пожаре. — А вот отговаривать приходилось. И не раз..

Вечер, отданный маленьким человеческим радостям, начался прямо в номере, продолжился в гостиничном ресторане и закончился глубокой ночью в итальянском баре на двенадцатом этаже, откуда Ваню пришлось уносить на плечах, а Кондакова выводить под руки.

В восемь утра все четверо, старательно смыв, припудрив, залепив, залатав и отчистив большинство следов ночного кутежа, вновь спустились в ресторанный зал, усилиями обслуживающего персонала уже приспособленный для завтрака.

Вдоль стен протянулись стойки с горячими блюдами и холодными закусками. Тут же на сдвинутых столиках разложили фрукты, выпечку, десерты. На танцевальной эстраде установили автоматы для раздачи охлаждённых натуральных соков. Не забыли даже про трёхведёрный самовар и гору русских блинов.

На завтрак пускали не всех подряд, а только по предъявлению карточки гостя или ключа от гостиничного номера. Проносить спиртное не позволялось, что сразу указывало на характер завтрака скорее космополитический, чем традиционно-народный.

Морщась от ароматов пищи, которые после серьёзной попойки всегда казались ему отвратительными, Цимбаларь буркнул:

— Лестницу, которую Ваня облевал, похоже, так и не отмыли.

— И галстук твой с люстры не успели снять, — не остался в долгу Ваня.

Свою лепту в утреннее балагурство внёс и Кондаков.

— Я бы сел за столик, на котором Людмила Савельевна вчера отплясывала канкан, — сказал он, обшаривая взглядом зал.

— Надеюсь, хоть одетая? — ужаснулась Людочка.

— Относительно. Раздеться окончательно мы тебе не позволили.

— Между прочим, Пётр Фомич, в пляс я пустилась исключительно потому, что вы постоянно лезли мне под юбку. Вы что, тайник в моих подвязках устроили?

— Да-да! — подтвердил Ваня. — Сначала дед доказывал, что может сидеть, лишь держась за твоё колено, а потом пожелал выпить вина из девичьего пупка, как это практиковалось на Древнем Востоке.

Впрочем, всё это были лишь добродушные шуточки, особенно по поводу порядка в зале. К утру здесь всё успели вымыть, выскоблить, прибрать и дезинфицировать. Вставили даже зеркальное стекло, выбитое каким-то неловким финном, вступившим в конфликт с ещё более неловким армянином. Что касается люстры, якобы украшенной галстуком Цимбаларя, то уж это было откровенной инсинуацией. Сама люстра находилась на высоте, недоступной для посягательств посетителей ресторана, а пресловутый галстук запропастился ещё на предварительном этапе пирушки, когда немолодая, но переполненная страстью немка пригласила Цимбаларя на дамский танец, по-видимому, спутав его с итальянцем.

Несмотря на сравнительно ранний час, посетителей было уже полным-полно — иностранцы по привычке вставали чуть свет. Кондаков, заранее наслышанный о достоинствах и выгодах шведского стола, с любопытством глазел по сторонам. Ваня и Цимбаларь сразу проследовали к автоматам с охлаждёнными соками. Ваня выпил стакан вишнёвого и стакан виноградного, а Цимбаларь вливал в себя всё подряд без разбора — его организм, обезвоженный алкоголем, действовал на пределе возможностей, словно автомобильный движок с пробитым радиатором. Не отстававший от друзей Кондаков поинтересовался:

— Где здесь пиво подают?

— А про это забудь, — ответил Ваня, просто обожавший огорчать близких людей. — Пиво и шведский стол несовместимы.

— Большое упущение, — констатировал Кондаков. — Идея в общем и целом хорошая, но продуманная не до конца. Пиво весьма способствует пищеварению.

Тем временем всеми покинутая Людочка взяла себе чашечку кофе, сдобную булочку, тарелочку фруктового салата и скромно уселась в сторонке. Вскоре к ней присоединился и Ваня, возвращавшийся за соком с периодичностью льва, в период гона покрывающего самку, то есть через каждые пять-шесть минут.

Цимбаларь вяло ковырял омлет, дожидаясь, когда к нему вернётся аппетит, накануне изнасилованный и осквернённый. Один только Кондаков продолжал рыскать по залу, нацеливаясь то на одно, то на другое блюдо, но тут же меняя свои планы.

— Типичное поведение Буриданова осла, — заметил Ваня. — Когда всего вдоволь, можно умереть от переборчивости.

— Верно, — согласился Цимбаларь, пребывавший в состоянии полнейшего разлада с самим собой, что по утрам с ним случалось не так уж и редко. — Как выясняется, проблема выбора — кардинальнейшая из проблем человечества. Если что и заведёт нас в тупик, так это необходимость выбирать — между желаемым и долгом, свободой и порядком, хорошим и лучшим, женой и любовницей, вином и водкой, сном и явью, обществом потребления и обществом самоограничения, верой и знанием, кошками и собаками, пороком и добродетелью, консерваторами и лейбористами, суннитами и шиитами, бензином и дизтопливом, пышками и худышками, кокаином и героином, востоком и западом, честной бедностью и неправедным достатком.. Это порочный путь. Я скажу даже больше — это роковой путь… Мысль о том, что мир заслуживает только одного правителя, можно продолжить. Мир заслуживает только один сорт водки, один вид хлеба, один образ жизни, одну религию, одну основополагающую идею, одну мелодию, годную для любого случая, и одежду общего для всех покроя. Лишь так можно достичь блаженства. Попытка выбора между кексом и рогаликом ведёт к раздвоению сознания и, как следствие, к шизофрении. Зато выбор между маленьким сухариком и сухариком побольше настраивает на самый мажорный лад.

— Было уже такое, — сказал Ваня. — Когда-то в Китае все ели варёный рис, носили ватные штаны, славили одного вождя, читали только его цитатник и дружно ловили воробьев. Ненадолго их хватило.

— Кого, воробьев? — встрепенулся Цимбаларь.

— Нет, китайцев. Да и у нас, смутно помню, творилось то же самое. Водка только «Московская», пиво только «Жигулёвское», сигареты только «Прима». Не сказать, чтобы весело.

— Зато был порядок! — горько вздохнул Цимбаларь. — Вот придёт дедушка Кондаков, он тебе подтвердит… А всякие там ананасы с шампанским — это бардак. Загнивание и декадентство… Ты, Ваня, за соком? Захвати и на мою долю стаканчик…

Наконец появился и Кондаков. С собой он принёс две тарелки, наполненные, как говорится, с верхом. Одну с котлетами, другую с варёными сосисками. Ради разнообразия во второй тарелке лежало ещё и пирожное с кремом.

— Вы собираетесь всё это съесть? — поинтересовалась Людочка.

— Конечно! — Такая постановка вопроса весьма удивила Кондакова. — Я однажды в армии целый бачок мясной подливки съел. За весь взвод. Меня потом сослуживцы чуть не убили.

— Так это в армии… Мы ведь в бой пока не собираемся. Да и желудок у вас не тот, что сорок лет назад.

— Желудок у меня лучше прежнего, — заверил её Кондаков. — Сама посуди, что надёжней: обожжённое, простреленное в боях знамя или шёлковая тряпка, едва только покинувшая швейную мастерскую?

— Тогда желаю вам приятного аппетита, — вежливо сказала Людочка.

Котлеты Кондаков ел с вилки, а сосисками закусывал, макая их в солонку. И Людочка, и Цимбаларь старались на него не смотреть. Первая сдерживала улыбку, а второй грусть-тоску. Ваня как ушел за соком, так и пропал, словно мальчик-с-пальчик в глухом лесу.

— Славно, — сказал Кондаков, составляя опустевшие тарелки в стопку. — Заморил червячка… А всё же дураки эти иностранцы. Сейчас я вижу это особенно отчётливо. Сами шведский стол придумали, а пользоваться им не умеют. Мясо лежит грудами, причём любое. Как говорится, бери не хочу. А они становятся в очередь к котлу с овсянкой. Извращенцы, одно слово… Никто эту овсянку не жрёт, кроме англичан да немцев.

— Не скажи, — вяло возразил Цимбаларь. — Лошадям её только подавай.

Кондаков вновь отлучился и вернулся с очередной тарелкой котлет в руках, но доесть их до конца уже не смог. Отсутствие пива всё же сказывалось.

— Вот теперь уже и обед не нужен, — сказал он, утирая с лица обильный пот. — Глядишь, и до вечера дотяну.

— Зачем же так ограничивать себя? — удивилась Людочка. — Питание должно быть регулярным. Захватите что-нибудь с собой Хотя бы несколько бутербродов с сыром. Потом съедите… Мы-то сами в городе перекусим.

— А можно? — Он понизил голос до шёпота.

— Никто даже слова не скажет.

На сей раз выбор Кондакова был более разнообразен — ветчина, холодное мясо, буженина, жареные колбаски. Всё это он заворачивал в салфетки и рассовывал по карманам. Помощь, предложенная Людочкой, была категорически отвергнута.

Уже покидая зал, Кондаков прихватил с собой ломоть арбуза, который поедал вплоть до самого лифта, пятная сверкающий пол каплями розового сока. Корку он сунул в кадку, где произрастало какое-то экзотическое растение.

Когда дверца лифта распахнулась, выпустив в гостиничный вестибюль очередную партию мечтающих об овсянке финнов, Людочка сказала:

— Вы, Пётр Фомич, лучше один поезжайте. Как бы лифт от чрезмерного веса не застопорился.

— Спасибочки. — Кондаков кивнул, занятый какими-то своими мыслями. — На сытое брюхо можно будет и соснуть…

Однако его мечтам не суждено было исполниться. Ваня, догнавший друзей уже возле дверей номера, сообщил:

— Болтают, что в пригороде Питера сегодня ночью опять рвануло. И вроде бы уже есть жертвы. Вот такие пироги с кошатинкой!

— Это надо расценивать как месть за ларёчника Мишу, — сказал Кондаков. — Наш ответ Чемберлену.

— На наши планы это может повлиять? — осведомилась Людочка.

— Ни в коем разе, — ответил Цимбаларь. — В каком-то смысле нам это даже на руку. Для наших клиентов взрыв послужит как бы лакмусовой бумажкой. Булем придерживаться прежнего плана… А вот Петру Фомичу придётся отменить свой законный выходной и отправиться на место происшествия

— Вот так всегда, — вздохнул Кондаков. — Если счастье посетит, так только на минуточку.

Глава 7. КВАНТОВАЯ МЕХАНИКА

Покидая гостиницу, троица сыщиков по взаимному согласию слегка переиграла свои личные планы, поскольку не приходилось сомневаться, что к людям из зелёной части списка Ваню и близко не подпустят, а Людочке, наоборот, будет затруднительно общаться с «красненькими», то есть с самым опасным видом швали — швалью интеллигентной.

Пожелав друг другу удачи, Цимбаларь, Ваня и Людочка разошлись в разные стороны — переменчивая судьба, когда-то собравшая в стенах физико-технического института пятнадцать талантливых парней, теперь разбросала их по всему городу, и вместо квантовой механики они занимались чем угодно, начиная от торговли парфюмерией и кончая грошовым репетиторством.

Преданность чистой науке сохранили лишь несколько человек. Их-то и собиралась зондировать Людочка.

Кроме своего неоспоримого очарования, она имела на вооружении дополнительный козырь, пусть и фальшивый — редакционное удостоверение одной весьма авторитетной и влиятельной газеты, распространявшей своё влияние на самые разные слои общества. Впрочем, теперь это была обычная тактика Людочки. Выдавать себя за контролёра энергонадзора или за инспектора сан-станции, специализирующегося на уничтожении насекомых, как это частенько делал Цимбаларь, ей было как-то не к лицу. Ничего не поделаешь, ангельская внешность тоже имеет свои отрицательные стороны.

Любое своё задание Людочка обычно делила на четыре этапа: добраться до намеченной цели, проникнуть туда, куда следует, сделать всё как надо, благополучно вернуться назад. И каждый раз она не могла знать заранее, какой из этих этапов окажется самым сложным, ведь зачастую взять что-нибудь бывает гораздо проще, чем, скажем, унести.

Но сегодня с первой частью задания Людочка справилась вполне успешно, благо институт находился рядом со станцией метро, носившей созвучное название «Политехническая». В лёгкое замешательство её привело лишь то обстоятельство, что институт носил имя Абрама Федоровича Иоффе, судя по барельефу на мемориальной доске, человека с мягким профилем, но твёрдым взглядом.

К вящему стыду Людочки, лично знакомой со многими другими Абрамами, эта фамилия ей ни о чём не говорила. Соваться с таким багажом знаний в физико-технический институт было примерно то же самое, что идти на исповедь в купальном костюме, однако об отступлении не могло быть и речи. Дефицит времени заставлял действовать едва ли не наобум.

Придав лицу наивно-восторженное выражение, благотворно влиявшее не только на мужчин, но и на женщин, Людочка смело вступила под величественные своды храма физической науки, о которой, честно сказать, имела весьма поверхностное представление, ограничивавшееся ванной Архимеда, яблоком Ньютона и парадоксами Эйнштейна.

Дальше поста охраны её, естественно, не пустили. Не помогло и редакционное удостоверение. А потом начались хождения по бюрократическим мукам. Административные монстры, окопавшиеся на переднем крае прогресса, ничем не уступали своим коллегам из других присутственных мест.

Людочку гоняли из кабинета в кабинет, с этажа на этаж, из корпуса в корпус, и все официальные лица при этом удивлялись — откуда такое внимание к фундаментальным исследованиям, почему явилась без предварительной договорённости, чем объясняется интерес именно к квантовой механике, если существуют куда более перспективные и динамично развивающиеся научные направления?

Лёд предубеждения растопил лишь недвусмысленный намёк на то, что будущая статья должна привлечь к институту внимание солидных спонсоров. Однако от планов знакомства с квантовой механикой её продолжали отговаривать и после этого.

— Зачем вам сухая, чисто теоретическая дисциплина? — с сочувствием говорили Людочке. — Студенты шутят, что на лекциях по квантовой механике даже мухи дохнут от тоски.

— Я всегда ставила теорию выше практики, — бойко отвечала Людочка. — Ведь изобрести колесо куда как сложнее, чем, скажем, прокатиться на велосипеде.

Кандидатура Саблина, предложенная Людочкой, тоже не вызвала энтузиазма у институтского руководства, хотя конкретные причины недовольства не назывались. Но кривые ухмылочки и многозначительное переглядывание были красноречивее всяких слов.

В конце концов дело сладилось, и они встретились в пустой, ожидавшей ремонта аудитории — оперативный сотрудник, прикрывавшийся чужим именем, и десятый номер в списке подозреваемых.

Саблин в общем-то соответствовал представлениям, заранее сложившимся о нём у Людочки, — худой, можно даже сказать, измождённый человек с желчным выражением лица и лихорадочно поблёскивающими глазами. К неудовольствию Людочки, руки он держал скрещенными на груди, спрятав ладони под мышками.

Саблин был явно чем-то озабочен, причём озабочен перманентно. Оставалось надеяться, что одухотворённая красота Людочки как-то смягчит эту мятущуюся натуру. Во всяком случае, девушка постаралась сесть так, чтобы солнечный свет падал из окна на её волосы, создавая тем самым эффект ангельского нимба. Почему-то это сильно действовало даже на неверующих людей.

