/ Language: Русский / Genre:sci_history,

Лицом К Лицу

Юлиан Семенов


Семенов Юлиан Семенович

Лицом к лицу

Ю.Семенов

Лицом к лицу

Документальная повесть

Прожив два года в Западной Европе, - мне довелось там открывать корреспондентский пункт "ЛГ", - я, как и дома, постоянно вел дневники.

После опубликования статьи в "Литературной газете" о трагической судьбе шедевров культуры, похищенных во время войны нацистами, пришло очень много писем читателей. Это - главный барометр для литератора: если проблема волнует тех, кто серьезно относится к печатному слову, - работу надо продолжать.

Постепенно из моих дневников выросла документальная повесть "Лицом к лицу".

Хочу предпослать ей несколько читательских писем той поры.

"Уважаемый писатель!

Прочитал в "Литературной газете", что вы взялись за благородное, но трудное дело. Как написано в статье о Вас, Вы ищете украденные немецкими фашистами советские архивы и другие ценности.

Как хорошо, что Вы нашли для этого время.

Теперь о сути письма.

9 июля 1941 года немецкие танки вошли в Псков. Это было на 17-й день войны.

На следующий день в местную картинную галерею приехал немецкий лейтенант из зондеркоманды и вывез на грузовике в Германию двадцать картин голландских и других иностранных мастеров.

Не исключено, что какие-то из них принадлежали предкам А. С. Пушкина, ведь в начале двадцатых годов картины из местных имений свезли в Псков.

А через неделю началось разграбление фашистами псковских древнейших архивов! Иные грамоты имели стаж в несколько столетий. Пскову, как городу, около 1100 лет! Княгиня Ольга, жена киевского князя Игоря, была из-под Пскова... Обратите на это Ваше внимание. Древность украденного необычайна, на аукционах такие вещи стоят десятки тысяч долларов. С уважением.

Доцент,

ветеран войны

М. Е. АФАНАСЬЕВ".

"Уважаемый Юлиан Семенович, с большим интересом слежу за Вашими статьями о поисках Янтарной комнаты. Может быть, для Вас окажется полезным следующее мое сообщение.

В мае 1945 года я как военный корреспондент находился в Кенигсберге. Там в замке я встретился с московским ученым, профессором Брюсовым (родным братом поэта). Он показал мне толстый слой пепла в одном из подвалов. Брюсов передал мне массивную дверную петлю и попросил при возвращении в Ленинград побывать в Пушкине во дворце и проверить: станет ли на место петля. Я выполнил его просьбу. В разрушенном Екатерининском дворце я нашел останки Янтарной комнаты. В проеме одной из дверей, где виднелась выемка от петель, я приложил петлю, привезенную из Кенигсберга. Она подошла совершенно точно.

Казалось бы, это доказательство того, что янтарь погиб в Кенигсберге. Но у меня тогда же возникла мысль: нет ли здесь попытки замаскировать истинную судьбу Янтарной комнаты? Не отказываюсь от этого предположения и сейчас. Именно по этой причине я нигде не публиковал "историю дверной петли".

Конечно, поиски янтаря нужно продолжать со всей настойчивостью. Я подумал, что мое сообщение может быть интересным для Вас вот в каком отношении: хорошо бы встретиться с профессором Брюсовым. Если же его нет живых, поинтересуйтесь его архивом. Он ведь был первым советским ученым, имевшим дело с Янтарной комнатой. Желаю Вам успеха в поиске.

А. ВЕРЕСОВ,

член Союза писателей

Ленинград",

"Уважаемый Юлиан Семенович!

Во время войны в числе насилию угнанных попала в Германию. Лагерь находился в Тюрингии, место его расположения называлось Нейгауз-Ширшниц.

Предприятие, на котором мы работали, принадлежало концерну "Сименс Шуккерт". Лагерь наш был расположен у подножия горы и, как каждый лагерь, был окружен сеткой с тремя рядами колючей проволоки сверху. Через сетку мы и смотрели на окружающий мир. И кое-что видели. Во второй половине 1944 г. в горе начались какие-то работы, был прорыт туннель. Работали только немцы, хотя в лагере было много мужчин-пленных. Мы, лагерники, сначала думали, что немцы роют для себя бомбоубежище, так как союзная авиация стала часто тревожить и Тюрингию. Однако это было не бомбоубежище, так как во время тревоги туда никого не пускали. По ночам слышался гул тяжело нагруженных грузовиков, и было ясно, что туда что-то возят. Я не видела, что это было: ящики, машины, снаряды? Но когда я прочитала Вашу статью в "ЛГ" и в ней о том, что в горах Тюрингии были найдены ценности, похищенные в разных странах, мне пришла в голову мысль о том, что и в той штольне у лагеря могло быть спрятано нечто представляющее ценность. Тем более что вход в эту штольню через некоторое время был закрыт, а бомбоубежище все-таки вырыли с другой стороны горы.

Может быть, все, что я Вам написала, очень наивно и не представляет никакого интереса, и все-таки не могу Вам не написать.

Если у Вас возникнут какие-либо вопросы, буду рада ответить на них.

Ольга Сергеевна КНЯЗЕВА.

Ленинград".

"Уважаемый т. Семенов, с интересом прочитал о продолжении поиска похищенных гитлеровцами во время войны ценностей искусства и культуры в нашей стране. В этом поиске занято много людей, которые так или иначе имели какое-то отношение к этим ценностям или располагали какими-то сведениями.

Я хочу коснуться вопроса о поиске Янтарной комнаты.

В Кенигсберг я приехал с родителями мальчишкой в 1945 году. И теперь считаю себя коренным жителем этого города, хотя вот уже двадцать лет живу Ленинграде. В Кенигсберге - Калининграде прошли мои юные и молодые годы. Я люблю этот город. Он красивый и таинственный. Его подземные лабиринты хранят неразгаданные тайны, может быть и Янтарной комнаты.

В молодые годы я был членом Городского комсомольского оперативного отряда, командиром которого был студент-пятикурсник пединститута Тамарский Г. С. (Григорий Сергеевич). В 1959 году на празднование трехлетней годовщины отряда был приглашён майор (фамилию не помню), который рассказал нам много интересного. В частности, он коснулся вопроса поиска Янтарной комнаты. Я думаю, Вас может заинтересовать такой факт (со слов этого майора): за неделю до падения Кенигсберга Гитлер телеграфировал коменданту крепости о немедленной эвакуации Янтарной комнаты. Но в это время город был уже окружен. И сухопутным транспортом вывезти эту ценность было уже нельзя. А за три дня до падения крепости Кенигсберг Гитлер смещает с поста коменданта города за невыполнение его распоряжения о вывозе Янтарной комнаты. В это время уже были блокированы все потайные каналы, через которые могла бы пройти подводная лодка. Следовательно, ни сушей, ни морем Янтарная комната не была вывезена из Кенигсберга. И если принять на веру слова того майора, и если в архивах есть телеграммы, подтверждающие это утверждение, то в данной ситуации есть над чем подумать.

Я думаю, что в Вашей почте есть немало писем, авторы которых предполагают, что Янтарная комната укрыта в Кенигсберге. Мне кажется, что эти предположения надо основательно проверить. И прежде всего начать надо с военных архивов, захваченных при штурме крепости.

Вот все, что я хотел сообщить Вам. Искренне уважающий Вас

А. Н. АНДРИАНОВ. Ленинград".

"Уважаемый писатель!

Судьба нашей семьи очень трагичная, потому что и я, и мои брат и сестра испытали весь ужас гитлеровской оккупации. Я мальчишкой жил неподалеку от Ясной Поляны и своими глазами видел, что сделали с нашей исторической святыней. Ныне Музей Льва Николаевича восстановлен, но можно ли утверждать, что все экспонаты были возвращены? Нет ли смысла искать все, относящееся к великому имени Льва Толстого, на Западе? Может, что-то осело там и не возвращено до сих пор на Родину?

Брат Федор познал горе на Украине, во Львове. Там ведь тоже был разграблен замечательный музей, сотни картин были вывезены в проклятый гитлеровский рейх. Возвращены ли они законному владельцу - советскому народу? Об этом бы я тоже хотел вас спросить.

А сестра Клава, она старшая из нас, вместе с матерью Зинаидой Ивановной Головлевой оказались в Минске. Отец, политрук Матвей Головлев, погиб под Брестом, а их не успели вывезти в тыл, натерпелись страху и ужаса под фашистом. Так вот, они своими глазами видели, как фашист вывозил ящики с уникальными книгами и архивами. Где это наследие нашей культуры и истории? Возвращено на Родину или нет?

Мы много читаем в газетах про то, как на Западе орудует мафия. Может, надо бы Вам и в этом направлении потрудиться? Может, надо поглядеть, не стала ли мафия подручной укрывшихся фашистов и вместе с ними до сих пор осуществляет преступную спекуляцию похищенным?

Савелий ГОЛОВЛЕВ, слесарь.

Пос. Фроловка".

Глава,

в которой автор должен еще раз вернуться к рассказу о мафии

- Мафия и фашизм? - спросил собеседник, пропуская меня в свой кабинет. Эта тема интересна в высшей мере. Пошли на балкон, там не так душно.

Мы сели на балконе, под тенью полотняного зонтика: под нами была Катания огромный, шумный город восточного побережья Сицилии. Разноцветное белье на палках, перекинутых через улицы невероятный шум и одинаковость цвета домов жухло-серый! Люди солнечных стран тяготеют к с е р ь е з н о с т и цвета, подвластного им, а как было бы красиво, покрась они стены белым, желтым зеленым, как невероятно это было бы, как весело...

- А деньги? - спросил собеседник, когда я сказан ему об этом. - Откуда деньги? Хозяин не желает вкладывать лиры во внешний вид, ему достаточно того, что квартиры дают огромный доход, квартиры, а не фасады. Муниципалитет? Он нищ.

Собеседник - профессор истории - уже стар; вышел на пенсию, переехал из Рима на родину - под тревожное солнце Сицилии.

- Фашизм и мафия, - повторил он и потянулся к сигарете. - Это в высшей мере интересно, знаете ли. Это даже интересней проблемы происхождения слова "мафия". Известно, что на сицилийском диалекте мафия означает "мое дело". Некоторые авторы считают, что мафия - это "Смерть Франции", "Morte Alia Francia, Italia Anela", и относят ее создание к тринадцатому веку, к времени "Сицилийской вечерни", когда народ разгромил оккупантов Карла Анжуйского. Другие полагают, что мафия родилась в середине прошлого века, примкнув к повстанцам Мадзини, выдвинув свой лозунг: "Мадзини Ауторидза Фурти, Инченди, Авеленаменти". Первые буквы слагаются в "МАФИЯ". Что это значит? "Мадзини разрешает похищения, поджога, отравления". Занятное толкование Мадзини, не правда ли? Отложим исследование вопроса о происхождении мафии - американской ее сестрице "коза ностра" выгоднее отстаивать версию тринадцатого века. А вот фашизм и мафия... Бенито Муссолини выступал против мафии, поскольку та являлась серьезной, а главное "организованной силой", истинным государством в государстве. В свое время Муссолини не хотел терпеть в Италии никого, кто был связан единством помимо "единства фашизма". Словом, сейчас утверждают, что беззаконный закон Муссолини выступил против "законного" беззакония (я имею в виду универсальный воровской жаргон "вор в законе"), против мафии. Я, однако же, не согласен с этого рода утверждениями; более того, отмежевание фашизма от мафии сейчас выгодно обеим этим силам.

- Доказательства?

- Я изложу вам мою версию. Вы вправе не согласиться с нею - тут с ней не очень-то соглашаются. Впрочем, выслушать не значит согласиться, - заметил он, - выслушать - это значит приобрести суждение, качественно отличное от твоего. Итак, немного истории.

Через два года после захвата власти в Италии дуче приехал в Сицилию. Охрану диктатора во время его визита в Сицилию организовал Чезарь Мори; после поездки дуче в Палермо он был утвержден префектом сицилийской столицы. Во время торжественного обеда Муссолини обратился к Мори: "Мне бы хотелось послушать албанские мелодии". Неподалеку от Палермо находилась коммуна Пьяна-деи-Гречи. Там жили албанцы, сбежавшие от турок, - их песни и танцы поразительны и диковинны, а мы, сицилийцы, племя странное, не в ы с ч и т а н н о е наукой, смешавшееся впоследствии с греками и арабами, да и не только с ними, мы любим все диковинное. Поскольку желание дуче было высказано внезапно, Мори, естественно, не успел организовать там охрану, а ехать надо было немедленно - Муссолини был нетерпелив, как женщина. Мори, приехав в Пьяна, отозван мэра, дона Чиччо Кучча: "Ты отвечаешь за тишину и безопасность". Дон Чиччо был руководителем мафии в Пьяна, это знали посвященные, это, понятно, знал полицейский ас Чезарь Мори. "Я хочу приветствовать жителей коммуны, верных сынов новой Италии", - сказан дуче. Мори подтолкнул дона Чиччо к машине Муссолини: "Сядь рядом с ним". Дон Чиччо подмигнул фотографам, подошел к Муссолини, положил руку на плечо диктатора и сказан: "Дуче, пока я рядом с вами, ни один волос не упадет с вашей головы - вождя народа и моего друга: Италия - вам, Пьяна - мне".

Через несколько недель дон Чиччо прибыл в Рим - он хотел получить вознаграждение от дуче за путешествие по Пьяна. Секретариат диктатора, однако, во встрече с Муссолини ему отказал. Дон Чиччо надвинул шляпу на глаза и отправился в порт: он не привык к оскорблениям, он вернется в Палермо и там решит, как вести себя дальше.

У трапа его ждал Чезарь Мори. "Дорогой друг, дуче был введен в заблуждение, - сказан полицейский. - Он не понял, что речь идет о вас, вы назвали себя слишком фривольно, одно имя, без титула, к этому не привыкли в секретариате. Едем, вождь ждет вас".

"Линкольн" префекта доставил расцветшего от удовольствия дона Чиччо не во дворец дуче, а в тюрьму.

- Смысл? Сведение счетов? Два честолюбца?

- Не знаю. Быть может. Есть, однако, допуски иного рода, - ответил мой собеседник.

- А именно?

- Давайте идти по порядку. Что такое мафия? Это ведь не только наркотики, похищения людей, игорные дома, коррупция, взятки, проституция, шантаж, торговля похищенными культурными ценностями. Это еще и налоги, которые сицилийские латифундисты хотели получать с крестьян за ту землю, которую они сдавали в аренду. Дополнительные налоги, в обход государства. У нас мало земли и много крестьян. И вся земля принадлежала латифундистам. Так все беззаконные налоги с крестьян в Сицилии взимала мафия в пользу латифундистов, живших в Риме, отчуждая часть этих денег в свой карман - за услуги и риск. Муссолини, однако, не хотел упускать эти деньги, он хотел получать все.

И Чезарь Мори начал аресты среди "крестьянских мафиози"; он, впрочем, начал снизу - заметьте себе, в этом разгадка многого. Во всех маленьких городках Сицилии были арестованы сотни мафиози. Их приковывали друг к другу цепями и отправляли в концлагерь на остров Липари. Префект Мори ездил по Сицилии и лично руководил арестами. Он исчез из Палермо на пять дней и вернулся из Рима с законом о введении смертной казни. В тот же день он распорядился о применении пыток во время допросов рядовых мафиози: через тела пропускали ток, срывали ногти, жгли ступни ног. Мори добился своего: святая святых мафии - "закон круговой поруки" треснул. Рядовые мафиози, не выдержав пыток, начали показывать все, что знали. Муссолини выступил в парламенте: "Благодаря бесстрашному скальпелю Чезаря Мори я покончил с мафией!" Вскоре Чезарь Мори стал чуть не национальным героем Италии. Его понесло вовсю. Он арестовал руководителей "высшей" мафии - дона Вито и дона Кало. Потом он поднял руку на нескольких "старых борцов фашизма" - к ним протянулись нити от "низшей" мафии. Он держал в тюрьме мэра Пьяна-деи-Гречи дона Чиччо, нескольких адвокатов мафии и врачей, которые делали операции раненым безымянным пациентам. И в тот день, когда Чезарь Мори во время выступления в одном из литературных клубов Рима ликующе объявил, что он нащупал тайный штаб "высшей" мафии, адъютант шепнул префекту, что его просят к телефону по срочному делу. Мори выслушал просьбу заместителя министра внутренних дел, вернулся в зал: "Друзья, срочные дела у министра, до завтра". Однако "завтра" не состоялось: Чезарь Мори получил отставку; полнейшее безвластие настало для префекта, безвластие и запоздалое понимание истины: "заигрался". Через месяц после его отставки был заменен весь полицейский и судебный аппарат в Сицилии. Рим объяснил и это: "мафия выкорчевана, наступила пора спокойствия, чрезвычайные меры не потребны более".

Все, однако, на самом-то деле было проще и сложней - победила мафия, победила своим обычным, хитрым методом. Сработала цепь связей, то есть основоположение тотальной коррупции. Началась же история проникновения мафии в "движение" чернорубашечников еще в двадцатые годы, когда молодой фашист, убив итальянского социалиста, антифашиста Джакомо Маттеотти, что вызвало взрыв возмущения в стране, обратился за помощью к "крестным отцам" - только те могли надежно укрыть и обеспечить алиби: по приказу старшего любой темный мафиози готов взять на себя чужую вину. Мафия, при всей своей скрытной монолитности, тем не менее персонифицирована: говорят, что фашиста укрыл и спас дон Кало, тот самый дон Кало, который был привлечен к ответственности наивным Чезарем Мори как раз накануне его скандального и бесславного увольнения от должности.

Естественно, дон Кало был отпущен через несколько дней после изгнания Мори.

Более того, соперник дона Кало, признанный "босс" дон Вито, был брошен в сырой карцер - старика заставили умереть, короновав дона Кало, друга фашизма, новым "боссом" Сицилии.

...Я ехал по широкой автостраде, брошенной через долину. Горы громоздились вдали - синие, резкие как прыжок, затаенные. Пустая автострада, ни души, один лишь мой "фиатик" - затерянность...

"Так промахаешь всю Сицилию", - подумал я, вспомнив, как три года назад прорезал Италию с запада на восток, до Югославии, по такой же, даже еще лучше, автостраде; скорость - сто тридцать, "втягивание" в ритм, нет времени глядеть окрест - только перед собою; тоннели, залитые резким желтым светом, десятки тоннелей - и никакой Италии. Автострада отчуждает пейзаж, она угодна скорости, как некоей самоцели. Стоп! Не начинаешь ли ты тяготеть к прекрасным, но безвозвратным временам кибитки?! "Проселочным путем люблю скакать в телеге и, взором медленным пронзая ночи тень, встречать по сторонам..." Прекрасно? Еще бы! Но ведь ушло! Значит, видимо, надо думать о том, чтобы как-то навязать нынешним скоростям хоть гран былой поэзии, осмысление пути, щемящую жалость промелькнувшего. Как? Не знаю. Но только не уповая на минувшее - это дезертирство и беспомощность.

...Я переместился в крайний ряд и съехал на "муниципальную" дорогу, маленькую, узкую, щербатую, и повела она меня в горы, в тишину, к "крестным отцам", в самый центр безлюдной, жаркой и затаенной Сицилии...

1

- Не верьте вздору о мафии, - сказал Нино, хозяин таверны, где я остановился; мой приятель из Катании порекомендовал пообедать именно там: "Хозяин, дон Нино, старый мафиози, десять лет прожил в Нью-Йорке, поговорите с ним в открытую, считают, что он "паблик рилэйшенс офисер", после "Крестного отца" мафия пытается расположить к себе прессу".

Дон Нино был одет в легкий белый костюм, сама элегантность; очки в черепаховой оправе делали его похожим на ученого. Он проследил за тем, как официант принес нам спагетти, налил в стаканы черное - до того оно было густым - вино, закурил, картинно забросил ногу на ногу и придвинулся ко мне еще ближе, склонив голову чуть не к скатерти:

- Про мафию пишут некомпетентные люди. Несчастные сицилийцы были вынуждены защищаться от захватчиков - они смогли защитить себя с помощью мафии. А потом мафия стала защищать сицилийцев от алчных римлян, лишь это входило и входит в ее задачи. То же - в Америке. Однако там людям мафии приходится защищать не только несчастных эмигрантов из Сицилии, которые живут как парии, но и негров. Вы, конечно, знаете трагедию Джо Галло?

- Нет, - ответил я, - мне неизвестна трагедия Джо Гагло.

- Сколько же небылиц сочинили об этом борце за гражданские права! Сколько грязи вылили на его голову, прежде чем убить Этого кроткого и нежного сицилийца, попавшего в нью-йоркские джунгли... Во время отсид... в то время, когда Галло был брошен капиталистами в тюрьму - его оклеветали, само собой, американцы, - никто так не относился к неграм, как он. "Эти люди должны иметь равные права с нами", - говорил Джо, и за это его бросали в карцер и лишали прогулок. А потом, когда правда восторжествовала и он вернулся домой и обратился ко всем неграм со словами братства и дружбы, его убили. Был ли он в мафии, я не знаю, но если члены организации ведут себя, как он, то я сам, знаете ли, готов вступить в это братство. А Джозеф Коломбо? Ведь никто с таким блеском не обвинял империализм в глумлении над этническими меньшинствами, вы, видимо, знаете, каково жить неамериканцам в Соединенных Штатах... И что же? Наемный убийца изрешетил его пулями, и несчастный Коломбо остался инвалидом на всю жизнь, инвалидом с помутненным сознанием - злодейская рука вырвала его из рядов борцов за гражданские права национальных меньшинств.

- Это тот Коломбо, который судился с министерством юстиции США?

Дон Нино снял очки, протер их замшевой тряпочкой и, кашлянув, спросил:

- Какой процесс вы имеете в виду?

- Тот, который он выиграл. Помните, когда он заставил министерство юстиции потребовать у создателей фильма "Крестный отец" изъять из картины слова "мафия" и "коза ностра". В фильме ведь ни разу не произносятся эти слова.

- Что-то не помню, право...

Дон Нино, видимо, был плохим "паблик рилэйшенс офисер", иначе его не переместили бы сюда из Штатов. Он б о я л с я, он все время боялся сказать не то или посмотреть не так. Он аж замер на мгновение, когда у него вырвалось "отсид", "отсидка", сленг гангстеров. Он говорил штампами, рассчитанными на прагматичных американцев или доверчивых сицилийцев, он не готов к серьезному разговору, когда его лозунгу противополагается определенного рода з н а н и е. Как проинструктировали бедного дона Нино, так он и шпарит, считая, что вкрадчивость голоса, широта улыбки и доброжелательность во взгляде могут компенсировать отсутствие логики в его препозициях.

Не за то убили Джо Галло, что он негров защищал; не за то прострелили череп Коломбо, что он радел о судьбе этнических меньшинств, - липа это, чистейшая липа.

Дело заключается в том, что Коломбо и братья Галло - Ларри, Джо и Козленок Блэст - воевали за первенство в нью-йоркской мафии. И Коломбо и братья Галло владели игорными домами, претендовали на монопольность грабежей в доках Бруклина и на право в ы т р я х и в а т ь всех тех, кто появлялся на набережных после десяти часов вечера.

Братья Галло ударили первыми. По их поручению Джелли, наемный и с п о л н и т е л ь братьев, выпустил обойму кольта в старика Франки. Когда сюда, в таверну "Кариелло", прибыли полицейские, старик потерял сознание, жизнь покидала его. Хозяин таверны на вопросы агентов отвечал однозначно:

- Я ничего не видел. Когда началась пальба, я разливал виски. Кого приметил? А что я - полицейский?! Никого я не приметил.

Братья Галло убили старого Франки, друга сильнейшего мафиози Профачи и не менее могучего Джо Коломбо, - такое гангстеры не прощают. Но, чтобы отомстить, нужно время. По прошествии двух лет Ларри Галло был приглашен в маленький ресторанчик старыми знакомыми, Клеменцо и Шимоне. Ларри слушал байку Клеменцо, а потом перестал что-либо слышать: на шею ему набросили веревку и начал стягивать ее в мертвый узел - мафия часто казнит удушением. Ларри упал на пол без сознания. Он бы умер, но по странному случаю в ресторанчик вошли полицейские. Началась перестрелка с исполнителями. Те ранили полицейского, выскочили на улицу, бросились в поджидавший их автомобиль и ушли от погони.

Ларри, однако, знал, кто хотел его убить. Безумный Джо, этот "защитник гражданских прав негров", нанял Джерома Джонсона, негра, соседа по камере, уплатил ему аванс, чуть не десять тысяч "баков", и предложил у с т р а н и т ь Коломбо, "защитника прав этнических меньшинств", люди которого недодушили Ларри. Джонсон взялся убить Коломбо: ему льстило, что Безумный Джо дважды выступал перед "крестными отцами" с предложением принимать в "коза ностру" наиболее сильные гангстерские группы нефов. "Крестные отцы" отвечали: "Черномазых мы не пустим, мы брезгуем ими". Галло ярился: "Нельзя же работать по старинке! Вы думаете, я люблю негров?! Вы думаете, я ими не брезгую?! Вы думаете, ими не брезгует президент Джонсон?! Но ведь настали новые времена! Негров теперь п р о ц е н т я т, их отбирают для работы в правительственных органах! Им начали давать кафедры! Они стали офицерами в армии! И мы должны п р о ц е н т и т ь, чтобы не потерять их вовсе! Добрый мир с ними лучше хорошей войны!" Словом, "крестные отцы" не приняли предложение Галло. Тогда он организовал через прессу "утечку информации": появились статьи, что Безумный Джо - друг негров. Потому-то Джо и взял в руки пистолет, в карман положил десять тысяч и продырявил череп "защитнику меньшинств" Коломбо.

Люди Коломбо ответили на эти выстрелы - своими. Безумный Джо получил пять пуль в живот и лоб. Над его гробом была произнесена клятва: "Улицы Нью-Йорка станут кровавыми реками, Безумный Джо, ты будешь отмщен".

В течение недели, последовавшей за этой клятвой, были убиты Ферриано, Бруно Карневале, Ричард Гроссман, Чиприо и Томи Эрнст - мафиози из окружения Коломбо.

"Борцы за гражданские права" душили, резали, стреляли; драка за сферы влияния - кровавая драка, любой титул примешь, любому богу поклонишься, только б сохранить власть и деньги...

- А что вы знаете о Вито Дженовезе и Лучано? - спросил я когда принесли кофе со взбитыми сливками. Дон Нино ответил:

- Об этих людях говорят слишком много, но мне кажется, что никто не знает правды, да и никогда ее не узнает. Сильные люди - одно лишь можно утверждать со всей определенностью. И, как говорят все, знавшие их, в высшей мере добрые. Разве злые люди могли бороться против фашизма? Против Муссолини и Гитлера поднялись д о б р ы е, разве я не прав?

Разговоры в Катании и Ното оказались теми недостающими звеньями, которые помогли увидеть всю т е м у собранной, литой, что называется.

У меня в дневниках давно уже хранились кое-какие материалы об одном из лидеров американской мафии - Вито Дженовезе. Итальянские мафиози - я видел их фотографии - незаметны, добродушны, тихи. Они преображаются ночью, когда, поглядывая на секундную стрелку, ждут выстрела, - их люди разделались с непокорным, который думал жить по законам, отдельным от неписаного устава тайного ордена сицилийцев.

Когда Вито Дженовезе отправлялся в Новый Свет, он был "нижним" мафиози, самым, пожалуй что, "нижним", ибо рожден был Вито не в Сицилии, а в Неаполе, "городе мелких мошенников", как мне сказал в Палермо один синьор, - он сидел за столиком дорогого кафе, пил "Наполеон", который стоит здесь баснословные деньги, и с удовольствием беседовал со мною на хорошем английском.

Дженовезе привлекался к суду 16 раз: торговля наркотиками, убийство конкурентов, продажа оружия и содержание тайных публичных домов. Пять раз он был оправдан за "отсутствием улик" - закон молчания в "коза ностре" идентичен закону "мафии" в Сицилии, с той только разницей, что за нарушение этого закона в Бруклине убивают очередью из автомата, а в Сицилии - выстрелом из старинного "лупара", похожего на обрез.

Этот каскад оправдательных приговоров по делам, которые казались всем бесспорными (заслуживали пожизненного заключения или электрического стула), помог Дженовезе стать одним из руководителей "коза ностры". Он держал в руках проституцию, организовывал грандиозные шантажи, где взносы затравленных им людей исчислялись сотнями тысяч долларов, продажу наркотиков; он, пожалуй что, первым поставил этот бизнес на широкую ногу. Однако завязал этот бизнес в один узел с международной политикой Чарлз Лучано.

В 1936 году Чарлза Лучано посадили на скамью подсудимых. Срок пятьдесят лет. Его помощник Бошальте был отправлен на электрический стул.

Вито Дженовезе, однако, исчез. Объявился он позже в Сицилии, объявился самым поразительным образом: в штаб-квартире чернорубашечников. Он открыл потрепанный портфель и вывалил на стол триста тысяч долларов.

- Я мечтаю, чтобы великий дуче узнал - его скромный единокровец хочет построить новое здание партии. Думаю, это докажет мою преданность фашистской Италии больше, чем слова иных болтунов.

Дуче узнал об этом; он внимательно изучил досье "крестного отца", он понимал, "кто есть кто" в мафии, к разгрому которой так напыщенно звал нацию. Он разгромил м е л ю з г у; сильных не тронул; более того, он сохранил их дуче думал о будущем.

- Дженовезе, - сказал он, вызвав к себе мафиози, - в Америке, в этой стране продажных плутократов и финансовых воротил, некий Карло Треска, марксист и мерзавец, оклеветал меня, а вместе со мною и все движение фашизма, то есть движение народных масс, выступающих за свободу и мир, против интернационального большевизма и алчного империализма. Я хочу, чтобы ты сказал свое слово по этому поводу, Дженовезе.

Дон Вито сказал свое слово: Карло Треска изрезали тремя автоматными очередями из "томми"; разложившийся труп нашли в трущобах старого Манхаттена.

Когда сообщение об этом появилось в газетах, Муссолини вызвал к себе Дженовезе поздно ночью, пригласил к столу и протянул мафиози бокал с шампанским.

- Ты истинный патриот новой Италии, - сказал дуче. - Фашизм не забудет твоей преданности.

А что же Лучано, второй "крестный отец"? В 1942 году, как раз в то время, когда состоялся первый контакт Муссолини с Дженовезе, узник каторжной тюрьмы был привезен на конспиративную квартиру американской разведки УСС. Беседы продолжались семь дней. Затем Лучано, которому оставалось отсиживать еще сорок лет, был поселен в тихом коттедже на побережье неподалеку от Нью-Йорка. Оттуда его перебросили в Африку. В Сицилию он пробирался сам - резидент УСС начал свою работу. Помимо разведки он помнил и о бизнесе: именно он продал в Сицилии своим друзьям мафиози огромное количество американского оружия - конечно же "для борьбы с фашизмом"; сделка с Пентагоном исчислялась миллионами долларов; ни одному левому партизану, понятное дело, это оружие в руки не попало. А когда союзники высадились в Сицилии, первыми визитерами у американского губернатора острова полковника Полетти были два друга: Лучано и Дженовезе; один - резидент американских спецслужб, другой - друг дуче, истинный борец, настоящий фашист.

Кому же они служили? Да никому. Себе. Мафии. Если допустить возможность победы фашизма - Дженовезе вхож к дуче. Если же победят союзники - Лучано коронован резидентом УСС.

2

...Структура мафии, рожденная в Сицилии, надежно гарантирует "безопасность преступников, обреченность жертв, непрерывность работы".

Первичная организация - "семья". Именно такого рода "семья" объединяет одну, порой две сицилийские деревни. Кто является членом "семьи"? Отцы, дети, братья (и сестры, конечно же!), двоюродные братья, шурины и девери - поди разруби такого рода "семейную поруку", когда неосторожно вырвавшееся слово ставит под удар не кого-нибудь, а сына или брата! Такое не простят - закон молчания обратно пропорционален "закону мести". По семейному принципу сформировалась и "коза ностра", когда сто лет назад первые сицилийские иммигранты появились в Новом Свете - без знания языка без профессии, неграмотные крестьяне, умевшие метко стрелять, молчать и благодарить до гробовой доски того, кто дал хлеб их детям!

Несколько "семей" объединены в "коска", что значит "бедро". Семейный принцип и здесь сохраняет свою силу. "Бедра" составляют "ассоциации", которые отвечают за отрасль промышленности или бизнеса; они же получают "налог" с профсоюзов. "Ассоциации" составляют "Онората сочьета", то есть мафию.

Глава семьи - "капо" (в Европе), "босс" (в США). На случай провала существует "второй босс". Но лишь "боссу" подчинен "советник" - "светлая голова", человек с образованием, чаще всего юридическим. На "второго босса" замыкаются "лейтенанты", которые не знают "босса"; им незнаком и "советник". "Лейтенанты" командуют "солдатами". Именно эти "солдаты" выполняют приказы руководства, "спущенные" через "лейтенантов". Все, как в разведке: исполнителю ничего не известно о задумке "босса", приказ передан через "второго босса"; сплошная цепь, разорвать которую трудно, почти невозможно. (Существуют также "наемники". К числу этих париев относятся "неитальянцы". Их нанимают в качестве курьеров, которые возят наркотики через границу, а также в тех случаях, когда замыслилась очень сложная операция п о л и т и ч е с к о г о толка, - тогда нанимают Рея, Руби; те в свою очередь находят с в о и х освальдов.)

Главные задачи "солдат": р а з л о ж е н и е полиции и г о с а п п а р а т а; установление устойчивого влияния на "ключевых" работников бизнеса, банков, авиакомпаний и портов - во имя этой цели допустимы все пути: шантаж, похищение, насилие, убийство; и наконец, контроль за зонами влияния. Деятельность мафии точно разграничена на легальную и нелегальную: к первой относятся рестораны, которые содержит мафия, бары, доки, аэропорты, порнография, профсоюзы; ко второй - азартные игры, проституция, торговля наркотиками.

Для того чтобы надежно конспирировать, знания итальянского языка недостаточно, не спасает даже сицилийский диалект - агенты специально изучают язык мафиози, ибо сейчас большинство "семей" говорит на жаргоне.

Примером того, как мафия умеет скрывать имена преступников, оставляя на дороге штабеля трупов, является "палермская война". Началась она в 1950 году, когда в Италии была объявлена новая земельная реформа, ограничивавшая размеры латифундий. Мафия начала вырабатывать стратегию - в новых условиях надобны новые методы. Обмен мнениями между доктором Наварро, вождем мафии на северо-западе Сицилии, захватившим контроль над всеми портами Палермо, и его молодыми коллегами кончился схваткой. Началась борьба за власть. Молодое крыло мафии нанесло удар: Кармело Наполи, старый мафиози, осуществлявший надежную связь между преступниками и муниципальными властями, получил посылку. Когда его телохранитель вскрыл фанерный ящик, там лежала голова одной из любимых немецких овчарок дона Кармело - так в мафии объявляют смертный приговор врагу.

Кармело Наполи немедленно предпринял свои шаги, он знал, как это делается, он помнил уроки старого учителя, "первого монарха мафии" дона Вито Касио Ферро. Об этом человеке следует рассказать подробней.

Когда дона Вито Касио посадили на скамью подсудимых по обвинению в контрабанде, он, посмеиваясь, сказал прокурорам:

- Уважаемые синьоры, вы никогда не сможете доказать мое участие в преступлениях, совершенных моими людьми и мною, - их было много, это я вам говорю. Вы не найдете ни улик, ни свидетелей. Это я вам обещаю. Зачем же вы обвиняете меня в контрабанде - я ведь действительно не занимался этим, слишком мелко для меня...

Он не сказал, естественно, что мелкая контрабанда не нужна ему - "монарх мафии" создал флот, состоявший из пятидесяти кораблей разного тоннажа, это и н д у с т р и я, а не контрабанда.

Уже в начале века его люди обосновались в Нью-Йорке: ни один мало-мальски серьезный шаг не предпринимался людьми "коза ностры" без консультаций с "крестным отцом", жившим в Сицилии, одетым, как средний крестьянин, набожным и тихим доном Вито.

Когда началась первая мировая война, он создан специальные группы мафиози, вооруженные и подготовленные для проведения специальных акций. Отряды мафиози ф о р м а л ь н о воевали в рядах союзников, еще бы, ведь они такие патриоты! При этом конечно же грабили склады, захватывали эшелоны, наводили террор на непокорных - война кончится, память о всесилии мафии останется надолго.

Именно в это время дон Вито и принял решение о внедрении мафии в государственные органы. Сотни мафиози - с санкции своих "лейтенантов", а те в свою очередь в соответствии с указаниями "помощников капо" - предложили услуги полиции в качестве платных осведомителей. Именно на них была возложена обязанность направлять полицию - если понадобится - по ложному следу.

Следующий этап: рекрутирование мафиози в карабинеры - охранник порядка днем, нарушитель - ночью.

Третий этап - выдвижение с в о и х кандидатов в депутаты: начали практиковать это в Палермо, закончили в Риме.

П р о р а с т а н и е оказалось куда как более постоянным и надежным, чем все остальное: был разгромлен Муссолини, люди дона Вито Касио остались. Те, которым пришлось уйти из-за компрометирующих связей с фашистским режимом, уступили места "оппозиционерам", загодя подготовленным мафией. "Советники" думали впрок, не зря получали баснословные деньги, зазря мафия не платит; дурню с пистолетом, который решетит противника, дают тысячу; тот же, кто д у м а е т, кого и как убить, получает миллион; верно говорят: "Стрелять - не думать".

...Кармело Наполи проинформировал п р о р о с ш и х о посылке; полиция установила негласное наблюдение за его домом; два телохранителя утроили бдительность, при каждом подозрительном шорохе хватались за парабеллумы; ночью дом охраняло пять человек. Прошло три дня, четыре - никаких тревожных симптомов.

Наполи был убежден - его неведомые враги поняли, что рисковать нет смысла, ибо он сомнет любого. Еще бы, с в я з и решают все.

Через неделю, однако. Наполи был убит: его изрешетили автоматными очередями из машины, стоявшей на перекрестке. Почерк "коза ностры". Никто, естественно, не был найден. Видимо, молодые мафиози с м о г л и уплатить больше тем, кто раньше кормился из рук дона Кармело, полиция сработала не на старика, а против него - смена хозяев, ничего не поделаешь.

Следующим был расстрелян Джузеппе Греко.

Затем убили старика Гачатоло.

Лишь за десять дней было убито семь человек, так или иначе вовлеченных в борьбу за власть. (Десять дней - семь человек! И - не найти следов. А тут к а к и х-т о тридцать свидетелей по делу Кеннеди. Чепуха да и только.)

Во время "палермской войны" выдвинулись три молодых лидера мафии: Николо Д'Алесандро, Нико Коттоне и Дженко Руссо.

Первым был убит Коттоне, вторым - Д'Алесандро; единственным "младомафиози" остался Дженко Руссо, которого учил "король наркотиков" Лучано, а опекал дон Кало. Он шел вместе с двумя друзьями в одной упряжке, шел к деньгам и власти. Борьба за власть - жестокая штука; понятие "былая дружба" в этой драке - сущая абстракция, вздор, сантименты. В мафии умеют бить намертво всех тех, кто не только покушается - кто может покуситься на твой и н т е р е с: в ход идет "нырок" или "веточка" (финка). Неважно, кто замахнулся на твое: "pezzo da novanta" - дословно "снаряд для орудия девяностого калибра" ("важная шишка") или "муравей" ("молодой мафиози"). Кара одна - смерть. (Замечено, что в "черновой работе" мафиози очень важна роль шляпы: сдвинута направо - "за мной следят", сдвинута назад - "срочно на помощь", сдвинута налево - "я вижу тебя и постоянно слежу за тобою".)

Вито Дженовезе, впрочем, постоянно сдвигал шляпу налево: "всех вижу, постоянно за всеми слежу", - особенно после войны.

Этот "добрейший", по словам моего собеседника дона Нино, человек должен был получить корону "короля мафии", ибо Лучано в это время занимался Европой и Кубой, а других конкурентов не было. Он бы и получил корону, но случилось невероятное: жена дона сбежала из его особняка и потребовала развод.

- Я не могу больше жить под одной крышей с человеком, который жесток до того, что я постоянно ощущала себя в опасности, - сказана миссис Дженовезе судейским.

- Доказательства? - спросили те. - Следы побоев? Свидетельства очевидцев?

- Какие очевидцы?! - Анна всплеснула руками. - Кто решится показать против главаря гангстеров?!

- Доказательства? Свидетели? - повторили те.

- Свидетелей нет, доказательства - пожалуйста!

И миссис Дженовезе назвала номера сейфов бывшего мужа в Европе: там хранились миллионы долларов.

"Коза ностра" была шокирована, все ждали, как поступит Дженовезе, все ждали з а к о н н о й мести. Однако Дженовезе вызвал своего помощника Антонио Строло, известного всем под именем Тони Бендера, и сказал:

- Тони, мне стало известно, что Стив Франсе предал нас, подтолкнув безумную Анну начать скандал. Я выяснил, Тони, что Франсе принудил Анну начать свое д е л о в Гринвидж Вилледже: они там открыли свои игорные дома и не платили налог синдикату. Я должен быть отмщен, Тони, потому что Франсе делал все это по приказу ищеек, которым было поручено скомпрометировать меня любой ценой. Он продался полиции, Тони, он - изменник.

Тони Бендер отправился в ресторан "Лидо", которым владел "рядовой" Джо Валачи, по кличке Каго, или Бешеный Водитель.

- Слушай, Джо, - сказан он, - придется тебе внимательно слушать телефон. Я стану звонить к тебе каждый вечер, Джо. Ты обязательно дождешься моего звонка, и, пока я не скажу тебе: "Иди спать, Каго", - ты должен оставаться здесь, понял?

Через две недели Тони Бендер позвонил Валачи и сказал:

- Не надо тебе идти домой, Каго. Подожди маленько, а?

Валачи задернул занавески в ресторане, запер запасной выход, приготовил пару кольтов. Через час в дверь постучали. Пришел Стив Франсе, про которого раньше дон Вито говорил только самое хорошее, а с ним два "рядовых" из "семьи" Дженовезе, два громилы, и Пат. Гости подошли к стойке, Джо Валачи начал разливать по стаканам, и в это время Пат схватил Франсе за горло, а воткнул ему кулак в подлых. Франсе рухнул без сознания. "Рядовые" набросили на горло Франсе цепь - тонкую, изящную, из хромированной стали - и потянули ее в разные стороны. Франсе даже не захрипел, потому что по-прежнему был без сознания.

Дженовезе понимал, что только жестокий террор может удержать его у власти: неважно, виновен ли мафиози, нет ли, главное террор главное вдавить страх в остальных, тогда заткнутся, тогда забудут про Анну, не посмеют помнить, самих себя станут подозревать, чего ж еще надо, если задача так сложна: удержать власть, доказав, что "коза ностра" полна шпионами и доносчиками ФБР и лишь один он дон Вито, знает, как разоблачить их и обезвредить.

Следующим был пристрелен общий любимец Петрилли. И Тони Бендер, люди которого изрешетит бедолагу, и Джо Валачи прекрасно знали, что Петрилли никогда не был шпионом, но, глядя друг другу в глаза, мафиози убеждали себя в том, каким гадким мерзавцем был покойник, как он предал д е л о, как он сделался паршивым агентом "Бюро по борьбе с наркотиками", как опозорил себя и друзей.

Только убийство дона Чиччо было принято гангстерами как должное, и никто никого не убеждал в необходимости этой казни. Было установлено, что дон Чиччо принимал в члены "коза ностры" за 50000 долларов. Он лишал абитуриента необходимости доказывать свою верность и фанатизм, проходя школу убийств, удушений и дерзких грабежей. Уплатил деньги - ты член "почтенного семейства", твоего врага убьют другие, конкурента удушат, деньги переведут в нужный банк, прикроют воровскую сделку силою "авторитета" мафии.

Последней в цепи убийств, проведенных "добрейшим" Дженовезе, которому было необходимо р а с с т р е л я т ь память мафиози, оказалась операция против Альберто Анастасиа, главного конкурента дона Вито.

Это дело люди Дженовезе готовили особенно тщательно.

Сначала были найдены подходы к заместителю Анастасиа, тишайшему Карло Гамбино. Тот умел ждать и любил ожидание. Дженовезе предложил Гамбино пост "босса" в "семье" Анастасиа, если "сумасшедший" Апьберто уйдет. Гамбино решил принять приглашение Дженовезе. Вито отошел в сторону, взяв на себя контроль за операцией, которую решил проводить Гамбино. Тот договорился с Джозефом Бьондо. Люди Дженовезе убедились, что Бьондо не побежал к Анастасиа, - игра началась. Через неделю Анастасиа расстреляли два бандита в парикмахерской: тот лежал в кресле, и лицо его было укрыто горячими салфетками после получасового массажа.

А уж после этого Дженовезе решил собрать совещание всех "боссов" "коза ностры", и первым получил приглашение не шеф чикагской "семьи" и не "босс" "семьи" в Новом Орлеане, а "босс" мафии в Далласе Джеймс Чивелло и "босс" Флориды Луис Траффиканте, в л а д е в ш и й всеми делами мафии на батистовской Кубе: через его руки шел героин по хорошо отработанному маршруту: Гонконг Сицилия - Гавана.

Дженовезе вынес на обсуждение три вопроса. Первое: единодушное одобрение всеми "боссами" его борьбы против шпионов, пробравшихся в мафию; одобрение ликвидации Анастасиа, который покровительствовал шпионам. Второе: одобрение убийства дона Чиччо в связи с этим пересмотр "церемонии" приема в члены мафии - полнейшая конспирация. И наконец, третье: запрет на торговлю наркотиками в какой бы то ни было форме, "этим жестом мы успокоим ищеек, и нас не станут трогать за содержание игорных домов, порнотеатров и типографий для печатания порножурналов. Наркотики - особенно после того как ситуация на Кубе стала нестабильной - пошли напрямую в Штаты, а это - вызов правительству, сейчас необходимо выждать".

"Боссы" были готовы проголосовать за предложения Дженовезе, их умело подготовили загодя. Однако голосования не случилось: половина участников совещания была схвачена полицией, а Дженовезе, выступавший против торговли наркотиками, получил пятнадцать лет именно за то, что в обстановке полнейшей секретности разворачивал торговлю героином, поступавшим к нему непосредственно от людей Чарлза Лучано по кличке Лаки, то есть Счастливчик.

3

В 1973 году в Европе было конфисковано около трехсот килограммов героина, три года спустя - семьсот. По заключению "Интерпола", эти семьсот килограммов - лишь десятая часть всего поступающего из Азии героина. Один килограмм годен для того, чтобы изготовить и продать двадцать тысяч порций! Следовательно, два года назад производители опиума, работающие в контакте с мафией, поставили в Европу героина, как подсчитали итальянские журналисты, достаточно для продажи ста пятидесяти м и л л и о н а м человек!

Отчего же начался такой немыслимый героиновый бум? Героиновый бум начинается в первую очередь там, где существуют разочарование, страх, хаос, неуверенность в завтрашнем дне, всеобщая разъединенность, где очевидны симптомы экономического спада. Пессимизм молодежи не зальешь виски - слишком дорого. Наркотик куда дешевле. Торговля наркотиками усилилась, особенно после того как все американцы ушли из Вьетнама: более семидесяти процентов солдат США покупали наркотики - полнейшее разложение! Героин, заготовленный для солдат Америки, хлынул в Западную Европу. Сначала цена была вполне "пристойной" - 50 марок за грамм. Масса молодежи начала курить марихуану - об этом же поется в Рок-опере, это так интересно, новые ощущения, и все такое прочее! Молодежь в т я н у л и умно, тонко, расчетливо - служили этому и фильмы и книги. А потом цены на героин неожиданно подскочили. Да еще как! В 1979 году грамм героина поднялся в цене - 200 - 300 марок. А в 1977 году цены еще более взвинтились: 1000 марок за грамм! (Вспомните, в 1976 году было конфисковано 700 килограммов героина! То есть 700000000 марок! И это - десятая часть того, что было п р о д а н о! Значит, общий оборот составляет 70000000000 марок, что-то около тридцати миллиардов долларов!)

Амстердам был обложен полицией, "героиновые мафиози" (об этом мне рассказан начальник сектора амстердамской полиции) начали постепенную передислокацию в Лондон. Симптом этой передислокации, в частности, проявляется новым к а ч е с т в о м преступлений в Великобритании. Полицейские ФРГ, Западного Берлина и Нидерландов вывели некий график, трагический, надо сказать, график: неорганизованная проституция, особенно детская, - наркомания; шальные убийства, ради того чтобы завладеть кошельком с небольшими даже деньгами, - наркомания. Поставщики героина ощущают власть над своими пациентами - количество их исчисляется ныне десятками тысяч: некий героиновый воротила требовал от юного американца, жившего в Амстердаме, два гоночных велосипеда в сутки - за это он давал ему дневную понюшку героина; угон велосипедов и мотоциклов становится массовым. (Я видел, как в Риме мужчина подъехал к бару на мотоцикле, чтобы позвонить по телефону. Он опустил жетон, поглядывая то и дело на мотоцикл. Начал говорить о чем-то. Итальянец - эмоции; увлекся; жестикуляция, порывы, приседания, горький смех, угрожающий крик, поворот на месте с перебрасыванием трубки к правому уху, ибо левое вспотело от напряжения... Именно в эту секунду трое юнцов - тринадцать, пятнадцать и семнадцать лет, не больше, - бросились к мотоциклу, вскочили на сиденье, обхватив друг друга руками, младший толкнул "индиану" под гору, старший сунул "отмычку" в то место на фаре, где установлено зажигание, малыш успел вспрыгнуть на багажник, мотоцикл покатился, мотор заработал; владелец выскочил из бара; вопль, побелевшее лицо, погоня; маленький митинг; свидетелей все прибавляется; начали раздаваться крики, помянули имена ведущих политических деятелей, появилась полиция...)

Рост преступности нельзя, однако, объяснить одной лишь наркоманией. Это, пожалуй что, следствие. Причина кроется глубже; она - в самой с и с т е м е. Взять, например, Францию. Там пока еще главенствует не героин, но Его Величество Алкоголь. Во Франции потребляется алкоголя на душу населения больше, чем в США, во многих странах Западной Европы, в Латинской Америке. Хотя формально пропаганда алкоголя во Франции запрещена, но он присутствует повсюду: в кино, театре, во всех шоу, которым в Париже несть числа. Ни одна газета не начинает массированной атаки на алкоголь. Почему? Да потому, что алкогольное лобби невероятно сильно, барыши, получаемые магнатами-виноделами и продавцами аперитивов, ошеломляющи, любая попытка прессы, по-настоящему думающей о будущем французов, поднять эту проблему будет погашена, изничтожена на корню; профинансируют производство комикса или комедии, пригласят лучших актеров, которые стоят миллионы, наймут самых выдающихся композиторов и драматургов - те докажут, причем не сухо, лекционно, а о б р а з а м и, которые всегда сильнее словес, пусть самых правильных и путающих, - алкоголь нужен, он приятен, он дает истинный "рилакс".

Социологи - в той же Франции - высчитали, что росту преступности способствует нынешнее градостроительство: огромные комплексы, безликие, громадные и тяжелые, давят на психику, калечат людей морально. Однако с и с т е м а не может контролировать строительство. Коррумпированность огромных концернов сильнее власти - по-прежнему возводятся комплексы, в которых человек подобен букашке: мал, немощен, затерян. Именно там, в затаенных каменных джунглях, ныне сокрыты самые грозные очаги преступности.

Подсчитано также (на примере юга Франции), что рост преступности невероятно повышается в зонах "индустриального взрыва". Планируются как-либо такого рода "взрывы" на Западе? Нет. Процесс этот стихиен, последствия его закономерны. Занятно, сейчас во Франции появились статьи, зовущие "назад, к пастушеству, когда отношения были чисты и патриархальны, когда Молох города был неведом людям". Над этими статьями посмеиваются, они на руку воротилам капитала, ибо доказывают н е к о м п е т е н т н о с т ь критиков, которые не в силах предложить какую-либо действенную альтернативу. Действенность альтернативы - ее социальность. Мечтания "а-ля Манилофф" беспредметны, а потому порочны; искать бестию надо там, где она существует, а не прятаться за удобство детских представлений, сие - чревато.

...Американские секретные службы умели благодарить за верность. Причем "операция благодарности" была обычно отмечена такого рода аксессуарами, которые вызывали немедленный отклик в сердцах итальянцев, падких до громких имен и красивых слов, произнесенных перед телекамерами.

Губернатор штата Нью-Йорк Томас Дьюи, называвший Лучано в конце тридцатых годов "самым мерзким и низким преступником, когда-либо представавшим перед правосудием Соединенных Штатов", резко изменил свою точку зрения [Документально известно, что Лучано сотрудничал и с контрразведкой военно-морских сил. Об этом факте сотрудничества с одной из секретных служб США было известно среди главарей мафии, ибо с помощью такого сотрудничества Лучано добился досрочного освобождения из тюрьмы]. В 1945 году неожиданно для всех он объявил, что пятидесятилетний срок отсидки для Лучано заменяется десятилетним. Вряд ли Дьюи знал, что "узник мафии" не все время находился в камерах каторжной тюрьмы Даннемор. Видимо, ему не сообщали, что он был тайно вывезен из тюрьмы секретной службой и переправлен в Сицилию. Не сообщали, видимо, губернатору и то, что генеральный консул США в Палермо Альфред Нестер провел секретную встречу с наиболее авторитетными мафиози - Джузеппе Кастеллано, Калоджеро Вольпи, Вито Гауррази (запомните эту фамилию, читатель, мы вернемся к Гауррази, когда будем исследовать историю убийства инженера Маттеи) и конечно же "боссом всех боссов" доном Кало, "другом фашизма". Тема совещания генерального консула США с руководителями мафии: "Создание мобильной политической группы, которая бы смогла провести в жизнь идею об автономной Сицилии во главе с мафией, в качестве правительства".

Американская секретная служба брала уроки у мафии, особенно во время войны, когда началось тесное, постоянное и хорошо законспирированное сотрудничество. Поэтому люди УСС (которое тогда еще не стало ЦРУ) научились выстраивать ц е п ь п о д с т у п а к тому или иному н у ж н о м у человеку. Выстроили цепь подхода к Томасу Дьюи. (Чтобы отмыться от возможного обвинения в связи с американской разведкой, Лучано - значительно уже позже - бросил журналистам: "Освобождение стоило м н е 57000 долларов, которые пошли в фонд республиканской партии".)

Полицейские привезли Лучано из тюрьмы на седьмой мол Бруклина - Буш: там стоял под парами не очень большой, но невероятно быстроходный корабль "Лаура Кин".

Трап охраняли докеры из "синдиката преступников" - все порты традиционно находились в руках мафии, как и аэродромы; агенты ФБР, изображавшие любопытных, внимательно присматривались к молодчикам из УСС; за теми и другими глядели агенты "Бюро по борьбе с наркотиками".

Лучано подмигнул журналистам:

- Ребята, не ждите сенсаций, все будет тихо, по-семейному...

Тогда еще про мафию знали мало, поэтому никто не понял тайный смысл слов Лучано. Понимать стали чуть позже, когда один за другим к трапу подъехали звероподобные "кадиллаки" и по сходням поднялись - тогда еще живые - "боссы" "коза ностры" Альберто Анастасиа, Фрэнк Кастелло, Меир Лански, Сигал признанные вожди мафии. Полиция была обязана пропустить их на борт; все мафиози имели удостоверения о том, что они - руководители профсоюза портовых грузчиков. Полиция была обязана пропустить и других визитеров, приехавших на "семейное" прощание: одним из них был член верховного суда, другим - один из виднейших деятелей правящей партии США.

Проводы удались на славу: Лучано отказался от корабельной кухни, потому что его друзья подняли на борт плетеные коробки с провизией: сицилийские лимоны, французские паштеты, испанский хамон, норвежские копченые рыбы; вино было конечно же итальянским.

В Риме он остановился в отеле "Квиринале"; для него были сняты несколько номеров, чуть не этаж: каждый день к Лучано прибывали все новые и новые люди; "солдаты" мафии перекрыли вход на этаж; визитеров принимали "лейтенанты"; на встречу с "советником" Лучано уезжал в неизвестном направлении, тщательно проверяясь - не следят ли.

Кое-что, впрочем, удалось установить: Лучано готовил кадры для превращения Сицилии в свою собственную империю; были уже распределены посты; длинная цепь коррупции работала точно - префекты полиции знали, кому из мафиози они будут давать отчет; судьи продолжали обсуждать с "лейтенантами" размеры ежемесячных вознаграждений "за мягкость", латифундисты обговаривали устойчивость ставок за услуги мафии - словом, все шло как н а д о.

И вдруг Лучано исчез. Как в воду канул. На поиски "крестного отца" номер 2 были брошены агенты секретных служб; заволновалось "Бюро по борьбе с наркотиками".

А Лучано в это время уже был на Кубе, в гостях у диктатора Батисты. И американские секретные службы это знали. Более того, им был известен план Лучано, план воистину гегемонистский. Вот основные его параметры:

1. Сицилия должна стать мировым курортом, с сетью игорных домов, фешенебельных притонов, отелей.

2. Сицилия должна быть сориентирована на США, что обязывает и Пентагон поддерживать Лучано, - не так уж плохо иметь в центре Средиземноморья опорный пункт для американских флотов и авиации, патронируемый своим агентом.

3. Реализация первых двух пунктов превратит Сицилию в перевалочную базу по торговле наркотиками по маршруту: Дальний Восток - Ближний Восток - Европа США.

Гавана находится рядом с североамериканским побережьем; режим Батисты умел заставлять хранить обет молчания; плата за болтливость - смерть в маленьких уличках возле Кавалерии, освещенных подслеповатыми фонариками; стоимость приведения приговора в исполнение дешева - от пятидесяти до ста долларов и пистолет с обоймой. Когда необходимо вмешательство государства, стоимость несколько увеличивается, батистовские полицейские - алчные люди: за арест, допрос с пристрастием и расстрел брали до тысячи долларов с гарантией, что жертва исчезнет навеки и следов найдено не будет.

Отладив "империю дорог и наркотиков", Лучано появился перед изумленными итальянскими журналистами. Как всегда поджарый, скромный, лишенный каких бы то ни было внешних эффектов, он сказал:

- Можно ли остановить движение? Конечно же нет, оно - вечно. Нам приписывают торговлю наркотиками. Не знаю, так ли это, но если это и так, то, может, разумнее разрешить продавать их легально, с выплатой определенных налогов государствам? В противном случае никто ничего не сможет поделать с контрабандой, как это ни прискорбно для нас, людей чести и бизнеса, что, впрочем, одно и то же...

После эпопеи в Гаване Лучано купил себе этаж в самом дорогом квартале Неаполя, в Вомеро, где обычно останавливались принцы крови, премьеры и престижные миллиардеры, - нувориши там чувствовали себя плохо. Затем он приобрел бухту - прекрасное место для того, чтобы укрыться от шторма н у ж н ы м кораблям с т о в а р о м. Да и вид на Сорренто прекрасен, ходи себе нагишом по километровому пляжу, не обращая внимания на телохранителей, вжимавших тела в душную раскаленность камней. Побывал на Капри, в з я л виллу с прекрасным видом на Везувий, оттуда на яхте отправился на Адриатику, там продавался замок семнадцатого века, а Лучано любил экзотику, пытался читать древних: "В нашей профессии необходимо знание предмета истории, это поможет избежать ошибок в будущем".

Чаще всего Лучано можно было видеть на Капри. Сначала никто не связывал его приезды на остров с визитами бывшего египетского короля Фарука. Потом связали, несмотря на то что Лучано мастерски конспирировал, приглашая к себе на раут внучку Муссолини и внука короля Виктора Эммануила: тоже вроде бы враги, ан как нежно воркуют, словно голуби, глаз не оторвать.

Этого как раз и добивался Лучано - пусть все смотрят на именитых, он не гордый, он знает цену т е н и.

Во время одного из такого рода раутов Лучано смог провести невероятную комбинацию: экс-король Фарук разрешил "королю наркотиков" пользоваться своим банковским счетом - отныне дотошные финансовые инспектора не были опасны Лучано. Он торопился с этим "договором", оттого что знал о первых провалах в Гарлеме: полиция напала на один из его центров по продаже героина, два человека были взяты, в одном из них Лучано был уверен, как в себе, другой был склонен к дискуссиям на темы литературы и музыки - таким Лучано не верил.

Однако "музыковед" раскололся после того уж, как Лучано перевел большинство денег на один из счетов Фарука.

Скандал в Гарлеме перекинулся в Рим. Лучано пару раз вызвали на допрос, однако улик не было.

- Вы вправе выполнять свой долг, у меня нет к вам никаких претензий, говорил Лучано комиссарам полиции, - но стоит ли зря тратить время на безнадежное дело?

Американская пресса начала атаковать губернатора Дьюи: "На каком основании освобожден Лаки - Лучано?"

Губернатор только отдувался - молчал.

Молчали секретные спецслужбы, молчали, но р а б о т а л и. Скандал, связанный с именем Лучано, которого впрямую обвиняли в руководстве "гарлемским делом", позволил американским властям добиться у Рима права на открытие специального филиала по борьбе с наркотиками по Италии. Шефом был назначен Чарлз Сирагузе, несколько работников американских спецслужб, таким образом, переместились поближе к Средиземноморью - вполне пристойная крыша.

Поскольку улик против Лучано не было в Италии и американская полиция н е с м о г л а найти против него никаких компрометирующих материалов, дело "короля наркотиков" передали в "бюро финансов".

Было выяснено, что Лучано ежегодно получал на свой личный банковский счет около миллиона франков.

- Представьте данные, синьор Лучано, каким образом вы заработали эти деньги?

- А я их не зарабатывал. Это пожертвования друзей. Люди знают, как я беден, люди знают мою кристальную честность, люди не хотят, чтобы я умер голодной смертью. Да и потом ведь у меня есть фабрика школьных парт, пусть посмотрят мои доходы на производстве - я держу штат, там большая бухгалтерия, они вам ответят с исчерпывающей точностью.

Пришли данные из Америки: там был обнаружен один из банковских счетов Лучано на 3000000 долларов.

- А откуда это?

- Спросите тех, кто перевел мне эти деньги, если вы так дурно воспитаны и видите в каждом честном человеке преступника.

Провал в Гарлеме не нарушил работу империи Лучано. Атака героином продолжалась. Наркотики доставлялись из Азии через Средиземноморье к берегам Сицилии - как и было задумано Лучано в сорок шестом году. Поскольку почти весь флот был в руках мафии, товар сгружали с торговых судов, зафрахтованных "частными фирмами" на Дальнем Востоке, прямо на суда сицилийской мафии. Те швартовались по ночам возле Пунте-делла-Граперия-Гранде; от красивого городка, раскинувшегося вокруг бухты Кастелламмаре-дель-Гольфо, отходят две дороги одна, большая, на Трапани и Палермо, а маленькая, ухабистая - к Тонара ди Скопелло; вот именно по этой дороге, которая белеет в ночи тревожно и цикадисто, крестьяне, выполняя указание "солдат" мафии, перевозили груз на склады "компании по продаже сицилийских апельсинов" Там были заготовки пустотелые апельсины, сделанные из пластика или воска. На каждый ящик вполне нормальных апельсинов один - с героином. Наутро машины с особыми пропусками министерств, радевших за судьбы экономического развития Италии, беспрепятственно проезжали на территорию порта. Грузили ящики докеры - все, как один, связанные с мафией; везли в Нью-Йорк капитаны, мафией оплаченные; разгружали в доках Бруклина люди "коза ностры" - "активисты профсоюза" докеров.

Перед смертью дон Кало, "босс всех боссов" Сицилии, свел Лучано со своим преемником Дженко Руссо.

- Вы отвечаете за судьбу д е л а, - сказал "крестный отец", - а дело будет расти и победит, если мафия по-настоящему обвенчается с "коза построй", Сицилия и Америка должны быть постоянно вместе.

После смерти дона Кало его наследники созвали совещание, прилетели "боссы" из Нового Света. Об этом стало известно итальянской полиции, но никого из мафиози не потревожили: "Мафию опасно трогать п р о с т о т а к, вот если они попадутся на деле, вступят в действие правила игры - не подставляйтесь, придется п р и в л е к а т ь". Иначе нельзя, - станет трубить левая печать, посыплются запросы в парламенте...

Когда в Рим прилетел Санто Сордже, элегантный, сдержанный бизнесмен из Нью-Йорка, представитель техасской "Римрок тайд-лэндс компани лимитед", на аэродроме его ждал "роллс-ройс" стального цвета, шофер и молчаливый крепыш с потрепанным портфелем в правой руке.

Санто Сордже попросил крепыша:

- Пусть шофер отвезет меня куда-нибудь поближе к нашим.

- Наши еще в Сицилии, - ответил крепыш и прижал портфель к груди.

Сордже усмехнулся.

- Диктофон через кожу дает плохую запись, мальчик.

- Я не понимаю, о чем вы говорите, - искренне удивился крепыш. - Я ваш телохранитель, в портфеле ношу пистолеты, у меня постоянно рвутся ремни, когда я сую кольты за пояс.

Он распахнул портфель - диктофона действительно не было, воронено маслились два кольта девятого калибра.

- Смешно, - сказал Сордже. - Только под "нашими" я подразумеваю не сицилийцев, а коллег из посольства Соединенных Штатов.

- Так вам и заказан апартамент на виа Венето, рядом с в а ш и м и, ответил крепыш и начал застегивать замки своего портфеля.

(Диктофон был вмонтирован как раз в замок, прислали д р у з ь я из Гонконга, там доки на изобретения таких штучек, Руссо просил п и с а т ь гостя из Америки постоянно, "дружба дружбой, а табачок врозь".)

Встреча Лучано, Руссо и Сордже состоялась в банкетном зале отеля "Реджис", обслуживали люди, прилетевшие с "боссами" из Палермо, официантов с подносами пускали лишь до дверей.

Беседа продолжалась три часа. Санто Сордже подробно излагал все выгоды, которые получит б р а т с т в о, если правительство предоставит исключительную концессию е г о техасской компании на проведение изыскательских работ в Сицилии: там должна быть нефть - кровь войны, "черное золото", зримое могущество.

Руссо молчал, слушал внимательно, сокрушался по поводу трудности задачи, потом спросил с к о л ь з я:

- А твои партнеры из Техаса пойдут на сотрудничество с инженером Маттеи?

- Никогда, - ответил Сордже. - Ни при каких условиях, он - левый.

- Он не левый, - возразил Руссо. - Он христианский демократ.

- Почему ты задал мне этот вопрос? - спросил Сордже.

- Потому что Маттеи - очень сильный человек. Потому что он сделал ЭНИ государством в государстве. Потому что он всегда выполняет то, что намерен сделать.

Лучано, молчавший до той поры, подвел итог:

- Дженко, в твоем ответе заложена программа наших действий. Да, Маттеи сильный человек, но мы сильней. Да, он превратил ЭНИ в особое государство в системе нашего государства, тем хуже для него, ибо этим правом ранее обладала только одна организация - наша, Дженко. Мы должны сделать ЭНИ обычной компанией, каких в Италии сотни, только так. И наконец, последнее: он, как ты правильно сказал, выполняет все, что задумал. Но разве мы не заканчиваем то, что начато?

- Мы еще не начали, - ответил Руссо.

- Мы начали, - сказал Сордже.

- А я - нет, - ответил Руссо и цыкнул зубом, который не лечил, потому что боялся дантистов.

Лучано почувствовал, что разговор на этом кончен, он хорошо знал крестьянское упрямство Руссо. Он, впрочем, понимал, отчего так осторожничает наследник дона Кало.

ЭНИ, государственная нефтяная компания, не являлась какой-нибудь частной фирмой, ее деятельность контролировали сенаторы и депутаты парламента, ибо ЭНИ обеспечивала Италии энергию, бензин, дизельное топливо, то есть о р г а н и з о в ы в а л а всю экономику страны. Видимо, думал Лучано, какая-то часть сенаторов и депутатов, связанных с сицилийской мафией Руссо, не хотела о т д а в а т ь ни малости, а тем более дядям из Техаса, тем только палец покажи, руку отгрызут. Что ж, придется дать сенаторам и депутатам больше того, что они получают от сицилийцев.

Два дня Лучано провел в шальных поездках по стране, ловко отрывался от х в о с т о в всех служб разведки, мафиозных в том числе, а потом отправился на Капри. Там произошла с л у ч а й н а я встреча с адвокатом мафии и агентом ЦРУ Вито Гауррази (помните совещание у генерального консула США в Палермо?). Вито Гауррази впервые встретился с Лаки-Лучано давно, в дни краха Муссолини, когда его подвигали на овладение теми позициями, которые остались вакантными после разгрома фашизма. Именно он прибыл в Тунис вместе с высшими итальянскими военачальниками для выработки условий безоговорочной капитуляции; именно он метал громы и молнии против "чернорубашечников", когда американцы расквартировались в Палермо, именно он вошел в Рим как "либерал и освободитель". Кому же, как не Вито Гауррази, стать членом "генерального совета ассоциации сицилийских промышленников"?! Ассоциация отправляет его в США - налаживать контакты с американскими коллегами по бизнесу и банкам. Он возвращается, и н е к т о подвигает его к Маттеи, на пост "советника ЭНИ".

Когда Маттеи поделился со своим штабом идеей о нефтеразведке Сицилии, его главным сторонником оказался Вито Гауррази. (Информация об этом плане Маттеи была отправлена им за океан той же ночью, когда он расстался со "своим другом, экономическим гением" Итачии.) Сработали м е х а н и з м ы: после того как надавил Техас, несколько ведущих демохристианских лидеров неожиданно высказались против проекта Маттеи: "Пусть Сицилия останется сельскохозяйственной житницей страны, не надо рушить уклад".

Маттеи начинает борьбу против демохристиан, против тех, с кем он состоял в одной партии. Вито Гауррази с ним рядом - иначе нельзя, засветится. И случается неожиданное: Маттеи валит демохристиан в Сицилии; к власти приходит левое региональное правительство. Мафия неистовствует. В Риме - паника, но игра сделана, и Маттеи проводит через Палермо законопроект, разрешающий ЭНИ начать изыскательские работы на территории в полмиллиона гектаров.

Вито Гауррази становится генеральным секретарем "Пятилетнего плана реконструкции Сицилии" - все сделки проходят через него, все капиталовложения под контролем адвоката мафии, а ведь это сотни миллиардов лир!

(Поражение, нанесенное Маттеи правым, мафии в том числе, не опрокинуло стратегов "тайного ордена". Работа против неистового инженера продолжалась, Гауррази не только информировал "боссов" о каждом шаге своего "друга", но и продолжал устраивать их дела - неважно, кто победил на этом этапе, важно, чтобы продолжался оборот капитала своих людей.)

Именно через Вито Гауррази и начал свою длинную комбинацию Лаки-Лучано. Он предложил адвокату мафии ("по совместительству" советнику Маттси) подействовать на ЭНИ, попробовать повернуть ее к контакту с техасской нефтяной компанией.

- Это трудно, - ответил Гауррази. - Точнее, невозможно.

- Такой ответ не устраивает меня, Вито.

- Меня он тоже не устраивает, но лучше, если я скажу тебе правду, Лаки, я, а не другой.

- Что можно сделать для того, чтобы образумить Маттеи?

- Порвать его дружбу с арабами, тогда он станет искать союзников.

- Если бы Фарук сидел в Каире, - усмехнулся Лучано, - твоя рекомендация завтра же стала бы реальностью. Видимо, это невозможно на данном этапе, давай смотреть правде в глаза. Что ж, наверное, останется только один путь?

- Я понимаю тебя, но, думаю, скандал будет так громок, что можно больше потерять, чем приобрести. А если мы попробуем свалить его людей в региональном правительстве? Твои друзья смогут нам помочь?

- Наши друзья. Вито, - ответил Лучано. - Наши с тобою друзья, ты ведь говоришь со мною с глазу на глаз, тебя не слышат "единомышленники" из ЭНИ.

Друзья из-за океана помогли свалить правительство, послушное Маттеи, но случилось непредвиденное, так часто бывает в моменты накальных политических ситуаций: вместо з а п л а н и р о в а н н о г о сицилийского премьера в палермский дворец сел Джузеппе Д'Анджело, враг Вито Гауррази. Он-то и выложил на стол Маттеи факты о "любимом друге" Вито; тот передал мафии план строительства нефтяного завода, и мафия скупила все земли, которые Маттеи с п р о е к т и р о в а л под свой гигант; убытки ЭНИ исчислялись сотнями миллионов лир, а главное - временем, пока-то перекупишь земли у хозяев, пока-то выбьешь для этого средства в правительстве, пока-то построишь поселок и привезешь рабочих - проект устареет, следовательно, у м р е т темп, а это конец.

Маттеи вызвал к себе Вито Гауррази, беседа продолжалась пять минут. Адвокат мафии вышел из кабинета президента компании простым адвокатом, но не "советником" и "генеральным секретарем".

Вот тогда-то Гауррази и поехал к Лучано.

- Да, - сказал он, - теперь не просто можно убрать Маттеи, теперь - время, иначе он сломает нас.

- А скандал? - усмехнулся Лучано. - Ведь ты говорил, что скандал будет слишком громким?

Вито Гауррази словно бы не слышал Лучано.

- Мое предложение сводится к следующему. Лаки. Во-первых, можно найти безумца, который пристрелит его: "Маттеи - враг ОАС". Он сыграл существенную роль в победе алжирцев. Я убежден, что у оасовцев есть вполне подготовленные безумцы, фанатики, готовые на все. Пусть Италия обвиняет французов, пусть вешают собак на ОАС, мы - в стороне.

- Хорошее предложение. А "во-вторых"?

- Надо найти п р и д у р к а из молодых левых с Восточного побережья, пусть с ним поработают люди из Техаса, пусть ему объяснят, что Маттеи эксплуататор, такой-сякой, только мягко стелет, а спать несчастному рабочему все равно жестко. И в-третьих, существуют же специальные службы ЦРУ, в конце концов?

- Ты сошел с ума, - легко откликнулся Лучано. - Болтаешь невесть что. Их специальные службы х о т я т помощи в такого рода бизнесе, они же сами пока еще не умеют, они ч и с т ю л и.

Маттеи убили, устроив авиакатастрофу. Гауррази вновь стал "советником" ЭНИ - всего через несколько недель после торжественных похорон горстки костей, составлявших ранее субстанцию и устремленность Энрико Маттеи.

Все попытки размотать подлинную историю гибели Маттеи оказались безуспешными: свидетелей похищали, шантажировали; тех, кто п р и т р а г и в а л с я к правде, убивали.

Лучано, слишком верно служивший заокеанским друзьям, погиб странной смертью - сердечная недостаточность. Он, видимо, перестарался: Дженко Руссо не хотел о т д а в а т ь Сицилию кому бы то ни было, даже техасским друзьям. Лучано сделал свое дело, пора и на свалку. Он преподал урок п о л и т и ч е с к о г о убийства, что ж, спасибо, запомним, пригодится в будущем.

...Пригодилось не где-нибудь, а именно в Техасе, в столице штата Далласе.

Основываюсь же я, выдвигая такого рода гипотезу, на том факте, что Джек Руби (погибший в тюрьме от загадочной болезни сразу же после того, как он п р и г р о з и л заговорить) привлекался в середине сороковых годов в Чикаго к суду по о б в и н е н и ю в т о р г о в л е н а р к о т и к а м и - вскоре после этого он внезапно стал владельцем ночного клуба. За молчание на суде надо уметь платить. Ему уплатили щедро.

Глава,

в которой рассказывается о том, как мафия принимала участие в заговоре ультра

1

- Вы лучше подождите или приезжайте попозже, - сказал мистер Джонсон, когда вернется моя жена. Она сдавала комнату Ли Харви Освальду, она его помнит.

- А вы?

- Я? - Он пожал плечами, оглядывая нас весьма настороженно. - Я тоже помню, только мне нечего сказать вам.

Он закрыл дверь перед моим носом, не дав войти в ту квартиру, где Освальд жил последние недели перед убийством президента Кеннеди.

- Двинем в мемориальный музей президента? - предложил Джим Бу, мой американский спутник, частный детектив ныне, шериф в прошлом. - Мы успеем обернуться.

И мы поехали из Ок-Клиффа, пригорода Далласа, в центр, в дом, расположенный напротив техасского склада школьных учебников, откуда - по официальной версии - прозвучали роковые выстрелы, оборвавшие жизнь Джона Фитцджеральда Кеннеди.

...Я вошел в маленький холл мемориального музея Кеннеди. Несколько человек - видно, туристы - были приглашены в кинозал, и там был во всю стену изображен Даллас, и красные точки показывали движение президентского кортежа, и проецировались на стену фотографии Кеннеди и Жаклин, а потом было показано здание склада школьных учебников, и стали слышны сухие щелчки выстрелов, а потом мы увидели похороны в Вашингтоне и Арлингтонский мемориал, где покоится тело президента США.

В следующем зато музея представлены экспонаты: книга об участии Кеннеди во второй мировой войне, его кресло-качалка - он любил его из-за ранения позвоночника; стенд, посвященный Освальду. Что же представлено на этом стенде? Советские открытки, русские книги, изданные в Москве. Посетителей музея словно бы кто-то подталкивает к мысли, что Освальд был связан с Советским Союзом, посетителям словно бы вдалбливают мысль: "Смотрите, кто стоял за Освальдом, запомните, откуда этот Освальд".

Откуда у Освальда эти книги? Более подробно я уже писал об этом.

Писали и в зарубежной прессе, повторяться нет смысла; напомню лишь, что в течение двух с половиной лет Освальд жил в Советском Союзе, получив отказ властей на предоставление ему советского гражданства.

Если меня спросят, был ли Освальд именно тем, кто убил Кеннеди, факты, которые привела комиссия Уоррена, заставят ответить отрицательно. Был ли он участником заговора? Да, был; некая "фигура прикрытия", - мало знавший, не понимавший конечной цели всего "предприятия".

...После посещения музея Кеннеди я вернулся в дом госпожи Джонсон, именно в тот дом, куда Освальд пришел после того, как Кеннеди погиб, и откуда он вышел, чтобы погибнуть самому от руки Джека Руби.

- Кто вы? - спросила меня миссис Джонсон, придерживая дверь ногой.

- Это писатель из Советского Союза, - сказал Джим. - А я детектив. Вот мои документы.

- Разговор будет стоить пять долларов, - сказала миссис Джонсон, - и вы обязаны записать свои фамилии в особую книгу: это довольно-таки опасно говорить об Освальде.

После того как мы расписались в книге, оставив свои адреса, миссис Джонсон показала крошечный четырехметровый закуток, где жил Освальд: кровать и белый шкафчик - это все. Дверь выходит в общую гостиную: телевизор и кресла - жильцы миссис Джонсон проводят здесь досуг.

- Пусть мне не говорят, что Освальд и Руби не знали друг друга, - после долгого молчания сказала миссис Джонсон, - пусть в это верят наивные дурашки. Я не сомневаюсь в этом, и как бы меня ни уговаривали, что это не так, - меня не уговорят: он здесь жил, и я к нему имела время присмотреться. Как бы меня ни уговаривали, меня не уговорят и в другом: я-то была при обыске, я открывала его шкаф, я видела карту Далласа с крестиком в том месте, где был убит Кеннеди. В музее есть все, только отчего-то в музее нет этой карты проезда президента Кеннеди, которая была сделана ФБР загодя, в Вашингтоне еще. Почему? Чтобы "не было заговора"?

- Здесь мы припаркуемся, - сказал Джим Бу, - и пройдем вниз, вот к тому люку, о котором ты мне говорил.

- Не столько я, сколько ваши журналисты, старина.

- О'ка, - ответил он по-техасски, там вместо привычного "о'кэй" говорят "о'ка" - еще экономнее, время, черт возьми, деньги!

Мы подошли к люку на Элм-стрит - напротив склада школьных учебников. Джим откинул ребристую металлическую крышку, кивнул мне:

- Лезь.

И я опустился в люк. Джим закрыл крышку - прямо перед моими глазами была, амбразура. Машина президента могла быть в зоне обстрела как сверху, из окна Освальда, так и отсюда, снизу.

- Теперь ты, - попросил я. - Как тебе кажется, можно было стрелять отсюда в президента?

Огромный Джим спрыгнул в люк, выставил в амбразуру какую-то палку, крикнул:

- Отсюда стрелять еще удобнее, чем сверху, Джулиан! А наблюдать - тем более!

Кому было выгодно сделать из Освальда "единственного убийцу. Кеннеди? Ультраправым? Бесспорно. "Ястребы" не могли простить Кеннеди его попыток начать диалог с Советским Союзом, который всегда последовательно и настойчиво выступал за диалог. Но не могли простить этого и ультралевые, считающие, что ядерная война лучше, чем мирное сосуществование. Разве убийство сорокашестилетнего президента не есть повод навсегда посеять в американском народе семена ненависти к русским, если злоумышленник какое-то время жил в СССР? А кто умеет в Штатах убивать, п о д с т а в л я я? Мафия.