Представившись (журналисткой, а не сыщиком), Людочка сказала:

— Мои коллеги, приступая к работе над какой-либо важной темой, заранее готовят что-то вроде конспекта. Список предполагаемых вопросов, сведения по соответствующей проблеме, перечень рекомендованной литературы и всё такое прочее. Но, как мне кажется, современная квантовая механика представляет собой такое грандиозное явление, что подходить к нему с избитыми журналистскими приёмами просто смешно. Мы поступим иначе. Пусть наша встреча примет форму свободной беседы, по ходу которой классическое интервью перейдет в откровенную исповедь. Я постараюсь спрашивать как можно меньше, а вы попробуйте рассказать как можно больше. Затем я скомпоную материал и предъявлю его вам на визирование. Договорились?

— Нет уж! — Голос у Саблина был высокий и дребезжащий, словно звук оборвавшейся струны. — Лучше вы сами задавайте вопросы… Хотя нет, кое-что спрошу и я. Кто вас ко мне направил?

— Конкретно — никто, — ответила Людочка. — Просто в случайной беседе я слышала о вас очень положительные отзывы одного человека, тоже причастного к квантовой механике.

— Это кого же? — Саблин заёрзал, как на углях.

Поскольку упоминать покойного Абрама Фёдоровича Иоффе было как-то не с руки, а иных авторитетов в области физической науки Людочка не знала, пришлось брякнуть первую пришедшую на память фамилию из списка:

— Вашего коллеги Мечеева.

— Непонятно… — задумчиво произнёс Саблин, поглядывая на Людочку уже каким-то совсем другим, оценивающим взглядом.

— Что вам непонятно? — забеспокоилась лжежурналистка.

— Непонятно: почему Мечеев прислал ко мне именно вас.

— Повторяю, никто меня не присылал. Я здесь по собственной инициативе, согласованной с редакцией.

— Рассказывайте! — Саблин мотнул головой, словно собака, на которую ради шутки напялили дурацкий колпак. — Мечеев ничего зря не говорит, а уж тем более не делает. Только вы ему прямо ответьте: под чужую дудку плясать не стану и денег этих поганых никогда не возьму. Даже если буду подыхать от голода… Окончательно обнаглел, паук жирный!

Случилось то, что нередко случается, когда в разговоре с одним малоизвестным человеком случайно упомянешь другого, состоящего с первым в абсолютно неясных отношениях. При этом можно разбередить такие раны и задеть такие амбиции, что потом сам не рад будешь. Как говорится, ткнул пальцем в небо, а угодил попадье… ну, скажем, в глаз.

— Давайте о Мечееве забудем, — сказала Людочка со всей убедительностью, на которую только была способна. — Ничего он мне не поручал, и знаю я его, наверное, ещё меньше, чем вас. Тем более как человек он меня совершенно не интересует. В отличие от вас.

Решившись на завуалированный комплимент, Людочка не прогадала — Саблин невольно приосанился и даже слегка заулыбался. Что ни говори, а любого человека, даже самого неисправимого скептика, по большому счёту интересует только он сам.

Но улыбка улыбкой, а ладони из подмышек Саблин по-прежнему не вынимал. Со стороны могло показаться, что ему зябко даже в этот ясный летний день.

— Ну ладно, давайте поговорим, — сдался Саблин, хотя другие на его месте просто обмирали бы от восторга. — Только учтите, я патриот и не собираюсь это скрывать.

— Да и я, скажем прямо, не русофобка, — ответила Людочка. — Но сюда явилась отнюдь не к патриоту, а к специалисту по квантовой механике. Патриотами у нас занимаются другие сотрудники редакции.

— А вот это уже похоже на провокацию! — сразу вскипел Саблин. — Не надо подменять понятия! Без опоры на патриотизм любая созидательная деятельность является пшиком, а уж наука — тем более. Не верьте бредням о том, что творческая мысль лишена какой-либо национальной окраски. Нет, нет и ещё раз нет! Западные художники, например, писали мадонн с потаскух и куртизанок, не стесняясь при этом предаваться с ними греху. А наши иконописцы, сторонясь любых плотских утех, лелеяли светлый образ богоматери в своём воображении. Чувствуете разницу? Вот почему по части духовности древние православные иконы на порядок выше всяких там Рафаэлей и… и…

— Дюреров, — подсказала Людочка.

— Именно! — Оседлав своего любимого конька. Саблин буквально воспламенился, хотя положение рук не поменял. — Вспомните, в какой период наша наука достигла наивысшего расцвета! Полвека назад, когда физика называлась ломоносовской, химия — менделеевской, биология — мичуринской. И не только называлась, но являлась такой по сути Мы опережали другие страны на десять, даже на двадцать лет! А почему? Да потому, что подобно средневековым иконописцам творили ради высокой идеи, ради светлого будущего.

— Поговаривают, что отдельные представители ломоносовской физики и некоторых других сугубо отечественных наук творили главным образом ради того, чтобы не попасть на лесоповал, — посмела возразить Людочка.

— Ложь, подлая ложь! Они приняли схиму шарашек и аскезу лагерей для того, чтобы отмежеваться от соблазнов и тягот быта. От лени, чревоугодия, распутства. Свобода духа, порождённая несвободой тела, позволяет обратить всю свою энергию на штурм сокровенных тайн природы. Дороги в космос, в ядерную энергетику, в микромир берут своё начало в бараках Воркуты и Магадана. Только отрешившись от земного, можно постичь небесное… Думаете, наши великие предшественники Ломоносов, Павлов, Попов и Мичурин творили ради шкурных интересов? Это заблуждение! Титанами они стали лишь потому, что преследовали великие цели. Общественное благо! Процветание человечества! Человечества, заметьте, а не самого себя… Так называемое общее дело было для них святым понятием. А во главу угла они ставили патриотизм, ныне шельмуемый подонками самых разных мастей.

— Никто и не сомневается, что Ломоносов с Мичуриным были истинными патриотами! — Перечить Саблину было бессмысленно, и Людочка решила немного подыграть ему. — В самое ближайшее время мы вернёмся к этой теме. Но сейчас меня больше интересует квантовая механика. Охарактеризуйте, пожалуйста, эту науку в двух словах.

— Квантовая механика есть инструмент познания явлений, с других позиций абсолютно непознаваемых, — произнёс Саблин довольно-таки выспренным тоном.

— Она имеет практическое применение?

— Беспредельное! Квантовая механика позволяет понять строение атомных ядер, установить природу химических связей, расшифровать атомные и молекулярные спектры. Сразу всего и не перечислишь… И не верьте слухам, что родоначальниками этой науки являлись исключительно западные физики: Планк, Пуанкаре, Дирак, Эйнштейн и иже с ними. Первые упоминания о квантовых представлениях имеются в работах некоторых несправедливо забытых русских учёных: Герштейна, Зильбера, Фридмана. А дискретную природу светового излучения вообще предсказал великий Ломоносов. Помните его стихи: «Мы струи света раздробим, эфира волны покорим…»

— Конечно, помню, — вынуждена была соврать Людочка. — Однако всё сказанное вами имеет отношение к прошлому. Я же собираюсь писать о будущем… Каковы перспективы развития квантовой механики с точки зрения патриота?

— Никаковы! Их просто нет! Причём с любой точки зрения. — Говоря так, Саблин имел вид скорее торжествующий, чем удручённый.

— Почему?

— В условиях отрыва от традиций, утраты высоких целей и попрания национального самосознания любая наука обречена на забвение. А тем более столь многогранная, как квантовая механика.

— Нельзя ли привести более аргументированные доводы?

— Можно. Я уже говорил здесь, что наука делается не для удовлетворения своих сиюминутных потребностей, а ради благородной идеи. Что же нам предлагают сейчас? Сделать творчество не целью, а средством! Низким ремеслом, вроде извоза или винокурения! Зарабатывать на этом деньги! Услаждать сильных мира сего досель неведомыми благами! Проституировать умом! Кое-кто, к сожалению, клюнул на эту дешёвую приманку, но расплата не заставит себя ждать. Попомните мои слова! Русская душа, из которой невозможно вытравить нетленные православные идеалы, всегда стремилась к волшебству, а не к прагматизму… Дайте нам великую сказку! Поманите в лучезарную даль! И всё опять зазвенит, запоёт, заиграет, завертится, заработает. Жизнь без сказки невозможна.

— Думаю, что за этим дело не станет, — сказала Людочка. — Уж кого-кого, а великих сказочников русская земля рождать умеет. И сказочников-утешителей, и склочников-возмутителей… Вопрос в русле интересующей меня темы: можно ли достижения квантовой механики использовать в военных целях?

— Естественно! Дальнейшее проникновение в тайны материи позволит осуществить самые фантастические планы. Например, создать так называемое чистое оружие.

— Что оно из себя представляет? — Людочка, как говорится, навострила ушки.

— Выражаясь фигурально, это божий пламень, беспощадно сжигающий негодников всех категорий, но никак не влияющий на окружающую среду. От конкретизации прошу меня уволить.

— Вы применили бы это оружие, окажись вдруг оно в ваших руках?

— Без всякого колебания! — Саблин почему-то наставил палец на Людочку. — Гибель считаного количества нравственных уродов, разлагающих пока ещё здоровый общественный организм, позволит народу сосредоточиться на выполнении великих целей.

— Вы имеете в виду реализацию очередной великой сказки?

— Не ловите меня на слове!

— Простите. Я скажу иначе: построение общества, зиждящегося на принципах патриотизма.

— В том будущем, о котором мечтают мои единомышленники, само понятие патриотизма отомрёт, поскольку естественным путём исчезнут все противостоящие ему факторы, все его антагонисты.

— Мечеев один из тех, кто стоит на пути в светлое будущее? — полюбопытствовала Людочка.

— Может ли мошка стоять на пути марширующих колонн? — возмутился Саблин. — Её непременно раздавят при первом же шаге вперёд.

— Не думала, что вы такой кровожадный. — Людочка приподняла брови, и без того дугообразные.

— С волками жить, по-волчьи выть! — отозвался Саблин.

— Простите, а что будет со всеми теми, кто не пожелает участвовать в достижении великой цели?

— Мир велик. Свободного места хватает повсюду. И в Австралии, и в Америке. Какой спрос с тех, кто добровольно устранится? А к заклятым врагам придётся применить радикальные меры. Но врагов у нас, поверьте, мало. Есть обманутые. Вот вы, например.

— Спасибо и на том… Что вы можете сказать о взрывах, недавно случившихся в окрестностях города?

— Взрывах? — удивился Саблин. — Впервые слышу.

— Разве вы не смотрите телевизор и не читаете газет?

— Я, знаете ли, игнорирую антипатриотические средства массовой информации, а таких, как известно, большинство.

— Это похоже на попытку отгородиться от мира, Вы, наверное, и публичные мероприятия не посещаете?

— Угадали. Стараюсь избегать мест массового скопления людей. Всяческие митинги и демонстрации не по мне. Всё моё бытие замыкается на работе и доме. Даже забыл, как выглядят вокзалы и аэропорты. Да и слава богу! Всё это тщета.

— Полагаю, что вопрос исчерпан. Разрешите на прощание пожать вашу мужественную руку. — Людочка протянула собеседнику свою изящную ладонь, достойную поцелуев рыцарей и принцев.

— Рад бы ответить взаимностью, но не могу. — Саблин убрал руки из подмышек, и оказалось, что их кисти плотно забинтованы. — Недавно получил производственную травму.

— Неужели теоретические исследования могут привести к увечьям?

— Бывает и такое. — Саблин хитровато улыбнулся. — Обжигаются не только на молоке, но и на идеях. Овеществлённая мысль страшнее стихийных бедствий…

Прежде чем покинуть институт, Людочка заглянула в библиотеку. Все три экземпляра «Негравитационных квантовых полей в искривлённом пространстве-времени» находились на месте и последний раз выдавались на руки больше месяца назад.

— Не сезон, — пояснила библиотекарша. — Сейчас на такие книги охотников мало. А вот осенью, когда начнутся занятия в вузах, от читателей отбоя не будет.

Выяснить характер и происхождение увечий, полученных Саблиным, так и не удалось. Коллеги-патриоты хранили молчание, а с коллегами-непатриотами он принципиально не общался. Во всяком случае, версия о производственной травме не подтвердилась. Ни в ведомственную поликлинику, ни в местком, ни в инспекцию по охране труда Саблин не обращался.

Пришлось довольствоваться версией, высказанной одной из институтских техничек.

— Простые люди, когда мозгами шевелят, ногти грызут, — сказала она, протирая шваброй пол в женском туалете. — А учёные от великого ума и палец себе могут откусить. Вот и наш Саблин такой. Не от мира сего человек… Кто шибко умный — тот калека.

С антагонистом патриота Саблина, банковским воротилой Мечеевым, Людочка связалась по мобильному телефону, номер которого выудила из недоступного простым смертным корпоративного сайта.

Как и ожидалось, Мечеев оказался человеком предельно деловитым. Уделив Людочке буквально две минуты своего драгоценного времени, он по ходу разговора ни в какие околичности типа: «А как вы узнали этот номер?» — не вдавался и в заключение (на сто десятой секунде) сказал:

— О'кей. Через час у меня выпадает сорокаминутное свободное окно. Встретимся в боксёрском зале спортивного клуба «Космос». Охрана будет предупреждена.

— А где этот «Космос» находится? — сдуру брякнула Людочка.

— Найдёте, — отрезал Мечеев. — На то вы и журналистка.

Полагая, что опытный таксист даст фору любому справочному бюро, Людочка остановила желтую «Волгу» — и не прогадала. Спустя тридцать минут она уже находилась в непосредственной близости от условленного места. Ещё полчаса ушло на то, чтобы с помощью парикмахера и визажиста, работавших тандемом, привести себя в надлежащий вид.

Общение с экзальтированным патриотом налагало одни обязательства, а рандеву с новоявленным буржуином — совсем другие. Это правило Людочка усвоила как «Отче наш».

Заведение, в которое её пригласил Мечеев, больше походило на дорогой бордель, чем на спортивный клуб. Вход охраняли громилы со стрижеными затылками, а обслуживающий персонал целиком состоял из девиц, в сравнении с которыми даже Людочка казалась наивной провинциалкой.

Внутреннее убранство клуба ей не понравилось — сплошь мрамор, бронза, бархат. В понимании Людочки это было примерно то же самое, что пиршественный стол, заставленный одними пирожными. Хоть и щедро, да не мило.

В небольшом зале цокольного этажа, куда её проводила грудастая чувиха с раз и навсегда наклеенной улыбочкой, не было никого, кроме двух боксирующих мужчин. И если один был экипирован как положено — спортивная майка, защитный шлем, трусы до колен, то другой даже на ринге оставался в деловом костюме и при галстуке, разве что перчатки надел.

Людочка решила, что это и есть Мечеев, экономивший время даже на переодевании.

Бой был в самом разгаре, и боксёр в спортивном прикиде нещадно колотил своего соперника, еле успевавшего прикрываться перчатками и уворачиваться. Брать интервью в таких условиях Людочке ещё не приходилось.

Она попыталась стать так, чтобы Мечеев заметил её. но боксёры стремительно перемещались по рингу, чуть ли не ежесекундно меняя позицию. Да и сама ситуация не позволяла им глазеть по сторонам.

Пришлось начинать разговор, обращаясь к спине Мечеева (или, если хотите, к его заду):

— Здравствуйте. Я журналистка, которая условилась с вами о встрече. Можно задавать вопросы?

— Задавайте, — ответил человек в боксёрской форме, серией ударов загоняя соперника в угол. — Лучше будет, если вы подниметесь на ринг.

— Прямо на ринг? — удивилась Людочка. — А я вам не помешаю?

— Стойте за канатами. — Мечеев, нацеливший в соперника сокрушительный хук, промахнулся и сам оказался на канатах.