...Вернувшись в дом миссис Джонсон после убийства президента, Освальд переоделся. Экономка Ирлин Робертс показывает, что в это время медленно подъехал полицейский автомобиль и на минуту остановился; экономка слышала, как он дал несколько гудков. Она утверждает, что это была машина №107. Комиссия Уоррена делает вывод: "Полицейские машины №170 и 107 были проданы в апреле 1963 года, и номера их не были даны другим машинам до февраля 1964 года". Если заговора не было - все сходится, а если заговор был, тогда как?!

В музее Кеннеди я купил книгу бывшего начальника полиции Далласа Джесси Керри, на титуле которой крупно напечатано: "Ограниченное издание для коллекционеров".

В 12.30, когда прогремели роковые выстрелы, после первом паники, охватившей всех, после первых слухов и показании о том, что "о н и убирачи винтовку из окна", в 12.44, то есть через четырнадцать минут, штаб-квартира далласской полиции передает следующее: "Внимание всем полицейским! П о д о з р е в а е м ы й (уже не о н и, а о н) в стрельбе на углу Элм- и Хьюстон-стрит описывается, как неизвестный белый мужчина, около тридцати лет (!), худощавый, рост пять-шесть футов (!), вес сто шестьдесят пять фунтов (!), вооружен винтовкой тридцатого калибра". Кто мог сообщись в течение 14 минут столь точные данные - даже предположительный калибр винтовки?! Кто мог определить вес и рост преступника?! Комиссия Уоррена считает, что эти сведения дал полиции свидетель Говард Бреннан, который видел человека в окне склада школьных учебников. Все это прекрасно и вполне вероятно, однако как Бреннан мог дать показания по поводу роста и веса Освальда - поразительные по своей точности, - если он видел его голову, ибо Освальд "не мог стрелять стоя, а лишь с колена", как утверждает сама же комиссия Уоррена? Можно ли дать описание роста и веса человека, если видишь его высоко в окне, да к тому же только лицо?! Как мог Бреннан дать описание роста, веса и цвета волос, если он в тот же день, только чуть позже, не смог опознать Освальда в полицейском участке?! Кто же дал информацию, более похожую на данные из полицейского досье подозреваемого, который уже арестован? Комиссия уклончиво отвечает на этот вопрос: "Информация для первых радиопередач была, о ч е в и д н о (разрядка моя. - Ю. С), от Бреннана". Но это же несерьезно, право слово! Был кто-то другой (другие), который и п е р е д а л (передачи) в п о л и ц и ю п р и м е т ы О с в а л ь д а.

Вернемся к тому моменту, когда Освальд ушел из дома миссис Джонсон. Полицейский Типпит находился в районе Ок-Клиффа. Ему было приказано находиться в центре Ок-Клиффа, однако он переместился на тихую 10-ю улицу, ближе к Паттон-авеню. Здесь, как показывает единственная свидетельница преступления Хэлен Маркхэм, она увидела "полицейскую машину, которая медленно подъехала к человеку сзади и остановилась около него. Она видела, как человек подошел к правому окну полицейской машины. Разговаривая, он опирался руками о раму правого окна. Когда полицейский спокойно открыл дверцу автомобиля, медленно вышел и направился к передней части машины, ей показалось, что человек этот сделал шаг назад. Затем он выхватил револьвер". (Дальше начинается обычная для доклада комиссии Уоррена с т р а н н о с т ь: Маркхэм говорила по телефону, что убийца "маленького роста, полный, с густыми волосами". Она потом скрыла факт этого телефонного разговора и еще до того, как ее привели на опознание Освальда, повторила официальную версию - рост преступника 5 футов и 8 дюймов; чтобы не было упреков в повторяемости свидетельских показаний, надо соблюдать известную меру и позволять очевидцам ошибаться на дюйм-другой.) Но сейчас мы подходим к главному: где произошло убийство Типпита? И если убийцей был Освальд, то почему он застрелил Типпита в нескольких сотнях метров от дома Джека Руби? Почему его путь из квартиры миссис Джонсон лежал не куда-нибудь, а именно в направлении дома 500 по Марсалис-стрит, где в квартире 205 жил Джек Руби?

Я нашел эту квартиру. Дом стоит возле бензоколонки, рядом с автострадой; несколько подъездных путей и развилок позволяют водителю сразу же развить максимальную скорость - очень удобное место для бегства.

Квартирка небольшая, есть два выхода.

- Здесь трудно взять преступника, - сказал Джим Бу. - Во всех случаях он имеет преимущество во времени. И обзор из окон абсолютен - можно держать оборону в случае нужды. Xм-хм, Руби, оказывается, был совсем непростым парнем...

Настало время внимательно рассмотреть личность Джека Руби, его привязанности, привычки, склонности. Проанализируем, где и чем он занимался с той минуты, как убили президента, и до той поры, пока сам не застрелил Освальда (в американской печати приводились свидетельства того, что Руби был не одиночка, а участник заговора с целью устранения Освальда).

Несмотря на "пламенную любовь" (показания Руби) к Кеннеди, он не пошел наблюдать его проезд по Далласу и лично приветствовать президента, хотя находился всего в пяти блоках от того места, где Кеннеди был убит, в редакции "Даллас морнинг пост". Узнав об убийстве, он "посерел - настолько он был бледен". Через несколько минут он позвонил Эндрю Армстронгу, своему помощнику по ночному клубу "Карусель", и сказал: "Если что-либо случится, мы закроем клуб". Потом позвонил Ньюмену: "Джон, я должен буду покинуть Даллас". Затем Руби уехал: одни считают, что он был в госпитале, ожидая официального подтверждения о гибели президента, другие отрицают это. Вернувшись в "Карусель", этот "страдалец по президенту" позвонил в Чикаго и сказал некоему Алексу Груберу что, во-первых, он пришлет ему собаку (Какую? Почему? Каким образом посылают собак из Далласа в Чикаго, за пять тысяч километров? Или это символ мафии: "прислать собаку" - значит убить?); интересовался предприятием по мойке автомашин (в связи в чем? "Мойка" на сленге значит "следы"; шифросвязь?), а уже потом говорил о гибели Кеннеди.

Затем странный звонок в газету с просьбой напечатать объявление о том, что клуб будет закрыт до в о с к р е с е н ь я (то есть до того дня, когда он убьет Освальда). Затем ночной проезд по городу - где побывал Руби, с кем встречался, до сей поры неизвестно. После этого таинственного проезда по Далласу он появился в полицейском участке. Руби быстро шел между двумя репортерами со значками "Пресса Кеннеди" на лацканах, записывая что-то на ходу на клочке бумаги, - "играл" газетчика. Как эти репортеры познакомились с Руби?

Когда Руби узнал, что Освальд будет показан репортерам, он смог спуститься в подвал и залез на стол, чтобы лучше видеть Освальда, начальника полиции Джесса Керри и окружного судью Генри Уэйда. Когда окружной прокурор сказал, что Освальд принадлежал к "Комитету свободной Кубы", Руби громко крикнул: "Нет, к "Комитету за честное отношение к Кубе"!" Он, видимо, хорошо знал, что "Комитет свободной Кубы" - организация контрреволюционеров, в то время как вторая поддерживала революцию кубинских коммунистов. Неплохая осведомленность для аполитичного владельца ночных клубов, "никогда не видавшего Освальда"?! Чуть позже Руби подошел к репортеру Рэссу Найту из радиостанции КЛИФ и шепнул ему: "Спросите, нормален ли Освальд?" После этого он поехал на радиостанцию КЛИФ и внимательно ждал, что ответит окружной прокурор репортеру Найту. Тот ответил, что Освальд вполне вменяем. После этого ответа, как показывают свидетели, Руби "стал очень бледным". Он дождался возвращения репортера Рэсса Найта и передал ему радиоочерк "Героизм", подготовленный радиостанцией, финансируемой ультраправым миллиардером Хантом, направленный против разрядки и мирного сосуществования (Откуда этот очерк у Руби? Кивок на очевидного мракобеса Ханта? Подсказка следствию: "заговор правых ультра"? У меня нет желания радеть за ультраправого Ханта, но, когда все время кивают в его сторону, создается впечатление, что кто-то п а р т и т у р н о выдвигает на первый план и без того одиозную фигуру.)

В четыре часа утра Руби приехал в редакцию. Радиостанция, пресс-конференция в полиции, встреча с полицейским, визит в газету напряженная жизнь для вышибалы, нет? Что делал Руби в газете? Он был в наборном цеху, клял Освальда, а потом начал показывать "твист-борд" приспособление для физических упражнений. "Все хохотали", - свидетельствует комиссия Уоррена. Утром Руби позвонил по телефону. Он говорил о "п е р е в о д е О с в а л ь д а в о к р у ж н у ю т ю р ь м у". Свидетель Холмарк обратил внимание на то, что Руби ни разу н е у п о м я н у л и м е н и Освальда, а употреблял местоимение "он".

В заключение Руби сказал своему неведомому собеседнику: "Я т а м б у д у".

(Этому разговору предшествовало событие крайне важное - выступил шеф полиции Д. Керри. Вот выдержка из его ответов на вопросы журналистов:

"В о п р о с: Вы сказали сегодня днем, что в вашем распоряжении имеются новые данные, завершающие расследование...

О т в е т: Я сказал это сегодня утром...

В о п р о с: Но это не те же данные, на которые вы ссылались раньше?

О т в е т: Нет...

В о п р о с: Не согласитесь ли вы сказать, в чем состояли эти данные?

О т в е т: Нет. Я не хочу их разглашать. Это может нанести ущерб расследованию".)

После разговора с неизвестным по телефону о пресс-конференции шефа полиции Руби исчез. Никто не знает, где он был с четырех и до девяти часов вечера. Он - после ареста - категорически отказался дать сведения об этих пяти часах. В девять он приехал к сестре, поплакал о Кеннеди, потом отправился в "Карусель" и сделал пять междугородных звонков, с в е д е н и я о к о т о р ы х Руби также не дал ни суду, ни полиции. Заехав в ресторан "Паго", Руби выпил прохладительный напиток, отправился домой и лег спать в половине второго. Утром, по его показаниям, он выехал из дома около одиннадцати, но три телевизионных техника станции WVAC У. Ричи, Д. Смит и А. Уокер свидетельствуют под присягой, что видели Руби возле полицейского участка от восьми и до одиннадцати часов утра. В 11.21 Руби, имея в кармане 2000 долларов, пистолет и ничего более, ч у д о м (если не без посторонней помощи) проник в полицейское управление, куда не пускали никого без проверки, и застрелил Освальда.

...Теперь попробуем проанализировать жизнь Джека Руби. В его путаном и темном прошлом мне бы хотелось выделить лишь главный эпизод: его участие в торговле наркотиками вместе с чикагским мафиози Полом Роландом Джонсом. В 1947 году Руби был снова привлечен к ответственности - попытка дать взятку шерифу Далласа Стиву Гатри и н е л е г а л ь н а я т о р г о в л я н а р к о т и к а м и. Торговец наркотиками Пол Джонс, по словам шерифа Стива Гатри, часто говорил о Руби: "Джек станет заведовать замечательным рестораном, который будет служить прикрытием для нелегальных азартных игр". "Бюро по борьбе с наркотиками" в своем сообщении о связи Пола Джонса с Руби указывает, что с 29 октября 1947 года Джек был известен под фамилией Руби, хотя многие лица в Далласе знали его как Рубинштейна. 30 декабря того же года Джек сменил фамилию Рубинштейн на Руби - когда дело касается торговли наркотиками, надо соблюдать постоянную осторожность. Видимо, в этой же связи его ночной клуб "Сингапур" был уже в 1959 году переименован на "Северин клаб".

Как сообщает комиссия Уоррена, "два не вполне заслуживающих доверия лица сообщили, что, для того чтобы открыть в Далласе азартную игру и ТОРГОВЛЮ НАРКОТИКАМИ, необходимо было получить РАЗРЕШЕНИЕ РУБИ".

(Кто эти люди? Почему они не заслуживают доверия? И наконец, отчего в числе свидетелей нет Пола Джонса? Жив ли он? Если умер - когда, где и при каких обстоятельствах?)

...Руби отказался дать показания о том, где он был накануне убийства - 29 и 30 сентября 1963 года. Его не было в Далласе в эти дни. А Освальд именно в эти дни находился в Мексике, послушно выполняя чью-то волю: пошел в кубинское и советское посольства просить въездные визы, в которых ему конечно же было отказано. (Помните - ведь Освальду было категорически отказано в советском гражданстве?!) Освальда нарочно с в е т и л и, привязывая к Советскому Союзу и Кубе. Для чего? Кому это выгодно? Если настаивать на официальной версии: "Освальд - неуравновешенный одиночка", - тогда одно дело. А если он - звено заговора? Кому тогда это было выгодно?

Освальд - "одиночка"? Но как же в таком случае дать ответы на следующие вопросы:

а) почему, вернувшись из Мексики в Даллас накануне убийства президента, Освальд начал искать объявление о сдаче комнаты именно на Марсалис-стрит, всего в двух блоках от дома Руби?

б) почему, вернувшись из Мексики, Освальд и Руби начали покупать продукты в одних и тех же магазинах?

в) почему, вернувшись из Мексики, Освальд начал завтракать в том ресторане, который обычно посещал Руби?

г) почему, вернувшись из Мексики, Освальд арендовал новый почтовый ящик в том же отделении связи, где был почтовый ящик Руби?

Количество этих безответных "почему" можно продолжить. Кто даст ответ?

Заговора не было? А кто же п е р е щ е л к а л всех свидетелей?

...Когда я уезжал из Далласа поздним вечером, то самое окно, из которого стреляли в Кеннеди, было освещено: одно зловещее окно во всем темном здании склада учебников, которое ныне сдается новым хозяевам: "Во временное пользование" - так было написано на дверях дома...

2

Я провел несколько ночей в тех районах испанской столицы, где сейчас собираются люди о с о б о г о толка.

"Просто так" в те районы идти нет смысла, "просто так" эти районы посещают группки наиболее отважных американских туристов, причем сопровождает их обязательно "офицер безопасности", и, кстати говоря, правильно делает.

Чтобы п о с т а р а т ь с я понять происходящее, вам надлежит пару дней не бриться (меня это не трогает - спасительная борода), смешно также надевать рубашку с галстуком. Желательны заношенные джинсы, бутсы, черный джемпер. Это почти униформа, на вас не обратят внимания з а в с е г д а т а и. При этом конечно же следует исключить выражение интереса, ужаса, скорби, отчаяния, когда вы сядете в углу темного бара на драную циновку, подломите под себя левую ногу, закажете банку пива, достанете пачку сигарет и начнете свою работу - с м о т р е т ь и з а п о м и н а т ь.

Гремит джаз - это включена на максимальную мощность запись. В ходу были "пинг-флойды", "музыка с обратной стороны Луны": время предметных биттлов кончилось, сейчас слушают музыку странную, э л е к т р и ч е с к у ю истеризм в ней и некая наивная попытка сбежать от самого себя, отдав чувствования свои в ы с ч и т а н н о й на ЭВМ мелодии. Впрочем, мелодии нет, есть какой-то странный "чувственный логизм", что и говорить, "нынче физики в почете".

Эту музыку модно бранить. Куда как труднее в ней разобраться. Меня потрясла реклама одной из пластинок такого рода. На прекрасном глянцевом картоне фотомонтаж: вполне респектабельный мужчина (таких обычно заставляют позировать перед камерой с бутылкой "Балантайна" в руке - "истеблишмент") с улыбкой и дружеством пожимает руку человеку, объятому пламенем. Причем этот, горящий, тоже старается улыбаться, но в лице его заметно нечто страшное, пепельное (поразительно это шолоховское: "глаза, присыпанные пеплом"!). Разве это не есть пропаганда безысходности и отчаяния?

...Даже если вы придете в один из этих маленьких баров, что возле университетского городка, засветло, когда еще не включены фонари и угадывается в прекрасном мадридском небе багрянец, в котором чувствуется присутствие голубых снегов Сьерра Гарамы, - все равно в баре полутьма, ни одного окна, никакой вентиляции, слоится тяжелый дым, пол завален окурками.

Вот вошли трое: девушка лет шестнадцати, с нею малыши - лет десять мальчику, девчушке того меньше. Взяли бутылку "коки" на троих, малыши ликуют, пьют дозированно, б л а ж е н н ы м и глотками. Девушка затягивается черным "дукадо". Нога ее выбивает ритм, сначала осторожно, настраивающе, а потом она закрывает глаза, откидывается на подушку - теперь в такт музыке стремительно движутся ее руки, стиснутые в кулачки, а потом малыши начинают плясать, подражая взрослым, бессмысленно, а потому невероятно страшно повторяя в с е движения. Девушка будет сидеть здесь час три, пять, и дети будут танцевать, потом они станут ловить ртом табачный дым, и лишь когда к их сестре подойдет парень (или мужчина, или двое мужчин) и протянет ей о к у р о к, и она жадно затянется марихуаной (или героином, или тертым кокаином, или коноплей), и он что-то шепнет ей на ухо, и она, погладив малышей, скажет им, что скоро вернется, и уйдет развинченно, - вот тогда только маленькие перестанут танцевать и сделаются тихими, испуганными, беззащитными. И они прильнут к тебе, когда ты спросишь для них еще одну бутылку "коки", ту, единственную, они уже выпили, хотя растягивали удовольствие многие часы, и станут отвечать на твои вопросы доверчиво, чисто, но - и это страшнее всего - п о н и м а ю щ е. Они понимали, почему ушла их сестра Эсперанса, они знали, что после трех затяжек б е л ы м люди начинают смеяться беспричинно или очень громко спорить, "такие смешные, просто обхохочешься, на них глядя", а потом они попросят разрешения пощупать ваши руки - сколь вы сильны. Малыши уважают сильных, ибо окружают их люди развинченные, ломкие, усталые, тяжко с о б и р а ю щ и е с я по утрам. Малыши уважают силу, хочу повторить это. Скомпрометировать поколение, целое поколение, разложить его, сделать л и ш н и м, и на этой трагедии возвести идеал силы, когда человек будет казаться верхом совершенства, если не курит марихуану, всего лишь, - таков, видимо, план, разработанный отравителями. Но это - бумеранг, поскольку Система не хочет поклоняться "идеалу такой силы", у Системы уже давно есть свои "идеалы". И в противовес "развинченным" воспитывают холодноглазых ненавистников, подозрительных, отталкивающих все непонятное расистов, полагающихся более на автомат, чем на собеседование. Американская провинция ныне - а она громадна рекрутирует в ряды "холодноглазых" сотни тысяч добровольцев, и это очень тревожно, ибо мещанство угрожает цивилизации вне зависимости от того, на каком языке оно говорит. Впрочем, есть ли язык у мещан? Если рассматривать язык как средство для обмена идеями, то есть новым, он отсутствует; обмениваются п р и в ы ч н ы м, нового страшатся, бегут его, а если не удается избежать запрещают, шельмуют, издеваются над ним...

(Гитлер "недоброй эпохой" считал эпоху Горького, Маяковского, Брехта, Пикассо, Шолохова, Эйзенштейна, Чаплина, Прокофьева, Жан-Ришара, Блока, братьев Васильевых, Пастернака, Гарсии Лорки, Мейерхольда, Хемингуэя, Томаса Манна, Вахтангова, Чапека...

А ведь этот список великих можно продолжить.

Страшно: недоучившийся мещанин, истерик и кликуша с м о г сжечь книги, ноты и картины всех тех, о ком я вспомнил выше. С ж е г! И этому аплодировали холодноглазые недоучки с хорошо развитой мускулатурой, в тщательно отутюженных брючках.)

...Девушка вернулась через час - белоглазая, растерзанная. Она как-то странно посмотрела на детей, усмехнулась мне, отвалилась на грязную подушку, и снова руки ее стали конвульсивно сжиматься в такт электромузыке. Малыши, словно щенки, бросились к ней, прижались, словно бы искали защиты, а может, отдавали себя, чтобы защитить сестру.

Позже, часам к десяти, начали приходить парни в майках с портретами ультралеваков.

Те же движения, повторяющие металлостружечный ритм музыки, что и у всех здешних обитателей, то же о т с у т с т в и е во взгляде. Оно продолжается, это отсутствие, долго, невыносимо долго, полчаса, а то и час. Потом, прочувствовав, что ли, посетителей (пожалуй что, именно так "прочувствовав"", ибо и эти, в майках, казалось, не видели никого окрест), типы лезут в карман и кладут перед собою на столик коробки "Мальборо", достают оттуда несколько сигарет, одну откладывают в сторону, сразу заметно самоделка.

И снова - отсутствие во взгляде, о ж и д а н и е.

Словно бабочка на огонек, из темноты бара подсел к моим соседям юноша связка книг заткнута за пояс, видимо, пришел сюда прямо с лекций.

Мой сосед в майке подвинул пареньку сигарету с марихуаной - мизинцем. Паренек передал деньги под столом (ага, вот для чего здесь столики укрыты драными скатертями с бахромой!), взял сигарету, исчез в темноте.

И пошло. Один за другим подлетали юноши и девушки, прямо-таки страшно было смотреть на это. Какие-то новые звуки наполнили темноту бара - вздохи, плач, быстрые возгласы.

Вдруг появился мужчина средних лет, в костюме. Соседи сразу же убрали со стола одну пачку "Мальборо", две других оставили, начали громко, подчеркнуто громко, говорить о лекции "дона Анхела", о том, что он - явный человек Франко, что его надо вздернуть: камуфляж политикой - так называется этот прием у "жучков от наркотиков", за такого рода разговоры сейчас не б е р у т, зато симпатии посетителей на их стороне: в Испании ненавидят франкизм и Франко. Даже те старики, которые боготворят Франко, вынуждены защищать свою позицию, вздыхая: "Да, он, конечно, ошибался, но тем не менее кто может спорить, что он был выдающейся личностью? Победить такого сильного противника, как коммунисты, обыкновенный человек не мог бы". Сейчас еще добавляют: "Победить такого мужественного, талантливого противника, как коммунисты". Мол, глядите, как мы объективны, и вам не грех быть такими же, хотя бы по отношению к мертвому уже Франко.

Мужчина, осмотревшись, подошел к столику тех, кто был в майках:

- Я бы купил немного п е п л а.

У соседей по столу глаз натренированный.

- Сеньор хочет купить пепел? Но ведь пепел в Испании пока еще бесплатен. Если же у вас нет сигареты - пожалуйста, мы угостим вас.

(Коли мужчина - полицейский, то парни тем не менее подставились: цена на сигареты в Испании высока, особенно на ввозные, отчего такая щедрость?)

Мне, однако, кажется, что власть имущие сейчас закрывают глаза на о ч е в и д н о е: в Испании, этом бастионе католичества, наркотики ныне расходятся с угрожающим нарастанием. В 1975 году полиция обнаружила всего двести шестьдесят граммов героина, в 76-м - полтораста, а за первые пять месяцев 1977 года полиция арестовала уже семь килограммов дьявольского товара.

А если бы не великолепная работа служебной собаки-ищейки, натренированной на запах героина, испанским полицейским пришлось бы иметь дело уже с несколькими десятками килограммов. После того как собака обнаружила в римском аэропорту т о в а р, упакованный в чемодан, следовавший из Бангкока в Барселону, было принято решение изъять наркотик; оставили несколько граммов, достаточных для того, чтобы задержать тех, кто возьмет чемодан в Барселоне, улика для суда. В Барселоне агенты полиции заметили двух высоких парней и "махонького", который неотступно следовал за ними. Парни получили чемодан с т о в а р о м. "Махонький" чуть не прилип к ним, не отставал ни на шаг. Их взяли разом. Выяснилось, что "махонький" из Сингапура должен стать шефом двух высоченных голландцев, - они бы узнали его по паролю. Пока что он следил за к у р ь е р а м и: сколь надежны, не волокут ли за собой хвост.

Следствие установило, что сингапурец принадлежал к тайному обществу "Триада". Эта организация глобальна. В римской прессе был назван один из ее филиалов - "Во шинг Во"...

Марихуане, ее вторжению в США пытаются противопоставить медицину: ныне за океаном детские психиатры стали самой растущей частью специалистов потребность в них огромна. Недавно "Национальный союз встревоженных родителей" сообщил, что самый высокий рост числа беременностей отмечен среди белых девочек моложе пятнадцатилетнего возраста. "Институт планирования семьи имени Алена Гутмехера" установил, что в Вашингтоне проституцией начинают заниматься с 12-13 лет. В школах крупных городов повсеместно курят марихуану. В результате вандализма ремонт в классах, утверждает Джордж Джонс в журнале "Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт", обходится налогоплательщикам в 600 миллионов долларов. На учителей ежегодно совершается 70 тысяч нападений.

Директор "Детского центра" госпиталя Меклин, штат Массачусетс, Питер Залцман сказал недавно:

- Депрессия - это заболевание, которое психиатрия еще десять лет назад не распознавала в детях. Сейчас она выявляется в качестве симптомов: самоубийства, сверхактивность, ипохондрия, преступность.

То же - среди студенчества. Джордж Джонс приводит слова одного из докторов: "В отличие от самоубийств среди пожилых людей, которые вызваны разочарованием в жизни и приближением смерти, самоубийства среди молодых вызваны желанием не дать жизни р а з в е р н у т ь с я. Это депрессия в ее крайнем выражении".

3

...В Энну я приехал под вечер. "Смотровая площадка Сицилии", так называют этот город, или "сердце острова", или "столица Эрейских гор". В хорошую погоду отсюда видна Этна, а ведь это - возле Катании, за добрые две сотни верст. Город словно бы взбегает по огромной скале; ощущение такое, будто возносишься с ним вместе.

Если походить по невероятно красивым улицам - они так же красивы, как улицы Неаполя или Катании, - то поначалу и не поймешь разницы, некоего основополагающего отличия этого города. Но ты обязан настроить себя на Энну, п р е д ч у в с т в о в а т ь ее особость: я убежден, что лишь ожидание нового может родить чудо; человек, который уныл, никогда не ощутит о т к р о в е н и я, а ведь не обязательно быть Иоанном, чтобы ощутить это; каждый человек наделен д а р о м, надобно только верить в заданность добра. (А может быть, прав Марк Твен: "Нет зрелища более печального, чем молодой пессимист, - если конечно же не считать старого оптимиста"?)

Главное чудо Энны совершенно необычно: в городе т и х о. И архитектура такая же, как в Неаполе, и женщины так же красивы (самые, впрочем, красивые в Риме; красоту их определяет форма рта, она совершенно поразительна, и глаза - длинные, миндалевидные, с сумасшедшинкой), и юноши так же стремительны, но при этом пластичны в движениях, все вроде бы то же, но, бог мой, какая же тишина в этом городе, невероятная для Италии тишина!

И словно стражи этой тишины, которая является с л ы ш и м ы м выражением дисциплины, сидят на открытой террасе, возле отеля, откуда открывается вид на Сицилию, старики в черном, неторопливо тянут черно-красное вино, говорят мало, смотрят - при внешней заторможенности - стремительно, как истинные охотники, умеющие бить н а в з б р о с, не целясь.

Мафия - феодальна по своей сути. Эту ее феодальность определяет несколько даже истеричное поклонение старшему. Наивность рыцарства членов "святого ордена" проявляется и в том, когда режут безвинного человека, веруя на слово: начальник ошибаться не может, на то он и начальник, "лейтенант", а глядишь, и "заместитель капо".

Феодальность мафии, искусно консервируемая "верхом" в "низших" подразделениях, предполагает убиение в человеке всякого рода эмоций: "тебе поручено пристрелить, похитить, взорвать - делай. Перед всевышним отвечу я". Здесь, в Энне, не взрывают, не похищают, да и режут-то довольно редко. Все эти аксессуары средневековья перемещаются ныне на север страны, поближе к Милану: там, где теперь промышленность, - там деньги, там есть поле для наживы. Однако необходим камуфляж, нельзя быть вороном среди дятлов, заметят сразу. "Верха" давно пообкатались, вполне добропорядочные люди, похожи на врачей, юристов, бизнесменов средней руки. Как быть с исполнителями? Как переместить их на север, хотя бы на один час, для проведения "операции", но так, чтобы возможные свидетели не определили их сразу же как сицилийцев, и не столько по загару, сколько по угловатости и т и х о с т и в большом городе? Готовить людей загодя, отправляя в атмосферу города, чуждого их духу, воспитанию, идее? Рискованно.

...Мафия в Сицилии нередко связана с церковью. Италию потряс процесс над святыми отцами из францисканского монастыря Маццарино. На скамье подсудимых сидели восьмидесятилетний монах Кармело, тридцатилетний хранитель монастырских ценностей Агриппино и падре Витторио. Страсти в зале суда накалились. Святые отцы кивали на монастырского садовника - во всем, мол, виноват он. Свидетели число их определялось многими десятками - отвечали заученно:

- Ничего не знаю, ничего не помню, никого не видел.

А знали и видели все; когда крестьяне, мелкие ремесленники, торговцы, начавшие дело на свой страх и риск, без обязательного взноса мафиози, приходили в монастырь за помощью, падре Кармело вздыхал:

- Сын мой, я хочу добра тебе, а потому говорю: плати. Им надо платить. Отдай им то, что надлежит отдать.

И тридцать тысяч жителей, что совершили паломничество в монастырь, в "духовную столицу" затерянной в сицилийской тишине местности, платили.

Заметьте себе: 30 тысяч жителей!

Когда молодой полицейский следователь решил п о д к р а с т ь с я к тайне святых отцов через монастырского садовника и послал тому вызов на допрос, сработала цепь: следователь был повешен в собственном доме.

А полицейский участок обстреляли из автоматов: "Не сметь трогать н а ш и х!"

Церковь в Сицилии помогает "верхам" держать в узде "низы". Отправляя в город для выполнения специального задания молодого мафиози, с ним говорит не только "лейтенант". С ним говорит и падре. Возвращаясь, он беседует не только с "лейтенантом" - он исповедуется святому отцу.

Закон мафии, "обет молчания", подтвержден также клятвою в церкви. А это неплохая гарантия для "верха": преступление не будет раскрыто. Даже если рядовые мафиози попадутся, они и в последнем своем слове скажут так, как им предписано: "Ничего не знаю, ничего не помню, я невиновен".

Полиция сбивается с ног, чтобы найти бандитов, растет число преступлений в Италии [За последние годы современная, нового поколения мафия (и не только по возрасту "боссов", а по социальной структуре, по политическим целям, по методам) резко активизировалась, ведет самое настоящее наступление на демократические силы, пытаясь запугать тех, кто борется с преступниками. Только в 1982 году жертвами мафии в Италии стали более 150 человек, в том числе член Руководства Итальянской компартии, секретарь областной федерации ИКП в Сицилии Пио Ла Торре и префект города Палермо генерал К. А. Далла Кьеза, а в начале 1983 года был убит заместитель прокурора сицилийского города Трапани Джанджаколло Чакко Монтальдо, известный своими левыми взглядами и решительной борьбой против преступного мира. Разветвленная гангстерская организация проникла во все сферы жизни сицилийского общества и пытается распространить свое влияние на другие районы Италии. Мафия действует также в Калабрии и Кампании. Она занимается шантажом, вымогательством, различными финансовыми махинациями, торговлей оружием и наркотиками, установила связи с представителями буржуазных партий. В печати появляются все новые свидетельства альянса итальянских и американских мафиози. Так, в январе 1983 года полиция раскрыла в Палермо сеть торговцев "белой смертью", которые были тесно связаны с американской мафией], но редко когда удается доказать вину задержанных: свидетелей нет; коли появляются - их убирают; арестованные твердят свое: "Меня оклеветали". И все тут. Вот данные роста террористических акций в Италии: в 1972 году, по свидетельству журналиста Гуидо Каппато, было совершено 700 террористических актов, в 73-м - 800, в 74-м - 1000, в 75-м - 1500, в 76-м 2300, в 76-м - 3100! За последние годы было совершено более 7000 нападений на штаб-квартиры партий, разрешенных конституцией страны.

Мафия? Не только. Неофашисты действуют по рецептам мафии, при консультации мафиози, учитывая их опыт; к проведению наиболее ответственных терактов привлекаются "консультанты" мафии - связь старых фашистов со старым "верхом" проверена временем, а что может быть лучше этой проверки и надежнее?

Существуют также консультанты иного рода. Это люди ЦРУ.

Бывший начальник отдела "замаскированных организаций" генерал Ярборо публично заявил: "Слепой терроризм" - это тактика, разработанная ЦРУ. Она используется как ключевой элемент различных программ, ставящих целью "дестабилизировать" правительство и убедить население согласиться на создание сильного п о л и ц е й с к о г о государства".

Журналист Гуидо Каппато утверждает, что вербовка ультралевых террористов осуществляется людьми ЦРУ весьма оригинальным способом: проникнув в радикальную студенческую среду, они отлаживают сбыт героина, приручают молодежь, а потом внезапно прекращают поставки смертельного т о в а р а. После этого - за понюшку героина - происходит вербовка: наркоман готов на все, лишь бы получить свою дозу допинга.

- Они поддерживают самый тесный контакт с "калабрийской мафией", настаивает Гуидо Каппато. - Осуществляют постоянную "координирующую" связь с американской "коза нострой". От "калабрийской мафии" получают "наводки", "товар", верные явки, отработанные авиапути, "верных" людей в полиции. "Благодарят" мафию не только долларами, тем хватает (хотя и не отказываются от "фанеры"), но и н а в о д к а м и на людей: мафия в Италии переориентировалась на похищения, ныне это - наиболее рентабельный и престижный бизнес.

(Обработанные "верхами", принесшие клятву верности святым отцам в церкви, на север, в район промышленного Милана, были переброшены "семьи" Угоне и Гузарти: одну молодежь решили не отпускать, похищение - дело новое, требует надзора стариков.)

Похищение отлаживал, в частности, посаженный ныне Лиджо. Двадцать лет полиция шла за ним по пятам. Он был несколько раз арестован. Последний раз его обвиняли в убийстве "нижнего" мафиози, известного под псевдонимом Джулиано. Стало известно, что Джулиано з а ш а т а л с я, прошел слух, что он "завязывает". А Джулиано был исполнителем: на его счету несколько политических убийств - по заданию "верха" он уничтожал прогрессивных левых ораторов и публицистов, за ним тянулся хвост погромов штаб-квартир левых партий. Если бы Джулиано заговорил - нить могла бы протянуться куда как далеко: не только в Рим, но и за океан. Лиджо у с т р а н и л своего "сынка". Жаль, конечно, но надо, дело есть дело, превыше всего неписаный закон. Лиджо был арестован и судим. Он был сурово наказан: семнадцать месяцев тюрьмы за ношение оружия, не зарегистрированного в полиции, и оформление сделок по чужому паспорту.

А сколько дел полиция не могла расследовать! И каждое из этих дел особое: террористы использовали динамит, в их распоряжении были гоночные автомобили, их ждали авиабилеты на рейсы, отправлявшиеся из Италии через сорок минут после того, как произошел взрыв, щелкнул выстрел или автобус свалился в пропасть. В тех редких случаях, когда не срабатывала цепь, мафиози защищали лучшие адвокаты Италии, гонорары были баснословны.

Итальянские журналисты Пино Буонджорно и Маурицио де Лука приводят поразительные данные: десятая часть должностей в полиции вакантна, люди боятся служить власти.

В Турине во время процесса над "краснобригадовцами" из двадцати шести присяжных в суд пришли только четыре человека - остальные убоялись. Суд был отложен на полгода.

Служба безопасности срочно и безуспешно пыталась заполучить 2000 агентов специальной охраны: необходимо (хотя бы формально) обеспечить охрану руководителям конституционных партий, сенаторам и депутатам парламента.

Борьба против с п л а н и р о в а н н о й на многие годы вперед преступности, утверждают люди из "отдела внутренней безопасности", сейчас невозможна: "70 тысяч лир (примерно восемьдесят долларов), которые мы платили информатору Джаннеттини (этот Джаннетгини был одновременно агентом СИД, контрразведки Италии, и одним из руководителей правых ультра; СИД прикрывал его преступления), - говорят полицейские тем политическим деятелям, которые упрекают их в безынициативности, - вызывают смех у осведомителей. Им всем заткнули рот преступные организации, в том числе и политические, которые, благодаря в ы к у п а м, получаемым за похищения, располагают миллиардами!"

А кто начал бизнес п о х и щ е н и й? Кто отработал этот бизнес, проверил на деле?

Мафия.

4

...Восемь тысяч человек в коричневых гитлеровских униформах - сапоги, галифе, портупея, - "служба безопасности", и восемнадцать тысяч человек, составляющих службу охраны порядка (они с гордостью говорят о себе: "Мы испанские СС, охранные отряды нашей родной партии "Фуэрса нуэва"), образовали каре-соты, в которых на громадной площади Ориенте в Мадриде собрапось более 250 тысяч человек. Возле трибуны, на которой стоял Блас Пиньяр, фюрер испанского фашизма, толпились, замерев в гитлеровском салюте, представители итальянских неофашистских организаций, прилетевшие на официальное торжество 20 ноября, день испанского фашизма, день былого триумфа Франко. Рядом с ними делегация чилийской "Патриа и либертад". (Я помнил их по встречам в Сантьяго во времена Альенде. "Какие мы наци? - воспитанно улыбаясь, говорили они мне. Мы же носим белые рубашки и выступаем за компетентность, - ничего более". Они надели коричневые куртки в ночь пиночетовского переворота и расстреляли всех тех компетентнейших руководителей демократического эксперимента, которые были известны миру своим антифашизмом.) Замерли в гитлеровском салюте представители германских неонацистских партий, бельгийские фашисты, гитлеровцы из Уругвая, Парагвая, Гватемалы. Тянул руку Альберто Ройуэла, на которого власти объявили розыск, - участник убийства левых активистов, он сейчас был без парика и грима, а вокруг него стеною стояли семь телохранителей из испанского "гитлерюгенд" - "Фуэрса ховен".

Фюрер Пиньяр приветствовал гостей на немецком, французском, итальянском и английском языках.

Прогрохотало по площади:

- Хайль!!! Зиг хайль!

...Это я видел в ноябре 1977 года. Франко уже умер. Однако над Площадью высились транспаранты: "Франко презенте!" - "Франко с нами!" Это очень страшно - живой фашизм.

Мне говорили:

- Это несерьезно, пусть себе, в конце концов правила демократической игры предполагают свободу для самовыражения.

Я отвечал:

- Если понятием "демократия" не жонглировать, но относиться к нему серьезно, тогда Пиньяра надо арестовать, а его банду разоружить, они же все носят пистолеты и дубинки.

Мне возражали:

- Демократия предполагает свободу слова и мысли.

Я отвечал:

- Не для того мы отдали двадцать миллионов жизней в борьбе против гитлеризма, чтобы младогитлеровцы маршировали по улицам. Это - глумление над памятью мира. И если вы называете право кричать "хайль" проявлением истинной демократии, то я считаю это предательством, хуже того, пособничеством фашизму.

...СС оберштурмбанфюрер Мигель Эскерра сидит под портретом Гитлера. На лацкане - рыцарский крест, врученный ему Гитлером: "Вы, герой "Голубой дивизии", стали знаменем испанской нации в нашей совместной борьбе против большевизма".

У СС оберштурмбанфюрера вполне интеллигентное лицо, добрые глаза, в высшей мере "милая" манера разговора:

- Я плюю на демократию с рассвета и до заката. Мы, истинные национал-социалисты, солдаты Гитлера, еще вернемся к могуществу, поверьте мне, сеньор. Наши ряды в Европе растут. Даже здесь, в Испании, которой ныне правят предатели, наши люди стали во главе "Фуэрсы нуэвы" и сплотили вокруг нее наших сторонников, а ведь когда начинал Франко, за ним было три корпуса, сотня тысяч, не более того... Как я отношусь к террору? Что ж, террор есть форма политической борьбы - в нынешней схватке коммунизма и национал-социализма смешно отвергать такого рода инструмент... Как бы сейчас ни подвергали гонениям фюрера "воинов короля Христова", моего боевого друга по борьбе против красных Мариано Санчеса Ковису, я убежден, что он еще докажет свое: на силу надо отвечать силой, на удар - ударом. Мне пришлось мыкаться по миру после нашей неудачи в сорок пятом (он так и сказал - "наша неудача в сорок пятом"!). Я был одним из руководителей генштаба "Антикоммунистического легиона зоны Карибского бассейна", но Трухильо оказался дерьмом и трусом, а наши американские финансисты - чистоплюями. Я дрался против красных в составе вооруженных сил Парагвая, Гаити, Чили...