— Я готовлю большую статью о современном состоянии квантовой механики, — сказала Людочка, не успевая следить за манёврами боксёров. — Вас называют одним из авторитетнейших специалистов в этой области. Попробуйте дать краткое определение квантовой механики. Желательно доступное пониманию широкой публики.

— Это особый вид научного шарлатанства, позволяющий подогнать решения под уже готовые ответы, полученные экспериментальным путем… — Улучив удобный момент, Мечеев хорошенько врезал противнику по физиономии. — Диалог не с природой, как это было принято в классической физике, а со своим собственным изощрённым умом. Любимая забава высоколобых шизофреников.

Бой на некоторое время приостановился. Соперник Мечеева, который на деле оказался всего лишь наёмным спарринг-партнёром, стянул с лица эластичную маску, похоже, изображавшую какого-то вполне конкретного человека, и, сойдя с ринга, стал торопливо переодеваться. Людочка не преминула воспользоваться передышкой.

— Почему же так резко? — спросила она, имея в виду, конечно же, не удары, а слова Мечеева. — Ведь в своё время вы отдали квантовой механике немало сил и энергии.

— Было, — сказал он, утирая лицо перчаткой. — С кем не случается ошибок… Жизнь и наука — совершенно разные веши. Я выбрал жизнь. Нормальную жизнь.

— Попросту говоря, предпочли мирские соблазны схиме творчества? — Дабы вызвать Мечеева на откровенность, Людочка решила слегка уязвить его.

— Похоже, вы знакомы с господином Саблиным, — молвил тот, энергично растирая скулы.

— Верно, — кивнула Людочка. — Как вы догадались?

— Узнаю его лексикончик. Схима, аскеза, благородная цель..

— И ещё великая сказка, — добавила Людочка. — А вы с ним не согласны?

— Это вопрос для интервью?

— Нет, просто любопытно.

— Есть такое понятие: разговор для бедных. Все разговоры Саблина — для бедных. Для бедных дураков.

— Но ведь сам Саблин не похож на дурака, — возразила Людочка, впрочем, не совсем уверенно.

— Так называемое научное мышление редко соответствует общепринятым представлениям об уме. Большинство гениев в личной жизни были клиническими идиотами, мистиками и неврастениками. Примеров тому тьма.

Слова Мечеева почти полностью совпадали с категорическим высказыванием институтской технички, и Людочка, сдержав улыбку, произнесла:

— Это надо понимать так, что вы сейчас бесконечно далеки от науки?

— Какое-то странное у вас получается интервью. — Мечеев в упор уставился на неё светлыми глазами акулы-людоеда.

— Обстановка, знаете ли, способствует. — Людочка спокойно выдержала его тяжёлый взгляд. — Странное место порождает странные вопросы.

Тем временем спарринг-партнёр Мечеева вернулся на ринг. Сейчас он был одет в синий мундир с нарукавными нашивками, а новая маска смутно напоминала Людочке какое-то знакомое лицо.

— Кто это? — спросила она.

— Начальник департамента налоговых расследований, — ответил Мечеев, уже принявший боевую стойку.

— А кто был раньше?

— Главный аукционер конкурирующего банка. Как видите, в нашем клубе полезное совмещается с приятным. Поддерживаешь физическую форму, а заодно снимаешь стресс.

— Противников надо заказывать заранее?

— Смотря кого. Тут как в ресторане Есть дежурные блюда — Ельцин, Чубайс, Зюганов, Буш, Киркоров. Ну а остальных, конечно, приходится заказывать… Смешно сказать, но однажды я отколотил здесь даже собственную жену.

Соперники с новыми силами бросились друг на друга, и у фальшивого налоговика сразу затрещала челюсть. Похоже, это доставило Мечееву ни с чем не сравнимое удовольствие.

На сей раз схватка закончилась довольно быстро. Спарринг-партнёр хотя и всячески потакал своему высокопоставленному противнику, но в одной из контратак не сдержался и как бы нечаянно ткнул Мечеева кулаком под ложечку. Тот, болезненно ёкнув всем нут-ром, рухнул на ринг.

Пришлось Людочке поспешить к нему на помощь. Вдвоём со спарринг-партнёром, оказавшимся безусым пареньком калмыцкой наружности, они поставили Мечеева на ноги и кое-как вывели в соседнее помещение, представлявшее собой некий гибрид бара, массажного кабинета и душевой.

Здесь расслаблялись члены клуба — все мужского пола и все абсолютно голые. Зато красотки, делавшие им массаж, обрабатывавшие свежие ссадины и подававшие прохладительные напитки, были облачены в строгую униформу, сквозь которую их прелести хоть и выпирали, но не просматривались.

Людочка уже хотела махнуть на расследование рукой и податься назад, но Мечеев, которого в этот момент укладывали на массажный стол слабым голосом произнёс:

— Задавайте свои вопросы. Минут пятнадцать у вас ещё есть.

Стараясь не смотреть на распаренных единоборством и горячим душем мужчин, без зазрения совести демонстрировавших свои детородные органы — крошечные, средненькие, крупные и преогромные, словно батоны варёной колбасы, — Людочка спросила:

— Как вы считаете, способен ли учёный, к примеру, занимающийся квантовой механикой, стать на путь террора?

Реакция на эти слова могла последовать самая разная, и Людочка, между нами говоря, изрядно рисковала, но Мечеев даже бровью не повёл.

— Это смотря в каких обстоятельствах, — сказал он, прихлёбывая сок, который ему поднесла одна из здешних девиц. — Как заметил кто-то из классиков: человек широк, не мешало бы и сузить. А в общем-то от нашего брата можно всего ожидать. Кто-то делал атомную бомбу для американцев, кто-то для Гитлера, кто-то для Сталина. Не сомневаюсь, что кто-то делает её сейчас для бен Ладена.

— Скажем, лично вы могли бы заняться индивидуальным террором?

— Чего ради?

— Допустим, ради денег.

— Я и так человек небедный. А деньги — сами по себе оружие. Причём весьма мощное. Именно деньги помогли Западу выиграть «холодную войну».

— Что вы могли бы сказать о Саблине?

— В смысле террора?

— Да.

— Крыса, загнанная в угол, кусается. Саблин сейчас примерно в этом же положении.

— Как это понимать?

— Он влез в долги. Хотел помочь брату в бизнесе, но что-то не выгорело. Теперь пришло время платить. Вот он и мечется, как шарик в рулетке. Я по старой дружбе предлагал ему беспроцентный заём, да он отказался. У нас патриоты гордые. Так что сейчас он способен и на террор, и на самоубийство.

— Велик ли долг?

— Говорят, раньше было тысяч пятьдесят. Теперь, значит, все сто.

— Долларов?

— Ну не тугриков же!

Людочке очень не нравилось это место, где молодые голые мужчины абсолютно не реагировали на молодых, пусть и одетых женщин, принимая их чуть ли не за предмет интерьера, но и уходить было нельзя — она дожидалась, когда с Мечеева, уже совершенно обнажённого, снимут ещё и боксёрские перчатки.

— Можно ли на базе физико-механического института тайно создать оружие, не имеющее аналогов в современных арсеналах? — поинтересовалась она.

— Институт есть институт, — всё ещё морщась от боли, ответил Мечеев. — Там и самогонный аппарат не создашь. Но теоретическую базу разработать можно. Когда-то я и сам занимался одним сверхсекретным проектом.

— Что вы говорите! И каковы же были успехи?

— Мы свою работу сделали. Но у производственников не хватило финансирования. Потом стране стало не до этого, и всё накрылось сами понимаете каким местом… А ведь хотелось бы глянуть на своё действующее детище.

— Как интересно! — воскликнула Людочка. — Подробности узнать можно?

— К сожалению, нельзя. Я давал подписку о неразглашении. Аж на двадцать лет вперёд… Но если бы проект удался, это позволило бы сейчас уничтожить чеченских боевиков, не выходя из московского офиса.

— Вы меня просто заинтриговали!

— Нет, нет! Больше ни слова… Зачем мне лишние неприятности?

— Ваша правда… А не сможет ли кто-нибудь из ваших бывших коллег повторить это открытие?

— Не знаю. Мои интересы сейчас располагаются в совершенно иной сфере. Акции, векселя, наличность… Понадобится кредит — заходите.

— Надеюсь, речь идёт о беспроцентном кредите?

— Это будет зависеть от предоставленных вами гарантий.

Над Мечеевым работали сразу три девушки. Одна запудривала красные пятна на его лице, другая разминала плечи, третья пыталась снять перчатки. Пыталась, да не могла — мешали наманикюренные ногти-кинжалы.

— Давайте я помогу, — сказала Людочка и, не сдержавшись, добавила: — С трусами вы половчее управились.

Шнуровка оказалась очень тугой, но уже спустя минуту правая перчатка стала добычей Людочки. Недолго продержалась и левая. Как Людочка и предполагала, кисти рук Мечеева были обмотаны бинтами, но не белыми — медицинскими, а палевыми — эластичными. Бинтами занялась клубная девица, исподлобья бросавшая на Людочку ненавидящие взоры.

Кулаки Мечеева, представшие на всеобщее обозрение, напоминали багровые баклажаны, из которых торчали растопыренные пальцы-морковки.

— Досталось бедным, — сказал он, попеременно дуя то на один, то на другой кулак. — Даже мизинцем не шевельнёшь… Ну-ка быстренько несите лёд!

Девица, прихватив с собой бинты и перчатки, убежала, а две оставшиеся принялись обрабатывать Мечеева с ещё большим усердием.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала Людочка. — Вопросов больше нет, да и моё время, похоже, на исходе.

— Идите, — милостиво кивнул Мечеев. — Поклонитесь от меня Дзержинскому?

— Кому-кому? — не поняла Людочка.

— Ну, если не Дзержинскому, так Аллену Даллесу. Я же не знаю, чей портрет висит в кабинете вашего шефа.

— В кабинете моего шефа висит портрет Достоевского. — Людочке опять пришлось покривить душой.

— Пусть будет Достоевский, — не стал препираться Мечеев. — К разведке он, может быть, и непричастен, но к криминалу какое-то отношение имеет. И сам сидел, и о преступлениях писал… Принесёт мне кто-нибудь этот треклятый лёд!

Глава 8. БАЗАРЫ, ВОКЗАЛЫ, ПОГОСТЫ…

Цимбаларь, как и любой другой человек, неравнодушный к своей профессии, был не чужд новаторства, первопричиной которого, известное дело, всегда являлась банальная лень. Ведь колесо, надо полагать, изобрёл первобытный бродяга, уставший таскать за собой громоздкую волокушу, а парус над лодкой водрузил гребец, чьи руки натрудились от вёсел.

Вот и сейчас, приступая к проверке учёных — нынешних и бывших, попавших в список подозреваемых, он решил действовать по оригинальной методике, к которой очень подходило простенькое название «взять на пушку».

Первый из клиентов, некто Ковригин, относившийся к нейтральной «коричневой» категории, преподавал математику в средней школе, а во время летних каникул подрабатывал написанием научных статеек, монографий и кандидатских диссертаций, благо что спрос на этот товар имел тенденцию к росту. Имея стеснённые жилищные условия, Ковригин предпочитал работать в читальном зале Российской национальной библиотеки, где всегда садился за бессменный угловой столик.

Туда же явился и Цимбаларь, вместо читательского билета предъявивший на входе удостоверение несуществующего комитета по переводу печатных текстов на электронные носители.

— Вот те на! — забеспокоилась бабушка-вахтёрша. — А что будет с нами, когда вы все книжки на эти самые носители переведёте? В гроб ложиться?

— Зачем же сразу в гроб? — возразил Цимбаларь. — Современная наука достигла таких высот, что на электронные носители можно перевести даже человеческую личность. Включая самые потаённые мыслишки и любимые мозоли. Запишут вас на дискету, и пусть она лежит до лучших времён. Авось повзрослевшие внуки впоследствии вспомнят о любимой бабушке и вернут её в первозданное состояние.

— Как же, вспомнят они! — Вахтёрша махнула рукой. — Старики никому не нужны. И сейчас не нужны, и в будущем не понадобятся.

— Не скажите! — После вчерашних возлияний Цимбаларя тянуло на душевный разговор. — Старики всегда пригодятся. Для научных целей, например. В крайнем случае для выдачи дани инопланетянам, чьё нашествие ожидается в конце двадцать первого века.

— Это какой ещё дани? — насторожилась вахтёрша.

— Находясь на службе в этом храме человеческой мысли, вы должны быть знакомы с классикой мировой литературы. Припомните содержание романа Герберта Уэллса «Война миров». В нём речь идет о марсианах, захвативших Землю и питающихся человеческой кровью. Причём никакой разницы между кровью стариков и младенцев они не видят. Вникаете?

Конечно же, Цимбаларь завёл этот разговор зря. Ничего не ответив, вахтёрша принялась придирчиво изучать его удостоверение и даже попыталась куда-то позвонить, но Цимбаларь незаметно наступил на хвост трущейся здесь же кошки, чем и отвлёк от себя внимание вредной старушки.

Ковригина он узнал по приметам, имевшимся в списке: лысому редькообразному черепу и пушистым бакенбардам а-ля Пушкин. Бывший знаток квантовой механики был целиком погружён в работу и, пока Цимбаларь от нечего делать считал мух, успел исписать изрядную стопку листков. На приобретение ноутбука ему, видимо, не хватало средств.

Улучив момент, когда Ковригин отошёл к книжным полкам, находившимся в другом конце читального зала. Цимбаларь подбросил на его стол записку следующего содержания: «Привет, Гладиатор. Я тебя вычислил. Гроб можешь не заказывать. Таких, как ты, топят в сортире».

Вернувшись, Ковригин прочёл записку, недоумённо пожал плечами, оглянулся по сторонам и как ни в чём не бывало вернулся к прерванной работе. Цимбаларь, внимательно наблюдавший за его психофизиологическими реакциями, то есть конкретными нюансами повеления, вызванными загадочным посланием, вынужден был констатировать, что совесть Ковригина относительно чиста, о пресловутом Гладиаторе он не имеет ни малейшего представления, а записку воспринял как чью-то дурацкую шутку.

Оставалось только проверить его руки. Выждав для порядка полчаса, Цимбаларь направился к столику Ковригина. Заметив приближающегося незнакомца, тот поднял голову и вежливо спросил:

— Вам что-то нужно?

— Ага, — поигрывая сигаретой, ответил Цимбаларь. — Огонька бы.

— Но ведь это библиотека! — Глаза Ковригина полезли на лоб. — Здесь не курят.

— Вот так номер! — Цимбаларь хлопнул себя по лбу. — А я-то думаю, почему к моему столику официанты не подходят! Спутал библиотеку с рестораном… Ладно, держи краба!

Пожав пухлую, как у ребёнка, ладошку Ковригина, Цимбаларь развинченной походкой направился к выходу.

Вслед ему кто-то обронил:

— Совсем быдло обнаглело! Хотят библиотеку превратить в кабак.

Следующий визит последовал к господину Чевякину, владевшему значительной частью Сытного рынка, а потому, естественно, оказавшемуся в разряде «зелёненьких».

Сам Чевякин, внешне похожий на типичного корейца, но на самом деле являвшийся русаком чёрт знает в каком поколении, имел на рынке собственную контору, переделанную из строительного вагончика, однако засиживаться в ней не любил и частенько прогуливался вдоль прилавков, зорким взглядом опытного естествоиспытателя подмечая малейшие погрешности в работе своих подчинённых.

Среди рыночных воротил он славился тем, что, не прибегая к помощи калькулятора, мог в самый кратчайший срок рассчитать все предполагаемые доходы и расходы любой торговой точки.

Чевякина повсюду сопровождал его телохранитель Игорь Черных, по прозвищу Кровопуск, экс-чемпион России по рукопашному бою в лёгком весе. Несмотря на свой тщедушный вид, он легко расправлялся с самыми габаритными противниками.

Все эти сведения Цимбаларь почерпнул из подробных комментариев к списку, составленному Людочкой, кстати сказать, не без его участия.

Выбрав в рыночной толчее позицию, позволявшую без помех наблюдать за Чевякиным и самому при этом оставаться незамеченным, Цимбаларь послал на его мобильник текстовое сообщение, составленное примерно в тех же выражениях, что и недавняя записка Ковригину (пользоваться звуковой связью он опасался — в такой давке было слышно не только каждое слово соседа, но даже урчание в чужом брюхе).

Теперь оставалось только наблюдать, слушать и делать выводы.

Телохранитель Чевякина на ходу достал из кармана мобильник, по всем учётам принадлежащий его шефу, и некоторое время следил за бегущей на экране строкой. Затем что-то сказал и предъявил текст Чевякину, который, судя по всему, отнёсся к угрозе весьма сдержанно.

Шум рынка не позволял слышать их разговор слово в слово, но Цимбаларь, к счастью, умел довольно прилично читать по губам.

— Что же это за наглец такой… — зло кривился Кровопуск, макушкой достававший хозяину только до плеча. — Смотри-ка, и номер не определяется!

— Значит, пользуется антиопределителем, — констатировал Чевякин. — Дорогая услуга… Дай сюда, я его защиту мигом сломаю.

Однако, провозившись с мобильником минут пять, он разочарованно произнёс:

— Хитрый телефончик. Себя не выдаёт. Но это где-то совсем рядом… Кстати, а кто такой Гладиатор?

— Не знаю, — пожал плечами Кровопуск. — У Жорки Пономарёва такая кликуха была, но он сидит давно. A потом, какое отношение этот мудозвон может иметь к вам?

— Вот и я думаю… Только ты на всякий случай справки наведи.

— Наведу… Но в любом случае на открытом месте вам рисоваться не стоит.

Повернувшись спиной к Цимбаларю, они поговорили ещё немного. После этого Чевякин удалился в сторону своего вагончика, а Кровопуск смешался с толпой.

Окончательное мнение по Чевякину у Цимбаларя так и не сложилось, хотя многое говорило за то, что к серии загадочных взрывов, расследуемых особым отделом он отношения не имеет. Проверять руки базарного олигарха смысла не имело. Не стал бы он по ночам бегать на Московский вокзал, для этого шестёрки имеются… Предлагая снять подозрение со всех «зелененьких», Людочка, скорее всего, была права.

С такими мыслями Цимбаларь направился к арке выхода, но в последний момент заметил, что там уже установлены металлические барьеры и людей выпускают наружу через узкий коридорчик, по обе стороны которого сгрудились люди в униформе рыночной охраны и без оной. Прямо на глазах Цимбаларя нескольких мужчин бесцеремонно обыскали, а одного отвели в сторону. Ясное дело, что инициатором облавы был Чевякин, всерьёз вознамерившийся выловить телефонного хулигана.

Не колеблясь, Цимбаларь повернул обратно — слава богу, рынок не зона усиленного режима, щелей и калиток в заборе хватает. В крайнем случае через него можно и перемахнуть.

Только отойдя на приличное расстояние, Цимбаларь понял свою ошибку Его взяли на пушку точно так же, как он сам неоднократно делал это с другими людьми. Вот уж поистине: твоим же мечом тебя и покараем.

Конечно, различить в густой толпе человека, не пожелавшего проходить контроль, было не так уж и просто, но ведь прислужники Чевякина знали Сытный рынок как свои пять пальцев, и мимо них, наверное, даже чужая муха не могла пролететь.

Вскоре Цимбаларь заметил преследователей — слева и справа от него параллельными курсами продвигались двое рыночных охранников. Надо полагать, что кто-то увязался и сзади.

Цимбаларь, всячески демонстрируя свое полное спокойствие, направился в самую гущу толпы, а потом резко нырнул под машину, с которой продавали молодой картофель, напялил на голову панаму, позаимствованную у пьяного бомжа, метнулся налево, метнулся направо, повернул назад, попетлял среди овощных ларьков и уже у самого забора, где было не так людно, повстречал Кровопуска.

Сейчас их разделало метров десять, и Цимбаларь приостановился у водоразборной колонки, как бы собираясь помыть руки. Крутой поворот в сторону выдал бы его с головой, а сближение с призовым бойцом, поднаторевшим в рукопашных схватках, ничего хорошего не обещало.

Правда, подмышку грел верный пистолет, заранее поставленный на боевой взвод, но Цимбаларь не имел моды применять его против безоружных. Вот если бы Кровопуск извлёк сейчас ствол или хотя бы перо — тогда совсем другое дело. Отстрелить с такого расстояния пару пальцев проще простого.

Между тем Кровопуск, как говорится, уже положил на него глаз. Неискренне улыбаясь, он поинтересовался:

— Как покупочки?

— Да всё никак не сторгуюсь, — произнёс Цимбаларь миролюбивым тоном. — Цены у вас кусаются.

— Да ты, похоже, приезжий? — делано удивился Кровопуск.

— Одессит. — Цимбаларь, к стыду своему, никогда не бывавший в этом городе, широко улыбнулся.

— У вас на Привозе, стало быть, всё дешевле? — Цепкий взгляд Кровопуска буквально утюжил Цимбаларя.

— Вдвое, если не втрое1

— А подойди-ка ты сюда, братец одессит! — Кровопуск поманил его к себе, продемонстрировав при этом свою длань, похожую на лошадиное копыто, снабжённое пальцами.

— Зачем? — Цимбаларь напустил на себя наивный вид.

— Хочу твою трубу глянуть.

— Какую такую трубу?

— Ну мобильник, короче.

— Тю-ю-ю! В Одессе мобильники только бандиты да проститутки имеют. У меня весь заработок меньше трёхсот гривен в месяц

— Иди сюда, если я сказал! — Кровопуск повысил голос.

— Да кто ты такой, чтобы здесь командовать? — Цимбаларь подбоченился.

Похоже, эти препирательства надоели Кровопуску, и он, чертыхнувшись, двинулся прямо на Цимбаларя. Но тот не стал дожидаться неизбежной взбучки и спрятался за мусорный ларь, переполненный отбросами овощных и фруктовых рядов. В преддверии фатального конфликта окружающая публика стала поспешно рассеиваться — времена пошли такие, что на чужой разборке и шальную пулю недолго было схлопотать.

— Да я тебя, тварь тупорылая, сейчас в клочья порву! — пригрозил Кровопуск. — Гони мобильник!

— Руки коротки, — спокойно ответил Цимбаларь.

Действительно, достать противника через ларь Кровопуск не мог, а лезть на него не хотел — сгнившие груши, арбузы и персики превратились в отвратительное месиво, притягательное только для зелёных мух-падалыциц. Не принесли успеха и попытки обогнуть ларь — в резвости Цимбаларь ничем не уступал Кровопуску.

— Ничего, сейчас подойдут наши ребята, они тебе ввалят, — пообещал зловредный недомерок. — Кровью будешь рыгать и зубами плеваться.

— У меня есть предложение, — сказал Цимбаларь, стараясь разогнать стаи мух, не позволявших ему видеть лицо противника. — Ты меня сейчас отпускаешь, и я тихонько ухожу. Останемся, как говорится, при своих интересах.

— Ты кому, рвань серая, такое предлагаешь? — Телохранитель Чевякина аж затрясся от ярости.

— Тебе, заморыш. — Говоря так, Цимбаларь пытался оторвать от стенки ларя доску, подгнившую с одного конца.

— Это ты меня так назвал? — набычился Кровопуск.

— А кого же ещё? Других заморышей поблизости не видно.

— Ну так подходи сюда, и померяемся силой, — зловеще улыбаясь, предложил Кровопуск.

— Я слабаков не трогаю.

— Лучше скажи: трусишь!

— Ещё чего! — Доска оторвалась вместе с гвоздями, и в образовавшуюся брешь попёрла гниющая мерзость. — Если хочешь получить по рылу, сам подходи.

— А ты меня подождёшь?

— С места не сдвинусь.

— Сейчас буду!

Кровопуск со всех ног кинулся в обход ларя и тут же получил встречный удар торцом доски в грудь. Такой поворот событий мог повергнуть в панику кого угодно, но Кровопуск не утратил ни сознания, ни присутствия духа, только приостановился немного. Дело довершил новый сокрушительный удар, теперь уже по голове, и Кровопуск, будто бы сморенный усталостью, прилёг на кучу отбросов.

— Ну как дела? — Цимбаларь ткнул его ногой. — Мобильник мой тебе уже не нужен?

Кровопуск счёл за лучшее промолчать, только харкнул в сторону огуречной гнилью.

— А теперь, дружок, ответь мне на пару вопросов. — Для вящей убедительности Цимбаларь приставил к его затылку пистолетный ствол. — Ты на Московском вокзале бываешь?

— Бываю, — буркнул Кровопуск.

— В ларьки заглядываешь?

— Заглядываю.

— Чего ради?

— Мы их крышуем.

— Ясненько… Ларёк «У Миши и Маши» знаешь?

— Знаю.

— Он тоже под вами?

— Ага.

— Какие письма ты передавал Мише?

— Да ты чё, братан! Я не почтальон. Отродясь никаких писем не носил… Это ты насчёт того, что Миша засыпался? Так мы сами над этим случаем головы ломаем.

— Ладно, если правду говорить не хочешь, подыхай в дерьме. — Цимбаларь стронул спусковой крючок.

— Эй, эй, не надо! — взмолился Кровопуск, краем глаза всё время наблюдавший за своим победителем. — Только скажи, я тебе Чевякина с потрохами сдам. А о том, чего не было, говорить не умею.

— Сука ты, Игорёк, — проникновенно молвил Цимбаларь. — Я ведь у тебя недавно просился. Почти умолял. Сейчас бы оба чистенькими и здоровенькими ходили. А ты упёрся… Получай за это целебный душ!

Орудуя доской как рычагом, он свернул стенку ларя, и зловонные отбросы целиком завалили Кровопуска. Теперь можно было спокойно уходить, не опасаясь ни погони, ни выстрела в спину. Давно замечено, что пребывание в дерьме смиряет человека в ещё большей степени, чем общение с прекрасным.

Невдалеке от рынка проживал ещё один «коричневый», носивший полуанекдотическую фамилию Шапиро, и Цимбаларь без промедления направился к нему.

Из сведений, добытых Людочкой, следовало, что господин Шапиро, в прошлом автор дюжины научных трудов и лауреат премии Макса Планка, ныне числится безработным, а на самом деле организовал на своей квартире производство фирменных зажигалок, комплектующие детали которых ему контрабандой доставляют из Турции. Впрочем, нельзя было исключить вероятность того, что зажигалки являются лишь прикрытием для каких-то гораздо более серьёзных штучек, например, для взрывных устройств, не оставляющих после срабатывания никаких реальных следов.

Полюбовавшись на металлическую дверь, лишённую замочных скважин, зато оборудованную телекамерой слежения, Цимбаларь понял, что его сюда не пустят ни под каким соусом: ни как инспектора пожарного надзора, ни как страхового агента, ни даже как кантора хоральной синагоги.

Не оставалось ничего другого, как перейти улицу, подняться лифтом на равнозначный этаж соседнего дома и с лестничной площадки полюбоваться окнами квартиры Шапиро. Однако, как на беду, они оказались плотно занавешенными. Не помог даже миниатюрный оптический прицел, который Цимбаларь таскал с собой специально для таких случаев. То ли солнечный свет мешал деликатному сборочному производству, то ли семейство Шапиро принадлежало к могущественному и неистребимому роду вампиров.

Пришлось, как говорится, играть втёмную, и Цимбаларь набрал номер квартирного телефона Шапиро.

Ответила женщина — по-видимому, его жена:

— Алло, я слушаю.

— Добрый вам день, — вежливо поздоровался Цимбаларь, стараясь придать своей речи вполне определённый акцент. — Мне бы Якова Менделевича.

— Его нет дома, — ответила женщина.

— Пусть его нет дома, но трубку он должен взять. Это звонит риелторская контора «Счастье плюс». Есть вопрос по поводу продажи вашей квартиры.

— Мы квартиру не продаём, — отрезала женщина.

— Это вы её сейчас не продаёте, а когда узнаете наши условия, то согласитесь не задумываясь. Похоже таки, что на вас свалилось большое счастье плюс. Не упустите свой шанс.

— Одну минутку, — сказала женщина. — Кто-то открывает дверь. Наверное, Яков Менделевич вернулся. Сейчас я позову его… Яшенька, тебя просят к телефону.

С минуту в трубке слышался только смутный шум, похожий на загадочные шорохи, звучащие в морских раковинах, а потом скрипучий голос промолвил:

— Шапиро на проводе.

— Это очень приятно, что на проводе, а не на пеньковой удавке, — вкрадчивым тоном произнёс Цимбаларь. — Яша, можно я буду называть тебя Гладиатором? Это имечко тебе очень идёт.

— Кто звонит? — забеспокоился Шапиро. — Что за шутки?

— Яша, нам всё известно, — продолжал Цимбаларь. — И про взрывы, и про письма, и про полумиллионный выкуп. Яша, у тебя хороший аппетит, но на этот раз ты подавился. Выкупа не будет, а вот от расплаты ты не уйдёшь.

Что-то равномерно залязгало, словно на другом конце провода трубку пустили гулять на манер маятника, следом раздались звуки, наводящие на мысль о том, что в квартире Шапиро передвигают мебель, а затем резанул женский вскрик и по линии пошли короткие гудки.

— Похоже, я уел-таки господина Шапиро, — сказал Цимбаларь самому себе. — Не удивлюсь, если сейчас он бросится в бега, прихватив чемодан денег и соболью шубу жены.

Спустя минут десять к подъезду противоположного дома подкатила машина «Скорой помощи», и Яков Менделевич Шапиро действительно покинул квартиру, но не на своих двоих, а на носилках, которые волокли тщедушные санитары.

В общем-то подобные хитрости были для Цимбаларя не в новинку. Ему приходилось преследовать преступников, уходивших от возмездия на санитарных каретах, пожарных машинах, карьерных самосвалах, бензовозах, катафалках, свадебных лимузинах и даже самоходных аэродромных трапах.

Однако сцена эвакуации больного, благодаря оптическому прицелу различимая во всех деталях, не походила на инсценировку, и все её участники, начиная от жены Шапиро и кончая водителем машины, вели себя предельно естественно.

Чтобы узнать истину, Цимбаларь позвонил в диспетчерскую «Скорой помощи». Назвав адрес Якова Менделевича, он осведомился, поступал ли из этой квартиры вызов.

— А вы, собственно говоря, кем ему приходитесь? — спросил дежурный оператор.

— Я управляющий страховой компанией, с которой гражданин Шапиро имеет договор на весьма солидную сумму. Естественно, что я беспокоюсь о его здоровье. Ведь это наше богатство.

— По предварительным сведениям, у него предынфарктное состояние, — сообщил оператор. — Точный диагноз будет известен после стационарного обследования.

— Вы уж попросите врачей постараться. Если всё обойдется благополучно, наша компания выплатит медперсоналу премиальные. В том числе и вам.