Партайгеноссе Мигель Эскерра выслушивает вопросы в высшей мере внимательно, отвечает со всей искренностью, лицо его освещает кроткая и ясная улыбка:

- Вы спрашиваете о человеческом идеале? Солдат - нет для меня выше идеала. Искусство? Вы имеете в виду кино? Нет, я не люблю кино, потому что презираю порнографию, сейчас показывают порнографию или коммунистическую пропаганду. Я, однако, смотрю все фильмы на военную тему. Книга? Нет, я читаю только те книги, которые пахнут порохом. Живопись? Не знаю, не знаю. Герой? Адольф Гитлер. Кого я ненавижу? Красных, понятно! Презираю? Евреев. Если мне надо оскорбить врага, я просто называю его евреем.

...Район Мадрида, который называется "Саламанка". Район фешенебельный, самый, пожалуй, дорогой. Кафе "Калифорния" - штаб-квартира "воинов короля Христова", фюрер которых Ковиса так дружен с оберштурмбанфюрером Мигелем Эскерра.

"Воины" - молоды, лет двадцати, ухожены, с ы н к и.

- С кем мы сотрудничаем? С ГБИ, - усмехаются они, - с "гарильерос баррачос инконтроладос", так мы называем простачков из "фуэрса ховен", - "пьяные неконтролируемые партизаны". Плата? Нет, мы - идейные борцы. Некоторым из ГБИ платят, тысяч тридцать песет за акцию.

- Что такое акция?

Они смотрят на меня с интересом.

- Акция - это когда надо отлупить красных.

Наш разговор прервался: вошел пожилой мужчина. "Воины" поднялись из-за стоек - никто из них не пил виски, все тянули соки. Мужчину они приветствовали достойно, сдержанно, торжествующе:

- Хайль Гитлер!

Они ушли с ним вниз, к туалетам. Вернулись минут через пять - все, как один, с сигаретками-самокрутками в зубах. Глаза их светились особо, ноздри побелели, сделались тонкими - дурак не поймет, марихуана. Фашистам нужен допинг, без затяжки марихуаны боязно идти на дело. Мафия готова к услугам; ей неважно, кто под чьим портретом сидит - Гитлера ли, Муссолини, - важно, чтобы раскачивало...

5

В Нью-Йорке, в одном из "старых и ветхих" сорокаэтажных небоскребов, построенных перед началом экономического кризиса, во время "бурных двадцатых", я встречался с директором строительной фирмы.

После беседы мы подошли к двери, и здесь к нам пристроился двухметровый верзила с несмываемой улыбкой и быстрыми маленькими глазами. Он открыл дверь лифта, пропустил нас вперед, нажал кнопочку с буквой "л" - "лобби", то есть "вестибюль", и лифт мягко обвалился с тридцатого этажа.

Я чувствовал себя несколько неудобно, оттого что мой хозяин не представил нас друг другу: верзила улыбайся добро и, как мне казалось, неуверенно.

- Это Пол, - словно бы поняв меня, сказал любезный хозяин. - Он работает в несколько экзотической должности. Он - мой телохранитель.

- Хау ду ю ду? - Верзила протянул огромную руку; на мгновение улыбка сошла с его лица и в глазах появилось особое выражение: так игроки рассматривают лошадей на ипподроме.

Верзила пропустил нас, мы вышли из лифта, но каким-то чудом он оказался впереди; улыбка по-прежнему озаряла его лицо, глаза снова были оловянными глаза человека, который выборочен в своих наблюдениях, которого не интересует красота женщины или уродство мужчины; он натренирован лишь на движение резкое падающее, когда выхватывается пистолет и грохочут выстрелы.

В машине, не смущаясь присутствием верзилы, мой хозяин объяснил:

- Раньше я приглашал телохранителя, когда заключал особо выгодную сделку. Мафия наверняка знала об этом и старалась войти со мною в контакт, чтобы обложить данью. Сейчас люди мафии не ждут выгодных контрактов - они расширяют сферы своего влияния "порайонно", у них, мне сдастся, есть карты города, словно в полиции; там постепенно закрашиваются целые районы: "охвачено", "приручено", "прижато". Ныне телохранитель потребен ежедневно, ибо между мафиози началась невероятная драка за лидерство, слишком многих они взяли в кулак, слишком велики барыши, а кто ж откажется от барыша: "если не ты - тогда тебя". Между ними идет драка, и это обязывает их организацию вести еще более "планомерную" работу по рэкету и шантажу... Как-то, знаете ли, в газетах появились статьи о том, что две компании решили объявить мне воину. На следующий день ко мне пришел господин, похожий на гинеколога, осведомился о здоровье моей кузины - та действительно тяжело болела в Париже, посетовал на ее лечащего врача - а тот и вправду поставил неверный диагноз, - ничего работает служба информации, а?! - и, заметив мое нетерпение, сказал: "Сэр, меня уполномочили передать, что ликвидация ваших врагов будет стоить пятьдесят тысяч долларов. Деньги перешлете после того, как люди, посмевшие шельмовать вас, окажутся в морге: мы работаем на доверии".

- Это - серьезно?

- У нас не принято вносить несерьезные предложения... Недавно один мой знакомый закончил карьеру бизнесмена, приняв такое предложение.

- То есть?

- То есть он оказался идиотом. Он попал в ситуацию, подобную моей. Но он вдвое моложе меня и поэтому не научился великому искусству проигрывать... Молодые очень боятся терять. А это глупо: всякая потеря неминуемо компенсируется, мир построен на законах компенсации, иначе нельзя, перекувырнемся... Так вот, он принял предложение мафии, его конкурента шлепнули, но, видимо, мафию перекупили люди убитого, и в прессе началась шумиха. Доказать-то, конечно, ничего нельзя, но бросить пятно, причем пятно несмываемое, можно.

- У вас есть деньги, то есть сила в вашем мире. Неужели вы не можете побудить государство придавить мафию? Он посмотрел на меня с сожалением.

- Во-первых, у мафии денег несравненно больше, чем у меня, хотя я стою не миллион и даже не десять миллионов, а значительно больше. Во-вторых, истинные главари мафии, от которых тянется цепь вниз, к исполнителям, стоят вместе со мною по воскресеньям в церкви, это уважаемые бизнесмены, и мы дружны домами. "Босс" Нью-Йорка Деллакроче, в прошлом наемный исполнитель приговоров, сейчас посещает оперу, наглотавшись "родоксона", чтобы не уснуть от скуки, а его двойник в это время объезжает город в окружении трех телохранителей и машины сопровождения с телефоном и рацией - игра в выманивание врагов...

Действительно, в США развернулась кровавая борьба за лидерство в "коза ностре". Звание "босса всех боссов" оспаривали Кармино Галанте, Марчелло и Деллакроче. Куш лакомый - драка кровава. Несколько лет назад двадцать один "босс" с "заместителями" и "советниками" были угроханы - один за другим, и, что называется, "с концами".

Завладеть титулом "босса всех боссов" - значит стать одним из самых богатых людей мира.

В печать просочились сведения, что мафия контролирует печатание и распространение порнографии; на нее работали киностудии, производящие порнофильмы. Мафия перекупила кинотеатры, где крутят эти картины. Мафия получила подряды на строительство новых кинотеатров. Мафия закупила типографии, где печатают открытки и порножурналы. Оборот этого бизнеса равен примерно двум с половиной миллиардам долларов!

Кто, таким образом, втянут в круговерть мафии только в этом бизнесе? Печатники, продавцы книжных магазинов, режиссеры, шоферы, актеры, журналисты, операторы, кинокритики, инженеры-строители, юристы, банкиры, финансирующие строительство, - а сколько ниточек идет от этих людей к сотням других?

Мафия ныне всеми силами старается в л е з т ь в банки, то есть легализоваться, ибо в условиях капиталистического общества банк является самым главным звеном бизнеса: именно здесь получают кредиты - после того, естественно, как будет выяснена престижность, добропорядочность и кредитоспособность человека, обратившегося за ссудой на расширение "производства". Влезть в банк трудно. Приходится искать обходные пути. Их множество. Расскажу об одном лишь способе, весьма, кстати, примитивном: контрразведка мафии находит президента или вице-президента банка, который дружен с одним из посетителей игорных домов. Казино - вотчина мафии. Игрока обкладывают, он просаживается в пух и прах. Мафия выдвигает условие "прощения" - вербовка банковского воротилы.

- Что должен сделать мой друг? - спрашивает банкрот.

- Выполнить вашу просьбу.

- Какую именно?

- Вам проиграет мистер Икс...

- Он никогда не проигрывает...

- Он обязательно проиграет вам. Тридцать или пятьдесят тысяч долларов. Так вот, ваш друг должен дать мистеру Икс банковский заем под проигрыш: ведь карточный долг - это долг чести, не так ли. Он ведь обязан вернуть долг, разве нет?

Мистер Икс послушно проигрывает банкроту (понятное дело, Икс является одним из "лейтенантов" мафии) и обращается к п о д г о т о в л е н н о м у банкиру. Тот дает заем мистеру Икс - пятьдесят тысяч долларов, сущие пустяки, безделица. Но это лишь первый шаг, это начало в т я г и в а н и я. Мистер Икс передает десять тысяч - за услугу - бывшему банкроту. Остальные деньги идут в казну мафии.

Все кончается тем, что банк, раздав займы, начинает взыскивать деньги с истинно проигравших, а игроки, мафия, уже получили чистоган. Потом, когда президент банка становится соучастником, начинаются операции по превращению "бумаг", то есть "активов" сплошь и рядом фальшивых, в ж и в ы е деньги. Под "бумаги" - ручательства, рекомендации, заклады - выплачивают миллионы долларов. А уж эти доллары (полученные легально, из банка, это все можно проверить, это не торговля наркотиками) пускают на приобретение компаний "законного бизнеса".

Сие - лишь один из способов п р о р а с т а н и я.

Взятка - рычаг мафии; это другой способ. Недавно нью-йоркский "Кемикл бэнк" был оштрафован на двести пятьдесят тысяч долларов за то, что утаил от властей денежные сделки на несколько десятков миллионов долларов. Руководство банка представило документы о том, что "Совет наблюдателей" ничего об этом не знал - все было решено на "нижних" этажах; кто-то из клерков получил взятку и провел деньги по счетам, придав, таким образом, законность деньгам мафии. Кто из с о ш е к прокрутил эту операцию, до сих пор не выяснено.

Итак, банк б л а г о с л о в и л - фирма создана.

Однако пробиться новой фирме трудно - конкуренция невероятна. Тогда "босс" отдает приказ "заместителю", тот спускает указание "лейтенантам", а уж те отправляют на д е л о гангстеров. В ход идут шантаж, угрозы, убийства - если не получается миром. "Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт" считает, что "по меньшей мере две главные авиакомпании и крупнейшая в стране транспортная фирма п о д д а л и с ь д а в л е н и ю рэкетиров в нью-йоркском аэропорту имени Кеннеди и согласились иметь дело с теми поставщиками, которые были одобрены "синдикатом", то есть мафией". Созданная гангстерами фирма, таким образом, получает наибольшее благоприятствование, деньги текут рекою в бронированные золотохранилища "коза ностры".

Журнал "Тайм" утверждает, что "никто, кроме членов тесно сплоченной группы, не знает, каков действительный размах операций, но, по предположениям органов прокуратуры, валовой доход мафии составляет по меньшей мере 48 миллиардов долларов в год!!! Чистый же доход, не облагаемый налогом, составляет невероятную сумму - 25 миллиардов. Для сравнения: крупнейшая промышленная корпорация США ЭКСОН сообщила, что в 1976 году продала на 51 миллиард продукции, а ее чистый доход составил 2, 6 миллиарда долларов".

В корпорации ЭКСОН служат десятки тысяч рабочих, инженеров, шоферов, техников; сотни тысяч работают на эту компанию опосредованно, через дочерние фирмы.

А мафия в Америке состоит не более чем из пяти тысяч членов. В Нью-Йорке сейчас р а б о т а е т пять "семей": членство каждой - от 20 до 1000.

Структуру установил "босс всех боссов" американской мафии Сальваторе Маранцано. Он "воспитал" целую плеяду учеников, он с т а в и л на них, особенно любил Вито Дженовезе и Чарлза Лучано, называл "сынками", выделял среди остальных; чтобы способствовать их росту, принял решение об у с т р а н е н и и по крайней мере десяти других мафиози. Когда он поднял их почти до своего уровня, люди Дженовезе и Лучано пристрелили "босса всех боссов". Мотивировка убийства была вполне научной: "Хоть у дона Сальваторе множество заслуг перед мафией, хоть он был добрым, умным и волевым "боссом", но сейчас, в эпоху, которая наступает, после окончания "великого кризиса", он не сможет переориентироваться - стар, а это такой недостаток, который нельзя исправить. Пусть лучше он уйдет, мы продолжим его дело в новых обстоятельствах".

Похороны были устроены королевские, рыдали все, особенно неутешно "сынки", отправившие своего "крестного отца" на кладбище.

Однако в то время ни Дженовезе, ни Лучано не стали "боссами" - рано, выдержка прежде всего. На первый план были выведены другие, надо учитывать сложность отношений между двумя кланами "коза ностры" - существовала группа Джузеппе Массериа, и, хотя его убили люди Маранцано в апреле тридцать первого, влияние этой "семьи" было по-прежнему в высшей мере сильным. Произошла передислокация сил: Дженовезе и Лучано взяли под контроль людей покойного Массериа. Но лишь после того, как умерли или были убиты Филипе и Винсенте Монгано, Фрэнк Скализе, только после того, как Лаки-Лучано угробили в Неаполе, его "побратим" Вито Дженовезе стал "боссом всех боссов". Он шел к этому п о с т у по трупам многие годы, но умер в тюрьме, п р о с ч и т а в ш и с ь на мелочи, и снова началась свара, и к власти пришел Карло Гамбино, но он умер, успел умереть, говоря точнее, и тогда за место "босса всех боссов" дрался Кармино Галанте, по кличке Маленькая Сигара, бывший "заместитель патрона" из группы Маранцано, а противостоял ему Анджело Деллакроче; им обоим за шестьдесят. Пока что в мафии ставят на Деллакроче: он просидел в тюрьме всего шесть лет, а п р и в л е к а л с я еще тринадцать раз, но каждый раз у х о д и л.

Галанте провел в тюрьме более четверти века, он хорош как третейский судья, з а к о н н и к, но в бизнесе не очень; замашки несовременны, сегодня надо быть джентльменом и учить французский, сегодня надо говорить про НТР и цитировать древнегреческих философов, а этот вытирает ладонью подбородок, после того как натрескается пиццы по-неаполитански.

Однако, как считали наиболее опытные наблюдатели, к власти пришел третий человек; так всегда бывает в борьбе за лидерство. Это Джеймс Торелло из Чикаго. Он - представитель нового поколения мафии, очень тих, улыбчив, незаметен. Телохранителей, которые ходят по пятам, не терпит. Сам водит автомобиль, но никогда не вставляет ключ в зажигание - только дистанционное устройство Торелло слишком хорошо знает, как надо устанавливать в автомобилях бомбы, которые взрываются от поворота ключа, - в начале своей карьеры пришлось поработать "исполнителем", иначе веры не будет!

Этот добропорядочный отец семейства каждое воскресенье посещает церковь, много жертвует святым отцам, играет в теннис, очень мало пьет, по утрам сам выжимает себе соки, увлекся бегом - надо быть в форме, надо пережить остальных. Несколько лет назад возникла любопытная ситуация: один из профсоюзных лидеров решил рвать с мафией. Подобрали нового кандидата, из послушных. Со старым надо было кончать, но без лишнего шума и затрат. Торелло, как пишут американские репортеры, выстроил план: профсоюзный лидер получает приглашение провести "уик-энд на берегу океана" с семьями. Пока жены плавают в бассейне, а дети играют в бадминтон Торелло ведет лидера на свой катер, вывозит в море, там перерезает ему горло, выливает кровь в море - акулы сразу же чувствуют ч е л о в е ч и н к у. После этого труп профсоюзника скармливается акулам. Никаких улик, упал в море, бедный, бедный, ничего, родных мы не оставим, мы не бросаем в несчастье вдов и детей трагично погибших друзей!

...Торелло поворачивает свои "семьи" к захвату предприятий и магазинов п е р в е й ш е й необходимости: считают, что большинство кладбищ, гробовых мастерских, фабрик по производству детских колясок, пеленок и искусственного питания перешло в руки Торелло. "Мы должны быть там, где в нас нуждаются более всего" - таков его новый лозунг. Рождение человека обслуживается мафией; юность тоже - с помощью наркотиков и порнографии; для с т е п е н н ы х игорные дома и проститутки, а там, глядишь, пора в я щ и к - мафия провожает гражданина США в последний путь. Неплохая схема, а?! Если бы только схема сама жизнь...

6

...Декабрь шестьдесят девятого года был в Италии теплым, хотя часто дождило, особенно на севере. В Милане тот день был солнечный, чистый, несмотря на то что бюро прогнозов обещаю осадки и ветер, возможно сильный.

Когда в городе загрохотало, многие подумали, что служба прогнозов накаркала шквал. Однако шквала не было. В "Сельскохозяйственном банке", что на площади Фонтана, грохнула бомба. Площадь оцепила полиция: санитарные машины неслись по улицам, рев их сирен был душераздирающим. Машин не хватало - сто человек было ранено, четырнадцать убито.

В городе был объявлен траур; то здесь, то там собирались митинги. Говорили об одном: "за преступлением - рука неофашистов".

Вечерние газеты, однако, вышли с огромными шапками: "Злодейство левых бандитов". Не было сказано - "ультралевых", подчеркивалось: "левых". Так легче забить в п е н а л ы людских восприятий, так надежнее, без всяких там "ультра".

Вскоре были арестованы анархисты. Своими экстремистскими выходками, безответственными ф р а з а м и анархисты давали конечно же повод к обвинению, хотя на вопрос о взрыве на площади фонтана - "кому это выгодно?" - можно было ответить сразу: "правым ультра".

Анархистов допрашивали, пытались ловить на мелочах, ставили с и л к и; сулили, упрашивали, угрожали.

Италия относилась к этому делу "двуслойно": один "слой", официальный, правый, центристский, доказывал через свои органы печати вину "красных"; левые, большинство народа, были убеждены в том, что взрыв в Милане - дело рук фашистских ультра.

То, что пока еще невозможно в Америке, оказалось возможным в Италии: прогрессивная общественность, в первую очередь, понятно, коммунисты и социал-демократы потребовали ответа у правительства:

- Три года следствия, три года шельмования левых под видом исследования фразеологической шелухи анархизма, - хватит, выполняйте законы, вами же писанные.

Группа анархистов была освобождена. Одновременно с этим правительству пришлось пошевелиться: было выдвинуто обвинение банде неофашистов - Джованни Вентуре, Джаннеттини и "Франко" Фреде, по кличке Зиг Хайль.

Схваченные неофашисты молчали о мафии, но немедленно з а к л а д ы в а л и представителей власти; видимо, это входило в их стратегический план компрометировать правительство, чтобы доказать: наступило время "железной руки", необходим приход "компетентного и бескомпромиссного" кабинета. Как только были предъявлены обвинения правым ультра, неофашисты сразу же п р о д а л и своих коллег из военной разведки:

- Нашим человеком в СИД был генерал Мачетти, он несет главную ответственность за случившееся.

Генерал Мачетти был немедленно уволен, с него сорвали погоны, лишили возможной пенсии и вызвали в суд.

- Я не несу ответственность за действия неофашистской группы, ибо я лишь выполнял приказ правительства. Мне было приказано не сообщать суду никаких компрометирующих данных о Джаннеттини, одном из основных деятелей неофашистской группировки, поскольку он одновременно был агентом СИД. (Помните Джаннеттини? Осведомителя, получавшего 70 тысяч лир от полиции?)

- Кто дач вам такого рода приказ, генерал?

- Румор, бывший в то время председателем кабинета министров, бывший министр обороны Танасс и бывший министр внутренних дел Тавиани.

Скандал продолжается. Называют имена министров и генералов; руководитель СИД Мичели может в любой момент превратиться из свидетеля в обвиняемого; плохо спит и бывший начальник генерального штаба Хенке; он в свое время выступил против передачи данных о фашистах, являвшихся одновременно агентами правительственной СИД. Однако об одной организации суд не получил никаких данных - о мафии, связанной с неофашистом "Франко" самым тесным образом. Мафия научила людей бояться: слово о ней карается смертью.

Страх вдавлен, в п е ч а т а н в сознание тех, кто связан с мафией Страх постоянный, неосознанный, параноический, сказал бы я.

...Весной 1962 года за торговлю героином был арестован Джо Валачи, известный в "коза ностре" под кличкой Каго, верный "рядовой" "лейтенанта" Тони Бендера, любимца Дженовезе.

Когда Джо Валачи осудили, полиция отправила его на отсидку в тюрьму Атланты, в ту же самую камеру, где сидел "босс всех боссов" Дженовезе. В тюрьме дону Вито были созданы идеальные условия, пищу готовил повар, знающий вкусы дона Вито, а в банные дни специальный массажист разминал тело "босса", прежде чем передать его в руки парикмахера и педикюрщика. Арестанты, желавшие поговорить с доном Вито, записывались у его окружения на прием, аудиенция продолжалась не более десяти минут, вопрос должен быть подготовленным, никакой лирики, только дело.

Однажды дон Вито походя спросил Джо Валачи, как тот относится к Тони Бендеру, выпущенному на поруки.

- По-моему, Бендер - прекрасный человек, - ответил Джо.

Он не знал, что Бендер был только что убит по приказанию дона Вито: тот решил, что "сынок" утаивает от него свои прибыли. Дженовезе вздохнул, улыбнулся чему-то и заметил:

- Когда в корзине с нежно-розовыми яблоками появляется одно битое, а еще хуже - с червоточиной, необходимо безжалостно выбросить это яблоко, ты согласен, а?

Джо Валачи посмотрел в ласково улыбающиеся глаза "крестного отца", и ужас родился в нем - "меня подозревают!".

- Если я хоть раз согрешил в чем-то, - сказал Джо, - и у тебя есть доказательства моей вины, дай мне пилюлю, я приму ее у тебя на глазах: я не боюсь смерти, но не перенесу позора.

- О чем ты, сынок? - по-прежнему ласково улыбнулся Дженовезе. - Ты меня, видимо, совершенно неверно понял. Давай я расцелую тебя - в знак моей к тебе веры. У нас с тобой за плечами общая жизнь, разве можно отрекаться от прошлого? От прошлого отрекаются лишь безумцы или те, которые решили п о д р у ж и т ь с я с нелюдями. Но разве ты можешь пойти на такое?

Дон Вито поцеловал Джо в лоб, поцеловал нежным поцелуем старшего брата.

И после этого поцелуя вся "гвардия" Дженовезе стала смотреть на Джо Валачи, как на прокаженного: его открыто подозревали в измене, потому что все знали, сколько за ним убийств, все знали, сколько за ним похищений, но он - в отличие от дона Вито - срок получил маленький, а "боссу" вкатили пятнадцать лет.

Джо Валачи, в е р н ы й мафиози, тяжело переживал это страшное подозрение. Он лишился сна. Перестал есть - боялся яда.

Все кончилось тем, что во время прогулки он схватил кусок металлической трубы и грохнул по голове мелкого жулика Сауппу - ему показалось, что тот крался за ним с ножом.

Джо ждал электрический стул: Сауппа умер, не приходя в сознание.

И тогда-то Джо Валачи и обратился к тюремному начальству с предложением:

- Переведите меня от Дженовезе - я готов на сотрудничество.

Через несколько месяцев в тюрьму Вестчестер был этапирован арестант Джозеф Ди Марко - такой именно псевдоним был присвоен новообращенному агенту ФБР Джо Валачи.

По поручению министра юстиции Роберта Кеннеди с ним работал Джон Флинн, восходящая звезда уголовного сыска.

Джо Валачи рассказывал про себя все. Он ни слова не говорил о "коза ностре". Джон Флинн делал вид, что ему в высшей мере интересны показания Ди Марко. Он угощал его сухой колбасой и мягким овечьим сыром: Ди Марко больше всего на свете любил именно эту еду. Он расслабился, спал в одиночке спокойно, "фараон" больше не казался ему таким отвратительным: "среди них тоже встречаются люди".

Как-то раз Джон Флинн, р а з м я г ч и в арестанта, ударил в лоб:

- Джо, то, что ты мне рассказываешь, известно нам уже много лет. Не считай нас дурачками, Джо. Ты нас интересуешь постольку, поскольку мы верим: ты назовешь нам все имена, откроешь явки и дашь подходы...

- К чему?

- Джо, тебе сохранил жизнь министр юстиции Роберт Кеннеди не для того, чтобы ты рассказывал мне сюжеты детективных фильмов. Тебе сохранили жизнь для того, чтобы ты помог нам разгромить "коза ностру".

- "Коза ностра"... Вы никогда не разгромите "коза ностру", потому что это - второе правительство Америки, сэр. Вы ничего не сможете сделать с Синдикатом. Что вы сделаете с Джо Бонано? Он ведь - формально - руководитель фирмы по торговле недвижимостью. А на самом деле - "босс" Нью-Йорка. Что вы сделаете с Джозефом Профачи? За ним почти весь импорт оливкового масла, вы ведь так любите оливковое масло, помогает от атеросклероза, и все такое прочее. А Профачи - "второй босс" Нью-Йорка. Что вы можете сделать с Карло Гамбино? Он - главный консультант Синдиката, он не з а в я з а н ни в чем, хотя без его совета ничего не делают наши люди. А Томас Лукезе? Он - владелец крупнейших предприятий по пошиву одежды и - одновременно - "босс" Нью-Йорка. А Вито Дженовезе? Он сидит в Атланте, но ведь каждую неделю получает отчет о работе "коза ностры" и дает указания своим людям по важнейшим вопросам с т р а т е г и и Синдиката... Что вы сможете сделать с ними, сэр?

- Для того чтобы сделать, надо знать, Джо. Ты нам поможешь узнать. Все. До самого конца.

Вся родня отреклась от Джо Валачи, когда из тюрьмы в Атланте пришел сигнал от дона Вито Дженовезе. Дети публично прокляли отца, жена потребовала развода, родственники выдвинули версию что Джо сошел с ума.

Джо Валачи умер в тюрьме от внезапной и странной болезни.

- Так будет с каждым изменником, - говорили среди людей "коза ностры", когда сообщение о его смерти появилось в газетах. - Рано или поздно его настигнет наша всепроникающая кара. Никто не умрет своей смертью, никто, даже в одиночной камере, где стоит цветной телевизор и мягкая кровать.

7

...Возвращаясь к "вражде" мафии и фашизма, стоит привести ряд постулатов, которые словно бы специально сформулированы для практической "деятельности" ордена преступников.

Постулат первый - об отношении к профсоюзам (ч е р е з некоторые из них мафия работает):

"Национал-социалистические профсоюзы отнюдь не должны являться органами классовой борьбы, а только органами профессионального представительства. Национал-социалистическое государство не знает классов.

Дух классовой борьбы свойствен не профсоюзам, как таковым, а свойствен только марксизму, который сумел сделать из профсоюзов орудие своей классовой борьбы".

Постулат второй относится к "воспитательной работе" мафии, к тому, как надо готовить гангстеров, как воспитывать в них ненависть к культуре, слепое поклонение "устному" приказу.

"Широкие массы народа подчиняются прежде всего только силе устного слова. Кто лишен страстности, у кого уста сомкнуты, тот не избран вестником воли. Человеку, который является только писателем, можно сказать: "Сиди за столом со своей чернильницей и занимайся теоретической деятельностью, если только у тебя имеются для этого соответствующие способности. Вождем ты не рожден и не избран".

Постулат третий: об отношении мафии к людям, к "толпе", "быдлу", "стаду", именуемому порой более мягко - "масса":

"Психика широких масс совершенно не восприимчива к слабому и половинчатому. Душевное восприятие женщин менее доступно аргументу абстрактного разума, чем не поддающимся определению инстинктам, стремлению к дополняющей ее силе. Женщина гораздо охотнее покорится сильному, чем сама станет покорять себе слабого. Да и масса больше любит властелина, чем того, кто у нее что-либо просит. Масса чувствует себя более удовлетворенной таким учением" которое не терпит рядом с собой никакого другого, нежели допущением различных либеральных вольностей. Большею частью масса не знает, что ей делать с либеральными свободами, и даже чувствует себя при этом покинутой".

(Автором этих "постулатов", столь точно прилагаемых к правым вообще и к мафии в частности, был Гитлер. Хороший у них союзник, a? Попробуй найти другого для ведения "героиновой войны" и террора?!)

...В Палермо я не нашел ночлега: цены на отели здесь очень высоки.

- Поезжайте в Чефалу, - посоветовали мне, - это красивый городок, старинный, прямо на берегу, там есть несколько отелей разных категорий.

И я поехал в Чефалу.

Возле бензозаправки остановился, решил подзалить двадцать литров. Вообще-то на Западе заливают пять-десять - бензозаправки на каждом шагу, а бензин дорог, зачем зря тратиться, выветрится еще два-три литра, а это деньги, и немалые. Я же, приученный к нашим громадным пространствам и сугубо малым количествам бензоколонок, заливался под завязку; люди смотрели на меня, выпучив глаза, особенно когда из бака выплескивался бензин - здесь сцеживают до капли, словно кондитеры, украшающие воскресный торт дорогам кремом.

Задний левый баллон моего "фиатика" чуть подспустил. Я отпер багажник решил посмотреть, где инструмент. Багажник легко открылся, а я обомлел: ни баллона, ни инструмента не было.

Я сразу вспомнил, как в позапрошлом году возвращался из Испании через Францию и как в Провансе у меня полетел баллон на маленькой дороге местного значения, - приходилось высчитывать каждый франк, конец путешествия, а за проезд по автостраде здесь надо платить, время ценится высоко, выезжая на четырехрядную дорогу, ты можешь развивать скорость до ста семидесяти километров (коли позволяет мощность двигателя), на узеньких же, бесплатных Дорогах максимальная скорость - шестьдесят километров. Темень была, хоть глаз выколи. Трещали цикады, как у нас на юге, ветер был соленым, угадывалось близкое море.

На автострадах то и дело торчат телефоны "автосос": позвони - через полчаса приедет техпомощь. Другое дело - сдерут с тебя за эту помощь три шкуры, но помощь окажут квалифицированную; ничего не попишешь - за комфорт надо платить. Здесь же, в тихой и темной французской провинции, не то что "автососов" - ни огонька не было. Менять баллон в темноте - дело не из легких. Спасибо покойному отцу: он посадил меня за руль в Берлине, в сорок пятом, и был это маленький "опель-кадет", и я тогда впервые испытал ощущение подчиненности скорости, и это прекрасное ощущение, а потом отец и его друг комбриг Лесин учили меня менять баллоны, и заставляли это делать ночью, без света. (Хотя гитлеризм был сломлен, солдаты не могли свыкнуться с солнцем и тишиною - война куда как п р о т я ж е н н е е в памяти, чем мир.)

Я поменял баллон, запасной камеры у меня не было, и поэтому ехал по темной тихой деревенской дороге в Марсель с особой осторожностью, будто босой шел по траве возле строительной площадки где у нас всегда валяются куски дерева с торчащими гвоздями.

В Марсель я добрался поздно ночью, посмотрел цены на баллон и почесал в затылке: денег явно не хватало.

Утром купил подержанный - за восемьдесят франков.

Сейчас, возле Чефалу, я немедленно просчитал в уме, сколько придется платить за отсутствующий баллон (еще один предметный урок на будущее, - надо ж было осмотреть машину, когда получат ее в Сиракузах!), соотнес приблизительную цену с оставшимися у меня деньгами и почувствовал, как на лбу выступил пот, могло не хватить. Поглядел на свой походный хурджин, вспомнил про диктофончик - придется, видимо, расстаться.

В Чефалу поэтому я приехал в настроении сугубо подавленном и, как ни заставлял себя настроиться на город, который славился, да и поныне славится, своими "морскими мафиози", ничего путного у меня не получаюсь: неприятная мысль, особенно о завтрашнем дне, подобно гвоздю в ботинке, - постоянна.

Места в отеле я и здесь не нашел, посоветовали поискать в районе Финале. Я нашел там три гостиницы: одна была на самом берегу, номер стоил 60 тысяч лир; вторая - в ста метрах от моря: стоимость номера - 35 тысяч; в придорожной, правда, без кондиционера, "койку" можно было получить за 20 тысяч, это куда еще ни шло.

Если бы это была моя первая загранпоездка или даже пятая, я бы наверняка остановился во второй гостинице и вынужден был лишить себя ужина и завтрашнего обеда для "выравнивания бюджета", но опыт - великая штука: я знал теперь, что цены здесь "прыгающие", что здесь надо быть жестким в своих условиях, что здесь тебя изначально хотят надуть, ибо хозяина никто не контролирует, своя рука владыка, а туристов - из-за экономического кризиса - все меньше и меньше; поэтому каждому человеку здесь рады и норовят сорвать с него поболее, особенно коли иностранец, и тебе надо проявлять твердость, решительно уходить, заметив, что номер "вери икспенсив", тогда тебя окликнут и начнут говорить, что "овес ноне дорог", но ты не должен поддаваться этому - неумолимость и рассеянность; хозяин в конце концов шепнет, что вы ему очень понравились, и что он благоговеет перед путешественниками, и что только поэтому он даст вам "спешиал прайз", и что он попросит вас за это раздать знакомым визитные карточки его отеля и порекомендовать им останавливаться только здесь.

Словом, я поселился в придорожном отельчике и мог поэтому позволить себе спуститься в "пиццерию" и заказать самую дешевую, но - при этом - самую вкусную еду Италии: "пиццу по-неаполитански", очень похожую на наши батумские хачапури, только без яйца, но зато с помидорами.

В "пиццерии" был накрыт только один стол, все остальные пустовали. За этим большим столом сидело пятеро взрослых - двое мужчин и три женщины, да дюжина детей, мал мала меньше, невероятно симпатичных, шумных и смешливых итальянчиков. Дети бегали по "пиццерии", женщины без умолку болтали, успевая при этом стремительно вязать, а мужчины не отрывали глаз от газет.

Тринадцатилетний мальчугашка-официант, заглянув через плечо мужчин, шепнул что-то повару, который выпекал пиццу в большой печи, похожей на волшебную, какие снимал в своих фильмах покойный Александр Роу. Вытерев руки о длинный белый халат, повар снял высокую шапочку, подошел к мужчинам и тоже уткнулся в газету, пока ему не закричали что-то поварята, стоявшие у печки, - горела, судя по всему, моя пицца.

Когда компания ушла из-за стола, газеты остались - тяжело таскать, двадцать страниц как-никак. Я поднялся, посмотрел заголовок: "Сенсация Джузеппе Пери, комиссара полиции". По-итальянски я не читаю, но если знаешь английский, чуть помнишь немецкий, учишь испанский (и совсем, к стыду, позабыл два любимых своих языка: пушту - афганский и фарси - персидский), то понять смысл - в общих конечно же чертах - можно. Речь шла о разоблачении группы мафиози, связанных с фашистами. Я записал фамилию полицейского комиссара в блокнот, съел пиццу и завалился спать: после вкуснотищи по-неаполитански кошмар завтрашней расплаты за доверчивое головотяпство человека, привыкшего полагаться на престиж о р г а н и з а ц и и, полагая ее государственной, то есть в высшей мере ответственной, не был столь острым, как час назад.

("Авось вывезет" - все-таки это прекрасно, согласитесь...)

Позже, осенью, в Москве уж, я получил материалы, опубликованные итальянским "Эуропео" о комиссаре Пери. Материал этот настолько интересен, что стоит о нем рассказать подробно.

Журналист Роберто Кьоди, раскопавший дотошливого комиссара, утверждает, что связь между "неофашистами, мафиози и гангстерами не вызывает у Пери никакого сомнения".

Сейчас Пери расследует четыре дела - внешне вроде бы разрозненных, но, как он полагает, внутренне связанных воедино.

Среди прочих имен Пери весьма внимательно изучает личность Пьетро Луиджи Конкутелли - мафиози, п е р е д и с л о ц и р о в а н н о г о "боссами" на север Италии. Он был арестован в феврале 1976 года в Риме; в той комнате, где на него набросились агенты полиции, было найдено 11000000 лир, переданных ему мафиози Ренато Валланцаска: выкуп за синьору Трапаньи, похищенную по приказанию штаба. Цепочка потянулась к неофашисту Плачидо Морганте, который дабы еще более напугать похищенного Луппино - отрезал у него ухо: "если не внесут денег, я изрежу тебя на куски".

Комиссар Пери настаивает на том, что именно Конкутелли застрелил судью Оккорсио и генерального прокурора города Палермо Пьетро Скальоне. Он настаивает на этом, потому что неподалеку от места убийства было обнаружено 30 гильз, калибра 9/38; ровно 60 патронов такого же калибра нашли в машине, которую использовали для похищения банкира Корлео, а в тайной квартире Конкутелли изъяли 339 патронов такого же калибра, инструкцию штаба вооруженных сил о том, как обращаться со взрывчаткою, и два незаполненных удостоверения министерства обороны Италии - с печатями и подписями.

Четыре уголовных дела, которыми занимается комиссар п р е ж д е всех других, следующие: убийство судейских чиновников; катастрофа авиалайнера ДС-9 в горах Сицилии на глазах толпы, собравшейся на предвыборный митинг возле Палермо; четыре дерзких похищения; серия бандитских начетов на западном побережье Сицилии.

"Эуропео" подчеркивает; "Это все звенья одной цепи заговоров, цель которых - вызвать беспокойство у общественности, дискредитировать государственные власти и воспользоваться создавшимся хаосом, для того чтобы навязать свою преступную идеологию. Не случайно многие из этих преступлений совершены в преддверии выборов при поддержке определенной части мафии, которая из-за "раскачивания" власти останется лишь в выигрыше".

Комиссар Пери исследовал т е х н и к у организации похищений, которые проводятся, чтобы финансировать движение фашистских организаций.

Похищения, как и политические убийства, тщательно спланированы; более того, они отрепетированы, причем неоднократно.

Первый этап: сам процесс похищения - наиболее рискованная часть операции поручается мафиози, живущим в т о м ж е р а й о н е, что и жертва. То есть исполнителей выводят на п е р в ы й п л а н: "Смотрите, вот они - злодеи, знаем мы этих мерзавцев, больше искать некого!"

Второй этап: если следствие не удастся повернуть в русло о ч е в и д н о г о, того, что лежит на поверхности, дабы отвести закон от поисков истинных преступников, от штаба, который планирует и знает, в о и м я чего он это планирует, тогда наступает пора "расплаты", властям о т д а ю т мелюзгу. Исполнители - мелкие сошки; ими можно расплатиться - на них и выводят полицию. Сошки не опасны - они ничего не знают, они ничего не смогут открыть: цепь, связывающая штаб и исполнителя, - многоэтажна и заблокирована связями преступного мира с полицией через информаторов, внедренных в аппарат, но служащих "боссам".

История со взрывом самолета ДС-9 - еще одно свидетельство того, как отдают сошек. В самолете "Алиталии" находилось 110 пассажиров. Один из них (видимо, исполнитель) опознан не был. Остальные трупы, хоть и разорванные на куски, что я в л я е т с я с л е д с т в и е м взрыва в самолете, были установлены, прилетели родные, получили урны; и лишь одна урна оказалась бесхозной. Тот, кто держал "посылочку" в саквояже, переданном ему на аэродроме, и мысли не имел, что везет он взрывчатку и что механизм замедленного действия сработает в самом конце рейса, когда горы родной Сицилии будут медленно и величаво проплывать под самым крылом самолета...

Пери подчеркивает в своем анализе: "В случае неисправности бортовых приборов у пилота есть несколько секунд на то, чтобы подать сигнал на землю работникам по обеспечению полета и контролю за ним; в этом случае остается запись в "черном ящике"; однако пилот ничего не сообщил - значит, у него и секунды не было: взрыв, глухая тишина и все..."

(Замечу, что до сих пор никем не исследовано и еще одно немаловажное обстоятельство: на борту авиалайнера находился Иньяццо Алькамо, заместитель генерального прокурора в апелляционном суде Палермо. Какие дела находились в его ведении? Сколько людей, связанных с мафией, ждали вызова в его кабинет? Какого уровня были те люди?)

Правые ультра - неофашизм и мафия, объединенные единством выгоды, наносят чувствительные удары ныне; ставки необычайно высоки. Судите сами: застрелен Скальоне, генеральный прокурор Палермо. Расследование этого убийства (первого такого рода по своей наглости) было поручено генеральному прокурору Генуи Франческо Коко.