Бросив прощальный взгляд на всё ещё зашторенные окна квартиры Шапиро, Цимбаларь удручённо произнёс:

— Похоже, я переусердствовал. С этой порочной практикой пора кончать… А Якову Менделевичу надо будет завтра передать цветы и фрукты… Думаю, что на Сытном рынке меня обслужат как почётного клиента.

К сожалению, эти прочувствованные слова слышали только голые стены лестничной площадки.

На долю Вани досталась почти вся «красная» часть списка, то есть люди, достигшие в избранной области немалых успехов, но потом по разным причинам опустившиеся на социальное дно и в силу этого прискорбного обстоятельства представлявшие для общества потенциальную опасность.

Впрочем, работать с изгоями и маргиналами было для Вани не в тягость, а в кайф. Наверное, и в его душе имелась какая-то червоточинка, позволявшая легко находить общий язык с теми, кто давно перестал понимать даже самого себя.

С собой Ваня привёз целый чемодан вещей, при помощи которых можно было менять свою личину чуть ли не каждый день, однако для сегодняшнего рейда он выбрал привычный костюм маленького бродяжки, хорошо знающего, что в этой жизни почём, и умеющего постоять за себя.

Дополнения к костюму подбирались с особой тщательностью: мятая пачка дешёвых сигарет, выкидной ножик, тоненькая пачка сиротских документов, перетянутых резиночкой, элементарные предметы личной гигиены, рассованные по всем карманам, немного наличности в мелких купюрах (на всякий пожарный случай Ваня носил с собой и солидные деньги, но при обыске их не нашёл бы даже самый бдительный вертухай).

Для начала Ваня выбрал кандидатуру Дмитрия Владимировича Иванова, в прошлом весьма перспективного учёного, внезапно забросившего престижную работу, оставившего семью и пустившегося, как говорится, во все тяжкие.

Сведений о нынешнем этапе его жизни было не густо, да и те в большинстве своём относились к разряду непроверенных. Достоверными являлись лишь факты неоднократного задержания Иванова, происходившие, как правило, в так называемом районе «Четырёх идиотов», где проспекты Ударников, Наставников и Энтузиастов сливались с улицей Передовиков. Всякий раз это случалось во время недозволенной игры в напёрстки, причём отставного физика забирали не за надувательство граждан, а за попытки вернуть себе проигранные деньги, что приводило чуть ли не к массовым беспорядкам. Похоже, Иванов любил играть в азартные игры, но не любил проигрывать.

Наведавшись по месту прописки Дмитрия Владимировича, указанному в списке, Ваня, выдававший себя за бедного саратовского родственника, нашёл в квартире совершенно других людей, о судьбе предыдущего жильца ни сном ни духом не ведавших. Хорошо ещё, что сердобольные старушки, проветривавшиеся во дворе, подсказали, что Диму Иванова, к которому они до сих пор относились с превеликим уважением, следует искать в «Монголии», то есть вблизи буддийского храма, расположенного на Приморском проспекте.

Но и там Ваню ждало разочарование. Иванов не появлялся в этом районе уже недели две, задолжав всем, кому только было возможно, включая нескольких буддийских монахов. Знающие люди посоветовали Ване ехать к «Бочкам» — пивным ларькам на набережной реки Карповки, где Иванов якобы завёл себе денежную кралю.

Однако пресловутая краля, на деле оказавшаяся одноногой бомжихой, своего ухажёра видела три дня назад, когда тот уходил в гастроном за красненьким.

Пришлось продолжить поиски, хотя питерское дно Ваня знал не так досконально, как, скажем, московское. След Иванова то появлялся, то вновь исчезал. Его видели трезвым и пьяным, больным и здоровым, декламирующим стихи Рембо и убегающим от милиции, играющим с пенсионерами в шахматы и побирающимся на паперти, пребывающим в глубоком маразме и обещающим с понедельника начать новую жизнь.

Последовательно пройдя чередой притонов, шалманов и злачных мест, носивших хоть и неофициальные, но звучные названия: Ушковка, Три Соловья, Аул, Травиловка, Козье Болото, Дубки, Ольстер, Долина Смерти, Черный Пятак, Ваня нашёл Иванова в Китай-городе, иначе говоря, в тупике Варшавского вокзала, где стояли старые вагоны, заселённые бездомными.

Иванов, внешность которого мало совпадала с приметами, указанными в списке, затесавшись в компанию людей аналогичного сорта, развлекался игрой в картишки. На Ваню, подсевшего к игрокам, никто внимания не обратил, и тот получил возможность рассмотреть Иванова, что называется, в упор.

Надо сказать, что годы бесприютной жизни в общем-то пошли Иванову на пользу — он сбросил лишний вес, упомянутый в списке как особая примета, отрастил рыжую романтическую бородку, скрывавшую безвольный подбородок, а нездоровая бледность, вызванная штудированием научных трудов, благодаря солнцу, ветру и постоянным возлияниям сменилась интересной смуглостью, кое-где, правда, уже имевшей синюшный оттенок. В отличие от своих друзей-приятелей Иванов даже одевался не с чужого плеча. Вот только взгляд его был потухшим, словно у морского капитана, оставшегося в живых после кораблекрушения.

Босяки играли на деньги, хотя и по маленькой. Иванов горячился больше всех, но выигрывал редко. Хорошая карта как бы избегала его рук.

Изрядно намозолив честной компании глаза и уже став в ней почти своим, Ваня попросил карту. Его не послали куда подальше, но в выражениях, принятых в этой среде, попросили предъявить наличные деньги.

Комок истёртых десяток сразу снял все возражения. У бомжей, слава богу, дискриминации не существовало — ни по половому, ни по национальному, ни по возрастному признаку.

Ваня, взятый в игру, чувствовал себя как рыба в воде. Профессиональных катал в компании не было, а на дилетантов он плевать хотел.

— Метаем без кляуз? — первым делом поинтересовался он, что на нормальном языке означало: «Играем без шулерства?»

— Метаем как умеем, — ответили ему. — Но если кто передёрнет или на лесенке попадётся, того крепко пошерстим.

Хотя играли сразу шесть или семь человек, банк рос крайне медленно, и, чтобы увеличить его, Ваня несколько раз крупно проиграл, пустив в ход даже подкожные деньги. Теперь к нему стали относиться если и не с подобострастием, то с уважением. Богатому гостю всякий рад.

Настоящая борьба пошла лишь после того, как банк достиг тысячи рублей. Ваня, конечно, помнил грозные предупреждения, полученные от партнёров, однако манеру своей игры менять не собирался — и подрезал, и перекладывал, и круглил, и сдвигал нижние карты лесенкой, то есть применял все известные ему шулерские приёмы. Впрочем, с разной степенью успеха жульничали и все остальные игроки.

Постепенно большинство из картёжников отсеялось, и Ваня остался один на один с Ивановым, которого дотоле старательно оберегал от преждевременного фиаско.

Предстоял розыгрыш банка — можно сказать, апофеоз всей игры, момент истины в масштабах Китай-города. Но и здесь интересы соперников были неравнозначны. Если Иванов претендовал на чужие деньги, то Ваня в случае выигрыша оставался в общем-то при своих.

Зато у маленького сыщика было одно неоспоримое преимущество — он метал карты, а значит, в отличие от Иванова, располагал некоторой свободой действий, пусть и не совсем благовидной.

Схема финального розыгрыша была предельно проста, как и во всех других играх-обираловках: первая карта себе, вторая сопернику, а потом остаётся только молить судьбу об удаче (да по мере возможностей этой удаче способствовать).

Даже не открыв карту, Иванов попросил следующую, потом долго изучал их, раз за разом прикладывая к лицу, и наконец сказал, как отрубил: «Хватит!» — переводя тем самым игру на Ваню.

Тот хладнокровно перевернул карту, лежавшую перед ним уже минут пять. Это был туз.

— Лоб! — ахнули недавние игроки, превратившиеся в простых зрителей.

Туз при своей игре расценивался как половина победы. Эх, к нему бы ещё десятку! Но дальше дела пошли не столь успешно. Попёрла мелочёвка: «шаха» — дама и «хлап» — валет. В общей сложности набралось шестнадцать очков, сумма весьма каверзная, чтобы не сказать больше. Теперь любая дополнительная карта, начиная с шестёрки, могла выйти Ване боком. Но и останавливаться на достигнутом смысла не имело. Надо было рисковать.

Сплюнув на пальцы, Ваня ловко выдернул из-под низа колоды последнюю — решающую карту.

— Бардым! — вновь ахнула публика.

Пиковый король принёс четыре позарез нужных очка, а всего их набралось двадцать. Иванов, имевший на руках только восемнадцать, окончательно увял. Глаза его, и без того пустые, вообще остекленели.

Сейчас всё зависело только от Вани — в его воле было и окончательно добить бывшего физика, и одарить его новой надеждой.

— Если желаешь, поверю под ответ, — сказал Ваня, тем самым предлагая Иванову сыграть в долг.

Тот не раздумывая согласился и, несмотря на все попытки Вани проиграться, вскоре потерпел окончательный крах. Невезение его было просто баснословным!

По законам карточной игры Иванову надо было или писать расписку, или давать залог, или выставлять поручителей. Такой поворот событий аборигенам Китай-города не понравился. Гордясь своей иллюзорной свободой, они, в отличие от зэков, не играли ни в долг, ни на очко, ни на четыре кости (два последних термина означали соответственно акт мужеложства и убийство одного из картёжников).

Самый решительный из бомжей, бесцеремонно оттолкнув Ваню, потянулся к деньгам, лежащим на куске фанеры. При этом он нагло заявил:

— Вали, пацан, пока цел! Мы тебя сюда не звали.

— Подожди. — Ваня наступил на деньги ногой. — У тебя иголка с ниткой есть?

— Зачем? — удивился бомж. — Хайло тебе зашить?

— Нет, пока только твою одежонку. — Ваня взмахнул острым, как бритва, выкидышем, да так ловко, что рубашка бомжа разошлась от плеча до пупа, а на коже даже царапины не осталось.

Поняв, что отчаянного парнишку голыми руками не возьмёшь и в случае дальнейшего развития событий может понадобиться уже не простая, а хирургическая иголка, приятели Иванова стали потихоньку расходиться. Лишь он один оставался сидеть на прежнем месте, подпирая поникшую голову руками.

— Не горюй, — сказал Ваня. — Долг я тебе прощаю. Заодно и угощение ставлю.

— Дело не в долге, — почти простонал Иванов. — Обидно, когда фортуна каждый день издевается над тобой. А ведь когда-то мы с ней дружили…

Они вошли в почти пустой вокзальный буфет, где сразу стали предметом пристального интереса двух изнывающих от безделья милиционеров.

Протянув им полусотенную, Ваня сказал:

— Командиры, дайте спокойно перекусить. Погуляйте пока где-нибудь.

Он заказал Иванову портвейн, а себе пиво (делов впереди было — бульдозером не свернуть) и, пользуясь своей осведомлённостью, произнёс:

— Я тебя, похоже, знаю. Вы раньше на Пражской улице жили, возле Сороковки (так в обиходе называлось сороковое отделение милиции). Все говорили, что ты знаменитый учёный.

— А ты чей будешь? — в ответ поинтересовался Иванов.

— Ты нас не знаешь. Мы в доме напротив комнату снимали. Мне тогда лет пять было, но тебя я хорошо запомнил.

— Раньше были времена, — молвил Иванов с неопределённой интонацией, — а теперь моменты… В школу, стало быть, не ходишь?

— Хватит. Три класса честно отмучился. Даже таблицу умножения знаю, — похвастался Ваня. — Сейчас прохожу университеты жизни.

— Да, это куда интересней, — кивнул Иванов. — А я, брат, лет двадцать на учёбу убил. И больших высот в науке достиг. За границей лекции читал. Да всё напрасно… Видно, не в коня корм.

— А что с тобой случилось? — участливо поинтересовался Ваня. — Заболел?

— Вот именно. — Иванов как-то странно усмехнулся. — Заболел. И уже давно. Только до поры до времени скрывал свою болезнь. От всех скрывал. А она меня грызла, грызла, грызла…

— Расскажи, — попросил Ваня. — Я жуткие истории страсть как люблю.

— Расскажу, почему бы не рассказать… Только ты ещё вина возьми.

— Может, коньячка?

— Нет-нет! Я от коньяка отвык. А вино употребляю с удовольствием… И поесть чего-нибудь не забудь. Сырок или чебурек.

— Тебе сколько лет? — спросил Иванов, получив всё, что на данный момент было угодно его душе.

— Хрен его знает. — Ваня изобразил смущение. — Но, наверное, около десяти.

— Прекрасный возраст. Я в десять лет выиграл свою первую математическую олимпиаду, — сообщил Иванов без особой гордости, но и без тени печали. — Всесоюзную! А в шестнадцать поступил сразу на второй курс университета. Кандидатскую мне хотели засчитать как докторскую, но учёный совет упёрся. Зависть, ничего не поделаешь… Ты хоть понимаешь, о чём я говорю?

— Какая разница! Ты рассказывай себе. И за дурака меня не держи. Я, между прочим, целый год корешался с профессором романской фила… филу… фило…

— Философии, — подсказал Иванов.

— Не-е, филологии… Он даже усыновить меня хотел, да какой-то химией отравился.

— Содержательная у тебя житуха, брат. — Говоря так, Иванов смотрел не на Ваню, что было бы естественно, а в свой недопитый стакан. — Ну, слушай дальше. Попал я однажды в город Лиссабон на конференцию по проблемам соотношения неопределённостей для энергии и времени. Что это за штука такая, тебе знать не надо… Хорошо нас там принимали. Банкет закатили, бой быков показали. А напоследок пригласили в казино и выдали каждому фишек аж на сто долларов Развлекайся, мол. Для нас это, конечно, были деньги! И в тот вечер я выиграл в рулетку чуть ли не две тысячи. Выиграл бы и ещё, но особист, приставленный к нам, давай меня теребить. Прекратите, дескать, буржуазное разложение! Ты хоть в курсе, брат, кто такие особисты?

— В курсе, — солидно ответил Ваня. — Особисты моего прадеда на фронте расстреляли.

— Вот-вот. И с тех пор они мало изменились. Если не убьют, так в душу нагадят… Вернулись мы домой Выигрыш мой, естественно, отобрали. Говорили, что в фонд мира. Живу я себе дальше, а это казино всё никак не могу забыть. Даже во сне рулетка крутится и шарик скачет… У нас тогда ничего подобного и в помине не было. Стал я потихоньку от всех разрабатывать систему игры в рулетку, благо теорию вероятностей и теорию игр знал досконально. Вскоре определённая закономерность стала вырисовываться… А тут грянула свобода! Казино появились чуть ли не на каждой улице. Вот я и отвёл душу. Но по-прежнему никому о своей страсти не говорил, а когда играть шёл, под другого человека гримировался.

— По системе играл? — перебил его Ваня.

— Исключительно по системе. Но выигрыш как-то не шёл, скорее наоборот… Понадобились деньги. Зало-жил втихаря квартиру, продал машину, а жене сказал, что украли. Брал в долг у всех подряд… А сейчас перехожу к самому главному. Было это в казино «Олимп». Подходит ко мне женщина неземной красоты и говорит, как старому знакомому: «Забудь свою математику. Здесь она не поможет. Ставь наобум, а об остальном позабочусь я».

— И ты ей поверил? — удивился Ваня.

— Терять-то мне было нечего. Начал ставить по маленькой. Куда придётся ставил, даже не глядя. К полуночи, не поверишь, мой выигрыш дошел до ста тысяч долларов! Со дня открытия казино никто столько не выигрывал. Все тамошние шестёрки сбежались на меня посмотреть. Крупье два раза меняли. Рулетку для проверки останавливали, да всё напрасно. Деньги ко мне рекой плывут… Тут эта дамочка опять подходит. Улыбается, в руке бокал шампанского держит. Говорит: «Если хочешь, чтобы удача тебя и впредь не оставляла, прекращай игру. Бери деньги и отправляйся домой. Но не забудь половину выигрыша отдать мне. Ведь это я тебе фарт нагадала».

— И ты её, конечно, послал! — догадался Ваня.

— Каюсь, сорвался… Чего, думаю, эта потаскушка ко мне клеится? Да ещё на честно заработанные деньги претендует. Посоветовал ей держаться подальше. Она шампанское допила, косо на меня глянула. «Ну, смотри», — молвила и как бы сгинула. Но я на неё уже и не смотрел. Весь игре отдался и через пару часов стал бедней, чем церковная крыса. Всё спустил, даже карманные деньги… Долго я в себя приходил, а потом бросился эту красотку искать. Где там! Никто её вроде и не видел. Будто она мне пригрезилась… С того момента жизнь моя пошла под откос. Сколько ни играл, а больше ста рублей никогда не выигрывал. Да что я говорю, ты же сам всё прекрасно видел… Квартиру забрали, жена ушла, работу я сам бросил. Так и скитаюсь, жду, когда фарт вернётся.

— Неужели больше к науке не тянет?

— Да пропади она пропадом! Что это за наука, если с её помощью нельзя рассчитать место остановки какого-то несчастного шарика! — в сердцах воскликнул Иванов. — Тут не знания нужны, а интуиция. И она, чувствую, во мне просыпается! Я нашёл верный способ вернуть всё проигранное и даже удесятерить эту сумму. На рулетке свет клином не сошёлся. Скоро ты, брат, обо мне услышишь! Скоро я в шампанском купаться буду! А та красотка из казино сама ко мне прибежит.

— А что это за способ? — полюбопытствовал Ваня. — Хоть намекни.

— Пока секрет! — Иванов погрозил ему пальцем. — За него, знаешь ли, и жизни лишиться можно.

— А ты сам не боишься?

— Отбоялся уже.

— Может, в гости позовёшь, когда разбогатеешь?

— Этого обещать не могу. Скорее всего, в самое ближайшее время меня здесь уже не будет.

— Жалко… Когда ещё с умным человеком доведётся поговорить, — вздохнул Ваня.

— Не переживай. Умных людей вокруг полным-полно. Только они в глаза не бросаются… Мой тебе совет — езжай на Волковское кладбище. Это рядом с Нефтяной дорогой. Там мой бывший коллега, Лёха Шестопалов, обитает. Тоже бомжует, правда, из идейных побуждений. Мы с ним иногда собираемся, старое вспоминаем, душу отводим. Как встретишь его, привет от меня передавай. Он и накормит, и приют найдёт… А если Лёхи, часом, на кладбище не окажется, ищи его в посёлке Трёх Хохлов, это уже в Невском районе.

— Каких хохлов? — переспросил Ваня. — Мазепы, Махно и Петлюры?

— Нет. Крыленко, Дыбенко и Антонова-Овсеенко. Вот такие улочки имеются в нашем славном городе.

— Запомню… А что твой коллега пьёт, если не секрет?

— То-то и оно, что одну воду. Говорю же, идейный он… Я на рулетке помешался, а он на боге. У каждого своя беда.

Слова Иванова пришлись как нельзя кстати, поскольку Алексей Андреевич Шестопалов значился в сегодняшних планах Вани под вторым номером.

— Ну, я пойду, пожалуй, — сказал он. — Вот тебе деньги. Выпей за меня и за свою грядущую удачу. Всего хорошего. Рад был познакомиться.

Когда Ваня проходил мимо вокзальных милиционеров, потрошивших багаж какого-то старого таджика, один из них проронил:

— Ты, малец, этому дурогону не верь. Он за стакан гомыры сорок бочек арестантов пообещает и вдобавок систему игры в рулетку.

— Нельзя так поверхностно судить о людях, — молвил в ответ Ваня. — Он когда-то защитил диссертацию на тему «Квантовая хромодинамика и масштабы адронных масс». А вы, наверное, даже четырёх арифметических действий не знаете.

— Хватай этого шкета! — оставив в покое таджика, заорал старший из милиционеров. — Я его научу власть уважать!

Но было уже поздно — Вани и след простыл.

Заявление Иванова о том, что в самое ближайшее время ему привалит несметное богатство, конечно же, насторожило Ваню, но не до такой степени, чтобы махнуть рукой на остальных подозреваемых, порученных его попечению. Да и кулаки незадачливого фанатика рулетки абсолютно не соответствовали описанию, составленному ларёчником Мишей. Лишь убедившись в полной непричастности остальных экс-физиков к делу Гладиатора, можно будет вновь заняться Ивановым, но уж на этот раз, как говорится, с пристрастием.

А с Шестопаловым Ване, прямо скажем, повезло. Мало того, что за бутылку портвейна были получены его точные координаты, так вдобавок первая же старушка, повстречавшаяся у ограды Волковского кладбища, сразу объяснила, где следует искать брата Алексея.

— Иди, деточка, к церкви Иова Многострадального. Он там в приделе Святого Артемия освещение поправляет.

Однако упомянутый придел, находившийся на нижнем этаже и хранивший икону святого Артемия с частичкой его мощей, оказался пуст, а в самой церкви отпевали покойников. Не станешь же приставать с расспросами к убитым горем родственникам, а тем более к батюшке, жалостливым тенорком распевающему заупокойные псалмы!

Покинув церковь, Ваня принялся методично прочёсывать ее окрестности, расспрашивая о Шестопалове, то бишь брате Алексее, всех встречных-поперечных. Большинство посетителей кладбища такового вообще не знали, кто-то видел его вчера на хоздворе, а кому-то с утра он помогал поправлять оградку могилы.

Короче, опять начиналась сказка про белого бычка. Бомжующие физики оказались неуловимыми, словно пресловутый Колобок. Ваню мутило от одной мысли, что сейчас придётся отправляться ещё и в посёлок Трёх Хохлов. Он сегодня и за Ивановым изрядно набегался.

Как ни странно, помог сержант вневедомственной охраны, патрулировавший кладбище. Вняв мольбам Вани, он махнул рукой куда-то на северо-запад:

— Минут пять назад в ту сторону побежал. В чёрной рясе и волосатый, сразу узнаешь. Так рванул, словно за ним черти гнались.

Пришлось Ване пуститься в погоню, хотя бег по старинному кладбищу, густо заросшему траурной растительностью и плотно застроенному могильными памятниками, склепами и часовенками, напоминал странствия лабораторной крысы по лабиринту: влево, вправо, влево, вправо, влево, влево и опять вправо, — всё время уворачиваясь от острых прутьев оградок и поникших к самой земле сосновых веток.

Ноги у Вани в соответствии с ростом были коротенькие, зато прыти хватало с избытком, и вскоре он заметил впереди длинную сутулую фигуру неуклюже бегущего человека.

— Алексей Андреевич! — закричал он вслед Шестопалову. — Остановитесь! Разговор есть! Да куда же вы?

Бегущий действительно остановился и удивлённо уставился на Ваню. Если бы не длинная, заношенная ряса, больше похожая на рабочий халат алхимика, Шестопалов очень походил бы на гениального скрипача и композитора Никколо Паганини — густые волосы, вороньим крылом падающие на лицо, кривой хрящеватый нос, чёрные сумасшедшие глаза, тонкогубый рот, полное отсутствие зубов. С Ивановым его роднило одно, можно сказать, анекдотическое обстоятельство — если первый вследствие бесприютной жизни приобрёл синюшную смуглость, то второй в тех же обстоятельствах побледнел до зеленоватого оттенка. На груди Шестопалова висел тяжёлый медный крест.

— Это ты меня, отрок, ищешь? — спросил он, вскидывая руку для крестного знамения, но так и не решаясь его наложить.

— Я, Алексей Андреевич, — ответил Ваня. — А от кого, интересно, вы убегали?

— Ни от кого… Неосознанное желание побудило меня посетить могилку новомученицы Глафиры. — Он кивнул в сторону замшелого могильного камня, на котором с превеликим трудом читалось: «Здесь покоится с миром купец второй гильдии Зосима Демидович Мухоморов».

То ли Шестопалов не считал ложь во спасение грехом, то ли страх, причину которого Ваня не мог понять, затмил его разум.

— Что же вы меня не благословите? — поинтересовался Ваня, глядя на пальцы Шестопалова, всё ещё сложенные щепотью.

— Права не имею, — торопливо ответил тот, почему-то вытирая руку об рясу. — Я ведь не священник и даже постриг не принял. Служу богу, так сказать, на общественных началах.

И тут Ваню вдруг осенило:

— Да вы, наверное, хотели меня крестным знамением отогнать! Вроде как нечистую силу…

— Испугался .. Другие от испуга за оружие хватаются, а я к защите святого креста прибегаю. — Надо полагать, что в такое наивное объяснение не поверили бы даже старушки, торгующие возле кладбищенских ворот самодельными венками.

Ещё минуту назад Ваня собирался передать Шестопалову привет от коллеги Иванова, но теперь интуитивно сообразил, что это будет лишним. Страх переполнял Шестопалова, словно ржавая вода — только что отрытую могилу, и таким обстоятельством нельзя было не воспользоваться, выдавая себя за всезнающее, демоническое создание.

— Давно хочу с вами, Алексей Андреевич, побеседовать, — произнёс Ваня с оттенком многозначительности. — Как, думаю, человек, достигший таких высот в богопротивных науках, отдался вдруг на волю господню?

— Не я один поступил подобным образом, — потупясь, ответил Шестопалов. — Великий Ньютон большую часть своей жизни посвятил толкованиям Апокалипсиса. Не менее великий Сведенборг из учёного превратился в теолога-мистика… У каждого свой путь к богу. У одних через страх и невежество, у других через осознание дьявольской природы научных знаний.

— Да вы, Алексей Андреевич, никак грехи здесь замаливаете! — воскликнул Ваня

Шестопалов ничего ему не ответил, а только с животной тоской уставился куда-то в пространство. На мгновение у Вани даже мелькнула мысль, что он в любой момент ожидает смерти.

— Что вас мучает, Алексей Андреевич? — вкрадчиво спросил он.

— Уже ничего. — Шестопалов устало махнул рукой. — Скажите, вы человек?

— В каком смысле?

— Вы не оттуда? — Он возвёл глаза к низкому, пасмурному небу.

— Нет, я создан из плоти и крови, как и вы сами. Но среди нас есть небесное создание. Ангел божьего лица Метатрон.

— Я так и знал. — Шестопалов уронил голову. — От расплаты не скроешься даже под сенью божьего храма.

— Не бойтесь, — сказал Ваня. — Мы не причиняем зла добрым людям.

— Отрадно слышать, — с горечью произнёс Шестопалов. — Зато людей недобрых вы, надо полагать, не щадите?

— Нет, не щадим… Но ваша судьба ещё не определилась.

— Когда же это случится?

— Всё будет зависеть от вас самих. От вашей откровенности. От желания сотрудничать с нами… Скажите, в той, другой жизни у вас была книга, называемая «Негравитационные квантовые поля в искривлённом пространстве-времени»?

— Была, — еле слышно произнёс Шестопалов.

— А теперь покажите свою правую руку, — скорее приказал, чем попросил Ваня.

— Зачем, не надо… — прошептал окончательно сломленный Шестопалов. — Я знаю, почему вы спросили о книге. И я догадываюсь, чья рука вас интересует. Но сейчас я не в состоянии держать ответ… Позвольте мне подготовиться… Исповедаться, ещё раз обдумать всё. Прошу вас. Не мучайте меня понапрасну! Приходите завтра. Или я сам приду в назначенное вами место. Приду босиком и с веревкой на шее, как раньше приходили к эшафоту грешники.

Ване было ясно, что ни единого толкового слова сейчас из Шестопалова не вытянешь. Но и бросать его на произвол судьбы тоже не хотелось — ещё, не дай бог, наложит на себя руки. По всем признакам он уже и так находился на грани помешательства.

— Подождите здесь, — сказал Ваня. — Мне необходимо кое с кем посоветоваться..

Пользоваться при Шестопалове мобильником Ваня не посмел, поскольку это могло разрушить созданный им образ некоего всезнающего демонического создания, и он зашёл за высокий гранитный памятник, изображавший крылатого бога сна Гипноса, принимающего на руки бездыханное тело костлявого старца. Однако позвонить друзьям ему было не суждено. На экранчике аппарата мерцал крошечный конвертик, сообщающий о том, что на адрес Вани несколько часов назад пришло текстовое сообщение, гласившее: «Всем следовать в город Пушкин. Кондаков попал в беду».

Видимо, сообщение поступило в тот момент, когда Ваня держал банк и в запале игры не обратил внимания на негромкий писк звукового сигнала.

Вернувшись к Шестопалову, застывшему, как паралитик, в прежней позе, Ваня сказал:

— Так и быть, мы придём завтра. А вы пока отдыхайте, молитесь, думайте только о хорошем. Уверен, что всё закончится благополучно.

Когда Ваня покидал кладбище, сержант вневедомственной охраны поинтересовался:

— Ну, нашёл ты своего беглеца?

— Нашёл, — ответил Ваня. — А что такое?

— Да тут им ещё кое-кто интересовался. Спросили и ушли.

— Не знаете, кто такие?

— Не знаю. Назвались коллегами. Но на верующих не похожи.

— Наверное, это были коллеги по прежней работе Ведь Алексей Андреевич не всегда верил в бога. Это на него так наука повлияла…

Глава 9. ПЕРВАЯ КРОВЬ

Направляясь в город Пушкин, где и случился ночной взрыв, по разному счёту то ли шестой, то ли седьмой в «гладиаторской серии» (хотя авторство ещё предстояло уточнить), Кондаков попытался вспомнить всё. что ему было известно об этом географическом пункте.

Однако, как он ни старался, а на память приходили только самые элементарные сведения, почерпнутые ещё на школьной скамье.

До революции город носил название Царское Село, там проводила лето императорская семейка, и учился в лицее поэт Пушкин, сказавший по этому поводу: «Отечество нам Царское Село». Сюда была проведена первая в России железная дорога и устроен первый вокзал, спешно переоборудованный из увеселительного заведения, что, естественно, отразилось на названии («вок», между нами говоря, это вокал, пение).

Потом Царское Село почему-то переименовали в Детское (хорошо ещё, что не в Пролетарское), а в тридцать седьмом, когда по всей стране с помпой отмечали столетний юбилей гибели поэта (ничего себе дата!), вообще нарекли город его именем. Пусть, дескать, порадуется на том свете!

В период войны немцы якобы не оставили от Пушкина камня на камне, но все его главные достопримечательности, включая какие-то загадочные Холодные бани, Египетские ворота и Скрипучую беседку, счастливо уцелели и продолжали радовать глаз досужих экскурсантов.

На этом пока можно было поставить точку, хотя в ближайшее время Кондаков собирался вплотную познакомиться как с самим городом, так и с его трёхвековой историей.

В электричке, переполненной до всех мыслимых и немыслимых пределов, только и разговоров было, что о взрыве, хотя никто ничего толком не знал, грешили даже на самолёт-истребитель, не дотянувший до ближайшего военного аэродрома.

Первое время Кондакову приходилось стоять, вжимаясь в своих столь же неудачливых соседей всякий раз, когда по вагону пробирались торговцы газетами книгами, зонтиками, косметикой, элитными семенами, пищевыми добавками, детской обувью, слесарными наборами, закаточными машинками для домашнего консервирования и другими мелочными товарами, без которых в дороге можно вполне обойтись.