Прокурора Коко застрелили - двое его охранников также были изрешечены очередями. Это случилось после того, как Коко встретился с судьей Оккорсио в Риме: между ними произошел обмен мнениями, в высшей мере важный.

Следом за Коко настала очередь судьи Оккорсио.

Комиссар Пери заключает: "Штаб-квартира в Риме, к у д а в е л и в с е нити черного заговора, действовала активно, но осталась вне подозрении. Существовала и существует мощная организация, занимающаяся, в частности, организацией похищений. (За Марьяно было получено 280000000 лир; за банкира Перфетти - 2000000000 лир; за промышленника Кампизи - 700000000 лир.) Идейных организаторов надо искать в п о л и т и ч е с к и х кругах, которые находятся в н е подозрения. Оружие, снаряжение, военные инструкции, найденные у Конкутелли, со всей ясностью вскрывают главную цель главарей организации, которые не побрезговали воспользоваться могущественной поддержкой сицилийской и калабрийской мафии..."

Все возвращается на круги своя: пакт фашизм - мафия, о невозможности которого так много пишет правая пресса, очевиден. Мы уже говорили, что такого рода пакт лишь в н е ш н е был невозможен, когда фашизм возглавлял Муссолини; он на самом-то деле существовал, ибо хоть личность Муссолини и определяла в чем-то с и с т е м у фашизма, но ведь не глубинно, говоря иначе, не социально, а лишь поверхностно.

Стоит, видимо, тщательно проанализировать сдвиги в экономической структуре: без и вне экономических потрясений фашизм как высшее проявление национализма практически невозможен, ибо невыгоден капиталу. Он становится выгоден лишь в критической ситуации, я бы сказал, в ситуации а л ь т е р н а т и в н о й: либо победа левых сил, либо выдвижение правых ультра, которые могут у д е р ж а т ь. Разве не так р а с с ч и т ы в а л и, ставя на Гитлера, всякого рода Тиссены и Круппы в трудную годину экономического кризиса и подъема прогрессивного движения в Европе?!

Вернемся к трагедии в Далласе, к истории гибели Джона Фитцджеральда Кеннеди. Поскольку преступление это м н о г о с т у п е н ч а т о, нам следует вспомнить, что Лучано, "король наркотиков" и "босс боссов" американской мафии, несколько месяцев провел в Гаване, используя столицу диктатора Батисты как перевалочный центр героина: Средиземноморье - США. Вспомним, как мафия влезает в банки, как она легализуется, проникая во все поры системы: следовательно, мафия тащила за собою интересы вполне благопристойных капиталистов и банкиров, порой не знавших просто-напросто, что их банк давно уже сориентирован на вложения в преступный бизнес.

И вот на Кубе победил народ, победила революция. Ее победа означала поражение американских ультраправых и их ставленников, она поставила под угрозу судьбу присутствия на всем континенте и влияние США в регионе. Победа Кастро - удар и по счетам! А на все это реагируют однозначно - в атаку! Те, кто планировал высадку кубинских контрреволюционеров в бухте Кочинос, были так или иначе связаны с финансовыми группами, которые имели денежный, то есть реальный, интерес в возвращении Гаваны [Кубинская революция запретила в первых же своих декретах наркоманию, проституцию и азартные игры.

Социалистическое государство Куба внесло весомый вклад в борьбу с международными центрами преступного бизнеса. Вот один из примеров. Поздней осенью 1982 года кубинские морские пограничники, патрулировавшие у берегов провинции Пинар-дель-Рио, задержали в своих территориальных водах американскую яхту. На ее борту оказался груз наркотиков. За несколько дней до этого яхта снялась с якоря в одном из портов Колумбии и шла в американский штат Флорида, давно уже ставший опорной базой торговцев "белой смертью".

Контрабандисты, пересекавшие Карибское море, арестованы на Кубе не впервые. Начиная с 1970 года за нелегальный провоз наркотиков задержаны 36 судов и 21 самолет. Из общей численности "трудившихся" на их борту экипажей в 230 человек 77 - граждане США. Флоридская мафия занимается переброской наркотиков из Южной Америки в США. Она превратила доставку "зелья" в крупнейшую отрасль экономики своего штата с ежегодным оборотом в двенадцать миллиардов долларов.]. А за такое стоят насмерть: история империалистических войн иллюстрирует это положение со всей очевидностью. Но раньше мафия не влезала так глубоко в поры законного бизнеса.

Теперь мафия стала гигантской "с ц е п л е н н о с т ь ю ф и н а н с о в ы х и н т е р е с о в". Страшная цепочка: секретные плантации наркотиков; курьеры, провозящие в чемоданах с двойным дном товар; бизнесмены, именуемые "распространителями"; законные миллионеры мафии, вкладывающие "героиновые деньги" в банки; президенты строительных фирм, строящие на эти деньги игорные дома в Лас Вегас, заводы по производству искусственного молока для младенцев (миллиарды долларов прибыли, женщина должна хранить фигуру, "кормление грудью - вандализм прошлого века"!); председатели наблюдательных советов кинобизнеса (порнофильмы); директора крупнейших авиационных компаний (мафия нуждается в своих людях на транспорте).

И т а к д а л е е.

(А сколько представителей системы являются членами наблюдательных советов всех этих концернов, банков, компаний?! "Свобода, понял, свобода" - так поется в одной озорной песне: не в бровь, а в глаз, нет?)

Когда провалилась высадка контрреволюционеров в бухте Кочинос, надо было думать о будущем. Кубинская революция доказала свою жизнестойкость: народ был готов сражаться за социализм с оружием в руках, "родина или смерть" не столько лозунг, сколько констатация факта.

Сейчас пока невозможно сказать, кто именно выдвинул идею убить президента. Того президента, который не смог вернуть Гавану ее прежним владельцам. Того президента, который первым за океаном повернул к реальности в оценке новой структуры мира. Это, именно это, дало ему популярность. И разные ультра были заинтересованы в том, чтобы убрать Кеннеди. А ведь они ныне п р о р о с л и вместе с мафией в С и с т е м у.

Убив Кеннеди, можно было - по замыслу политических стратегов - повернуть американцев к вечной ненависти против русских и кубинцев - "русский" Освальд руководил "кастровским" комитетом.

Стоило Роберту Кеннеди - накануне выборов - повторить, что он в случае избрания на пост президента потребует санкций против мафии, как появился полубезумный Сирхан Сирхан и прогрохотали выстрелы в ресторане отеля "Амбассадор".

...Утром того трагического дня я был в Лос-Анджелесе, в штаб-квартире "Бобби", и говорил с Пьером Сэленджером, бывшим "шефом печати" Джона Кеннеди, который тогда руководил кампанией по выборам Роберта.

В огромном здании творилось нечто совершенно невообразимое: шум, крики, смех, бесконечные телефонные звонки; девочки раздавали пластинки с песнями, сочиненными в честь будущей победы "Бобби"; молодой негр подарил мне целлулоидную шляпу с портретами Кеннеди: "Бобби вил вин!" - "Бобби победит!" было выведено под портретами Роберта.

Сэленджер смотрел на это веселое безумие с усталой улыбкой: спать во время турне Роберта приходилось по три часа, да и то в кресле самолета, неловко согнувшись.

- Кеннеди победит? - спросил я. - Вы убеждены в этом?

- На шестьдесят процентов, - ответил Пьер.

- Почему не на восемьдесят?

- Ну, такое в Америке невозможно.

В тот же вечер я вернулся в Нью-Йорк и был приглашен Кронкайтом, телеобозревателем Си-би-эс, на его программу: старый ас журналистики давал свой синхронный анализ вероятии президентских "праймериз". Он, наблюдая за телерепортажем с "праймериз" в Лос-Анджелесе (а соперник опережал Кеннеди на несколько пунктов), сказал:

- Ерунда. Бобби победит. Он войдет в Белый дом, он о б р е ч е н на это.

Мы расстались с Кронкайтом в двенадцать: он обрушился в кресло, и девушка начала снимать с него грим. В американском телевидении все настоящее - телефон звонит по правде, а не трещит будильник за кулисой в руках у ассистента; работают ЭВМ, а не зажигаются цифры, подготовленные декораторами; вот только ведущий н е п р а в д и в о загримирован.

- Американцы не любят старых, некрасивых мужчин, - объяснил Кронкайт. Ведущий обязан быть э т а л о н н ы м, ничего не поделаешь.

Мы попрощались и разъехались: он - домой, я - в гости к приятелю.

В пять часов утра к нам позвонил Дмитрий Темкин, наш старый друг. (Помните песню "Грин хилз"? Музыку к фильму "Сто мужчин и одна девушка"?)

- Только что убит Кеннеди.

Приятель сел к машинке, я поехал на Си-би-эс. Кронкайт уже был здесь. Его трясло. Он сел на свое место - незагримированный, седой, с мешками под глазами.

- Когда же кончится этот ужас? - спросил он Америку. - Когда? Неужели мы никогда не научимся ценить и беречь Человека?

Я вышел на улицу в семь часов. Люди шли сосредоточенно, обменивались улыбками, останавливались возле витрин, толпились около табачных киосков словно бы ничего не произошло этой ночью, словно бы не погиб тот, кому они так аплодировали пять часов назад.

Господи, подумал тогда я, неужели новые скорости сделали мир таким равнодушным? Или же система г о н к и за миражем удачи делает всех черствыми друг к другу, взращивает эгоцентризм, какого еще не знало человечество? Или же здесь, среди грохота и гомона, категория с л у ч а й н о г о сделалась некой закономерностью повседневности?

Жестокое было то утро в Нью-Йорке, жестокое, до самой горькой безнадежности жестокое.

Я вспомнил тогда ресторанчик ВТО на Пушкинской, ноябрь, потоки дождя на стеклах, веселое наше застолье и тишину, мертвую тишину, которая настала, когда кто-то, войдя с улицы, сказал тихо:

- Товарищи, убили Кеннеди.

Разошлись все вскорости, никто не пил. Оплакивали не президента США, нет, оплакивали отца двух малышей, Жаклин, которая стала вдовой, оплакивали человеческое горе...

Я не унижу себя утверждением, что-де, мол, "русские добрее американцев"; нет, просто наши основополагающие идеи добрей.

И никто меня не упрекнет за эти слова в пропаганде исключительности, ибо я сказал то, во что верю, то есть правду...

...А в Мессине, где я должен был сдать "фиатик", все обошлось. Приемщик даже не заглянул в багажник. Я, однако, сказал ему:

- Обидно, что вы не даете инструмент.

Приемщик ответил по-итальянски:

- Но парле инглезе.

Нет так нет, еще лучше. Сосед по купе объяснил мне:

- Живи сам и давай жить другим. Если все машины, сдающиеся в аренду, будут оснащены запасными баллонами и набором инструментов, то что же делать фирме "автосос"? Объявить себя банкротом? Или нанять мафиози, чтобы вынудить компанию по аренде предлагать машины с дефектом?

Сосед достал из чемоданчика маленький приемник, выдвинул антенну, нашел радио Палермо. Передавали музыку - нежную, г у с т у ю, солнце и тепло, томление и ожидание было в ней.

- Каприччиозо по-сицилийски, - сказал сосед, - мелодия безмятежного утра. Вам нравится?

Назавтра я прилетел в Москву. И хотя багаж разгружали куда как дольше, чем в Риме, и отсутствовали тележки, и надо было на себе тащить чемодан, пишущую машинку, хурджин и ящик с книгами, и таксист не подкатывал к тебе, а неторопливо и оценивающе спрашивал, не нужно ли мне ехать на вокзалы, я испытал блаженное, огромное, несколько расслабленное ощущение счастья.

Нужно ли объяснять - почему? Особенно после "путешествия по мафии"?

Думаю, объяснения не потребны.

...Я никак не мог предположить, что спустя два года мне придется столкнуться с деятельностью одного из подразделений мафии, с теми, кто торгует и укрывает похищенные произведения мировой культуры, - лицом к лицу.

Глава,

в которой рассказывается о знакомстве с Георгом Штайном из Штелле, достойным гражданином ФРГ

1

...Я понял, что это не просто журналистский п о и с к, когда Карл Вольф высший генерал СС, обергруппенфюрер и начальник личного штаба Гиммлера - долго не спускал с меня своих прозрачных, чуть ли не белых глаз, а потом быстрая улыбка тронула его сухой рот:

- Нет, нет, господин Семенов, я не любил рейхсминистра Розенберга и старался не иметь никаких дел - ни с ним, ни с его окружением... Я не очень-то верю, что он осуществлял реквизиции в музеях России, мне сдается, что это пропаганда победителей. Отто Скорцени прав был, когда говорил мне о той тотальной лжи, которая распространяется о так называемых нацистских зверствах... Ничего, правда восторжествует рано или поздно... Ну, а теперь давайте перейдем к ответам на ваши конкретные вопросы: я не боюсь правды, наоборот, я ее жажду.

...Второй раз я понял, что поиск культурных ценностей, похищенных в наших музеях, архивах, библиотеках, не простое дело, когда человек, который передал мне документы о п р о д о л ж а ю щ е м с я и поныне "культурном бизнесе", курируемом мафией, лег в клинику на обследование и попросил меня связаться с ним через пять дней, и я позвонил к нему, а мне ответили:

- Он умер, да, умер, кто бы мог подумать, такая жалость, совершенно неожиданный инфаркт миокарда.

Ничего этого я, понятно, представить себе не мог, когда Иван Семенович, один из советников нашего посольства в Бонне, после моего приезда, - надо было открыть корреспондентский пункт "Литературной газеты" - предложил:

- Слушай, сегодня возвращается на Родину заведующий бюро ТАСС Александр Урбан, товарищи собрались проводить его, едем с нами, а?

И мы поехали, и было это за два года до того, как меня взяли в кольцо молодые полицейские на улицах ночного Бонна, и было у Александра Урбана весело и дружески, и он, протянув мне текст, отпечатанный на телетайпе, сказал:

- Прочти, старик, может, пригодится на будущее...

В его корреспонденции ("тассовка", говорим мы) было написано: "Об исчезнувшей Янтарной комнате и ее поисках написаны тома, однако последняя глава, видимо, еще не закончена. Розыски этого всемирно известного сокровища продолжаются. Все больше фактов свидетельствуют о том, что Янтарная комната находится на территории ФРГ. Еженедельник "Цайт" недавно опубликовал большую статью, в которой рассказывалось об ограблении нацистами оккупированных территорий СССР и других стран в годы второй мировой войны. Там сообщалось о Янтарной комнате, ее поисках и о благородной деятельности гражданина ФРГ Георга Штайна из Штелле, что под Гамбургом, который вот уже двенадцать лет занимается розыском сокровищ, украденных гитлеровскими фашистами. Много лет подряд он упорно ищет следы Янтарной комнаты.

- Анализ документов СС, - рассказал Г. Штайн, - свидетельствует, что Янтарная комната, вероятнее всего, была запрятана гитлеровцами в соляных шахтах".

Решение ехать в Штелле к Георгу Штайну пришло, понятное дело, немедленно, однако поначалу надобно было купить машину и снять дом для корпункта "ЛГ". Купить машину - дело простое, занимающее от силы день-два. Фирма сама оформит документы, получит тебе номер, зарегистрирует машину, сообщит нужные данные в полицию и бургомистрат, застрахует, - время здесь имеет товарную ценность, им надобно дорожить. А вот снять квартиру куда как сложно, особенно в Бонне и его окрестностях: город маленький, а жителей, особенно из-за границы, - множество. Цены на пристойные квартиры очень высоки.

...Словом, купив "форд", переговорив с несколькими посредническими фирмами по поводу квартиры-бюро для "ЛГ", обсудив возможности аренды коттеджа с Иоахимом Енеке, одним из наиболее крупных агентов по аренде жилья, я решил отправиться в Гамбург.

...Сначала снег был мелким, сыпучим, нормальным январским снегом, но потом с Северного моря потянуло теплом и хлопья снега сделались громадными, будто в конце ноября у нас на Красной Пахре. Прекрасная дорога на Гамбург перестала быть прекрасной, все машины сбавили скорость; начали то и дело вспыхивать моргающие красные тормозные огни - авария. А потом скорость, не ограниченная в ФРГ, упала со 160 до 70 километров, и колонна машин показалась мне неким змееподобным, страшным существом, связанным незримыми нитями.

Я понял, что к Штайну мне попасть трудно, тем более не зная толком дороги; кое-как выбрался из этого давящего, безмолвного, цельнотянутого потока машин, свернул на шоссе местного значения, остановился возле маленького кафе, зашел, спросил чашку чая, поинтересовался у хозяина, как лучше добраться до Штелле. Тот долго думал, потом крикнул жене на кухню:

- Ты не помнишь, к Штелле надо сворачивать возле пятого светофора или около седьмого? Та ответила:

- Там объезд. Надо свернуть во второй переулок, проехать двести пятьдесят метров, потом свернуть еще раз налево, до первого светофора, затем уже направо...

- Вы только скажите, в каком направлении ехать, я сам доберусь...

Хозяин не понял:

- То есть как это - "в каком направлении"? Я должен объяснить вам не направление, а точный путь, мой господин; на "направлении" вы сожжете бензина на пять марок, не меньше... Нет, во всем должен быть порядок. ("Орднунг мус зайн" - самое распространенное выражение у немцев среднего и старшего поколения.) Итак, вы едете до второго перекрестка, сворачиваете, далее проезжаете двести пятьдесят метров, еще раз крутите налево... Одну минуту, простите... Габи, а сколько метров надо проехать после второго поворота?

- Не более ста пятидесяти, - ответила с кухни невидимая мне Габи.

- Так вот, проедете сто пятьдесят метров; на углу увидите лавку герра Шнитце, скобяные изделия, поделки из бронзы, маски из гуми; затем останавливаетесь у светофора, не вздумайте выезжать на красный, полагая, что в деревне нет полиции, - а на самом деле они подлавливают нарушителей, как охотники коз... Затем проезжаете еще четыре светофора и лишь потом поворачиваете налево...

- Там тоже объезд, - сказала с кухни Габи. - Надо ехать по указателям, их всего четыре.

- Понятно, да? - спросил хозяин. - Ориентируясь на указатели, вы выедете к кирхе, а это уже Штелле. Кого вы там ищете?

- Господина Георга Штайна...

- Хм... Слышишь, Габи?

- Слышу, - сухо ответили с кухни.

- Это тот самый Штайн, который вывозит за границу наши ценности? - спросил хозяин. - Простите, а вы - подданный нашей республики?

- Нет.

- Газетчик?

- Да.

- Ага... Ну что ж, у нас свобода печати... От кирхи вы повернете направо, мимо большого сарая, и улица налево будет той, которую вы ищете.

"Мело, мело по всей земле, во все пределы..."

Лучше, чем у Пастернака, не скажешь. Только у него еще горела свеча, и было двое, рядом, вместе, близко, было "скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья", а у меня был руль в руках, свет фар, одиночество, и тихая снежная лавина, опускавшаяся с неба, как в плохом кино конца тридцатых годов, и враз изменившееся лицо гостеприимного хозяина, услыхавшего о Штайне, а ведь поначалу он так заботливо объяснял мне дорогу...

(Первые недели я мучился с этим "первым светофором, вторым, пятым светофором", я ж привык к исчерпывающему взмаху руки: "Езжай прямо, не ошибешься!" Как-то в Краснодарском крае, помню, ночью, остановил на дороге двух парней - никаких указателей, понятно, не было и в помине. Спросил, как проехать на Гривенскую. Парни удивились: "Да кто же не знает, как проехать в тую станицу?! Мимо дома Карпухи, которая пироги печет и самогоном угощает, у ней кровель новый, потом через реку и напрямую!" Нельзя терпеть, когда попусту жгут десятки тонн бензина в поисках села, городка, улицы! Ни одного указателя вы у нас не увидите, свернув с главной трассы! Ни одного!)

...В Машене, маленьком ганзейском городке, я остановился на ночлег в уютном отеле, - светофоры, мои ориентиры для поворотов, не работали, все занесло снегом; на улицах не было ни души; машины, словно замерзшие звери, приткнулись вдоль тротуаров; ни тебе грохочущих расчищающих путь тракторов, ни скребков дворников - огромная, шуршащая тишина... Поздно ночью прогрохотали два танка - видимо, власти подключают к борьбе с заносами бундесвер, иначе трагедия - дороги парализует, а здесь, в ФРГ, не рельсы решают проблему снабжения магазинов и ритм работы предприятий, но именно безукоризненные дороги.

...Утром я проснулся затемно еще, подошел к окну и обомлел - все исчезло в торжественном, медленном, нереальном снегопаде; улица - по слабым огням фонарей - лишь просчитывала желтым пунктиром во мгле, которая, однако, делалась все более и более серой, низкой, давящей, и в этой хляби можно было уж разглядеть огромные снежные бугры - машины засыпало за ночь так, что их можно было принять за горки для дошколят.

(Я так и подумал тогда - "дошколят", и стало вдруг мне горько оттого, что никто и никогда не сможет здесь точно перевести слово "дошколенок", со всей заложенной в нем нежностью - как личностной, так и государственной. Чем больше люди пытаются упростить язык - в целях ли экономии времени, быстрейшего ли обмена идеями в век НТР, - тем язык делается сложнее и с т р а ш н е е, сказал бы я. Например, англичане сконструировали некий "бэйсик инглиш", то есть язык, состоящий всего из 800-1000 слов, зная которые можно свободно разговаривать и читать газеты и журналы. Но на этом новом "базисном" нельзя сказать: "курица высидела яйцо"; для того чтобы передать эту простейшую информацию на "базисном" языке, фраза должна быть построена следующим образом: "Домашняя птица женского рода обязана потратить определенное время для того, чтобы на свет появился птенец".)

2

...Я позвонил к Штайну из Машена, он еще раз просчитал количество светофоров и расстояние от одного до другого, подтвердив таким образом правильность ориентиров, данных мне накануне незримой Габи и ее мужем, сказал, что ждет меня и готов к разговору - самому подробному.

Десять километров до Георга Штайна я одолевал чуть ли не час. Все радиостанции ФРГ полны сенсационными сообщениями об авариях на дорогах, заносах, трагедиях в горах - такого снегопада не было чуть ли не полвека... Под аккомпанемент этой хорошо поданной радиотревоги я добрался до Штайна. Типичная двухэтажная крестьянская постройка, яблоневый сад в снегу, большой, красного кирпича сарай, и сам хозяин на пороге: в гольфах и толстых носках, на ногах - тяжелые бутсы; лицо изранено, улыбка - открыта и неожиданна, рукопожатие крепкое, дружеское...

Фрау Штайн зовут Элизабет, она басиста и громкоголоса, сразу же пригласила к кофе.

- Хорошо, что вы приехали в такой снегопад, полиции не с руки ехать за вами следом, - улыбнулась она, и эта веселая открытость сделала знакомство с семьей легким и надежным: самые счастливые люди на земле - люди без комплексов; они живут уверенно и надежно в самой, казалось бы, трудной ситуации.

- Итак, начнем с того, что мне уже удалось сделать, - продолжил Штайн. Как и во всяком поиске, элемент случайности невероятно высок. Тем не менее я пытаюсь прежде всего уповать на порядок, а порядок будет лишь в том случае, если я получу максимум информации о третьем рейхе, о тайных "депо" для складирования ценностей, о грабежах оккупированных территорий. Двенадцать лет работы в архивах увенчались удачей: нам с Элизабет удалось установить место хранения ценностей, принадлежавших Псково-Печорскому монастырю. При поддержке графини Дёнхоф, владелицы еженедельника "Цайт", и ряда членов бундестага эти ценности были возвращены законному владельцу, сумма достаточно велика, сотни тысяч марок, если не больше. Я был удостоен ордена русской православной церкви, чем весьма - как человек верующий - горжусь. Затем мне удаюсь установить местонахождение похищенных нацистами материалов из Смоленского областного архива, за что мне были вручены золотые часы от Института марксизма-ленинизма, чем я также высоко горд.

- А с чего все началось? - спросил я.

- Мне трудно ответить однозначно...

- Все началось с того, как нацисты расстреляли сестру и отца Георга, сказала фрау Штайн.

- А может быть, отсчет пошел с того дня, когда я оказался на фронте, задумчиво отозвался Георг Штайн, - и воочию увидел, что такое война, кровь, ужас, безысходность.

Он решительно поднимается со стула, движения у него моложавые, крепкие; выходит в соседнюю комнату, манит меня за собою.

- Вот, - говорит он, обводя руками стенные шкафы, - здесь собрано более пятидесяти тысяч микрофильмированных документов о гитлеровцах и о русских сокровищах, вывезенных ими в рейх. У меня нет автомобиля, но у меня есть уникальный аппарат, который дает мне возможность читать самые испорченные документы, а ведь опыт работы с архивами привил мне мой покойный отец, поскольку он был одним из руководителей торгово-промышленной палаты Кенигсберга... А моя сестра работала с Янтарной комнатой, когда та была доставлена в Кенигсберг...

...Мы допили кофе, Штайн зажег свет, отчего снегопад сделался совершенно нереальным, театрализованным; в комнате стало темнеть, хотя день только-только начался.

- Итак, вернемся к самому началу, - сказал Штайн. - А началом все-таки следует считать тот день, когда я вернулся на пепелище и оказался совсем один на белом свете: отец - расстрелян, сестра, двадцати одного года, расстреляна... Они были связаны с участниками антигитлеровского заговора графа Штаффенберга, неоднократно встречались с членом оппозиции Гёрдлером, обсуждали с офицерами-заговорщиками приказы министра восточных оккупированных территорий Альфреда Розенберга о вывозе русских ценностей в рейх... Меня от расстрела спасло лишь то, что я был на фронте, - гестапо уничтожало всех членов семей из числа тех, кто решился поднять руку на жизнь "великого фюрера германской нации"... А ведь это было летом сорок четвертого, когда каждому было ясно, что поражение неминуемо, Красная Армия вышла к границам Германии, позади были и Сталинград, и Курск, и прорыв блокады Ленинграда, и крах под Минском... Рейхом правили безумцы, логика исключалась из всех сфер общественной жизни; царствовало истерическое кликушество "рейхспропагандиста" Геббельса, настоянное на животном национализме, слепой вере в гений фюрера и на бездоказательной убежденности в победе германского оружия. До сих пор трудно понять, что случилось с народом: люди видели, что перед ними сидит кошка, но достаточно было Геббельсу прокричать, что это не кошка, а собака, как все начинали громко убеждать друг друга в этом же, и только ночью, чаще всего во время бомбежек, да и то немногие, находили в себе мужество признаться, что все-таки кошка есть кошка, а никак не собака...

- Ты отвлекаешься, - заметила фрау Штайн, налив нам еще по одной чашке кофе, - журналисты любят конкретность и однозначность.

- Смотря какие, - обиделся я за журналистов.

- Такие, как графиня Марион Дёнхоф, не любят однозначности, - поддержал меня Георг Штайн, - потому что, дорогая, когда мы с тобой начинали поиск, в этой стране почти все были однозначными сторонниками "холодной войны". Без поддержки директора газеты "Цайт" Дёнхоф мы бы просто-напросто не смогли начать работу. Она не только дала нам рекомендательные письма, не только помогла с микрофильмированием архивных документов, но несколько раз просто-напросто заступалась за меня перед далеко не безобидными правительственными учреждениями: отнюдь не все поддерживали и поддерживают саму идею нашей работы.

- Ах, мужчины всегда правы, - улыбнулась фрау Штайн, - заклевали бедную женщину. Но самое начало работы Георга я все-таки должна отнести к концу сороковых годов, когда он узнал о клятве его отца и сестры: "Сделать все, чтобы награбленное нацистами было возвращено законным владельцам". А для этого надо было иметь хоть какую-то материальную базу. И Георг начал работать на ферме моего отца - как обычный крестьянин. И он работал так до конца шестидесятых годов, когда мы смогли собрать денег, чтобы начать наш поиск.

- Верно, - согласился Штайн. - Но формальным толчком к моей работе послужила маленькая заметка, опубликованная в "Цайт", о том, что поиски Янтарной комнаты продолжаются. Я отправился в Гамбург, к знакомому адвокату, и тот свел меня с графиней Дёнхоф. Я рассказал ей о клятве моих отца и сестры. Она пообещала свою помощь и, надо сказать, ни разу не отступила от данного слова. И тогда мы с Элизабет начали.

- Ах, Георг, - сказана фрау Штайн, - ну при чем здесь я?! Ты начал, не надо скромничать - начал ты!

- Дорогая Элизабет, я благодарен за столь щедрую оценку моего труда, но без тебя поиск не продвинулся бы ни на дюйм! Все в этом мире зависит от подруги, которая рядом: либо это единомышленник, уверенный в тебе и правоте твоего дела, либо комплексующий, мятущийся человек, не понимающий тебя, больше обеспокоенный реакцией окружающих на себя, чем твоим делом. В первом случае ты победитель, чем бы ни кончилась схватка, ибо двое - это двое, это один плюс один, то есть м н о ж е с т в о; во втором случае нужны нечеловеческие усилия, чтобы продолжать дело; с г о р а н и е невероятно быстро, грядет усталость, отчаяние. Словом, если бы не ты со мною рядом - во всем и всегда, - я бы отступил: при нацистах меня сломали в первый раз, и потребовалось пятнадцать лет, чтобы, как писал Чехов, вытравить из себя раба, а второй раз подняться не дано никому. Воистину, история повторяется дважды: первый - трагедия, второй фарс. Словом, сначала я поработал в архиве журнала "Цайт" и остановился на крохотной, набранной петитом заметке о том, что в библиотеке университета в Геттингене обнаружены "некие" балтийско-ганзейские архивы. Путного ответа на вопрос, какие это архивы, я получить не смог, мне лишь намекнули, что связаны они с Пруссией. Поиски п о д х о д о в к "прусско-балтийской" проблематике привели меня в Западный Берлин: там существует вновь созданный "архив прусской культуры". Я погрузился в изучение материалов, благо было рекомендательное письмо из Гамбурга, и обнаружил, что в Геттингене, в так называемых "балтийских архивах", хранятся какие-то документы из советских городов Тарту, Таллина, Новгорода и Смоленска, - всего восемнадцать тысяч дел! Я запросил власти: действительно ли часть русских архивов находится у нас?

Мне ответили, что русские архивы в описях не значатся. Тогда я купил в архиве США тридцать тысяч копий документов о рейхсминистре Розенберге. Исследование этих документов доказало: архив из Смоленска, представляющий огромную историческую ценность, был вывезен Розенбергом. Работая в Геттингене, я встретил друга моего отца, кенигсбергского архивариуса Форстройтера. Он помог отснять четыре тысячи дел из другого русского архива. Это уже доказательство. Это был, как ни странно, первый реальный подступ к тайне Янтарной комнаты.

- Вы обнаружили следы в этих архивах?

- Нет. Но ведь сначала надо заявить себя. Это у нас приложимо к любому делу. Я заявил себя, обнаружив архивы, которые до той поры прятали. Мне приходилось к р а с т ь с я к тем документам; я поначалу говорил архивариусам, что увлечен темой средневековых уголовников; только такая наивная хитрость открыла мне дела одиннадцатого - восемнадцатого веков, в том числе в архивах ганзейских городов. Ко мне привыкли, работать стало спокойнее, и я начал искать не только "уголовные дела" из вывезенных Розенбергом архивов, но и такие, например, бесценные вещи, как грамоты об основании городов, документы из Нарвы, и не только оттуда; главной удачей была находка гитлеровских документов о том, куда были вывезены ценности Псково-Печорского монастыря.

- Георгу очень помогли средневековые уголовники, - вздохнула фрау Штайн, они стати нашими добрыми сообщниками.

- В моей работе важно уметь ждать, - улыбнулся Штайн. - Не все уголовники еще исчезли... Я не сразу сообщил о своей находке. Зафиксировав найденные документы, я написал федеральному министру, попросив дать информацию о Янтарной комнате. Мне ответили, что такого рода документами министр не располагает и никаких архивных дел ни из Кенигсберга, ни из других русских городов в архивах ФРГ не значится. Лишь после этого я организовал передачу ценностей Псково-Печорского монастыря в СССР. Редакции ряда наших журналов дали материалы: "Штайн делает благородное дело, он смывает с немцев грязь Розенберга".

- А через несколько недель после этого из архива города Фрайбурга Георг получил письмо: "Мы готовы помочь вам в поисках Янтарной комнаты", - добавила фрау Штайн.

...К тому времени Георг Штайн имел уже в своем архиве немало материалов, связанных с Янтарной комнатой. Он прослеживал день за днем судьбу этого бесценного произведения искусства. Постепенно в его голове складывалась версия.

...Итак, в ноябре 1942 года Янтарная комната была доставлена грабителями в Кенигсберг. Архивариус Форстройтер помог Штайну получить памятку кенигсбергского архитектора Хенкенсифкена, в которой было сказано, что вплоть до февраля 1944 года Янтарная комната хранилась в юго-восточном флигеле замка, на третьем этаже. В феврале 1944 года случился пожар в залах, где была развернута выставка вермахта: пламя бушевало чуть не всю ночь. После этого Янтарную комнату поместили в подвал, начали готовить к эвакуации; там она хранилась вплоть до самого сильного налета союзников, до 30 августа 1944 года.

- Но она могла погибнуть во время этого налета? - спросил я.

- Нет, - убежденно ответил Штайн. - Существуют два очевидца. Первый архитектор Хенкенсифкен, который отвечал за ремонт замка после бомбежки: он показал под присягой, что видел Янтарную комнату в подвале после налета; второй человек - профессор Герхард Штраус, он живет ныне в ГДР. Единственное, что погибло, - так это зеркала Янтарной комнаты, все остальное цело. Из разрушенного замка Янтарную комнату передислоцировали в подвал церкви Нойросгернекирхе, а уже оттуда ее мученический путь лежал в третий рейх.

- Как вывезли комнату? Кто? Когда? - спросил я.

- Я же говорю - моя работа тренирует выдержку, надо уметь ждать. Поэтому я переброшусь к своей поездке в Советский Союз, когда был приглашен для передачи открытых мною ценностей русским. Работники музея в Пушкине дали совет. "В Кенигсберг, - сказали они, - вывезена не только Янтарная комната; люди Розенберга вывезли бриллианты, изделия из золота, жемчуга, много живописи, коллекции фарфора. Часть этих предметов, как мы слыхали, мелькнула потом в Швейцарии. Это - один путь поиска. Второй путь связан с коллекциями янтаря, хранившимися в Кенигсбергском университете. Если где-либо появится след этих коллекций - значит, поиск надо продолжать таким образом, чтобы выяснить, кто и когда переправил этот янтарь в рейх".

...И снова начались поиски. В архивах ФРГ Штайн сумел выяснить, что во время бомбежек ящики с коллекциями изделий из янтаря, принадлежащие университету, были спрятаны в том же подвале там же, где хранилась наша "комната". На этом след обрывался. Куда они исчезли, кто их потом вывез, неизвестно. Волна публикаций в прессе кончалась, наступила тишина, а потом в некоторых газетах раздались хорошо сработанные голоса: "Он же фантазер, этот Штайн, один раз ему повезло с ценностями Пскова, но это, видимо, его первая и последняя удача".

...Пять лет назад в Геттингене было закончено строительство нового здания геологического факультета. Когда студенты начали перебираться туда, они перетащили и покрытые пылью ящики, хранившиеся среди прочей рухляди в подвалах старого университета. Ящики были грязные, тяжелые, перетаскивали их с трудом, а когда вскрыли, то там оказалась коллекция янтаря.

Вызвали Штайна. Он тщательно изучил экспонаты и дал заключение, что все эти изделия принадлежали Кенигсбергскому университету.

Потом нашлись еще две янтарные коллекции - тоже из Кенигсберга. Следовательно, по всем законам логики, и Янтарная комната была вывезена из того же самого подвала в Кенигсберге, где хранились эти коллекции университета.

- Когда я стал пристально исследовать историю эвакуации коллекций из Кенигсберга, выяснилась примечательная подробность: в Геттингене работал профессор фон Андрэ, одинокий старик, который порой даже ночевал в аудиториях. Правда, мне понадобилось время, чтобы доказать: этот "несчастный" профессор раньше жил в Кенигсберге, имел там виллу, был деканом факультета Кенигсбергского университета, но при этом состоял в СС, имея ранг полковника, то есть штандартенфюрера, истинный "старый борец", убежденный нацист!

Он-то и оказался летом 1945 года в английской зоне оккупации Германии, в Нижней Саксонии, неподалеку от Геттингена - там, где расположена соляная шахта "Б" "Виттекинд", возле Фольприхаузена. Именно в этой шахте начиная с 1938 года были размещены тайные склады боеприпасов германского вермахта. Затем, когда налеты союзников усилились, был получен приказ эвакуировать в эту и другие шахты наиболее ценные университетские библиотеки и архивы. Сюда, например, были перевезены почти все книги из Геттингена. А начиная с 1944 года нацисты стали свозить сюда ценности, награбленные в Советском Союзе.

- Существует документ, подписанный неким эсэсовцем 15 января 1945 года. Текст звучит так: "Акция, связанная с Янтарным кабинетом, завершена. Объект депонирован в "В. Ш.". А иначе, как "Виттекинд шахт", эти две буквы не расшифровать...

- Не слишком ли категорично? Можно ведь подставить и другие слова, нет?

Действительно, министр "восточных территории" рейхсляйтер Розенберг создал специальный "айнзацштаб" для вывоза ценностей из оккупированных государств Европы, засекретив, а временами и закодировав наиболее ценную информацию.

В "айнзацштабе Розенберга" работало 350 экспертов по искусству, библиотекари, архивариусы; "эксперты" носили форму вермахта и подчинялись генералу Герхарду Утикалю, фанатичному национал-социалисту: в апреле 1944 года, за тринадцать месяцев до краха, он составил докладную записку, в которой наметил "вывоз в рейх картин, библиотек и архивов Великобритании после того, как вторжение на остров закончится неминуемой победой Германии".

Именно этот-то "айнзацштаб" и занимался грабежом наших культурных ценностей. Говорят, что лишь одно из подразделений этого штаба хауптарбайтгруппе "Митте", дислоцировавшееся в 1944 году в Минске, вывезло 4 миллиона советских книг!

Один из ближайших сотрудников Розенберга, "старый борец" Арно Шикеданц, разработал план организации тайников для награбленных ценностей - "объекты торга" надо было надежно укрыть, дав "ключ" к сокровищам лишь узкому кругу "посвященных".

В апреле сорок пятого Шикеданц застрелился.

Тайна ушла вместе с ним.

- Согласны включиться в поиск? - спросил Штайн, откинувшись на спинку кресла. - Если "да", то я подробно остановлюсь на целом ряде пунктов, где требуется срочная помощь. Если "нет", то допьем кофе и расстанемся по-приятельски.

- Да.

- Что ж, хорошо. Но вы должны отдать себе отчет, что мною периодически интересуется тайная полиция, хотя я не предпринимал ни одного противозаконного шага.

- Каждое действие Георга соответствует нормам конституции, - добавила фрау Штайн, - мы очень следим за тем, чтобы не подставиться под удар недоброжелателей.

Фрау Штайн отошла к стене, включила приемник, нашла станцию, которая передавала музыку; супруги переглянулись. Штайн благодарно улыбнулся жене, подвинулся ближе ко мне, продолжил:

- Далее... В результате тех поисков, когда я выяснил, где находятся материалы Смоленского архива, мне попались документы о том, что часть ящиков с русской живописью, вывезенной из картинных галерей Харькова и Киева, хранилась во Франконии, в замке Кольмберг, который принадлежал бывшему послу Германии Фореджу, а потом был продан его сыном Эрлом некоему Унбехавену, из гестапо. Бургомистр района, где расположен этот замок, господин фон Мош, хоть состоит в христианско-демократической партии и казалось бы, должен считаться правым, на самом деле осуществлял аресты гитлеровцев после войны, проводил денацификацию и, noзнакомившись со мною, когда я решил отправиться в Кольмберг для переговоров с Унбехавеном, сказал: "Снимаю шляпу перед человеком, который рискнул продолжать борьбу против этих мерзавцев" Узнав, что я намерен переночевать в замке, превращенном ныне Унбехавеном в гостиницу и музей восточной культуры, фон Мош пытался отговаривать меня: "Слишком рискованное дело, там - нацисты". Я стоял на своем, ибо, по документам Розенберга, в Кольмберг было привезено много русских картин. Разговор с Унбехавеном дал мало, но что-то дал, ибо я показал ему письмо от Штрауса, да-да, Франца Йозефа Штрауса, я - это тоже моя хитрость - послал ему запрос о культуре, и тот ответил мне, поскольку я рассчитал время - начиналась предвыборная кампания, а в эти месяцы надо быть демократичным и бороться за каждый голос, а имя Штрауса у людей старшего поколения в Баварии и Франконии пользуется огромной популярностью, оно словно бы гипнотизирует собеседников. Именно это и случилось с Унбехавеном: он передал мне для ознакомления ряд описей картин, которые были в замке во время войны. Утром фон Мош прислал в Кольмберг полицию - боялся за мою жизнь. С тех пор туда мне путь заказан. А в замок надо съездить, посмотреть музей, поговорить с людьми в округе, собрать возможно больше информации. Готовы? Но, понятно, не как русский: Унбехавен просто-напросто не станет говорить с вами.

- По-английски он понимает?

- Да. Там расквартировано несколько американских дивизий...

- Он понимает английский очень хорошо, - заметила фрау Штайн.

- Будьте осторожны, - сказал Штайн. - Я не путаю вас, я предупреждаю. Надо, чтобы Форедж-сын пока что дремал. Он очень силен. А его дядя, Адальберт, был сотрудником рейхсминистра Розенберга и лично составлял описи картин, похищенных в России.

- Вам не поздно отказаться, господин Семенов, - изучающе разглядывая меня, тихо сказала фрау Штайн.

- Поздно, - отозвался Штайн. - Я вижу по его лицу, что поздно.

...А снег все валил и валил; мы со Штайном долго разгребали лопатами гору, пока наконец не появилась крыша "форда". Я сел в машину, и тронулся в обратный путь, и просидел за рулем девятнадцать часов, проехав за это время по широченной автостраде не более ста миль; заносы чудовищны; заторы на десятки километров; царствовала анархия - рычали грузовики, обдавая "легковушки" черной грязью, сшибая им крылья, царапая дверцы, - прав тот, кто сильней. Этот мучительный путь по автостраде, где можно развивать неограниченную скорость, ибо она шестирядна, - ни одной выбоины, асфальт шершав и надежен, - я столкнулся воочию с практикой жизни с позиции силы, и подумалось мне, что в экстремальной ситуации, будь то энергокризис, наводнение или лесной пожар, здесь вполне могут раскрыться шлюзы анархии.

...Этот, седьмой по счету, затор оказался нескончаемо долгим; стоявшие впереди водители выключили моторы и дальний свет; я достал из портфеля часть документов, переданных мне Штайном, и начал листать их; натолкнулся на описи похищенных у нас ценностей.

Когда я углубился в чтение, мне стало очень холодно, и не потому что замерз - в машине работала хорошая печка, - холодно стало от ужаса, оттого что я впервые воочию увидел р а з м а х грабежа.

Приведу лишь малую часть описей:

"Икона. Святая Мария. Новгород, начало 15 века, 96 см на 60; Икона. Святая Мария, Московско-Строгановская школа, 16 век; Икона. Греческая школа (не Грека ли?), конец 15 века".

Эти и тысячи других бесценных произведений русского искусства п р о н у м е р о в а н ы собственноручно Адальбертом Фореджем; 1402, 1938, 1385, 1939, 14191... А есть в описях и такие номера, как Р1-8-373; то есть, коли вдуматься, размах грабежа делается воистину невероятным! Шутка ли сказать, с т о т ы с я ч н ы е цифры!

А потом я уже не смог смотреть на цифры, я следил лишь за фамилиями: "Клод М., портрет Татьяны, из "Евг. Онегина"; Маковский, "Портрет молодого крестьянина"; Тропинин, Ге, Поленов, К. Брюллов, Мясоедов, Боровиковский, Ф. Бруни, Васнецов, "Вид на старый Киев", 48x70; Куинджи, "Степь", Крамской, "Портрет художника Н. Ге", Маковский, Кипренский, Айвазовский, К. Аргунов, Репин И., "Портрет Христа", 95x71 (этой картине нашего гения был присвоен номер У-702), Рокотов, Иванов, Лагорио, Неверов..."

...Такого рода описи похищенного составляют многие десятки страниц! Я привел не сотую и даже не тысячную долю перечня того, что исчезло из наших музеев...

3

...По дороге в Мюнхен я решил в з я т ь местную дорогу и проехать через Ансбах, что во Франконии, где бургомистром фон Мош, а оттуда рукой подать до замка Кольмберг, с его музеем восточной культуры.

За те зимние месяцы, что я прожил в ФРГ, привычка оговаривать встречу укоренилась быстро. Понятие "авось примет" тут просто-напросто не сумеют перевести; записные книжки, которые рассылают концерны, редакции, бундестаг, различные общества в канун Нового года, напечатаны таким образом, чтобы человек мог занести в портативный календарик в с е предстоящие на год звонки и встречи. Если, например, я договорился с человеком о встрече в апреле, хотя звонок был сделан в феврале, можете быть уверены, что у него этот день и час будет отмечен в календарике; в случае чего-либо непредвиденного (ваш собеседник хоронит друга, лежит в клинике, вызван канцлером, разводится с женою, вылетел для срочных переговоров за границу) вас не преминут предупредить об отмене встречи за неделю. К понятию в р е м я здесь относятся, как к золоту, - его считают скрупулезно. Самый маленький руководитель, начиная с мастера на фабрике, ведет постоянный учет минут, истраченных рабочим на курение, - ведь перекур не есть работа, это убыток предприятию, это - р а с х и щ е н и е г л а в н о г о н а ц и о н а л ь н о г о д о с т о я н и я то есть времени. Огромное количество магазинов, лавок, магазинчиков, кафе, ресторанов, бензозаправочных станций не что иное, как средство сохранения времени, для того чтобы жестко требовать от подданных работы, а не расхищения часов в очереди за огурцом или пуговицей.

Итак, новая привычка оговаривать каждую встречу загодя заставила меня связаться с Ансбахом, что во Франконии, представиться секретарю обер-бургомистра и передать ему просьбу о встрече с господином фон Мошем.

- Какую газету вы представляете? - переспросил секретарь.

- "Литературную", Советский Союз.

- Ясно. Не будете ли вы так любезны подождать у аппарата?

Ждал недолго, в трубке что-то щелкнуло, пророкотал вальяжный голос:

- Алло, добрый день, говорит Мош!

- Добрый день, господин фон Мош! Не смогли бы вы найти для меня время на следующей неделе?

- Дайте взглянуть на календарь... Одну минуту... Четверг, быть может... Скорее всего двенадцать тридцать... А предмет разговора?

- Я побывал у Георга Штайна...

- Ах так. Ясно. Тогда - следующий четверг, двенадцать тридцать... Вас устроит это время?

- Записываю.

- Найти меня легко: въехав в город, вы увидите замок, это на центральной площади. Наш замок - достопримечательность Франконии и Баварии, я буду ждать вас на втором этаже, это - и музей и бургомистрат.

...Сделать крюк в ФРГ, свернув с автострады на дорогу местного значения, приятное занятие, особенно если у тебя в запасе есть день и тебе не нужно жать на акселератор в страхе опоздать на встречу. Помню, как в США, в 1975 году, когда я работал там как спецкор "Правды" - писал очерки о тридцатой годовщине победы над нацизмом, - мне пришлось срочно выехать из Нью-Йорка в Вашингтон на машине. Я тогда обратил внимание на прелюбопытнейшее зрелище: вдоль по обочине автострады стояли десятки мощных "крайслеров" и "фордов"; возле машин прохаживались молчаливые полицейские. Хозяева машин размахивали руками, били себя по ляжкам, кричали, доказывая что-то стражам автопорядка, но те были подобны каменным изваяниям. Я притормозил возле одной из машин, чтобы выяснить, в чем дело. Вообще-то за остановку на автостраде полиция немилосердно штрафует, как и за превышение скорости, причем штрафы не наши, милосердные, а исчисляемые, в переводе на язык быта, пристойными зимними женскими сапожками. Однако "голь на выдумку хитра", - знакомые журналисты объяснили, как обманывать полицию: "Если ты увидел что-то интересное, вроде катастрофы, пары-тройки трупов на обочине или марсиан, высаживающихся из неопознанного летающего объекта, отгоняй машину на обочину, открывай капот и, записывая происходящее на диктофон или тайком снимая, делай вид, что у тебя забарахлил мотор". Так я и поступил тогда, на автостраде Нью-Йорк-Вашингтон. И что же мне открылось? Оказывается, именно в это время из-за нехватки бензина было введено ограничение на скорость, но, как и повсюду, водители его не соблюдали, все гоняют, выгадывают время, воистину, "время - деньги". Власти довольно долго терпели - штрафовали, арестовывали права, - но ничего не помогало; любому мало-мальски серьезному человеку от бизнеса или юриспруденции (впрочем, одно здесь немыслимо без другого) выгоднее уплатить штраф, чем опоздать на подписание контракта, - опоздание может означать неустойку, то есть потерю сотен тысяч. И вот тогда-то и было принято решение: в небо поднялись полицейские вертолеты, включили радары и стали задерживать все машины, которые шли со скоростью большей, чем 120 километров в час. А меньше 150-170 километров в час никто не ездил: дороги хорошие, моторы мощные. И полицейские задерживали все машины и заставляли провинившихся водителей с т о я т ь рядом с собою ровно столько времени, сколько человек д о э т о г о выиграл, превышая скорость. Выиграл сорок минут - изволь стоять рядом сорок минут, и ни секундой меньше, и не надейся, что твои мольбы подействуют на стража автопорядка.

...Итак, взяв из Бонна направление на юго-восток (сбиться невозможно, не страна, а царство указателей) я "свалился" на автостраду, ведущую на Вюрцбург; оттуда - по автостраде номер 3 - на Нюрнберг, а потом на Ансбах, и это была уже не автострада, а дорога номер 13, а для меня цифра "13" счастливая (в этот день реабилитировали моего отца, перестал быть "врагом народа"), и хотя конечно же такого рода суеверия - штука смешная и несерьезная, я тем не менее ехал в радостном ожидании удачи...

Между прочим, я не ошибся.

Миновав улочки красивого Ансбаха, сплошь заставленного американскими военными машинами - их здесь, мне показалось, куда как больше, чем принадлежащих самим немцам, поскольку тут расквартированы натовские союзники, - я выехал на красивую, поистине античную площадь, припарковал машину напротив замка, - действительно средневекового, невероятной красоты, поднялся на второй этаж, оказался на х о р а х, подивился тому, как красивы огромные панно-картины ярко-золотого рисунка, прошел тихие, затянутые шелковой материей залы и оказался в маленьком секретариате, где вместо стен были громадные средневековые белоснежные двери: "направо пойдешь - гибель найдешь, налево пойдешь - счастье найдешь..."

- Вам - прямо, - улыбнулся секретарь, - вы господин Семенов, не так ли?

...Бургомистр фон Мош совсем не стар, очень демократично одет; рядом с ним - чиновник из внешнеполитического департамента: молод, насторожен, постоянно х р а н и т улыбку, но ведь если глаза напряжены, какая может быть улыбка, одно мучение...

- Легко нашли? - осведомился фон Мош. - Как замок? Понравилась дорога во Франконию?

Дорога не могла не понравиться. Красная герань в окнах, толстые соломенные крыши, тяжелые темно-коричневые бачки, каркас ослепительно-белых двухэтажных уютных коттеджей являют собою олицетворение надежности; реки, не загаженные отходами фабрик; множество коней и коров на загонах в полях - живой, красивый кусочек старины, а нет ничего лучшего, чем сказать приятное о стране ее гражданину.

...Вообще встречи с партнерами такого уровня подобны игре в бильярд: тебя спросили - ты ответил; "п и р а м и д а" разбита, шар в лузе, "с в о я к" отведен к борту, делайте вашу игру! (Не зря, видно, Маяковский именно за бильярдом находил успокоение от ежедневного литературного каратэ, где все приемы дозволены.)

Господин фон Мош выразил удовлетворение визитом первого советского журналиста в Ансбах, спросил, что я знаю о Франконии, ее старинных городах; "у нас есть селения, где ничего не тронуто, начиная с шестнадцатого века, это надо посмотреть, мы почитаем за высокую честь охранять памятники, хотя далеко не всем жителям этих п а м я т н и к о в может нравиться теснота улиц и трудности с жильем, однако туризм многое окупает".

Затем мы перешли к существу вопроса.

- Да, ситуация с замком Кольмберг довольно сложная, - сказал фон Мош. - По весьма приблизительным подсчетам, в реконструкцию этого исторического памятника, некогда принадлежавшего послу Германии Фореджу, ныне вложено не менее пятнадцати миллионов марок, и не нами, - такие деньги практически невозможно выбить у правительства, - а новым хозяином замка господином Унбехавеном.

- У вас есть какие-либо материалы о господине Унбехавене?

- Нет, - быстро ответил молодой внешнеполитический советник, - мы не располагаем о нем сколько-нибудь достоверной информацией.

- Разве что одна довольно любопытная деталь, - словно бы не заметив чрезмерной категоричности своего молодого советника, сказал фон Мош. - Перед тем как приобрести замок у господина Эрла Фореджа - сына посла и племянника профессора Адальберта Фореджа из Эрлангена, - господин Унбехавен работал простым дорожным мастером... Я понимаю, прилежно работая, отказывая себе во всем, можно скопить хорошую сумму, но пятнадцать миллионов...

- А нельзя ли запросить от господина Унбехавена отчет о том, как он собрал такую сумму?

- Никто не может заставить его ответить на этот вопрос. Если бы он уклонялся от налогов, не платил за квартиру, воду, отопление или телефон, мы бы могли обратиться в суд. А чем мы сейчас обоснуем наше требование дать отчет о его миллионах?

- Наследник посла Фореджа, его сын Эрл, видимо, сильно нуждается, если пошел на продажу замка?

- Нет, Форедж-младший - весьма влиятельный человек... Вполне состоятельный... У него есть и сестра, но она, увы, в доме умалишенных... Как вы понимаете, дядя Адальберт, профессор теологии Эрлангенского университета, скорее всего откажется от встречи с вами - в силу своего прошлого...

Молодой советник прибавил:

- Ах, эти б ы в ш и е.

- Вы намерены посетить Кольмберг? - спросил фон Мош.

- Обязательно.

- Я бы не сказал, что ваш немецкий вполне совершенен, - заметил бургомистр.

- Он чудовищен, - уточнил я, - мне приходится нарабатывать язык практикой, но я как-нибудь обойдусь английским.

- Я бы не рекомендовал афишировать дело, из-за которого приехали, - после паузы сказал фон Мош.

Потом он легко поднялся, отошел к маленькому столику, где был кофе, подарил мне альбом о городах Франконии, и мы приступили к заключительной части беседы, "протокольной", как иногда ее называют: погода, дети, театральные постановки, пара шуток, пожелание успехов и страстное уверение в необходимости повторных встреч - в самое же ближайшее время.

На пороге кабинета фон Мош, пожав мне руку, легко пробросил:

- Вы знаете мой телефон, в случае какой-либо нужды звоните до пяти, езды в Кольмберг - полчаса, в секретариате работают компетентные люди, вам окажут необходимую помощь. Всего хорошего, приятной поездки...

4

...Замок я увидел издали; он возвышался на пригорке - типично германская крепость, командная высота; дорога п р о с т р е л и в а е т с я, старая дорога, мало таких осталось, в ней видно былое; начинает играть п р и м ы с л и в а н и е, возникают картины средневековья, затаенности, ночного мрака, когда вокруг - ни огонька; также зримо предстают воображению времена того чудовищного, совсем недавнего средневековья, когда сюда поднимались грузовики с засиненными фарами, чтобы не было видно сверху летчикам союзных держав, а в этих крытых грузовиках с эсэсовскими номерами были ящики, причем далеко не все эти ящики были маркированы: конспирация начинается с малого; и были в этих ящиках картины и иконы, похищенные в музеях Советского Союза, и переправлял их в этот замок один из бывших владельцев, ныне профессор теологии (какое кощунство!), а в прошлом эсэсовец Адальберт Форедж. Можно представить себе, сколь часто он приезжал сюда с Восточного фронта, сопровождая рейхсминистра Розенберга и других гитлеровских бонз! (Не исключено, кстати, что в замок наведывался и Геринг - "интеллектуал, истинный ценитель прекрасного, страстный борец за светозарные идеалы новой национал-социалистической культуры", писали о нем в газетах НСДАП.)

Маленькая деревенька, над которой возвышается замок, тоже называется Кольмберг. В ней я смог угадать черты тех селений, которые помню по сорок пятому году, когда жил, мальчишкой еще, в доме, где останавливаюсь комбриг Константин Корнеевич Лесин и его жена, военврач Галина Ильинична, в Рамсдорфе, что под Берлином.

Деревенский аккуратненький ресторанчик, где можно (по правилам здешнего ГАИ) выпить кружку баварского пива, присев за столик рядом с громадноруким крестьянином, - то место, с которого следует начать подход к замку.

- К вам можно? - спросил я.

- Присаживайтесь, - ответил крестьянин, одетый в рабочий джинсовый костюм, удобную (но при этом щегольскую) шапочку и ярко-желтые короткие сапожки.

(Эстетика рабочей одежды здесь - практика торговли, которая просто-напросто разорит фирму, поставляющую неходовой товар. На Западе я постоянно встречал юношей и девушек в дешевеньких рубашках, на которых были портреты известных актеров и политиков. Фирмы постоянно думают, как з а б р а т ь у людей деньги.)

...Немец, как и русский, весьма п о с т е п е н е н в знакомстве и первом разговоре. В первую очередь, понятно, это относится к крестьянину, который от рождения чурается всякого рода чрезмерных резкостей; идет это, видимо, от того, что с детства приходится принимать теленка, ягнят, поросят, а роды, причастность к ним - штука совершенно особая, резкостей не терпящая; прежде всего спокойствие, постепенность. Да и обработка поля - не нынешняя, рассчитанная по графику, а прежняя, когда хлебопашец шел за конем, - также олицетворялась постепенностью; понятие "шаг за шагом" принадлежит земле, но не городу с его машинной техникой. Я не намерен выступать адептом крестьянской идеологии, но силюсь понять предмет постепенности, оценить скоростные разности города и деревни, подумать над этой новой проблемой эпохи НТР. Произошел любопытный парадокс: в космосе люди куда как более уверены в скорости и движениях, чем многие сограждане, сидящие за рулем. Только-только "впрыгнули" в "автоэпоху", как НТР понудила идти в небеса, обживать их; а ведь ильфо-петровский пешеход так и не успел толком привыкнуть к авто; жмет на красный свет; бежит под машину, особенно старушки в этом марафоне отличаются. Впрочем, стоит понаблюдать, как относятся к технике молодые и как - старые; родившиеся после пятидесятого года, когда в каждом доме появился ТВ и транзистор, привычны к технике, смелы с нею, а я до сих пор с ужасом нажимаю на кнопки и клавиши приемника, опасаясь его испортить, ибо телевизор впервые увидал в 1951 году, двадцати лет от роду, то есть будучи уже человеком со вполне сложившимися стереотипами восприятия и поведения. Постепенность в наш век, думаю, штука нужная, ибо стало аксиомой, что в минуты резких сломов привычного требуется исключительное напряжение наших душевных резервов, находившихся перед тем в состоянии покоя и равновесия. Впрочем, слишком уж "постепенная постепенность" также опасна: нетерпение может перегореть, обернувшись равнодушием - в лучшем случае, холодным цинизмом - в худшем.

- Красивый замок, - сказал я соседу. - Не правда ли?

"Джинсовый" крестьянин отхлебнул из своей пенной кружки и, посмотрев на меня без всякого интереса, пожат плечами.

Я пробормотал что-то по поводу неустойчивой погоды.

Сосед ответил на таком баварском сленге, что я вообще ничего не смог разобрать и лишь покачал головою.

Потом сосед достал пачку французских сигарет "жиган" - черных, крепких, ими бы травить неугодных, - пыхнул мне в лицо синим дымом, ухмыльнулся и задал вопрос на еще более чудовищном сленге, понять который мне, естественно, не было дано.

- Да, - ответил я неопределенно. - Очень интересно...

Сосед пыхнул в меня еще раз, поднялся и сказал на прекрасном, внятном "хохдойч" [истинный, литературный немецкий язык] так, как говорят с иностранцами, только-только учащимися языку:

- Я спросил, откуда вы, - всего-навсего...

Он положил на стол монету, кивнул бармену, стоявшему за стойкой, и вышел, шаркая своими роскошными, желтыми, короткими резиновыми мокроступами.

Бармен поднял на меня глаза:

- Вы откуда?

- Из Бонна.

- А по национальности?

- Говорите по-английски? - спросил я.

- Немного, - ответил бармен, - иначе нельзя, я имею бизнес с американскими военными, которые здесь стоят, шустрые ребята. У вас нет ничего табачного? Или, может, виски, провезенное без налога?

- Я захвачу в следующий раз пару бутылок - в подарок.

- Значит, вы не американец, - убежденно заметил бармен. - Или вам что-то надо от меня.

- Ровным счетом ничего. Меня просто-напросто интересует замок Кольмберг.

Бармен усмехнулся.

- Замок как замок... Хозяин небось интересует...

- Вы имеете в виду Унбехавена?

- А вы?

- Фореджа...

- Довольно давно старик здесь и вправду числился...

- То есть?

- Знаете, - сказал бармен, - вы со мной об этом бросьте... Я тут живу, и моим детям жить здесь... Не надо меня затягивать в это дело, оно и так муторное... Ясно?

- Ничего не ясно, - ответил я, поднялся и, по примеру моего соседа, оставил на столе монету.

Бармен каким-то особым, х о з я й с к и м зрением увидел, сколько я ему оставил, и прокричал - иным уже тоном:

- Большое спасибо!

"Воспитанные мужики, - подумал я, садясь в машину, - и компьютерные: эк стремительно просчитал, что я ему п о л о ж и л на чай не пять пфеннигов, как мой сосед, а двадцать! Ай да хозяин!"

...Я медленно вел машину по старой гравийной дороге, и замок Кольмберг из маленького, игрушечного делался большим, затаенным, зловещим.

...Подъем стал еще более крутым; резкий поворот; место для парковки машин; я запер "форд", взял аппарат "поляроид" и медленно пошел вверх, к воротам замка. Тишина была окрест и теплое февральское безлюдье, только надрывались, заходились в яростном лае собаки. Возле входа во внутренний двор замка намертво укреплен указатель: "К зверям - направо". Там маленький зоосад. Ясно - здесь любят животных. В этом убеждаешься, когда входишь во двор и видишь павлинов, медленно, царственно и бесшумно расхаживающих по камням. А собаки огромные овчарки в металлических ошейниках, на металлических цепях; белая, истерическая слюна, ощеренные сахарные зубы.

...Внутри замок кажется еще более мощным, чем снаружи: огромные башни; оконца забраны коваными решетками; трехэтажные жилые помещения добротны - во всем чувствуется рука рачительного хозяина.

Я отворил дверь, очутился в маленьком баре, увешанном старинным оружием и оленьими рогами; где-то в глубине дома дзенькнул звонок, навстречу мне вышел парень, спросил:

- Добрый день, вы зарезервировали номер в нашем отеле?

- Добрый день... Номер я не резервировал... В туристском проспекте сказано, что в вашем замке помимо отеля и ресторана открыт музей восточной культуры...

- Да, но вы опоздали...

- Чудак, - услыхал я за спиною скрипучий, сильный голос, - так нельзя говорить с гостями.

Я обернулся: передо мною стоял низкорослый, крепкий человек, лет шестидесяти пяти, то ли седой, то ли выцветший, с мускулистыми руками, которые, показалось мне, жили какой-то отдельной от всего тела жизнью: продольные, очень развитые мышцы и г р а л и свою роль сами по себе; так же сами по себе двигались пальцы, очень короткие и у х в а т и с т ы е.

- Разве точность ответа - чудачество? - спросил я.

- Говорите на родном языке, - продолжал ухмыляться низкорослый, - сразу слышно, что вы не наш. А что касаемо чудачества, - он перешел на английский, то прав я, а молодому человеку учиться и учиться: нет такого понятия "нельзя"; можно все, если услуга оплачена.

- Сколько будет стоить экскурсия по музею? - спросил я.

- Сколько ты хочешь получить с господина? - спросил низкорослый.

Он резко повернулся, толкнул рукой стену, а это была не стена, а дверь на кухню, врезанная в панель, я мельком увидел двух молодых женщин, стоявших возле большой плиты в белых фартучках, мальчишку, чем-то похожего на низкорослого, одетого, так же, как и старик, в традиционный баварский костюмчик - зеленая куртка с темными лацканами, зеленые суконные гольфы, потом дверь мягко захлопнулась, и парень, как-то странно отведя глаза, сказал:

- Ну что ж, раз хозяин позволил - пойдемте.

Темными, таинственными переходами мы двинулись в ч р е в о старого замка. Шаги наши были глухи, тишина - осязаемой, гнетущей; если уж пробовать как-то по-новому передать (в кино или ТВ) смысл понятия о ж и д а н и е, то искать нужно именно в тишине старого замка, оборудованного по последнему слову техники кондиционерами, люминесцентными лампами и специальными уловителями дыма, - в случае возникновения пожара тревога будет объявлена моментально, сработают автоматы.

Мы поднялись на второй этаж; в огромном зале были представлены экспонаты искусства древнего Китая и Японии: бронза, живопись, мебель.

"Надо запросить наши музеи, - подумал я, - может быть, эта коллекция вывезена от нас. Ведь традиции востоковедения, великого ученого Лазарева, не говоря уж об Афанасии Никитине, были сугубо развиты в России, - куда ни крути, единственное государство в мире, объединяющее в себе уникальное двузначие: Евразия".

- Говорите по-английски? - спросил я парня.

- Мало. Понимать - понимаю, но говорить смущаюсь. Хотите посмотреть каждый экспонат или перейдем в другие залы, а оттуда начнем спускаться вниз?

- А как у вас обычно смотрят экскурсанты?

- Смотря какой экскурсант...

- Ну такой, например, который понимает толк во всех этих штуках, хочет что-то купить, продать или обменять...

- Так чего ж вы с господином Унбехавеном об этом не поговорили? Таких посетителей он водит лично.

- Мне показалось, что вы у господина Унбехавена за гида, - ответил я, заново в ы с ч и т ы в а я низкорослого хозяина в потертом баварском костюмчике... Вот он каков, этот Унбехавен, "скромняга мужик", столь демократично обучающий бизнесу своего молодого служащего...

- Я у него за все, - ответил парень. - Золотой человек, простой, добрый... Требовать - требует, это верно, но если вкалываешь как следует да нос не суешь в чужие дела, дисциплинирован и внешне подтянут и стрижен, не то что в о л о с а т ы е в городах, тогда лучше хозяина и быть не может, такие только в старые времена были: крутые, но справедливые, простого человека в обиду не давали...

Я хотел было спросить про "старые времена", но понял, что делать этого никак нельзя, ибо все те, кто проходит воспитание у бывших, весьма пугливы и осторожны, ибо их приучают преклоняться перед "сильной рукою", которая карает, коли ты в о л о с а т, но защищает, если покорен, если думаешь, как все, не суешься с вопросами и заученно повторяешь то, что тебе говорит старший начальник, - ибо все остальное суть ересь и гниль, пропагандируемая "врагами нации". (Я подумал о памяти: здесь живут еще многие и - самое страшное растут многие, которые хотят вытравить все воспоминания о том ужасном, что принес с собою нацизм, повторяя как заклинание: "Гитлер был личностью, идеалистом, которого обманывали соратники; всего за какой-то год он смог навести п о р я д о к в Германии, а что есть прекраснее порядка, если для этого и потребовались определенные акции против людей чуждой крови и идеи? Надо, кстати, еще доказать, что акции были неразумно жесткими, может быть, все это пропаганда врагов! Надо еще доказать, что фюрер знал обо всем, что происходило в стране, - даже на Нюрнбергском судилище русские и англо-американцы не смогли найти подписи Гитлера на приказах о ликвидациях, лагерях и повешенных! Фюрер не мог отвечать за поступки недобросовестных людей, которым враги поручили компрометировать национал-социалистское движение проявлениями жестокости, столь чуждой доктрине великого лидера нации!"

Попытка обелить Гитлера, "подправить" его портрет, "объективизировать" не что иное, как желание обелить нацизм. Не все это понимают на Западе. А это - тревожно, ибо столь угодное человеческому сердцу качество: отринуть злое, сохранить в душе доброе, может - при определенных условиях, в первую голову экономических, когда скачут цены, царствует неуверенность в завтрашнем дне, растет страх перед войною, - быть использовано теми ультраправыми, которые ищут идеал будущего в примерах прошлого, но никакие в научном исследовании возможностей дня завтрашнего; идеал их прошлого определенно однозначен - это фашизм.)

- Когда была развернута экспозиция? - спросил я гида, то и дело поглядывавшего на часы.

- Давно.

- До войны?

- А меня тогда еще и не было, - засмеялся парень. - Откуда же я могу знать?!

...Об этом знал другой человек, в Геслау, таком же маленьком городке, да и в прекрасном средневековом Ротенбурге-об-дер-Таубер тоже живут люди, которые кое-что помнят о таинственном замке Кольмберг.

А знали они и помнили то, что в старые времена именно через Кольмберг шла дорога с севера, с Балтики, на Зальцбург, а оттуда в Теплицзее, к тому озеру, где начальник СС Эрнст Кальтенбруннер в последние недели воины у т о п и л множество ящиков - громадных, водонепроницаемых, без опознавательных знаков.

- Унбехавен - нацист низкого ранга, - сказали мне в Геслау, - что-то идентичное капитану, не больше... Хотя самые страшные люди - это исполнители... Он был в окружении рейхсминистра оккупированных восточных территорий Альфреда Розенберга вместе с Адальбертом Фореджем. Именно по каналу Унбехавен - Форедж (племянничек) замок был оборудован под хранилище ценностей, вывезенных из Советского Союза.

- Что значит "канал"? - спросил я.

- Здесь масса вопросительных знаков, - ответили мне. - "Канал" - это способ общения между двумя единомышленниками... Можно только предполагать... Кое-кто считает, что сын Фореджа, Эрл, не был отправлен на фронт именно взамен за эту услугу Розенбергу... А услуга действительно весьма серьезна: кто бы мог подумать, что в замке старого дипломата оборудован тайный склад похищенных музейных ценностей?! Унбехавен был не только в курсе этой сделки, не только помог ей свершиться, - он знал что-то очень секретное о бизнесе "Розенберг Форедж". Потому-то он и смог - по прошествии лет - стать владельцем замка. Но откуда у него пятнадцать миллионов марок на реставрацию Кольмберга?! Откуда такие деньги у скромного дорожного мастера?! Может быть, все это связано с гибелью Бэра?

- Кто такой Бэр?

- Странный человек... Нацист, прибалт, работал с Розенбергом, прибыл в Кольмберг вместе с колоннами грузовиков, набитых ящиками с полотнами Рафаэля, Врубеля, Тициана, Серова, Мурильо, Поленова, Васнецова. Он, как явствует официальная версия, покончил с собою вскоре после окончания войны. Почему? Врачей в Кольмберг не вызывали, никакого вскрытия не было... А ведь Розенберг тоже был балтийским немцем... Как и Бэр... И прислал в начале сорок пятого к Фореджу именно Бэра... А когда после войны в Кольмберге появился Унбехавен, Бэр "покончил с собою". А Бэр знал очень многое - если даже не все - по поводу тех ценностей, которые прошли через Кольмберг на юг и которые хранились там...

- Их вывезли из замка до окончания войны? Мой собеседник усмехнулся:

- Окончание войны я встретил в концлагере; нас, молодых христиан, обвинили в подрывной деятельности ранней весной сорок пятого...

5

Снимаю трубку телефона, набираю цифры "118" и дожидаюсь привычного ответа: "Добрый день, справочная служба, чем я могу вам помочь?"

Говорю:

- Вы можете мне помочь, если разыщете телефон господина Эрла Фореджа, проживающего в Мюнхене, и его дяди, доктора Адальберта Фореджа, дом которого находится в Эрлангене.

- Одну минуту, пожалуйста.

(Вы можете мучить вопросами людей, сидящих на телефонах, десять, пятнадцать минут, пусть вас интересует адрес или телефон какой-нибудь бабушки в маленькой деревушке Шварцвальда - что ж, раз нужно - значит, нужно, будут искать, найдут, ни грана раздражения, это карается увольнением, а работу найти куда как трудно, а христа ради здесь не подают, помрешь с голода! Впрочем, видимо, сказывается и долгое притирание населения к НТР; справка, как нечто экономящее время, то есть самый дефицитный общественный п р о д у к т, есть ежеминутная необходимость для к а ж д о г о. Большая экономия начинается с малого - прежде всего с экономии минуты и нервов.)

- Итак, мой господин, - счастливо сообщил служащий бюро справок, - вот интересующие вас телефоны в Мюнхене и Эрлангене, записывайте, пожалуйста...

Я записал.

Форедж Эрл - 089/85.19.41. Это Мюнхен. Адальберт Форедж - 09131/41623. Работник штаба рейхсминистра Розснберга. Впоследствии профессор теологии университета в Эрлангене. Фу, как нехорошо. После грабежа русских церквей и музеев - да в теологию... Бог не любит двурушников. Как, впрочем, и земные его дети.

Звоню в Мюнхен.

- Здесь Форедж.

- Добрый вечер, господин Форедж.

- Добрый вечер.

- Вас беспокоит писатель, представляющий советскую газе...

- Советскую?! Какое вы имеете право звонить в частный дом? Кто вам позволил набирать мой номер?! Что за безобразие, в конце кон...

Я не отказал себе в удовольствии: "око за око, зуб за зуб"; началась истерика, можно бросить трубку; объясняться с такого рода контрагентами бесполезно, зряшная трата нервов и времени. Зоологизм ненависти слеп, а потому - неизлечим.

Звоню в Эрлаген.

- Господин Адачьберт Форедж умер, - ответил мне после паузы дребезжащий старческий голос, - пожалуйста, не звоните сюда больше.

6

И снова справочная служба; на сей раз прошу дать мне телефон МВД ФРГ, парламентского статс-секретаря фон Шеелера.

- О, здравствуйте, господин Семенов, - ответил помощник, - нам все рассказала директор газеты "Цайт" графиня Дёнхоф, мы в курсе. Пожалуйста, свяжитесь с господином Гаснером, это руководитель подразделения, занимающегося поиском краденых произведений культуры, а также охраной памятников старины. Его телефон очень прост - 781, всего три цифры, так называемый оперативный номер, или же второй, городской, 51.433.

Конечно же я позвонил по оперативному, интерес во всем - прежде всего!

- Добрый день, господин Семенов, я ждал вас. Приезжайте, поговорим не по телефону.

Мы уговорились о времени приезда, я положил трубку и только тогда позволил себе посмеяться: "поговорим не по телефону", да еще в устах сотрудника полиции, звучит очень забавно.

Господин Гаснер прекрасно держал себя, хотя в глазах его было недоумение, настоянное на опасливом интересе: он впервые говорил с советским визитером, я был первым в этом здании МВД ФРГ, в небольшом кабинете, беленном гладкой краской, словно в больнице. К господину Гаснеру присоединился коллега, и мы начали собеседование.

- Мы бы рады помочь господину Штайну, но вы должны понять нас, юристов, говорил господин Гаснер. - Мы требуем доказательств! Мы бессильны предпринять что-либо, пока не хватает главного недостающего звена: если согласиться с предположением Штайна, что Янтарная комната была действительно вывезена из Кенигсберга, то каков был ее путь в Геттинген?! Если мы примем на веру версию господина Штайна, что сокровище укрыто в шахте "Виттекинд", что в Фольприхаузе, то каковы номера вагонов, прибывших туда с севера?! Доказательства! Мы ждем их с нетерпением! Я, кстати, приготовил для вас информацию, которой вы вправе поделиться с господином Штайном: по новым сведениям, которые нам удалось получить, из Кенигсберга зимой сорок четвертого вышли три судна - "Гойя", "Густлоф" и "Бранденбург". Что касается первых двух, то они были потоплены, а их поисками занимались ваши польские коллеги, они интересуются судьбою польских культурных ценностей... Однако, по нашим данным, "Бранденбург" потоплен не был. Более того, это судно якобы, - господин советник МВД предостерегающе поднял палец, - я подчеркиваю, я к о б ы, приняло на борт один железнодорожный вагон в конце 1944 года в Штеттине. Опять-таки я к о б ы на судно пришло предписание доставить этот вагон в Геттинген. Может быть, эта информация послужит нитью для вашего друга из Штелле? В добрый час! Федеральное правительство лишь тогда сможет затратить деньги на поиски в затопленной шахте, когда документы будут неопровержимы, - иначе мы не умеем поступать, такие уж мы люди!

...Через два дня после того, как первая корреспонденция о Штайне и его поисках культурных ценностей была опубликована в "ЛГ", мне начали поступать письма.

Директор Института по исследованию и розыску подземных складов в Пассау господин Луи Барш предложил свои услуги: "Возьму лишь половину клада, и то деньгами, но пусть сначала мне позволят поднять клад Наполеона в белорусских озерах".

Раздался телефонный звонок:

- Добрый день, это Энтони Тэрри, заведующий европейским бюро лондонской газеты "Санди таймс". Пришлите мне, пожалуйста, текст вашей корреспонденции, я связан со Штайном уже несколько лет, меня интересует это дело! Ах, у вас еще у самого нет газеты?! Хм-хм. Хорошо, я куплю в Париже и отправлю перевод Штайну, он очень ждет. Запишите мои номера телефонов, нам следует увидеться.

Энтони Тэрри - один из наиболее известных представителей британской журналистики в Западной Европе. Любопытно. Вот уж никак не думал, что статья может вызвать такую реакцию.

Снова звонят, на этот раз журналисты из столицы ГДР:

- Добрый день, наш ученый, доктор Пауль Колер, хочет обсудить с тобою проблемы дальнейшего поиска, он отдал этому делу добрых пятнадцать лет и готовит сейчас свою публикацию для журнала "Фрайе Вельт".

Последний звонок, ночной, поднял меня с кровати. Глухой голос, чуть надтреснутый, но сильный:

- Я бы не советовал вам продолжать то дело, которое вы пытаетесь раскручивать. Впрочем, пенять придется на себя. Спокойной ночи.

...Тем не менее, когда часы на кирхе пробили полночь, я подошел к окнам своего одинокого домика и опустил ставни. Вот так-то. Один - ноль в их пользу.

Глава,

в которой рассказывается о том, как убивал, жег и грабил наши музеи фашист Ментен, а также о версии коммуниста Пауля Колера и продолжении поиска Георга Штайна

1

...Дела, связанные с похищением картины, - не редкость на Западе; картины, скульптуры - суть вложение капитала; здесь мало кто руководствуется соображениями духовности, приобретая полотно современного или античного художника; искусство разнесено по каталогам, цены проставлены, эксперты из банков дают рекомендации, просчитав свой ответ на электронно-вычислительных машинах, что стоит покупать, с чем повременить; ныне хорошо идет Пикассо, завтра, глядишь, рынок выявит интерес к девятнадцатому веку, потом, наоборот, ринется к Элу Лисицкому и русскому авангарду во главе с Ларионовым и Гончаровой. Совсем недавно грабители зверски убили восьмидесятилетнюю вдову Василия Кандинского в Швейцарии; наверняка был заказ на живопись от денежного туза, решившего вложить "бумагу" в вечный капитал; мафия легко выполнила задание "боссов".

А сорок лет назад убивали гангстеры в черной форме; и не одну вдову, а десятки тысяч тех, кто имел хоть какое-то отношение к искусству.

...Дело Ментена было у всех на слуху; однако, даже если событие происходит в ста километрах от тебя, все равно ты пользуешься вторичной информацией; как Москва слезам не верит, так и журналист обязан верить только тому, что видит и слышит своими ушами, не спуская при этом глаз с лица собеседника.

Поскольку дело Ментена, как мне казалось, связано каким-то образом с поиском Штайна, я решил отправиться в Гаагу, тем более что редакция поручила мне аккредитоваться в Нидерландах, Швейцарии и Австрии.

...Главный редактор "Де ваархейд" - газеты нидерландских коммунистов Гейс Схредерс, выслушав меня, ответил:

- Штайну предстоят трудные времена. Я даже не могу представить себе, как он сражается в одиночку. Мы стараемся оказывать помощь тем, кто не дает забыть прошедшую войну, выявляет нацистов, докапывается до истины - где похищенное... А он - в одиночку... Экое мужество... Чтобы понять, как мы помогаем справедливости, советовал бы поехать на юг, в Брабант, там есть с кем встретиться по интересующему вас делу.

2

Бреда, столица Брабанта, юг Голландии, тишина, уютность, чистые улочки, маленькие дома - красный кирпич и белые наличники.

Тридцатилетний Ханс Хиленсе встретил меня на пороге своего дома; юная жена, Мариам, укладывала спать трехнедельного сына.