Впрочем, так продолжалось недолго. Какой-то молодой человек, нетрезвый и, судя по всему, в прошлом судимый, безошибочно признав в Кондакове «гражданина начальника», уступил ему своё место, доказав тем самым, что тюремное воспитание во многих вопросах превосходит светское.

Непосредственные соседи Кондакова по лавке то ли спали, то ли просто прикидывались спящими, дабы избегнуть провокационных взоров пенсионеров и пенсионерок, оставшихся без сидячего места. В общем-то, компания вокруг подобралась довольно подозрительная, и Кондаков, опасаясь за сохранность табельного оружия, постоянно прижимал левый локоть к боку.

Одна сердобольная старушка даже поинтересовалась, не страдает ли он параличом руки, что послужило завязкой душевного разговора о неблагодарных детушках и чёрствых внуках.

Когда электричка прибыла наконец на станцию Детское Село (можно было только восхищаться здоровым консерватизмом железнодорожного начальства, за шестьдесят с лишним лет так и не удосужившегося сменить прежнее название), Кондакову показалось, что сойти собираются сразу все пассажиры, причём в экстренном порядке.

Его придавили, затолкали, огрели углом чемодана по колену и ткнули плотницким уровнем между лопаток. Ощущения были ещё похлеще тех, которые Кондаков испытал недавно на пустынном берегу Невской губы.

Более или менее свободно он вздохнул лишь на перроне, хотя после неимоверной давки лёгкие так и не расправились окончательно.

Ни сам вокзал, построенный в ублюдочном имперском стиле, ни декоративный бассейн внутри него, ни даже бронзовый бюстик юного Пушкина не впечатлили Кондакова, явившегося сюда в поисках буфета. Зато бокал прохладного нефильтрованного пива, к которому его с некоторых пор приохотил Цимбаларь, оказался как нельзя кстати. Мир снова засиял своими самыми яркими красками.

В возбуждённой уличной толпе всё время повторялись слова: «Персидский театр! Персидский театр!» — и, расспросив коренных жителей о кратчайшей дороге, Кондаков пешочком двинулся в нужном направлении, благо город Пушкин размерами по-прежнему больше походил на село.

В конце Дворцовой улицы, которая вела в историческую часть города, Кондаков наткнулся на оцепление, выставленное из сотрудников местной милиции.

Голодные, невыспавшиеся сержанты хмурились, но выли не прочь покурить и поболтать с культурным человеком. От них Кондакову стало известно, что в два часа, когда над Пушкином стояли серебристые сумерки белой ночи, взрыв разнёс ту часть Персидского театра, где раньше находились сцена и оркестровая яма.

Сам театр, построенный ещё при Екатерине, стоял в ожидании капитального ремонта без окон, дверей и крыши. Было просто непонятно, кому он мог помешать.

Потом заговорили о жертвах, и милиционеры почему-то тайком заулыбались. Оказалось, что при взрыве пострадала любовная парочка, присмотревшая заброшенное здание для своих сладострастных утех. Обоих с многочисленными ранами и ушибами увезли в больницу — его без штанов, её в одном лифчике.

Досталось и сторожу парка, скорее всего, подглядывавшему за любовниками. Обломком капители ему ушибло заднее место, и врачи подозревали множественный перелом костей таза. Но хоть за сторожа-то было не стыдно: человек оказался в полном облачении, только, говорят, с расстёгнутой ширинкой.

От взрыва театр и окружающие его постройки вспыхнули, и огонь до самого утра тушили сразу шесть пожарных расчётов. Пришлось даже вызывать помощь из Павловска. Сейчас на месте происшествия остались лишь груды дымящихся кирпичей.

— Ну и дела! — сочувственно вздохнул Кондаков — Наверное, всё ваше начальство сюда слетелось?

— И не говорите. — Милиционеры тоже вздыхали, но по-другому, как бы прощаясь с прежней развесёлой курортной житухой. — Все здесь! И начальник управления, и прокурор, и собственная безопасность. Сейчас будут крайних искать… Злодеев ведь ещё задержать надо, а мы, горемычные, тут как тут. С нас и спросят! Ещё хорошо, если одними выговорами отделаемся. А то и в пособничестве террористам могут обвинить.

— Но вы ведь говорили, что самого театра по сути и не было, торчала только коробка без крыши. Ни электричества, ни газа. Что же там могло взорваться? — поинтересовался Кондаков.

— Чёрт его знает! Слух есть, что террористы на каком-то секретном заводе лучи смерти украли. Куда этот луч попадёт, всё в динамит превращается, даже живые люди.

— Зачем же лучи смерти направлять на развалины? — не унимался Кондаков.. — Ведь можно было уничтожить вокзал или здание городской администрации. Хлопоты те же, а эффект совсем другой.

— А вдруг промахнулись? — предположил кто-то из милиционеров. — Или в театре находился склад террористов. Вот взрывчатка и сдетонировала, когда парень на девке подпрыгивал. Сейчас молодёжь горячая пошла, спасу нет. Кока-колы напьются, «сникерсов» нажрутся и так дают, что аж земля трясётся.

— Хорошо ещё, что никого осколками не задело, — сказал Кондаков. — Ведь при таких взрывах что только не летит. И гвозди, и гайки, и шарики от подшипников.

— Осколков как раз и не было, — сообщил другой милиционер, стоявший с самого края. — Кирпичи летели, это было. А металлических осколков никто так и не нашёл. Ни эксперты-криминалисты, ни сапёры.

— Пострадавших ещё не допрашивали? — как бы между делом поинтересовался Кондаков.

— Поговаривают, в коме они. Девка без зубов осталась, а парень сами знаете без чего. Сторожа в Петербург повезли, в военный госпиталь. Наши хирурги кроме грыжи и аппендицита ничего оперировать не умеют. Даже обыкновенный геморрой отказываются лечить. — Милиционер почему-то потрогал себя ниже спины.

Тем временем «Мерседесы» со служебными номерами, фургончики экспресс-лабораторий, автобусы со спецназовцами и машины телехроники начали покидать место происшествия. Над остатками театра уже и дымок не вился, но оцепление всё ещё не снимали, собираясь, по-видимому, преподать местной милиции суровый урок дисциплины.

Убедившись, что здесь ему делать больше нечего, Кондаков решил попытать счастья в больнице, куда были доставлены пушкинские Ромео и Джульетта, по воле трагического случая ставшие вдруг героями дня, а вернее, ночи.

Кто-нибудь другой, тот же Цимбаларь, например, начал бы искать подходы как минимум к главному врачу и, потеряв драгоценное время, скорее всего, остался бы с носом, но Кондаков предпочитал действовать в соответствии с армейской мудростью: больше всех знает не генерал, а старшина. Инкогнито проникнув на территорию лечебного учреждения, он подкараулил нянечку, выносившую со служебного хода ведро кухонных отходов. В другой ситуации Кондаков, возможно, взгрел бы её за хищение государственной собственности, но на сей раз прикинулся добрячком и даже помог дотащить ведро до сарайчика, где содержались два упитанных кабанчика.

Естественно, что по пути и во время кормления скотины они говорили главным образом о взрыве.

По словам нянечки, парень и девушка, к которым уже вернулось сознание, находились в отдельных боксах под присмотром лучшего медперсонала. Даже постельное бельё им было выделено из особых запасов старшей сестры хирургического отделения.

Парень, у которого действительно пострадало мужское достоинство, в момент взрыва прикушенное подругой, находился как бы в прострации. Зато девушка, живучая, как и все представительницы слабого пола, уже принимала пищу («в театре, мерзавка, не накушалась!») и постоянно твердила о каких-то призраках, появившихся за несколько мгновений до взрыва.

— Представляете! — восклицала нянечка, скармливая кабанчикам очередную буханку пшеничного хлеба. — Балерины танцевали! И прыгали, и вертелись, и ноги задирали! Это в два часа ночи, в самом гиблом месте! А потом вдруг все огнём стали… Ужас какой! Неужто конец света приближается?

— Действительно, ужас, — согласился Кондаков, почёсывая кабанчика Гошу за ухом. — Когда в этом театре последний спектакль играли?

— Ещё до войны, говорят. На пушкинский юбилей. А при немцах там конюшня была. И оружейная мастерская. Вполне могли бомбу или снаряд при отступлении зарыть.

— Не исключено. — Кондаков спрятал руки за спину. — Вы свиньям побольше грубой пищи давайте, чтобы они сверх меры не жирели. Сейчас в цене не сало, а бекон.

— Знаю, милок, — ответила няня. — Да только не жрут эти ироды грубую пищу. Сызмальства к белым булкам и гречневой каше привыкли…

Спустя ещё пару часов Кондаков разузнал всё, что его интересовало. Пора было возвращаться в Санкт-Петербург и там опять идти на поклон к старым знакомым, нашедшим приют под крышей ФСБ, и через них выяснять некоторые специфические детали, не предназначенные для широкой публики.

На полдороге к вокзалу хрупкая девушка обратилась к нему за помощью. Сама она якобы не могла перенести детскую коляску через высокий бордюр. Дело было, что называется, святое, но не успел Кондаков толком взяться за прихотливо изогнутую ручку этой самой коляски, как неизвестно откуда взявшиеся молодые люди защёлкнули на его запястьях наручники.

Затем Кондакова грубо прихватили с двух сторон за бока и обшарили с ног до головы. Девушка, даже не удосужившаяся сказать «спасибо», выхватила из коляски видеокамеру и принялась снимать сцену задержания, ради удачного ракурса то приседая на корточки, то отбегая в сторону.

— Ого, волына! — воскликнул один из неизвестных, опуская изъятый у Кондакова пистолет в прозрачный пластиковый пакет.

При виде этих стандартных следственных действий от души Кондакова немного отлегло — слава богу, на него наехали не преступники, а свои же братки-опера.

— Вы не очень-то напрягайтесь, — покровительственно улыбаясь, посоветовал Кондаков. — Премиальных, за такие подвиги не выпишут, а вот неприятности могут случиться… Советую ознакомиться с моим удостоверением. Здесь оно, в верхнем кармане пиджака.

— Не знаю, что ты имел в виду, — сказал старший из оперов, выворачивая означенный карман чуть ли не наизнанку. — Тут, похоже, даже вошь не ночевала.

Конечно, это был удар — пусть не смертельный, но довольно чувствительный. Отныне каждое его слово будут ставить под сомнение, а в каждом поступке искать вполне определённую подоплёку. Повезло, называется… На краткий миг утратив самообладание, Кондаков взорвался:

— Да кто вы хоть такие? Разве предъявлять при задержании документы уже не обязательно?

— Особо опасным преступникам уже не обязательно, — критически осматривая Кондакова, пояснил старший опер. — Мы тебя вообще могли на месте пристрелить и остаться чистыми перед законом.

— Кто это, интересно, признал меня особо опасным преступником? Не вы ли сами?

— Не важно. Сведения у нас самые точные. Законопослушные граждане с собой такие штучки не носят. — Он приподнял пакет с пистолетом повыше.

— Как штатный оперативный сотрудник имею полное право носить при себе табельное оружие, — огрызнулся Кондаков. — Свяжитесь с капитаном Цимбаларем, номер которого имеется в памяти моего сотового телефона. Он вам всё подробно разъяснит.

— Рады бы связаться, да только где этот телефон? — заулыбались опера. — Может, в воротнике зашит, как у Джеймса Бонда? Ты нам, батя, уши не шлифуй. Видели мы фуфломётов и мудрее тебя.

Скованными руками Кондаков похлопал себя по правому карману пиджака, где для мобильника имелось особое отделение, и убедился, что там пусто. А он-то ещё удивлялся, почему за целый день ни Цимбаларь, ни Людочка так и не справились о его здоровье!

Ситуация продолжала ухудшаться и, как говорится, пахла уже не керосином, а парашей. За себя Кондаков не боялся, но под угрозой могла оказаться вся операция. Приходилось предъявлять козыри, предназначавшиеся для совсем другой игры.

— Моя фамилия Кондаков. Звание подполковник, — гордо сообщил он. — Мою личность может подтвердить заместитель начальника шестого отдела Главного управления ФСБ по городу Санкт-Петербургу и Ленинградской области полковник Поспелов.

— А с папой римским ты случайно не знаком? — с лукавой улыбочкой осведомился опер.

— Встречались однажды, — кивнул Кондаков, что, кстати говоря, было истинной правдой. — Хотя и давно, когда он являлся обыкновенным краковским архиепископом.

— Тогда всё ясно, — сказал опер. — Выходит, нас не обманули, предупреждая, что ты склонен к мистификации и шарлатанству. Но с нами этот номер не пройдёт, предупреждаю заранее… Полезай в машину!

К ним уже подкатила видавшая виды «Волга», имевшая на бампере общегражданский номер Ленинградской области (на такие детали Кондаков всегда обращал внимание), и опера дружно приняли позы цирковых служителей, собирающихся загнать в клетку разъярённого тигра.

— Только без рук! — предупредил Кондаков. — Я сам сяду.

Но ему, конечно же, не поверили и стали запихивать на заднее сиденье, хотя в этом не было никакой необходимости. В азарте борьбы кто-то из оперов так нажал Кондакову на голову, что едва не свернул ему шею. В салоне машины его плотно стиснули с двух сторон, напомнив тем самым о недавней давке в электричке.

Наконец-то Кондакова осенило — вот где, оказывается, очистили его карманы!

Чтобы маршрут следования остался для задержанного тайной, на самые глаза ему надвинули чужую, пахнувшую дешёвым одеколоном шляпу. Впрочем, ориентироваться в пространстве сие обстоятельство Кондакову ничуть не мешало — соответствующий опыт, слава богу, имелся. Прежде его похищали — и на машинах, и на мотоциклах, и на катерах, и даже на верблюдах. А кроме того, город Пушкин это вам не предгорья Гиндукуша и не пустыня Намиб. Тут дорогу назад и слепой найдёт.

Сначала «Волга» развернулась и проехала в обратном направлении примерно с километр (расстояние легко было считать по собственному пульсу, соотнося его с дозволенной в городе скоростью), потом повернула налево, немного постояла перед светофором (где-то рядом стучали отбойные молотки) и рванула дальше, на дистанции в четыре километра последовательно совершив один правый и два левых поворота.

Не вызывало сомнения, что они по-прежнему находятся в черте города. Это подтверждали еле слышные гудки электричек и отзвуки классических мелодий, доносившиеся из Александровского парка. Окажись сейчас в распоряжении Кондакова карта, пропечатанная в путеводителе, и он безошибочно указал бы весь путь следования.

Между тем «Волга» остановилась. Его под руки вывели из салона и, не давая поправить шляпу, втолкнули в какое-то помещение, отвратно пахнущее так называемым казённым домом, то есть смесью ароматов хлорки, бумажной пыли, сигаретного дыма и мышей, усадили на жёсткую скамью с низкой спинкой, а затем где-то совсем рядом лязгнул металлический засов, словно бы салютуя этим звуком долгожданному гостю.

Здесь Кондаков резким движением головы сбросил шляпу, и ему никто не помешал — значит, прибыли на место назначения.

В нескольких метрах от лавки находилась решётка, составлявшая как бы переднюю стенку загончика, в просторечье именуемого «зверинцем» или «обезьянником», а в глубине помещения мелькал милиционер в форме, которого всё время куда-то вызывали, то телефонными звонками, то окриками.

Слева от Кондакова сидел мужчина с накануне разбитой и уже начавшей подживать физиономией (сейчас его одновременно мучили и укоры совести, и похмелье), а справа — девица с бессмысленным взором, вдобавок ещё постоянно икавшая.