- Итак, все о Ментене? - переспросил он и положил руки на стопку бюллетеней, которые выпускает комитет "Право и о т к р ы т о с т ь в деле Ментена". Член ЦК компартии Нидерландов Ханс Хиленсе - секретарь этого комитета. - Хорошо. Начнем с самого начала.

...В 1923 году молодой голландский бизнесмен Петер Николаас Ментен приехал в Польшу и открыл свое бюро в Галиции, которая тогда была неким средоточием интересов разного рода служб - плацдарм антисоветских акций, кишмя кишевший украинскими националистами, польскими шляхтичами, бывшими австро-венгерскими разведчиками - спецами по "славянскому вопросу", резидентами из Мюнхена, где тогда поднимал голову один из авторов стратегии "Дранг нах Остен", генерал Людендорф, покровитель Гитлера.

Ментен не относился к числу "торговых жуков", падких на быструю и легкую наживу. Его деды были основателями нидерландской нефтяной компании "Датч петролеум", концерна "Унилевер", одного из наиболее могущественных в Европе; отец создан мощную корпорацию "Ментен и Штарк" - ее-то интересы и приехал представлять Ментен-сын в славянский мир, в Галицию, где люди говорит и по-польски, и по-украински, и по-русски...

(При этом надобно отметить и исследовать еще один интересный вопрос: Ментен приехал из страны, где находился в эмиграции кайзер Вильгельм со своим штабом, а среди членов этого штаба были большие доки по "славянским делам".)

Продавая нефть, рис, создавая фабрики по производству какао, скупая польские земли, Ментен в тридцатых годах стал консулом Нидерландов в Кракове. Именно тогда, разворачивая свою торговую империю, он столкнулся с львовским финансистом и землевладельцем Пистинером - тот отстаивал интересы своей денежной империи, началась конкурентная борьба между ними, борьба суровая, кончившаяся в 1941 году, после вторжения гитлеровцев в СССР, когда Ментен сменит цивильный костюм на форму эсэсовского карателя при штабе Шенгардта, шефа СД в Польше и на Украине. Именно в этом-то эсэсовском костюме он участвовал в расстрелах десятков тысяч русских, польских, украинских и еврейских жителей Львова и окрестностей. Именно тогда, в Подгороцах, что возле Львова, Ментен свел счеты со своим конкурентом: вся семья Пистинера была казнена гестаповцами.

(В романе "Третья карта" я писал о том, как гестапо и абвер планировали уничтожение львовской интеллигенции - украинцев, русских, евреев. В архивных документах, собранных тогда мною в Польше, ГДР, ФРГ, явно просматриваюсь зловещая роль командира батальона карателей "Нахтигаль" гитлеровца Оберлендера, ставшего после воины министром в кабинете Аденауэра. Историки ГДР, Польши, СССР опубликовали материалы о нем. Суда над ним, впрочем, не было - "холодная война" корректирована законы боннской юстиции; пост министра Оберлендер, однако, потерял. В двух или трех материалах промелькнула кличка, данная одному из гестаповцев, - "голландец". Именно этот "голландец" первым после зверского убийства профессора Тадеуша Островского во Львове - вошел в его квартиру, где была коллекция картин. Все до одной картины были им вывезены. Фамилия этого "голландца" - Питер Ментен.)

- Он вывез в 1943 году три вагона с произведениями искусства из Кракова, Киева и Риги, - рассказывает Хиленсе.

(Прошу читателя запомнить это, ибо поиск Янтарной комнаты также привел Георга Штайна к исследованию вопроса о произведениях искусства, вывезенных гитлеровцами из Киева, Харькова, Кракова и Риги.)

- А в 1944 году в Голландию - следом за Ментеном - был передислоцирован и генерал СС Шенгардт, он возглавил службу СД и тайной полиции в нашей стране, продолжает Ханс Хиленсе. - И встретил его здесь старый друг и "товарищ по борьбе" Питер Ментен. После победы Шенгардт был арестован, судим и приговорен к смертной казни. Его друг Ментен, однако, от суда скрылся, сбежав за границу. Он внимательно наблюдал оттуда за тем, как разворачивалось его дело. Он ждал, какие доказательства против него будут приняты к слушанию. Шел 1948 год, Черчилль уже произнес речь в Фултоне, Трумэн уже открыто провозгласил свою атлантическую доктрину, гитлеровец Оберлендер уже вовсю работал вместе с Аденауэром - одно слово, "холодная война". Поэтому суд в Амстердаме принял к исследованию один лишь факт: работа Ментена в качестве "переводчика" в оккупированной Польше. Остальные факты - его непосредственное участие в расстрелах мирных жителей, похищение произведений искусства, принадлежащих нашему государству и братской Польше, - не были приняты судом во внимание.

Ментен был "осужден" на три года. Что ж, такой приговор устраивал нациста. Он вернулся в Голландию и обжаловал приговор. Был новый процесс, и гитлеровский преступник получил восемь месяцев тюрьмы.

В 1951 году правительство Польши потребовало выдачи гитлеровца, представив дополнительные факты о его злодеяниях. Суд, однако, даже не стал рассматривать документы. Ментен, обладатель роскошных замков в Шотландии и Голландии, "оцениваемый" специалистами в 250 миллионов гульденов - за счет награбленных им произведений искусства, - жил в свое удовольствие, путешествовал по миру, вполне респектабельный член высшего общества.

Некоторые голландские газеты и журналы пытались привлечь внимание к вопиющей несправедливости. Разгар "холодной войны"; началось перевооружение ФРГ, зацвел зловещим цветом реваншизм; в Нидерландах началась новая кампания: "Пора положить конец процессам против так называемых "военных преступников", которые мешают налаживанию наших добрых отношений с Аденауэром".

...Неожиданность - категория весьма странная, до конца непонятная еще. В 1976 году Ментен устроил аукцион "своих" картин. Пахло миллионными сделками. На рынок должны были пойти картины, обагренные кровью, похищенные из музеев; собственность иных государств и граждан. Это переполнило чашу терпения. На демонстрацию в Амстердаме вышли художники Нидерландов. К ним присоединились участники антифашистского Сопротивления; поддержали рабочие, студенты. Началась новая волна протестов в прессе, причем на этот раз практически в газетах всех направлений. "Де ваархейд" поставила вопрос: почему полиция и министерство юстиции в свете вновь открывшихся обстоятельств ничего не предпринимают против Ментена?

- Наш комитет, - продолжат Ханс Хиленсе, - да и вся общественность Нидерландов внимательно следили за тем, как представители нашей страны посетили Советский Союз и Польшу, именно те места, где проходили расстрелы мирного населения гитлеровцами в районе Львова; голландские юристы и журналисты встретились с советскими юристами, которые работали под руководством прокурора Руденко, обвинителя от СССР на Нюрнбергском процессе, на том процессе, где СС была признана преступной организацией, а ведь Ментен человек СС, кровавый человек; в Польше наши люди встретились с работниками Комитета по расследованию нацистских злодеяний. В дело Ментена легли новые материалы - показания свидетелей, данные экспертиз - совершенно неопровержимые доказательства. И тут Ментен дрогнул. Он умел считать; "калькулятор" со стажем, со страшным стажем. В ноябре 1976 года, через пять месяцев после начала кампании против него, он купил билет на самолет, салон первого класса, и приземлился в Швейцарии - вполне респектабельный иностранец.

А через три дня, когда в Нидерландах узнали о побеге преступника, разразилась буря. В парламенте начались дебаты, телевидение вело прямой репортаж из зала до поздней ночи. Оратор от Партии труда А. Косто заявил, что не только министр юстиции, но и все правительство должно отвечать за то, чтобы преступник, подозреваемый в злодеяниях против человечества, предстал перед судом. Оратор от Народной партии за свободу и демократию госпожа К. ван де Коппело отметила, что люди не могут понять, отчего одного преступника арестовывают, а другому позволяют не только свободно жить на своей вилле, но и совершить "побег" за границу. Член парламента коммунист И. Вольф заявил, что дело Ментена нельзя рассматривать отдельно от сборищ неонацистов в ФРГ и их постоянных требований о прекращении преследований военных преступников.

После этих дебатов, когда большинство выступавших парламентариев потребовало суда над Ментеном, произошло событие уникальное: власти Берна были вынуждены выдать Ментена. Его привезли в Нидерланды, начался суд.

И тут возникла фигура некоего "эксперта" - профессора юриспруденции Христиана Фредерика Рютера. Писавший свою докторскую диссертацию в Бонне во времена Аденауэра, то есть "холодной войны", Рютер снискал себе известность наглым заявлением: "В Нидерландах все преследования и суды над голландскими и западногерманскими гражданами по поводу второй мировой войны прекращены и сданы в архив". Именно эти слова начинают одну из глав диссертации этого "юриста".

Еще до начала суда, как только Ментен сбежал в Швейцарию, Рютер заявил: "Теперь его не имеют права судить, ибо, уехав, он перестал быть гражданином Нидерландов".

Рютеру, однако, не вняли. Суд над Ментеном начался, и, когда Рютер появился в зале, гитлеровец приветствовал его со своей скамьи:

- Браво, профессор, вами выдвинута прекрасная аргументация!

Во время процесса Рютер развил бурную деятельность. Вместе с адвокатом Л. ван Хейнингеном (тот, правда, теперь отказался от защиты) он посетил гестаповского руководителя Ландау в надежде получить у того некие показания в пользу Ментена. Получат.

Этот же Рютер, начавший изучать "культуру германского права с 1940 года" (прекрасная "культура" юриспруденции нацизма!), потребовал подвергнуть проверке официальную баллистическую экспертизу, присланную из Советского Союза. Как же "профессор", столь преуспевший на ниве прославления гитлеровских "имперских народных судов", может верить хоть чему-нибудь советскому?! Это же русские "недочеловеки", ими в добрые старые времена "культурная германская юриспруденция" не занималась, их без суда отправляли в Майданек и Освенцим...

Несмотря на протесты со стороны судьи Я. Шредера, прокурора Хабермела, "юрист", воспитанный на культуре гитлеровского права, продолжал вести себя нагло и бесстыдно, подвергая форменной травле свидетелей - тех, которые пережили ужасы гитлеризма в далеком сорок первом и которым пришлось столкнуться с адептом гитлеризма в наши дни, в демократическом государстве, столь радеющем о правах человека...

Как, однако, ни изощрялся Рютер, какие "силки" ни расставлял против очевидцев адвокат, ситуация в стране и далеко за ее пределами не могла не свидетельствовать: гитлеризм не имеет права на прощение - в какой бы то ни было форме...

В декабре 1977 года Ментен был признан военным преступником. Прокурор настаивал на пожизненном заключении; суд, однако, ограничился пятнадцатью годами. Что ж, казалось, справедливость восторжествовала. Не полностью конечно же, ибо не был решен вопрос о том, где находятся картины, награбленные Ментеном в СССР и Польше; какова их судьба; каким образом произойдет их возвращение законным владельцам. Но оказалось, что об этом вообще говорить преждевременно, ибо приговор был обжалован и Верховный суд в Гааге отменил решение амстердамского суда. Мотивы отмены приговора поразительны: поскольку-де в 1952 году, после того как Польша представила документы об участии Ментена в расстрелах, а Гаага отказалась их даже исследовать, министр юстиции дал слово Ментену, что тот больше никогда не будет под судом, приговор следует считать "недействительным", сам факт суда над ним "незаконным".

Это был шок для всех честных людей Нидерландов. В Гааге состоялась манифестация, созванная комитетом во главе с Хиленсе. В Манифестации, проходившей в гаагском "Конгрессхале", приняли участие 2500 человек, представлявшие сорок четыре организации. Выступали жертвы фашизма, участники Сопротивления. Все требовали одного лишь - правды. А Ментен в это время жил на своей роскошной вилле в Бларикуме, на Флигвег, неподалеку от Амстердама принимал гостей, угощал их изысканными винами, посмеивался.

- Члены нашего комитета, - сказан Ханс Хиленсе, - посетили парламентскую комиссию по вопросам юстиции, вручили меморандум: "Как вообще можно было разбирать "довод" Ментена о "честном слове" бывшего министра юстиции? Статья конституции делает противозаконным и невозможным разбирательство этого "довода" Значит, в угоду Ментену была нарушена конституция? Кем? С чьего согласия?" Парламентарии согласились с нами. Согласились они с темп вопросами, которые наш комитет поставил "ко всеобщему обозрению": во-первых, как получилось, что "подозреваемый" в столь серьезных преступлениях мог свободно уехать в Швейцарию? Во-вторых, отчего до сих пор общественности не известны обстоятельства выдачи Ментена голландским властям? В-третьих, каким образом в печать попал ряд документов из судебного досье, что помогает Ментену строить свою линию защиты? В-четвертых, почему Ментен имеет право столь возмутительно оскорблять во время процесса не только свидетелей, экспертов, жертв, но и судей? В-пятых, кто позволяет Ментену не только оскорблять свидетелей из СССР и Польши, но и глумиться над теми государствами, против которых он совершил столь тяжкие преступления? Может быть, все это возможно потому, что судят не столько военного преступника, сколько мультимиллионера Ментена?

Комитет сделал все, что мог, дабы восторжествовала справедливость. Был назначен новый суд - в сентябре 1980 года.

Когда я вновь встретился с Хансом Хиленсе, он сказал, что главная "защита" Ментена - это его миллионы.

- И еще. Видимо, он обладает компрометирующими материалами на ряд "сильных личностей" в стране. Процесс над Ментеном опасен для них. Они, понятно, боятся, что он назовет их имена, если почувствует неизбежность своего поражения. Обратите внимание: именно после наших требований о суде над Ментеном был разоблачен председатель христианско-демократической фракции в парламенте В. Антьес. Он тоже был членом СС, его лишили парламентского мандата, но под суд не отдали. Знал кто-либо из коллег о его прошлом? Бесспорно. Но они молчали.

...Что ж, поживем - увидим. Посмотрим, сколь "объективна" и "законна" юриспруденция "свободного мира", - ждать осталось недолго, сентябрь не за горами.

Я же со своей стороны хочу задать вопрос голландским юристам: "Когда будут переданы законным владельцам, то есть музеям Советского Союза и Польши, все те произведения искусств, которые были награблены фашистским преступником Ментеном?"

(Осенью 1980 года суд приговорил Ментена к 10 годам лишения свободы; вопрос о картинах не исследовался.)

...Из Брабанта я вернулся в Гаагу - там начался политический скандал, имеющий косвенное отношение к Ментену.

3

...Человек этот высок, по-хозяйски уверен в себе. В кабинет, где собираются генералы, он входит стремительно, здоровается с каждым чуть снисходительно, садится в председательское кресло: начинается заседание штаба той организации, которая провозглашается "защитницей мира и демократии".

Человек, занявший председательское кресло, - Йозеф Мария Антони Хьюберт Лунс, генеральный секретарь НАТО, "главный демократ и защитник мира".

Что знали на Западе о Лунсе?

Знали, что он рожден в 1911 году в Роттердаме, в 1938 году женился, праву и политическим наукам учился в университетах Амстердама, Брюсселя, Лондона и Берлина ("Немецкий институт для иностранцев"); затем работал по ведомству иностранных дел - в Берне и Лиссабоне, потом Лондон, Нью-Йорк, с 1956 года министр иностранных дел Нидерландов. Других данных ни справочники "Кто есть кто", ни сам Луне не давали.

И вдруг взрывается журналистская бомба: Луне был членом "национал-социалистского движения" - гитлеровской партии Нидерландов.

Первая реакция Лунса - полное и решительное опровержение.

Что ж, здесь, на Западе, нередкостна сенсация ради сенсации.

Звоню в институт военной документации, профессору Луи де Янгу.

- Профессор, это ваш институт представил документы о нацистском прошлом Лунса?

- Да.

- Кто был фюрером этой партии?

- Фюрером "национал-социачистского движения" в Нидерландах был Антон Андриан Мюссерт.

- Какова его судьба?

- Он был приговорен к повешению в 1946 году.

- Когда Лунс вступил в партию нацистов?

- Судя по нашим документам, он был членом нацистской партии до войны.

- С кем - до оккупации Нидерландов гитлеровцами - голландские нацисты поддерживали контакты в Берлине? С Розенбергом? С фюрером заграничных организаций НСДАП Боле?

- Не только с ними. Движение голландских нацистов имело самые разные контакты с третьим рейхом.

- А когда была оккупирована Голландия? Кто тогда "курировал" их?

- Тогда они подчинялись эмиссару Гитлера обергруппенфюреру СС Зейс-Инкварту, повешенному в Нюрнберге.

- Сколько голландцев погибло от рук нацистов?

- Десять тысяч отдали свои жизни, являясь членами патриотического голландского подполья, семь тысяч умерли в гитлеровских лагерях; сто тысяч евреев были вывезены в Освенцим и Майданек и там сожжены нацистами.

(Профессор Луи де Янг, 1914 года рождения, выпускник Амстердамского университета, редактор антинацистского журнала; во время нацистского вторжения уехал в Лондон, работал комментатором патриотического антифашистского радиовещания "Оранж", с 1945 года - директор института.)

Далее события развивались следующим образом: Лунс был вынужден признать, что он был записан в члены нацистской партии б р а т о м и числился в ее рядах с 1933 по 1936 год. При этом подчеркивается - в с е г о л и ш ь "три года".

Да, кое у кого короткая память. Люди очень хотят забыть все связанное с нацизмом. Однако слова Ш. де Костера: "пепел Клааса стучит в моем сердце" стали и нашими словами, нашей клятвой, которая трансформировалась в высокотрагичное: "Никто не забыт и ничто не забыто".

"Лунс был в партии нацистов в те годы, когда они еще не творили своих преступлений, это было бескровное начало их деятельности" - вот как пишут здесь правые.

В 1933 году гитлеровцы подожгли рейхстаг, в тюрьмы были брошены десятки тысяч левых; в 1934 году Гиммлер построил первый "образцово-показательный концентрационный лагерь" в Дахау, через который прошли свой страшный путь к смерти лучшие сыны Германии - коммунисты, социал-демократы, подпольщики-интернационалисты; именно в эти годы в нацистские застенки был брошен и погиб там лауреат Нобелевской премии Карл фон Осецкий; именно тогда были сожжены книга Л. Толстого, Т. Манна, М. Горького, А. Франса; именно тогда были убиты - по плану Геринга - Луи Барту и король Югославии Александр I, именно в те годы было подготовлено убийство канцлера Австрии Дольфуса, предшествовавшее оккупации этой страны.

Шпрингеровская "Вельт", стараясь соблюдать объективность, приводит выдержки как из левых голландских газет, называющих Лунса лгуном, который поначалу отвергал свое членство в нацистском движении, а затем выдвинул версию "брата, записавшего его в члены" гитлеровской партии, так и из правых. Услужливый медведь опаснее врага, воистину: "Вельт" со ссылкой на консервативную голландскую газету "Телеграаф" заявляет: "Национал-социалистическое движение в Голландии было вполне легальным". Что ж, легальной была и партия Гитлера; легальной была партия английских фашистов во главе с Мосли, легальна ныне НДП и ее последователи; вполне легален фашист Пиночет и гитлеровец Стресснер, кровавый фюрер Парагвая. Легальность фашизма тревожный симптом, особенно в век ядерных вооружений. И когда во главе НАТО стал человек, который был членом "вполне легальной" нацистской партии, повинной в уничтожении десятков тысяч голландских граждан, тогда следует вспомнить древних: "следы устрашают".

...Я передал этот репортаж по телефону из Амстердама, из отеля "Шура", которым владеет Саня Пустыльников родом из Одессы; мы долго сидели в его маленьком баре; Саня играл на балалайке, рассказывал о своей нелегкой жизни, а я думал, что поиск, который ведет Георг Штайн, воистину сложное дело, в котором незримых и мощных противников куда как больше, чем открытых друзей, готовых протянуть руку помощи.

4

- Доброе утро. Вы бы не могли срочно ко мне приехать? Дела весьма серьезны. - Голос Штайна был глух, озабочен.

Вечером я был у него. Поздоровавшись, Штайн сказал:

- Я хочу обсудить с вами два вопроса: дело с советскими архивами, с одной стороны, и публикацию во "Фрайе Вельт" доктора Колера из ГДР - с другой.

Штайн подвинул свежий номер гамбургского журнала:

- Прочитайте!

Читаю: "Москва требует возвращения балтийских архивов, вывезенных нацистами во время второй мировой войны. Бонн сопротивляется. Регулярно в кабинете профессора Хельмута Румпфа, исполняющего обязанности советника первого класса в юридическом отделе МИДа, раздается звонок: звонит советник советского посольства в Бонне. Русский стереотипно выдвигает требование своего правительства о возвращении культурных ценностей, которые с конца второй мировой войны находятся в архивах Федеративной Республики; столь же стереотипно Румпф отвечает советскому дипломату, что решение еще не принято.

Сотрудники боннского МИДа были застигнуты известием о русских архивах врасплох. До сих пор они исходили из того, что культурные ценности, вывезенные немцами из оккупированных районов СССР, давно возвращены их владельцам, среди них миллионы книг, брошюр, газет.

Русский дипломат просветил на этот счет боннских бюрократов. В действительности в Марбурге до сих пор хранится часть архива "Курляндских рыцарей", а в федеральном хранилище, в Кобленце, - архив эстонского города Таллина.

Курляндский рыцарский орден, вновь восстановленный в Федеративной Республике, заявляет о своих правах на эти документы. С тех пор как англичане в 1951 году передали архивы курляндским дворянам, "вопросы, касающиеся собственности на эти документы, окончательно выяснены", говорит наследник рыцарей барон фон Хойнинген-Хайне.

Иначе обстоят дела с собранием документов из Таллина, которые в 1944 году были эвакуированы в Восточную Пруссию, а затем через Геттинген попали в Кобленц.

История с возвращением документов поставила правительство в затруднительное положение: с одной стороны, Бонн заинтересован в улучшении культурных связей с Москвой, поскольку заключенное с ней культурное соглашение еще не осуществлено на практике; с другой стороны, сотрудники министерства не имеют намерений расставаться с этими документами".

Я отложил журнал, поинтересовался:

- Какое эта статья имеет отношение к вам, к нашему поиску?

- Прямое. Эти архивы открыл я.

- То есть?

- В процессе поиска Янтарной комнаты мне попались документы, которые оказались некой ниткой. Я потянул за нее - раскрутился клубок. И этот клубок скрылся за дверями боннского МИДа. Я первым заявил во всеуслышание о необходимости немедленного возвращения этих ценностей Советскому Союзу. Естественно, люди, напечатавшие этот материал, не стали упоминать моего имени: зачем делать мне паблисити? Лучше всего замолчать меня и мое дело, словно бы Штайна и не существует. Ничего, я не модная балерина и не честолюбивый поэт, я перенесу это - важно, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки.

-'Что вы можете сказать о доводах журнала и профессора Румпфа?

- Все это чушь. - Штайн возмущен. - Каждый, кто знает историю, должен посмеяться над заключением боннских крючкотворов от дипломатической юриспруденции: Таллин был вовлечен в торговлю с Ганзой, поэтому, понятно, многие документы были составлены по-немецки. В делах портовых городов Франции и Англии также много бумаг на немецком языке, особенно в период расцвета Ганзы. Но ведь после упадка Ганзы на смену немецкому пришел язык Нидерландов, потом английский и французский, однако ни Гаага, ни Лондон, ни Париж, насколько мне известно, не претендуют на архивы Федеративной Республики?!

- Этот Румпф, - замечает фрау Штайн, - просто жулик!

- Доводы боннских юристов - вздорны, - продолжал Штайн, - они, видимо, намерены забыть Московский договор 1970 года, подписанный между нашими государствами, который решил все вопросы, территориальные в том числе, и, понятно, никакие рыцари не вправе претендовать на архивы, они обязаны быть возвращены немедленно. Я знаю о настроениях, существующих кое у кого в Бонне: "Пора свернуть Штайну голову". Ничего, у меня еще много дел на земле, да и потом помощь графини Дёнхоф, репортеров еженедельника "Цайт", поддержка ряда трезво думающих членов бундестага, видимо, удержат экстремистов от прямых выпадов против меня...

- Что надо предпринять, чтобы ускорить возвращение наших архивов?

- Привлечь к проблеме максимум общественного внимания во всей Западной Европе. Мальчик, напечатавший эту статью, - он тронул журнал, - был у меня, но мало что понял: он увлекся политическими интригами, а судьба советских архивов осталась забытой. Теперь о второй позиции: я получил публикацию доктора Колера во "Фрайе Вельт". Это имеет прямо-таки непосредственное отношение к продолжающимся поискам Янтарной комнаты и других сокровищ советских картинных галерей и музеев, но вносит ряд взрывных коррективов.

Штайн вышел, вернулся с папкой, открыл се, достал сколотые журнальные листы:

- Это новая версия доктора Колера. Версия весьма интересна. Он утверждает, что какие-то таинственные грузы были вывезены из Кенигсберга не на судне "Густлоф", которое затонуло, не на "Бранденбурге", а на "Эмдене", благополучно добравшемся до Киля в январе 1945 года. Он связывает с судьбой Янтарной комнаты имя гауляйтера Восточной Пруссии Коха больше, чем Розенберга. Более того, судьбу янтарного сокровища доктор Колер связывает непосредственно с именем Гитлера. Почему? И наконец, он задает читателям журнала "Фрайе Вельт" вопрос: "Кто знает или был свидетелем передвижения машин швейцарского Красного Креста или же грузовиков со швейцарскими номерами, перевозивших таинственные ящики в Тюрингии и Саксонии в начале апреля 1945 года?" Почему именно там? Почему швейцарские машины? Серия новых загадок. Значит, версия захоронения Янтарной комнаты в шахте "Б" "Виттекинд" опровергается ученым из ГДР? Значит, он исключает возможность укрытия советских награбленных ценностей в Нижней Саксонии, в районе Фольприхаузен? Я полагаю, что вам необходимо лично обсудить с доктором Колером направление дальнейших поисков; ученый из Берлина, видимо, обладает интересными документами и своей концепцией...

...Из Гамбурга еду в Берлин.

Доктор Колер - лучеглаз, улыбчив, подвижен. Поскольку он читал мои книги, изданные в ГДР, и первую корреспонденцию о Георге Штайне, поскольку мы - т о в а р и щ и, он сразу же перешел на "ты", открыл папки факирским жестом и начал доставать "дела", иллюстрируя ими свой увлеченный рассказ:

- Вот, ознакомься с этим документом. Обрати особое внимание на пометку в нижнем правом углу страницы, тогда тебе станет понятна моя постановка вопроса об особой роли Гитлера в деле с культурным достоянием Советского Союза.

Читаю:

Начальнику штаба по политическим вопросам

Берлин, 12 сентября 1944 г.

ул. Принц Луи Фердинандштрассе, 2

Секретно

Верховный комиссар Украины разместил вывезенные из Киева и Харькова картины и предметы искусства в следующих местах в Восточной Пруссии:

1. Усадьба Риехау под Белау.

2. Господский дом в Айлденхофе. Владелец: граф Шверин.

Речь идет о 65 ящиках, содержание которых точно указано в приложении. Остальные приложения 20 ящиков, 57 портфелей и 1 рулон гравюр до сих пор не имеют инвентарных номеров. Среди картин имеется большое количество очень древних икон, произведений известных мастеров немецкой, голландской и итальянской школ XVI, XVII и XVIII столетий, а также работы лучших русских мастеров XVIII и XIX веков. В общей сложности в наличии имеются ценнейшие произведения из публичного украинского культурного наследия, которые даже при поверхностной оценке стоят многих миллионов. Кроме того, они, будучи единственным собранием произведений такого рода на немецкой территории, должны иметь большое этическое и культурно-политическое значение для любой группы, с которой рейх теперь или в будущем желает сотрудничать.

Согласно распоряжению рейхсканцелярии от 18.11.1940 г. представляется необходимым направить перечень указанного имущества фюреру. Прошу подписать прилагаемый проект.

ПРИМЕЧАНИЕ: предложено мною и партийной канцелярией

15. IX. 1944г. РОЗЕНБЕРГ.

Пометка:

Одобрено фюрером.

Доктор Колер объяснил:

- Понял? "Одобрено фюрером". Дело в том, что уже в 1938 году, сразу после оккупации нацистами Австрии, именно Гитлер начал подгребать под свое л и ч н о е ведение все дела, связанные с культурой и искусством. Именно тогда в нацистской бюрократической машине и появился термин "прерогатива фюрера" ("фюрер форбехальт"). Был издан его тайный приказ: "Все наиболее ценные произведения искусства должны быть сфотографированы и представлены на рассмотрение мне - я решу их дальнейшую судьбу". (Какой ужас, несостоявшийся художник был намерен по фотографиям решать судьбы картин Рафаэля и Рублева, Рембрандта и Феофана Грека, Тициана и Дюрера, Репина и Брюллова!) Следовательно, - продолжает доктор Колер, - я прошу тебя порекомендовать Георгу Штайну внимательно поискать следы Янтарной комнаты -- одного из чудес света - не только в архивах Розенберга, но и в документах рейхсканцелярии Гитлера, Бормана... Я выявил любопытный материал: когда гауляйтер оккупированного Перемышля п о с м е л не показать Гитлеру похищенные им из музея картины, его немедленно расстреляли в гестапо, без суда и следствия. Да, рейхсминистр "восточных территорий" Розенберг был отменным грабителем, но он стоял на третьей ступеньке лестницы, следом за фюрером и Герингом. Наиболее значительные ценности он передавал на рассмотрение фюрера, которого обуревала навязчивая идея создать "музей Гитлера" в Линце, собрав там самые уникальные картины из всех галереи мира. Так что внимание и еще раз внимание по отношению к архивному фонду Гитлера, гам могут быть следы...

- А почему ты особо выделил гауляйтера Восточной Пруссии Коха? Отчего ты связываешь его судьбу с поиском Янтарной комнаты? Почему вдруг появилась версия захоронения Янтарной комнаты в Саксонии или Тюрингии?

- Не исследовав п о в о р о т ы гитлеровской бюрократической машины, ответил доктор Колер, - не поняв все ее змеиные "изгибы", трудно заниматься судьбою похищенных нацистами произведений культуры. Получилось так, что в сорок четвертом году удары Красной Армии, с одной стороны, и взаимное подсиживание в гитлеровской верхушке - с другой, вознесли вверх злейшего врага Розенберга гауляйтера Восточной Пруссии и Украины "партайгеноссе" Эрика Коха. Именно его, Коха, - по явной подсказке Бормана, - и назначил Гитлер главным ответственным за создание "восточного вала" от Варшавы до Литвы. Почему его? Да потому, что Борман должен был в о з н е с т и врага Розенберга, ибо он замыслил прибрать к своим рукам не только картины Гитлера, но и все те ценности, которые были выкрадены в Советском Союзе. Для этого Борман ввел в свою хитрую комбинацию директора Дрезденской галереи профессора Поссе. Профессор знал все, связанное с картинами и скульптурами, - выдающийся специалист; причем знал он как те картины, которые предназначались для музея Гитлера (сам отбирал как-никак), так и те, которые были уже складированы в тайные розенберговские "депо" (так назывались склады в ряде замков и соляных шахт. - Прим. Ю. С). Именно ему, Поссе, и была подброшена каким-то незаметным, м ы ш и н о г о цвета человеком идея о целесообразности объединения всех культурных сокровищ в одних руках. Борман, развивая эту идею (его же человеком и подброшенную Поссе), поставил вопрос: "А в чьих же руках надо все это объединить?" Ответ на провокационный вопрос предполагался однозначный: понятно, в руках "лучшего друга художников и скульпторов, великого фюрера германской нации Адольфа Гитлера". Здесь-то и возникает мой особый интерес к Коху. Дело в том, что он, создавая "восточный вал", был посвящен в тайну "запасной столицы рейха", которая была организована в конце сорок четвертого года в Тюрингии, с центром в Одруф. К началу 1945 года там было готово около сорока тысяч квартир для государственного, партийного и военного аппарата, было приведено в состояние "боевой готовности" множество замков, не тронутых авиацией союзников, были оборудованы комфортабельные бомбоубежища и спецсклады в сухих соляных и серебряных шахтах. Отвечал за создание этого объекта статс-секретарь Штуккарт, близкий друг Коха. Перевод фюрера в эту запасную крепость был запланирован Борманом и Геббельсом. Понятно, что именно там и должны были спрятать наиболее ценные сокровища Гитлера. Поэтому выявленные мною документы о Кохе и о его ценностях представляют интерес в поиске Янтарной комнаты. Дело в том, что на корабле "Эмден" из Кенигсберга помимо "ценностей Коха" были вывезены "национальные реликвии" третьего рейха: саркофаг маршала Гинденбурга, гробница Фридриха Великого, того, кстати, который и подарил Петру I Янтарную комнату, целый ряд уникальных музейных документов, принадлежащих университету.

Из Киля эти ценности были передислоцированы в Потсдам; я проследил их путь до Бернтероде, откуда они были переправлены в шахты "Пруссия" и "Саксония", спрятаны в штольнях и замурованы, а 9 апреля 1945 года открыты американцами, подняты наверх и вывезены из области, которая по Ялтинскому соглашению должна была стать советской зоной оккупации. Среди открытых американцами ящиков не было "ценностей Коха", хотя они были вывезены из Кенигсберга тоже на "Эмдене", оттуда же перевезены в Потсдам, хранились в Бернтероде, но затем пути их разошлись: саркофаг и гробница были опушены в шахты, а ящики Коха вместе с другими ценностями были передислоцированы в Веймар и спрятаны в подвал городского музея. Куда же они исчезли из Веймара? Если изучить военно-оперативные планы весны сорок пятого, то окажется, что вывезти эти сокровища можно было только по направлению к Саксонии - все остальные пути были отрезаны. Есть сведения, что именно в начале апреля было отмечено передвижение грузовиков швейцарского Красного Креста под охраной СС. Откуда швейцарские машины в рейхе? Кто их туда привез? Зачем? Была ли среди ящиков Коха, хранившихся в музее Веймара, Янтарная комната? С уверенностью ответить не могу. Однако могу сказать, что доктор Роде, отвечавший в Кенигсберге за Янтарную комнату, был отправлен руководством в срочную командировку в Саксонию в конце декабря 1944 года. Он пробыл там четыре дня. Два дня, проведенные им в Дрездене, мне известны чуть ли не по часам. Два дня вне Дрездена канули в темноту, полнейшая неизвестность, ни одного следа. Какие места в Саксонии он посещал? Видимо, шахты и штольни. Почему об этом ничего не известно? Да потому, что подземные хранилища в те годы были "высшим секретом рейха", знали о них единицы. Надо по крупицам собирать все сведения о штольнях, потому что был приказ гитлеровцев: взрывать шахты, чтобы не допустить перехода укрытых там сокровищ в руки союзников. Так, например, было в Австрии, в "депо" Альт Аусзее, возле Зальцбурга, принадлежавшем ведомству Розенберга: если бы не помощь австрийских партизан (и как мне кажется на основании ряда фактов безымянного советского разведчика, работавшего в РСХА. - Ю. С), шахта была бы взорвана и все содержимое было бы навечно погребено под землею. (Важно бы поднять историю этого "депо", все содержимое которого досталось американским войскам, запросить военный архив США: кто производил опись поднятых из "депо" предметов, где они затем хранились, какова их последующая судьба? - Прим. Ю.С.)

- Следовательно, - заключаю я, - ты полагаешь, что Янтарная комната и другие наши культурные сокровища были укрыты в Саксонии?

- Это - одна из версий, - ответил доктор Колер. - Во-первых, в Саксонии все было готово к приему сокровищ; во-вторых, если мы получим неопровержимые доказательства, что Янтарная комната была вывезена из Кенигсберга именно на "Эмдене" вместе с реликвиями третьего рейха и "сокровищами Коха", складирована затем в Бернтероде и Веймаре, тогда возникает вопрос - зачем ее было увозить куда-то далеко, если именно там, в Саксонии, были готовы штольни для приема сокровищ?

- А с чего начался твой поиск Янтарной комнаты?

- Тридцать лет назад в Тюрингии, в одном из замков, не пострадавшем от бомбежек, была открыта школа, - ответил Колер. - Учащиеся нашли на чердаке множество янтарных пластинок - они отменно подскакивали, когда их ловко кидали по глади пруда, что возле замка. Один из учеников, став ныне очень уважаемым в республике человеком, рассказал мне пятнадцать лет назад про то, как они, мальчишки, кидали эти янтарные пластинки в пруд, соревнуясь, чья больше подскочит по глади воды. Откуда янтарь в замке Тюрингии? Что это был за янтарь? Вот тогда я и начал копать. И делаю это по сей день. Я не настаиваю, что истинна лишь моя версия, я с уважением отношусь к поиску Штайна. Именно поэтому я и прошу тебя рассказать ему о версии "музея фюрера в Линце", именно поэтому обсуди с ним вопрос о "прерогативе фюрера", именно поэтому я и предлагаю Штайну проанализировать обнаруженные мною документы о секретных совещаниях в министерстве вооружений - может быть, это натолкнет его на поиск новых архивов... Исследовать надо любую версию, от кого бы она ни исходила. Кстати, после моей публикации во "Фрайе Вельт" пришло много откликов. Пришло и письмо от господина Барша из Мерцинга, что на границе с Люксембургом, он полагает, что видел ящики с Янтарной комнатой. Не хочешь с ним встретиться?

5

...Я довольно быстро разыскал этот маленький, белый, солнечный городок, без труда добрался до чистенькой улочки Цум Гипсберг и оказался в домике пенсионеров - улыбчивых, чуть суетливых, глуховатых, так что мне приходилось все время кричать, разговаривая с Баршем, и этот мой крик и его слишком уж тихие ответы (как все глуховатые люди, он боится показаться смешным и говорит подчеркнуто тихо, чуть ли не шепчет) явно диссонировали с той открытой дружественностью, которая отличала рассказ хозяина дома.

- Меня никто не понуждал заниматься этим делом, просто-напросто совесть мучит, понимаете ли, - не спеша вспоминал Барш. - Я, конечно, не знаю, была или не была Янтарная комната в имении Вильденхоф графини фон Шверин в Восточной Пруссии, я не берусь утверждать, на каком пароходе ее вывозили, но мне все-таки кажется, что гитлеровцы должны были эвакуировать ее сушей, слишком уж велика ценность... Мне кажется, что ее все-таки вывезли на машинах, которые подчинялись гауляйтеру Грайзеру, другу Коха. И вывезли не куда-нибудь, а в замок Горказее, тот самый, который принадлежал гауляйтеру Грайзеру. Но его там уж не было, и поэтому машины прямым ходом, через Нёй-Бентшен и Франкфурт, были передислоцированы в Каринхалле, дворец Геринга. Тридцатого марта сорок пятого года Геринг на своем поезде был на станции Цейленрода. Там я и увидел его, когда проходил мимо, получив отпуск из части, - я был авиатехником; кстати, тогда, на фронте, я и стал чуть хуже слышать от постоянного рева моторов... Солдаты, охранявшие поезд рейхсмарцшла, сказали мне, что они едут на юг, в направлении Альт Аусзее, и что в одном из вагонов везут коллекцию янтаря...

(Примечательно, что Геринг в свое время издал приказ, известный ныне по архивному коду как Т. 454/РС-56/БЛ-000-873+874. Приказ этот заслуживает того, чтобы быть приведенным здесь: "В продолжение принятых мер к сохранению еврейских ценностей шефом военного коменданта Парижа и штабом Розенберга. С означенными ценностями, доставленными в Лувр, поступить следующим образом: сокровища, обозначенные цифрой "1". Их дальнейшая судьба может быть решена только фюрером. Вторая группа сокровищ предназначена для пополнения собраний рейхсмаршала; третья группа предназначена для передачи в музей и библиотеку "высшей школы НСДАП" и подпадает под юрисдикцию рейхсляйтера Розенберга; те же сокровища, которые подходят под экспозиции музеев, будут переданы рейхсминистру Геббельсу. Сокровища должны быть немедленно инвентаризованы и перевезены в рейх силами Люфтваффе".)

Об этом приказе в свое время рассказывал мне и Штайн. Я спросил его, нет ли подобного рода документов о русских ценностях. "Нет, - ответил Штайн и добавил: - Впрочем, точнее сказать, так: пока не обнаружены. Но есть документы о комплектации музея фюрера в Линце". - "Кто их подписывал?" - "Шольц, ответил Штайн. - Он был начальником отдела у Геббельса. Я пытался говорить с ним - он положил трубку, как только услышал мое имя".

"Шольц, - подумал я, слушая Барша. - Мне нужен Шольц. Как к нему подойти?"