Людей, доставивших сюда Кондакова, видно не было — то ли они ушли докладывать руководству об успешно проведённой операции, то ли звонили куда-то, наводя справки о задержанном.

Просидев без дела минут тридцать, Кондаков обратился к милиционеру, в очередной раз вернувшемуся на своё место:

— Да вы хоть наручники с меня снимите! Куда я отсюда сбегу?

— До особого распоряжения не велено, — ответил милиционер. — Кто надевал, тот и снимет.

— А когда меня на допрос вызовут?

— Завтра, завтра… Скоро пойдёшь в камеру, отдохнёшь спокойно. Утром всё выяснится. — Милиционер вновь устремился на чей-то начальственный зов.

Предложение, можно сказать, было заманчивое, отдохнуть не помешало бы, но проблема состояла в том, что Кондаков не собирался оставаться здесь ни до завтра, ни до послезавтра, ни даже до вечера. Его ущемлённая профессиональная гордость требовала сатисфакции, причём немедленной. Сейчас ветеран чувствовал себя так, словно за плечами было не шестьдесят, а самое большее сорок лет и от его решительных действий вновь зависела судьба революции — то ли ангольской, то ли афганской, то ли перуанской.

Кондаков бесцеремонно залез в причёску девицы, неподвижной, словно кукла, отыскал там заколку и, держа её в зубах, легко открыл наручники.

— Урок первый, — сказал он, обращаясь не столько к соседям по камере, сколько к мышам и тараканам, забившимся в щели. — Наручники следует накладывать исключительно на вывернутые за спину верхние конечности.

Затем Кондаков хорошенько встряхнул девицу и тоном, не допускающим возражений, приказал: «Кричи!»

Не меняя выражения лица, она жутко и пронзительно завыла, словно волчица, угодившая в капкан. Когда в дальнем конце коридора послышались быстрые шаги возвращающегося милиционера, Кондаков взвалил воющую девицу на побитого мужика и вместе с ним рухнул на дощатый пол, повидавший на своём веку не меньше горя, чем знаменитая Стена Плача.

Милиционеру, отвечавшему здесь не только за каждую бумажку и каждый предмет, но и за арестованных, открылось душераздирающее зрелище: сцепившиеся между собой человеческие тела отдалённо напоминали трёхглавое и шестиногое чудовище, кроме всего прочего, обладающее женским естеством (юбка на девице задралась, а трусы в её гардеробе отродясь не водились).

Выражая своё крайнее неудовольствие словами, не предусмотренными уставом, милиционер выхватил резиновую дубинку и смело вступил на территорию взбунтовавшегося «зверинца». Первый удар, естественно, он нанёс по наиболее привлекательной цели — голой женской заднице, вследствие чего волчий вой сразу сменился поросячьим визгом. Трёхглавое чудовище распалось, чего, собственно говоря, и добивался добросовестный милиционер.

Всё дальнейшее случилось для него быстро, словно в страшной сказке, когда согрешивший человек проваливается в преисподнюю. Неведомая сила подхватила милиционера, и прямо перед его глазами последовательно промелькнули стена, потолок, решётка, а затем пол с размаха ударил в лицо…

Заковывая пушкинского стража порядка в наручники, ещё недавно находившиеся на нём самом, Кондаков наставительно произнёс:

— Урок второй. Никогда не входи один в помещение, где находятся задержанные.

Девица, почёсывая ушибленный зад, но не спеша поправлять юбку, воскликнула:

— Любимый, возьми меня с собой!

— За любимого спасибо, — ответил Кондаков деловитым тоном. — Но взять с собой, извини, не могу. Это будет уже совсем другая статья: организация массового побега.

Тревожная весть поступила Цимбаларю ещё в ту пору, когда Кондаков, ничего не ведавший о грозящих ему неприятностях, вольной пташкой порхал по улицам и бульварам города Пушкина.

На всякий случай убедившись, что мобильник коллеги действительно не отвечает, Цимбаларь, не раздумывая, устремился к нему на выручку. Дабы не прослыть паникёром, он не стал беспокоить остальных членов опергруппы — пусть, дескать, занимаются своим делом, а я и сам справлюсь.

Независимо от Цимбаларя так же поступила и Людочка, получившая аналогичное сообщение, а впоследствии и Ваня, в запале азартной игры проморгавший сигнал мобильника.

Что в первую очередь ассоциируется с бедой у современного человека? Правильно — больница, милиция, морг.

Короче говоря, Цимбаларь, Людочка и Ваня, прибывшие в Пушкин на разных видах транспорта и в разное время, под вечер, как сговорившись, собрались в кабинете начальника местного отдела внутренних дел.

Сюда же были вызваны оперативники, участвовавшие в задержании Кондакова, и доставлен милиционер, бдительно охранявший его в «зверинце». И если первые, понурив головы, переминались у дверей, то второго со всеми мерами предосторожности пришлось усадить в мягкое кресло.

— Ну, орлы-соколы, рассказывайте, как дело было? — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, осведомился начальник, которому была обещана хорошая головомойка аж из самой Москвы.

— Обыкновенно… — начал старший из оперов. — Днём в дежурку поступило сообщение о том, что в городе появился опасный преступник, возможно, причастный к взрыву в Персидском театре. Звонивший назвал приметы преступника и предупредил, что тот, скорее всего, вооружён… Я правильно говорю? — Он обратился к сослуживцам, не смевшим поднять глаза.

— Так точно, — подтвердили они.

— Откуда поступил звонок? — поинтересовался начальник, при помощи спичек и скотча сооружавший на столе миниатюрную виселицу.

— Из таксофона, установленного на вокзале…

— Так… Что было дальше?

— А дальше нами были предприняты розыскные мероприятия, спустя несколько часов закончившиеся… — Опер хотел сказать: «успехом», но вовремя сдержался.

— Почему не поставили в известность меня?

— Вы же находились возле театра…

— Какая разница, где я находился! Да хоть на айсберге! — Начальник единым махом смёл со стола своё хрупкое сооружение. — Пока я здесь командую, вы должны мне докладывать о любом чрезвычайном происшествии! А задержание вооружённого преступника таковым как раз и является! Понятно?

Опера молчали, сосредоточенно разглядывая прихотливо уложенные паркетные шашечки, и начальник, выдержав паузу, уже несколько иным тоном продолжил:

— Почему не предприняли мер к немедленному установлению личности задержанного? Бросили в кутузку, и всё на этом… Инструкцию забыли?

— Хотели утром заняться… Пускай, думали, в камере посидит.. Как-никак, а взят с оружием, без документов.

— В том-то и соль! Сейчас преступники без документов не ходят. Только спроси — любую индульгенцию тебе предъявят, вплоть до депутатского мандата.

— Не догадались…

— А объяснения его на вас не подействовали?

— Кто же урке поверит… Мы ведь не знали, что он порядочный.

— А куда подевалась ваша хвалёная интуиция?

— Подвела… Набегались с утра, перенервничали…

— Вы физическую силу применяли? — вдруг спросил Цимбаларь, до сих пор преимущественно молчавший.

— В рамках закона… — буркнул старший из оперов.

— В рамках? — Цимбаларь привстал. — Значит, применяли-таки! Человеку за шестьдесят, а вы, наверное, в бараний рог его скрутили! Подполковника! Почётного чекиста! Ветерана внутренних дел и органов госбезопасности! Да вас за такие художества удавить мало!

Сходного мнения, по-видимому, придерживался и начальник, вновь приступивший к возведению виселицы. Людочка, придерживая за рукав уже начавшего свирепеть Цимбаларя, строгим тоном осведомилась:

— Где оружие, изъятое у задержанного?

Опера как по команде перевели взор на травмированного милиционера, и тот, всё ещё дергаясь от пережитого ужаса, заплетающимся языком доложил:

— Нету оружия… Забрал он его… Как меня оглушил, так сразу из сейфа и забрал…

— Где же он нашёл ключи от сейфа? — поинтересовался начальник.

— У меня, — признался милиционер.

— А как он узнал, что пистолет находится в сейфе?

— Я сказал…

— Ну с тобой, Божко, всё ясно. — Вместо живого человека начальник повесил на спичечную виселицу канцелярскую скрепку. — Пиши рапорт об увольнении, и чтоб завтра тут даже духу твоего не было… А вы, орлы-соколы, готовьте подробные объяснительные. На первый раз, возможно, ограничимся строгим предупреждением…

— Предупреждением! — воскликнул Цимбаларь. — Рано ещё о предупреждении говорить. Человека-то нет! Куда он подевался? Говорите, сбежал, а где гарантия того, что его не зашили в мешок и не сбросили в ближайший пруд? Такие штучки мне известны! Нет, без Кондакова, живого или мёртвого, мы отсюда не уйдём. Если через час он не будет сидеть вот на этом стуле, я звоню в оперативно-поисковое управление МВД. Пусть они сами вашим делом занимаются.

— Слышали? — На спичках-перекладинках уже висели четыре скрепки, что соответствовало числу кающихся оперативников. — Час времени на то, чтобы найти подполковника Кондакова, нижайше извиниться и с почестями доставить сюда. А иначе я за ваши шкуры не отвечаю. Выполняйте!

Когда оперативников словно ветром сдуло (заодно исчез и незадачливый милиционер Божко), начальник примирительным тоном произнёс:

— Да не переживайте вы так. Места у нас в общем-то тихие. Ваш товарищ, наверное, уже дома отдыхает.

— До его дома по прямой восемьсот километров, — буркнул Цимбаларь, но, внезапно осенённый какой-то дельной мыслью, кивнул Ване: выйди, мол, в коридор, наведи справки.

Расторопный и понятливый Ваня, предусмотрительно взявший на заметку все основные гостиничные телефоны, уединился в милицейском туалете и оттуда брякнул в полулюкс, служивший для опергруппы опорной базой. С минуту трубку никто не брал, а потом угрюмый голос Кондакова ответил:

— Чего надо?

— Тебя, гада, — в тон ему произнёс Ваня. — Как дела, сыщик?

— Неважно. Потерял удостоверение и мобильник.

— Ладно, ожидай нас в гостинице. Скоро будем.

Вернувшись в кабинет, Ваня незаметно подмигнул Цимбаларю, и тот спустя пять минут заявил:

— Лучше будет, если мы сами подключимся к поискам. А то ещё, не дай бог, беда случится… Прощаться не будем, но за содействие огромное предварительное спасибо!

От себя Людочка добавила:

— Вы этого Божко, пожалуйста, не наказывайте. Он не виноват. Окажись на его месте даже Шварценеггер, Кондаков всё равно ушёл бы без всяких проблем. Хорошо ещё, что всё окончилось сравнительно благополучно.

— Это точно, — подтвердил Ваня с самым серьёзным видом. — Зверь, а не человек. Между прочим, склонен к людоедству. Перенял сей пагубный обычай у папуасов, когда сражался за свободу и независимость Новой Гвинеи. Но, сами понимаете, это между нами…

Опергруппа воссоединилась уже глубокой ночью, хотя небосвод Северной Пальмиры был всё ещё размалёван бледно-розовыми мазками затянувшегося заката.

Выслушав подробный рассказ Кондакова о пушкинских злоключениях, в котором все его просчёты были преуменьшены, а успехи, наоборот, выпячены, Цимбаларь сказал:

— То, что в электричке у тебя спёрли удостоверение и мобильник, не страшно. Со всяким бывает. И то, что воришки потом настучали на тебя местным ментам, тоже в принципе объяснимо. Почему бы и не порезвиться, если есть такая возможность! Но зачем они вызвали нас троих в город Пушкин — вот в чём вопрос.

— А в памяти моего мобильника других фамилий и не было, — проронил Кондаков. — Я служебный аппарат для личных целей не использую.

— Выходит, пошутили карманники. — Цимбаларь выглядел задумчивым, как никогда. — Но что-то мне эти шутки не нравятся. И знаете, почему?

— Ну?

— С некоторых пор я чувствую на себе чужой пристальный взгляд. Ощущение, надо сказать, мерзкое… Уж не пасут ли нас, ребята?

— Полагаешь, что Гладиатору известно о нашей миссии? — На лицо Вани тоже упала хмурь.

— При чём здесь Гладиатор? Между нами говоря, это всего лишь заяц, пусть и с амбициями. Дичь, на которую идёт интенсивная охота. И всё бы хорошо, да только число охотников пока никому не известно.

— Почему же! — возразила Людочка. — Двое известны. Мы и ФСБ.

— Ну да, — кивнул Цимбаларь. — Значит, я неточно выразился. Кроме законопослушных охотников существуют ещё и браконьеры. Люди без чести и совести, но зато вооружённые до зубов. Забывать об этом не стоит.

— Ладно, завтра многое должно проясниться, — перебил его Кондаков. — А сейчас давайте обсудим итоги дня. По вашим усталым, но просветлённым лицам видно, что все поработали на славу и у каждого на заметке есть как минимум по два Гладиатора.

— Как вы, Пётр Фомич, угадали? — Людочка жеманно поджала губки.

— Честно сказать, у меня на подозрении действительно двое, — признался Цимбаларь.

— У меня один, но зато верный, — гордо заявил Ваня.

После долгой и бурной полемики Шестопалова признали наиболее перспективной для разработки фигурой. Божий слуга что-то определённо знал, а главное, не собирался запираться. Далее, как запасной вариант, следовали Иванов, Саблин и Шапиро.

По поводу кандидатуры последнего возникли наиболее оживлённые споры.

— Где это ты встречал еврея-террориста? — допытывался у Цимбаларя Ваня.

— Я лично не встречал, — отвечал тот. — Что называется, бог миловал. Но в Ветхом Завете их сколько угодно. Разве не Моисей терроризировал египтян, напуская на них то полчища мошкары, иными словами, оружие биологическое, то сокрушительный град, сиречь оружие геофизическое? А взять прошлый век. Кто стрелял в Столыпина и Ульянова-Ленина? Васька Багров и Фанни Каплан, стопроцентные иудеи. Кроме того, не следует забывать, что в период, предшествующий провозглашению государства Израиль, еврейские террористы давали прикурить английским оккупационным властям. Взрывали их к чёртовой матери вместе с виллами и отелями. Вот какие коврижки, а вернее говоря, маца!

— Да хватит вам препираться! — прервала их Людочка. — Чую, что до вашего Шапиро очередь вообще не дойдёт. Не забывайте: половина списка вообще не проверена. Гладиатором может оказаться и профессор Старосельский, и бывший завлаб Федосюк, и экс-доцент Скворень, и ещё неизвестно кто… Пусть лучше Пётр Фомич расскажет нам о взрыве в Пушкине.

— Да что о нём долго рассказывать! — поморщился Кондаков. — Всё то же самое. Пострадало заброшенное, никому не нужное здание. Несколько человек, случайно оказавшихся поблизости, получили травмы разной степени тяжести. Взрыву якобы опять предшествовало появление призраков. На сей раз это были балерины, танцевавшие на сцене. Никаких следов взрывного устройства вновь не обнаружено. Насчёт микрочастиц я ещё, конечно, уточню, но крупных фрагментов так и не нашли… Но я, собственно говоря, думаю сейчас совсем о другом. Кажись, меня в электричке и на самом деле пасли. Утром я на рожи соседей особого внимания не обратил, а вот теперь припоминаю, что уже где-то видел их.

— Где конкретно: в Москве или Питере? — осведомился Цимбаларь.

— Скорее всего, здесь…

— А если это происки ФСБ? — предположила Людочка. — Хотят подпортить настроение конкурентам.