Барш закурил, подвинул мне чашку кофе:

- Попробуйте связаться с фрау Церен, ее телефон 06861-88940. Она может помочь вам в поисках телохранителя жены Геринга, Эммы. Говорят, он работал в Касселе то ли таксистом, то ли шофером после денацификации... И еще: в Эльзасе живет Георг Татерра, выдающийся специалист по янтарю, родом из Кенигсберга... Если вам удастся его разговорить, вы можете получить интересную информацию... А я, чем могу быть полезен в дальнейшем, к вашим услугам...

...Телохранитель Эммы Геринг как в воду канул.

А вот Георга Татерру я нашел под Саарбрюккеном, в Ригельс-берг-Сааре, на Параллельштрассе, в его вилле "Восточная Пруссия"...

Поскольку Барш весьма многозначительно посмотрел на меня, произнося слова о том, что Татерру трудно "разговорить", я, отыскав его телефон в справочнике, представился специалисту по янтарю, сосредоточив главное внимание на произнесении моего имени с явно английским акцентом: "Джулиан".

Подействовало.

...И я оказался в большом зале, и напротив меня сидел седой, ухоженный мужчина с тяжелым, внимательным взглядом умных глаз, и руки его устало лежали на тяжелой темно-коричневой плюшевой скатерти.

- Да, о судьбе Янтарной комнаты я знаю почти все, что появлялось в повременной печати, - сказал он, выслушав меня. - Я читал материалы и о специальном "штабе Розенберга", который занимался вывозом ценностей из захваченных районов противника, и о его ближайших помощниках, начиная с Утикаля, этого полубезумца, полуболвана, который тем не менее пустил поиски янтарного чуда по заведомо ложному пути, заявив на Нюрнбергском процессе, что все ценности остались в Восточной Пруссии и там были упрятаны подразделениями СС... Я с интересом отношусь к концепции Георга Штайна, - продолжал он, не обращая на меня никакого внимания, словно бы разговаривая сам с собою. - В такой же мере мне представляется интересным поиск доктора Колера из Берлина. Вы спросили меня о Геринге... Нет... Я служил в отделе штаба ОКВ, который дислоцировался неподалеку от замка Геринга Каринхалле. Я знал, я собственными глазами видел его состояние: в последние месяцы войны рейхсмаршал был полностью деморализован, не до янтаря... Да и потом... Нет, следы этого янтарного чуда нужно искать в документах, связанных с приказами Гитлера... (Я аж напрягся: Татерра чуть не дословно повторил доктора Колера.) Целые янтарные предприятия работали на Гитлера. Если кто-либо из политиков хотел ему угодить, то дарил изделие из янтаря, обладающего, по убеждению фюрера, "теплыми, целебными свойствами, спасающими от судорог и ревматических болей". Как только Гитлер захватил власть, он сказал известную фразу: "Янтарь - это немецкое золото". Поэтому я и думаю, что к Янтарной комнате Гитлер не подпустил бы даже Геринга... Но вот что вызывает у меня сомнение: лучший способ погубить Янтарную комнату - это отправить ее из Кенигсберга морем. В какой мере вы исследовали вопрос о возможности вывоза Янтарной комнаты на машинах? Поездом? Если ее вывезли, то доктор Колер прав: лучшего места для сохранения комнаты, чем штольни серебряных шахт в Тюрингии, найти трудно. В то же время я не исключаю версию Георга Штайна о соляной шахте "Б" "Виттекинд" в Фольприхаузене. Я не геолог, но мне кажется возможным взять там буром пробы; если Янтарная комната осталась в "Виттекинде", ей ничего не сделается, ибо то сырье, из которого сотворено седьмое чудо света, насчитывает по меньшей мере шестьдесят миллионов лет. Вы пробовали связаться с хозяевами "Виттекинда"? Обсуждали с ними вопрос о поисковой экспедиции? Не следует обольщаться - дело очень деликатное, дорогостоящее... О судьбе Янтарной комнаты могли знать лишь фанатики Гитлера. Если даже кто-то из них и остался в живых, он будет молчать: нацист - это совершенно испорченный человек, националист, лишенный каких бы то ни было моральных качеств...

...Вернувшись в Бюро, к себе в Лиссем, запросил Москву, есть ли какие-либо материалы о размерах нацистского грабежа в наших музеях, монастырях, библиотеках...

6

И снова еду к Штайну.

- Что ж, пойдем по порядку: судового журнала "Эмдена", где могла быть интересующая нас информация, нет в архивах. Однако капитан "Эмдена" жив. Я запросил "Союз офицеров ВМС", жду ответа, обещали дать адрес. Единственная надежда: капитан взял судовой журнал с собою. А там должны быть все записи, о Янтарной комнате в том числе, если, впрочем, ее загрузили вместе с реликвиями рейха, саркофагом Гинденбурга и ценностями гауляйтера Коха. Если же и у капитана нет журнала, то, значит, уже в сорок пятом году были включены особые силы НСДАП и СД, занимавшиеся "обрубыванием" всех концов, отвечавшие за сохранение тайн.

(Верное замечание. До сих пор, например, не объяснена таинственная смерть доктора Роде. Роде погиб накануне того дня, когда он и его жена решили рассказать советским властям все, что знали о судьбе Янтарной комнаты. Пора бы заново исследовать обстоятельства этой загадочной кончины, которая отчего-то считалась "самоубийством". А европейский корреспондент лондонской "Санди таймс" Энтони Тэрри привел показания некоего Зиимана из ФРГ о том, что его дядя, нацистский чиновник Франц Польцен, участвовавший якобы в транспортировке Янтарной комнаты, был убит одним из "неустановленных немцев" накануне прорыва Красной Армии, потому что "знал слишком много".)

- Теперь по второй позиции, - продолжил Штайн. - Я уже успел поискать в фондах Гитлера и Бормана. Да, версия доктора Колера о "музее фюрера" интересна. Вот документы, которые мне удалось получить за это время, ознакомьтесь...

Глубокоуважаемый господин рейхсляйтер Борман!

Докладываю, что с 25 ноября по 4 декабря 1939 года я находился в Кракове и Варшаве, с тем чтобы выполнить данное мне поручение: составить доклад о видах и объемах конфискованных произведений искусства.

После этого я был в Вене, где продолжил проверку, прерванную в результате начала воины, конфискованных и укрытых произведений искусства.

К конфискованным в свое время коллекциям добавились еще и другие, например коллекция Бонди и польского графа Ланкоронского, которая содержит полотна итальянских художников раннего периода и античные скульптуры из мрамора.

В ближайшие недели эта работа должна быть закончена, что позволит мне в течение января отобрать наиболее ценные вещи для "музея в Линце".

Хайль Гитлер!

Преданный Вам профессор X. Поссе,

директор Дрезденской картинной галереи

Я посмотрел на Штайна:

- "Музей в Линце"? Значит, доктор Колер...

- Прав, - отрубил Штайн. - Однако читайте дальше.

Лично рейхсляйтеру Мартину БОРМАНУ

Оберзальберг под Берхтесгаденом

Глубокоуважаемый господин рейхсляйтер!

Докладываю, что вчера, 23 марта 1941 года, я возвратился из 14-дневной поездки в Италию.

Благодаря подготовительной работе принца Филиппа фон Гессена стало возможным приобрести для фюрера около 25 картин, среди них: портрет неизвестного знатного мужчины (Тициан), великолепный двойной портрет (Тинторетго, 1562 г.), картины Морони, Зальвиати, Филиппо Мацолла, Макрино де Альбы; несколько полотен Строцци, Маратта, Кастиглионе, Амигони; портрет жены композитора Россини на фоне интерьера. В результате этих итальянских приобретений средства, предоставленные мне, оказались исчерпаны. Я уже обратился к господину рейхсминистру д-ру Ламмерсу с просьбой пополнить счет в посольстве Германии в Риме.

По пути я побывал в Мюнхене и посмотрел доставленные из Парижа великолепные полотна Рубенса, Ф. Хальса и так далее. В мое отсутствие в Мюнхен прибыл четвертый транспорт с 19 картинами, а также с тремя ящиками произведений искусств, полученных в Голландии из коллекции "Кёнигса". Картины после осмотра нашими реставраторами будут переправлены для "музея фюрера".

Хайль Гитлер!

Преданный Вам профессор X. Поссе.

Я спросил Штайна:

- Как вы прокомментируете слова "приобрести для фюрера"?

- Читайте, читайте, комментарии на десерт, - ответил он, хмыкнув.

Дрезден, 18 июня 1941 г.

Лично рейхсляйтеру Мартину БОРМАНУ

Берлин, Вильгельмштр., 64.

Глубокоуважаемый господин рейхсляйтер!

Докладываю, что 18.6.1941 г. я вернулся в Дрезден из очередной поездки в Италию, которую я предпринял также вместе с принцем Филиппом фон Гессеном.

Результат, как принц Филипп фон Гессен должен был вчера сообщить лично фюреру, весьма удовлетворительный.

К отправке в Дрезден готовы около 50 картин, которые фюрер частично видел на фотографиях.

Хайль Гитлер!

Профессор Поссе.

Дорогой партайгеноссе Гиммлер!

Картины и другие предметы искусства, собранные Гитлером для Линца, должны быть временно размещены в монастыре Кремсмюнстер.

Хайль Гитлер!

Ваш Борман.

Штайн дождался, когда я просмотрел все документы, и сказал:

- Версия доктора Колера о "музее фюрера" верна, спору нет. Грабеж русских и украинских музеев отличайся от грабежей в Италии лишь по форме: все эти римские "сделки" принца фон Гессена являются темнейшей аферой третьего рейха. Когда в 1975 году национальная галерея и учредительное общество прусского культурного наследия сделали выставку в Далемском музее в Западном Берлине, наследники бывшего владельца "палаццо Мосениго" в Венеции заявили протест и обратились за помощью к прессе Лондона и Парижа... Решение до сих пор не принято... Любопытен допуск доктора Колера, что Борман начал интригу против Розенберга, чтобы все прибрать к своим рукам, используя довод Поссе: "Розенберг не умеет наладить хранение ценностей, все должно принадлежать одному хозяину". Вот документ, который давал Борману все основания начать борьбу против Розенберга.

IV отдел "Розенберг"

II Главному отделу

Берлин

Ратибор, 24 августа 1944 г.

Касается: предметов искусства, вывезенных с Украины.

Бывший сотрудник оперативного штаба П. Пфайфер попросил представить ему данные о том, какие предметы искусства, вывезенные с Украины, были укрыты оперативным штабом. Для этого прошу Вас вступить в контакт с начальником оперативного штаба Антоном в Белграде и другими сотрудниками бывшей главной рабочей группы "Украина". От находящихся в Ратиборе сотрудников я получил следующие документы:

1) От начальника главного оперативного отдела Вайзера:

а) обо всем археологическом материале музея г. Керчи, - место укрытия неизвестно (вывезено спец. штабом, сведения можно получить у профессора Штампфусса);

б) обо всем археологическом материале музея в Феодосии (см. пункт а);

в) обо всем материале раскопок музея курганных городов в г. Бахчисарай, вывезено спец. штабом, отделом "доисторические времена", эвакуировано в Краков, дальнейший путь неизвестен;

г) о части предметов музея изобразительных искусств из Феодосии и Алупки (исключительно картины), - вывезены спец. штабом, "отделом искусств", - место укрытия неизвестно (транспортировка осуществлялась совместно с археологическим материалом)...

- Следовательно, - продолжат Штайн, - Розенберг не мог навести порядок в собственном "хозяйстве", поэтому надо было у него все забрать, передав ценности в ведение тогда уже мифического "музея фюрера", то есть в руки Бормана. Но я выдвигаю еще одну версию, - ничего не попишешь, немецкая страсть к педантизму. Я убежден, что если Янтарная комната была вывезена из Кенигсберга, то запись об этом должна где-то быть! Должна! И я намерен сосредоточить поиск на этом!

Глава,

в которой рассказывается о мультимиллионершах, о даме, радеющей о демократии и справедливости, укрывающей при этом краденое...

1

Когда я вернулся от Штайна, позвонили из посольства:

- Вам заказное письмо, подъезжайте.

Письмо - краткое, привожу его полностью: "Уважаемый господин Семенов, я прочитал, что вы включились в дело поиска Янтарной комнаты, похищенной в России во время войны. Пожалуйста, позвоните мне в Кельн по телефону, который я убедительно прошу не передавать другим лицам. У меня есть информация, которая, убежден, не сможет вас не заинтересовать. Искренне Якоб Шрайдер" [Некоторые фамилии изменены].

Звоню в Кельн.

- Да, буду рад видеть вас. Меня устроит любое время, я отошел от дел. Когда въедете по трассе из Бонна в город, сверните на кольцевую возле бензоколонки, а там совсем недалеко, вы легко меня разыщете.

Привыкнув к дотошному "первому светофору, второму светофору, трехстам сорока двум метрам, повороту налево возле булочной Мюллера, в витрине которой "выставлен профиль Штрауса, выпеченный из манного теста с добавлением шоколада", я даже несколько растерялся этому чисто русскому "легко разыщете".

Искал я господина Шрайдера долго, опоздал минут на сорок, что по здешним канонам более чем позорно и безответственно, думал уж позвонить, извиниться и попросить о новом "термине", но интерес взял свое. (Интерес, интерес, какое поразительное понятие! Любое искусство возможно, кроме скучного. Как же мы либеральны по отношению к успокоительной скуке, резво проникающей в нашу литературу! Только б все было по привычной схеме! Только читает ли схему наш книголюб? Смотрит ли такой фильм зритель?! Нет, это уже не читают и не смотрят. Таким образом, мы сами отдаем зрителя и читателя на откуп д р у г и м, а те к категории интереса относятся умело и серьезно.)

...Якоб Шрайдер жил в бельэтаже особняка, в одном из самых фешенебельных районов Кельна. Неважно, сколько комнат в твоей квартире, на каком этаже ты живешь, чем отделана твоя кухня. Стоит в Париже сказать, что ты из "16-го арондисмана", и к тебе отнесутся по-особому: люди, живущие в районе Булонского леса, - состоятельные люди; такие же районы есть в Нью-Йорке, Бонне, Вене, Токио: свой узнает свояка издалека, по некоему условному коду, "клуб богатых"...

- Заходите, прошу вас...

Пожилой мужчина; одет подчеркнуто красиво; вместо галстука - шелковое кашне, повязанное легко, со вкусом; рубашка накрахмалена, воротник старомодный, но он старомоден в такой мере, чтобы ныне считаться супермодным, - маленький, упирающийся в брылья щек, ни дать ни взять Бриан; все возвращается на круги своя, мода - не исключение.

...В комнате мало мебели, но вся она антикварна: огромная, с балдахином кровать, стол красного дерева с ножками столь завитыми, что кажется, будто не мастер их делал, а злодей выворачивал и тянул бедное дерево тисками (даже хруст мне почудился, право).

Господин Шрайдер достал из холодильника несколько бутылок - виски, коньяки, вина; была и "Столичная"; поинтересовался любезно:

- Что будете пить?

- Сейчас - ничего.

- Боитесь полицию? Несколько капель можно, я это досконально знаю, потому что владел таксомоторным парком, бензозаправочными станциями, первым в Федеративной Республике начал применять телефон в машинах моего парка... О, у меня были отлаженные отношения с полицией, так что не страшитесь, сорок капель вполне допустимо, обостряет внимание, да и потом сейчас у "фараонов" пересмена, они тоже норовят выпить свою кружку пива...

Господин Шрайдер плеснул мне виски, долил содовой, положил кусок льда; то же проделал для себя.

- В этом году мне исполнился восемьдесят один год, но я не чувствую возраста, потому что живу в движении и привычках, наработанных в зрелости, до семидесяти, пока я держат в руках дело. Но я и тогда зиму проводил у себя на вилле в Санта-Крус-де-Тенерифе; осенью отдыхай в Майами; ныне я разорен, но привычкам не изменяю, какие-то деньги остались все-таки. Да и потом сын весьма состоятелен, он стоит несколько миллионов, я уступил ему свою виллу в Санта-Крус, а он положил мне ежегодный пенсион - на его счетах в банках это не очень-то отражается, хотя именно я был тем, кто учил его: "Считай пфенниг, только тогда скопишь миллион". Прозит!

- Прозит!

- Как у вас со временем?

- Я располагаю временем, господин Шрайдер.

- Прекрасно! Я полагаю, что главные детали вам целесообразнее обговорить с моим племянником Мишелем, он будет ждать вас в воскресенье на бегах, возле кассы "7" в 16.45. Если вы согласны, я позвоню ему сегодня попозже.

- Какие именно детали я должен буду оговорить с Мишелем?

Шрайдер улыбнулся:

- Называйте его Мишо, он еще молод, я люблю его, настоящий мужчина...

- А что вы хотите сказать по поводу Янтарной комнаты? У вас есть какая-то версия? Имена? Факты? Даты?

- Я просто знаю адрес, где она сейчас находится, господин Семенов! Прозит!

- Адрес?! - Я поразился. - Где же?

- Я ведь сказан, что все детали обговорим с Мишо, господин Семенов, только с Мишелем. Если вы дотолкуетесь с ним - я с радостью продолжу предприятие.

Я вернулся в Лиссем, в свой одинокий деревенский дом, включил телевизор и прилепился к пишущей машинке: нет ничего надежнее, - если надо спастись от нетерпения, - чем всласть поработать за столом и обозначить задачи на ближайшие дни.

А задачи таковы:

1. Постараться разыскать следы Герберта Ломача. Он был одним из ключевых сотрудников в штабе Розенберга по грабежу наших культурных ценностей. В 1944-1945 годах отвечал за организацию тайных складов для произведений искусства в соляных копях Саксонии и Чехословакии. Саксонию он знал отменно, потому что перед войной работал в Дрездене. Два года назад его видели в Кланстхал-Целлерфельде, что в Гарце.

2. Предпринять попытку обнаружить следы еще одного сотрудника Розенберга, доктора Дитриха Розкампа; в начале пятидесятых годов он был хозяином картинной галереи в Гамбурге.

3. Встретиться с начальником личного штаба Гиммлера, нацистским преступником обергруппенфюрером СС Карлом Вольфом.

2

...Наутро адрес Карла Вольфа, высшего генерала СС, начавшего сепаратные переговоры с Даллесом в Швейцарии весной сорок пятого, помогли установить коллеги из мюнхенского Института истории современности.

Позвонил в Дармштадт по телефону, который мне передали историки.

- Вольф, - услышал я резкий, глуховатый голос.

- Господин Карл Вольф? - уточнил я.

- Именно так.

Я представился. Пауза.

- Вы из Москвы?

- Да, но сейчас живу в Бонне.

- Но имеете право вернуться в Россию?

- Бесспорное.

- Хм. Что же вам надо?

- Увидеться с вами.

- Цель?

- Обсудить некоторые вопросы, связанные с историей второй мировой войны.

- Сколько можете уплатить за встречу?

Я, признаться, опешил:

- То есть как это "уплатить"?!

- Очень просто! Вы ведь намерены опубликовать нашу беседу, не так ли?! Так вот, какую часть гонорара вы можете перевести на мой текущий счет? Я получаю мизерную пенсию, всего триста марок в месяц, это вопиющее нарушение боннским правительством гражданских прав, я никогда не был "черным СС", я всегда был солдатом Германии на дымных полях войны за социальную справедливость и мир!

Ясно?! Вот так-то! Все бывшие генералы СС сейчас оказываются борцами за гуманизм и добро.

- Денег у меня нет, генерал, а вот отблагодарить за беседу парой бутылок водки, обедом и икрою - это мне под силу.

- Хорошо. Завтра в час дня я буду ждать в центре Дармштадта, в итальянском ресторане. - Он назвал адрес и телефон, пожелай спокойной ночи и положил трубку.

...Я опоздал не потому, что хотел опоздать и этим унизить нациста, просто-напросто запутался в обилии дорожных указателей; в хорошем тоже надобно соблюдать чувство меры.

Молодой итальянский официант в белой рубашке, розовой жилетке и слишком уж обтягивающих черных брюках распахнул дверь; заметив фотоаппарат, указал рукою налево:

- Генерал вас ждет, проходите, пожалуйста.

Я вошел в маленький деревянный зал и сразу же узнал его: Карл Вольф сидел в синем костюме, крахмальной рубашке и туго повязанном синем галстуке. Роста высокого, плечист, кряжист; лицо покрыто темно-желтым загаром - явно генерал не так давно вернулся с гор.

Вольф поднялся, пожал мне руку (она у него такая же большая и о л а д ь и с т а я, как у Скорцени), усмехнулся:

- Я заказал себе еду, не дожидаясь вашего приезда, вы не против?

- Мы ж уговорились, я угощаю, так что, пожалуйста, выбирайте от души.

- Ну, так какие же ко мне вопросы?

- Первый вопрос: где это вы так загорели?

- В горах. Я летаю в Альпы, старые товарищи финансируют наш отдых.

- "Наш"?

- Нет-нет, я одинок, летаю "соло". Когда я говорю "наш", то имею в виду тех, кто оказался разорен после войны...

- Вам приходилось сталкиваться с проблемами искусства, культурных ценностей?

- А как же! Я, именно я, передал Аллену Даллесу ценности из галереи Уфицци! Если б я знал, что американская разведка столь неблагодарна, я б оставил себе пару-тройку полотен и не было бы мне сейчас нужды получать подачку из Бонна - триста марок в месяц, позорная нищета боевого генерала...

- Но вы ведь не сражались на фронте, если мне не изменяет память.

- Я был в такой должности, когда фронт окружал меня повсюду! Американцы поставили условием при начале переговоров о компромиссном мире против большевиков передачу им картинных галерей Италии, чтобы это все не было отправлено в рейх...

- Кому? Гитлеру?

И тут я впервые увидал воочию глаза Карла Вольфа - маленькие, пронзительно-голубые буравчики вспыхнули вдруг, ввинчиваясь в тебя стремительно, безжалостно, т о р г о в о.

- А почему вы решили, что эта живопись предназначалась фюреру?! - спросил Вольф чуть не по слогам.

- А кому же еще? - отыграл я.

Г л а з больше не было; так, стертые, размытые старческие глазки; тихие, добрые, если не знать, кто сидит напротив; дедуля на отдыхе, да и только.

- Ну а разве Геббельс, отвечавший и за музеи рейха, не мог претендовать на эти полотна? - еще аккуратнее отыграл я.

- Вот это ближе к правде, - как-то умиротворенно согласился Вольф, и глаз по-прежнему не было на его лице, значит, вопрос не т р о н у л, значит - м и м о, значит - Геббельс здесь ни при чем.

- Или Розенберг?

- Нет, вряд ли. Розенберг в эти месяцы был совершенно потерянным человеком... Фюрер порекомендовал ему сосредоточиться на работе в главном органе партии - "Фолькишер Беобахтер".

- А Борман?

- Что - Борман?! - Глаза-льдинки словно бы отталкивают меня; эк они пронзительны, экие они живчики, диву только можно даваться! И еще одно примечательно: и Скорцени, и многие другие нацисты машинально повторяют имя "Борман", когда ты впервые произносишь его.

- Нет, ничего, я интересуюсь всеми деталями, относящимися к этому комплексу... У вас нет информации о причастности Бормана к проблеме культурных ценностей?

- Он не был к этому причастен.

- Убеждены?

- Абсолютно.

- Мы говорим о последнем периоде нацизма, о весне сорок пятого.

- Верно.

- А если бы речь шла о сорок втором или сорок третьем годе?

Вольф улыбнулся:

- В сорок третьем году речь не могла идти о сепаратном мире мой дорогой господин Семенов... Американцы умеют считать лучше, чем мы с вами: они высадились в Европу, зная цену каждой картине в галереях Италии и рейха...

- А им были известны расценки на те произведения, которые складировались под охраной СС в тайных горных "депо" Баварии, Саксонии и Австрии...

Оп, г л а з а!

- Это выдумки! Вы чьей информацией пользуетесь?

- Штаб-квартиры фюрера, Гиммлера, Розенберга.

- Не боитесь пропагандистских подделок западных союзников?

- Что-то вы очень западных союзников не любите.

- Они предали меня, выдав трибуналу, который принудил боевого генерала провести двадцать лет в тюрьме...

- СС, - добавил я.

- Да, но "зеленого СС". Я был далек от некоторых чрезмерных строгостей, допускавшихся порою "черными СС", гестапо и СД.

- "Чрезмерные строгости"? Как это понять?

- Это надо понять так, что мы защищали идею национал-социализма и были вынуждены нашими же противниками заботиться об их жизнях: разгневанный народ был готов уничтожить всех левых и евреев. Заключив их в лагеря, мы спасли им жизнь.

Он сказал это серьезно, с полной убежденностью в том, что эти заученные еще в тридцатых годах слова - истина в последней инстанции.

- Правда ли, что ваш шеф Гиммлер объявил Франконию будущим "государством СС", где бы царствовали традиции старины и дух возвышенной о т д е л ь н о с т и?

- Да, это так. Центр - Франкония, но с выходом к Марселю: море необходимо солдатам.

- Вы бывали с Гиммлером во Франконии?

- Да.

- Какие бы памятные места Франконии вы порекомендовали мне посмотреть?

- На какой предмет?

- Я же объяснил: меня интересуют вопросы культуры.

Вольф снова чуть улыбнулся.

- Вопросами культуры интересуются политики. Фюрер, например, уделял огромное внимание вопросам традиции искусства, проблеме крови и почвы, поскольку лишь эти два факта делают искусство истинно национальным, разве нет?!

- Вы, конечно, бывали в замке Кольмберг?

Глаза! Они совсем как ледышки, крохотные-крохотные.

- Это где-то в районе Нюрнберга?

- Совершенно верно, под Ансбахом...

- Бывал, конечно бывал...

- В музее у посла Фореджа?

- Имен я не помню, прошло столько лет...

- А господин Унбехавен? Такого не помните?

Г л а з а!

- Нет, не знаю...

- Вам, конечно, известно, что в замке Кольмберг люди рейхсминистра Розенберга устроили тайный склад культурных ценностей, вывезенных из Советского Союза?

- Да что вы говорите?! Никогда бы не мог подумать - такой благопристойный замок, столь традиционный, истинно национальный...

Генерал явно подтрунивал надо мною.

- Вам бы выгоднее помочь мне своей памятью, генерал.

- Вот как? В чем же выгода?

- Сенсация. За это платят: бывший национал-социалист разоружился, решил помочь справедливости...

- Вы обладаете чувством юмора.

- Иначе трудно жить.

- В вашем пассаже было две неточности. Я не б ы в ш и й - это во-первых, и я не разоружился - это во-вторых.

- Время упущено. Оно - не за вас.

- Ничего. Встанут новые борцы. Встанут.

...Все время нашей беседы за моей спиною стояли два итальянских мальчика-официанта: широко расставив ноги, скрестив руки на груди, - ни дать ни взять личная охрана обергруппенфюрера СС, который все последние месяцы войны "трудился" в Милане, удерживая север Италии под германским владычеством; связи такого рода - долгие связи, непрерываемые, сказал бы я (мафия и фашизм, читатель помнит?).

Мне поначалу казалось, встреча со старым нацистом страшна лишь постольку, поскольку он, как бацилла, заражает неподготовленных, неграмотных, незначительную часть малоинтеллигентной молодежи. Я недоумевал - в чем притягательность националистского бреда, в чем его манящая сила? Неужели в конце двадцатого века, стремительного века человеческой общности (радио, изучение языков, гастроли театров, обмен выставками живописи), национализм может казаться спасением и от экономических хвороб и политических стрессов? Оказывается, увы, может...

"Мы как нация заслужили право жить лучше всех других" - это один из ведущих тезисов "старых борцов".

А - почему? Кто дач право какой-то одной нации на исключительность? Всякого рода исключительность - шаг к такому неравенству, выход из которого кровав и фатален.

"Именно мы имеем право на лидерство, - вещают старцы, - поскольку наша нация - фермент континентального единства и европейской духовности".

Когда возражаешь, старцы сразу же апеллируют к внимающей националистической молодежи: "Разве человек чужой крови может желать нам добра? Он выискивает неприятное нации, произвольно трактует факты, клевещет на нас! Он обязан делать все, чтобы нам было хуже!"

Я помню, как старцам аргументированно возразил немецкий ученый из Мюнхена; но старцы начали убеждать молодую аудиторию, что ученый этот никакой не немец, поскольку его бабушка была то ли украинкой, то ли чешкой, а кровь отсчитывается по материнской линии. (Как тут не вспомнить расовые законы, которые служат идее исключительности своей нации, начиная с инквизиторов и кончая нынешними расистами в Израиле! Впрочем, "кончая" ли? Нет ли ныне тяги к этой заразе в иных странах и весях?) И ведь этот довод старцев исследовался молодыми людьми, с доводом соглашались, предлагая, впрочем, обсудить, в какой мере бабка отторгает человека от нации, может, допустимо "простить" человеку бабкино чужекровие?! Старцы, однако же, возражали: "Лишь шестнадцатое колено освобождается от чужой крови; человек, который помнит бабку, наверняка чтит ее память, и это естественно, ибо никто так не любит внуков, как бабки, и поэтому добрая память о прародительнице будет постоянной константой духа так называемого "немецкого" ученого"...

...Человечество живет на очень маленькой планете по имени Земля главной проблемой: удастся ли спасти мир от ядерных и нейтронных снарядов? Удастся ли спасти мир от холода, когда последняя капля нефти будет выкачана из недр? Удастся ли накормить население планеты, когда количество обитателей ее к концу этого века чуть ли не удвоится?! Удастся ли спасти от загрязнения небо, луга, леса?! Нет, это не волнует старцев! Лишь "чистота крови", "расовая замкнутость", "исключительность"!

- Пусть нам не мешают жить так, как жили наши предки!

В наш век сверхскоростей бред национализма - очевидная глупость, но, увы, как много еще людей, падких на истерические завывания маньяков от "крови и почвы"! Неужели это фатально?

...Иногда, после встреч с последователями национал-социализма, базирующегося на идее реанимации "великого прошлого" (начиная с "римской империи германской нации" и кончая третьим рейхом), внимательно присматриваясь к горящим глазам, кликушеской манере вешать, неумению внимать доводам собеседника ("существует лишь одна истинная точка зрения - наша, все остальные - порочны и чужекровны"), я начинал думать, что в массе своей адепты расы не что иное, как психически неуравновешенные люди, если не больные. Когда человек заявляет: "Я - самый великий, самый талантливый, однако меня травят люди чужой крови, иной национальной идеи, лишь поэтому я не могу заявить о себе в полный голос", - тогда диагноз не так уж труден: симптомы мании величия. Но ведь Гитлер смог скрыть свое психическое заболевание, потому что он вещал не о своей исключительности, но об исключительности нации, о том, что нацию угнетают, разжижают ее кровь, разлагают чужой культурой, именно-де поэтому немцам надо стать господами мира, лишь в этом - национальное "спасение"...

Молокососы, хранящие ныне дома портреты фюрера, не могут знать, - "старые борцы" тщательно скрывают от них все "негативное", а официальную пропаганду мало интересует проблема формирования будущего поколения, - что в годы царствования Гитлера, в "благословенные времена сильной личности и национального подъема" немцы сидели на карточной системе, правду друг другу сказать не решались, страшась ареста и расстрела, гнили в окопах, оставались сиротами и вдовами, задыхались в бомбоубежищах...

"Нет, все это - пустое, ибо т о г д а не было коррупции, демократической болтовни, царства "денежных тузов", тогда все было нашим, национальным!.."

...Воистину, если бог хочет наказать человека, он лишает его разума. Неужели боги могут вновь решиться на то, чтобы наказать целый народ?!

3

...Бега в Кельне - совершенно особое зрелище. Здесь полно блатных (иначе здешних деклассированных не определишь), которые вьются п о н и з у, экономя на трибунах; там, наверху, в ложах, в удобных креслах устроился "бомон"; в правительственном отсеке сидел экс-бундеспрезидент с женою, - бывшие президенты пользуются правами, практически равными тем, которыми ублажают президентов функционирующих, разве что охранников поменьше, не более одного-двух.

Хотя ипподром большой, но ощущение тесноты и духоты не оставляет тебя, как только, - с трудом запарковав машину, - ты начинаешь в в е р ч и в а т ь с я в толпу.

Как же устойчив этот иллюзорный мир близкого счастья! Сколько раз умные математики объясняли невозможность выиграть так, чтобы раз и навсегда разбогатеть, сколько раз завсегдатаи перешептывались о том, кто и почему повесился, застрелился, сиганул с моста: вчера еще смеялся, обсуждал планы на будущее, мял в потном кулаке купюру, ан - нету человека, спекся... Химера мечтаний о сладком завтра привела к трагическому концу не один миллион горячих голов. Мечта тоже должна быть дисциплинированной, иначе, - если распустить ее, - черт те куда может привести!

...Мишель ждал меня возле кассы, я узнал его по описанию Шрайдера, да и он сделал шаг навстречу мне. Рука - крепкая; улыбка - белозубая, открытая; одежда - на некоем сломе, - так французы говорят о погоде: "между волком и овцою", серо-синие тона, то есть шикарно, но отнюдь не показно, не броско, рассчитано на ценителя, умеющего определить счет в банке по фасону ботинок собеседника.

- Дедушка хорошо описал вас, - сказал Мишель, - абсолютно словесный портрет, словно он работает в группе по борьбе с террором. Будете играть на тотализаторе? Не советую, сегодня х и т р ы е кони. Пойдемте, я кое-что покажу вам. Умеете обращаться с биноклем? Прекрасно. Знакомьтесь, - он подвел меня к красивой стареющей даме и мужчине с синеватым лицом, - это папа и мамочка. Господин Семенов, - представил он меня, - о котором вам говорил дедушка.

- Ах, как приятно, - сказала мама, протягивая руку, один палец которой просто-таки обвисал от бриллианта. - Не ставьте на девятого, это из конюшни Зиверт, а она - приятельница мерзавки.

- Он пока не знает, кто такая мерзавка, - заметил ей папа, пожимая мою руку. - Хотя надо, чтобы узнал, - сказал он мне. - Вы действительно из Москвы? Как интересно! Собираетесь вернуться? Тогда не играйте, ни в коем случае не играйте, это говорю вам я, оставивший здесь не менее миллиона, ха-ха-ха!

- Более, - поправила мама, - значительно более. Мужчины - хвастуны, но в данном случае ты скромен, как статистическое управление, мой друг!

Мишель легонько тронул меня за руку; мы отошли к гаревой дорожке; он протянул мне бинокль, кивнул на ближнюю ложу:

- Посмотрите и постарайтесь запомнить это лицо.

Я посмотрел в окуляры: старая дама в ложе пристально разглядывала в свой бинокль меня и Мишо; рядом с нею сидела вторая дама - чуть помоложе, лет шестидесяти, о чем-то оживленно болтая с седоволосым соседом.

- Дама нас разглядывает, - сказал я Мишелю.

- Нет. Не нас. Она смотрит на меня, - ответил он. - Эта дама и ее племянница разорили дедушку, пустили его по миру. У старика было припасено на старость пару миллионов и бриллиантов каратов на двадцать - все это ушло к ним в руки. Алчные, низкие люди. У них и хранится Янтарная комната.

Я опустил бинокль, обернулся к внуку Шрайдера. Он смотрел на меня не мигая, очень спокойно, без улыбки.

- Да-да, я не шучу. Эта старая дама в ложе - госпожа Эрбиг, ее муж входит в число самых богатых людей страны; его богатство состоялось еще при Гитлере, когда он выпускал лаки для авиации Геринга. "Эрболь". Мой папа называет даму "мерзавкой", а ее коней - она держит одну из самых крупных конюшен в Кельне папа называет "мерзавцами". Напрасно, кони - прекрасны.

Мы не стали дожидаться конца гонок; Мишель сел в свой спортивный двухсотлошадесильный гоночный "мерседес", я пристроился ему в хвост, и мы поехали к дедушке.

- Я не прошу у вас денег вперед, - сказал Якоб Шрайдер- - Только после того как вы вывезете в Москву Янтарную комнату. По сто тысяч на брата: мне, вам и моему другу Фреду, который видел эту комнату в доме старой дамы в Тессине.

- Вы готовы назвать адрес? - спросил я.

Дедушка посмотрел на внука, тот кивнул.

- А почему бы и нет? - ответил Шрайдер. - Я даю вам адрес, а вы свидетельствуете, что платите деньги, - не вы, естественно, вы должны получить в равной доле со мною, - а государство. По-моему справедливо, не так ли?

- Справедливо, - сказан Мишель. - Если вы имеете два свидетельства, господин Семенов, одно - дедушки, а второе - Фреда, то вы или ваша страна, - я уж не знаю, как тут удобней поступить, может быть, на определенном этапе драку надо вести лично вам, как гражданину СССР, - обращаетесь в суд и требуете возвращения краденого.

- Но старая дама говорит, что эта Янтарная комната - подарок ее дедушки к свадьбе, - - отвечаю я. - И запрещает кому бы то ни было переступить порог ее дома. Или вы думаете, что прокуратура возьмет на себя смелость вторгнуться в дом той, кто причислен, по вашим же словам, к наиболее богатым людям в государстве?

- Если есть два свидетельских показания, - повторил Шрайдср, - то даме придется отвечать перед законом.

- Вы можете засвидетельствовать, что у дамы хранится именно наша Янтарная комната, господин Шрайдер?

- Я видел фотографию, опубликованную и в "Ди вельт" и в "Цайт". Мне кажется, что именно такие янтарные стены украшали зал в доме мерзавки в Баден-Бадене.

Я открыл портфель, достал цветную фотографию Янтарной комнаты, показал ее Шрайдеру:

- Вы готовы засвидетельствовать, что видели в Баден-Бадене именно эту комнату?

Шрайдер поменял очки, долго рассматривал фото, потом протянул фотографию племяннику, тот лишь пожал плечами:

- Я же не видел, дедушка, я не могу быть свидетелем. В д а н н о м вопросе я не могу быть даже советчиком. Ты убежден, ты и принимай решение.

Шрайдер снова посмотрел фотографию, потом отошел к пишущей машинке, установленной тоже на совершенно диковинном маленьком столике, украшенном бронзой, вензелями и перламутром, вставил в каретку свой фирменный бланк и напечатав "Подтверждение. Настоящим утверждаю, что примерно три года назад в доме Доктора Вольфганга Эрбига в Баден-Бадене, на улице Хершенбахштрассе, 29, я видел Янтарную комнату, величиною примерно пятьдесят квадратных метров. Мне кажется, что комната, которую я видел, и та, что изображена на фотографии, идентичны. Настоящую фотографию Янтарной комнаты предъявил мне для опознания господин Юлиан Семенов из Бад-Годесберга".

Он передал мне текст; затем раскрыл большую записную книгу и продиктовал мне телефон:

- Это номер моего друга Фреда. Он живет на острове Тенерифе, Канары. Он издатель, ему принадлежит журнал "Тенерифа вохе"...

- Позвони к нему, - сказа! Мишель. - Расскажи ему о господине Семенове.

Шрайдер набрал номер (связь с Японией, Канарскими островами, США, Новой Зеландией - автоматическая, занимает это минуту, не более, какая разумная экономия времени), дождался ответа заговорил быстро - здесь приучены считать деньги даже тогда, когда говоришь по самому важному делу: оплата международных разговоров исчисляется секундами, не минутами.

- Фред, здравствуйте, здесь Джак! Фред, напротив меня сидит господин Семенов из Москвы, он писатель. Его интересует, когда ты в последний раз видел Янтарную комнату у фрау Эрбиг? Полгода назад?

Я протянул руку к трубке.

Шрайдер кивнул, выслушал, что говорил ему господин Кольбе, потом перебил его:

- Фред, я передаю трубку русскому коллеге.

- Добрый день.

- Здравствуйте.

- Как бы и мне глянуть на эту комнату?

- Я думаю, это можно устроить. Поезжайте в Тессин, это на границе с Италией. Там найдете моего приятеля, запишите его телефон, зовут его Бруно, он вам поможет.

В трубке щелкнуло, разговор окончен.

Шрайдер достал бутылки из холодильника, разлил по стаканам, поднял свой:

- Считаем бизнес начатым, господа? Мне очень нужны эти сто тысяч марок, да и мерзавка пусть вернет награбленное законным владельцам.

- Это не твое дело, - заметил Мишель. - Это дело господина Семенова. Твое дело - деньги; межгосударственные отношения тебя не должны волновать. Не правда ли? - обратился он ко мне.

- Я против диктата, каждый поступает так, как ему подсказывает совесть.

- Все верно, - повторил Мишель. - Только я за то, чтобы еще раз уточнить: Янтарная комната - ваша, деньги - наши. Более того, я согласен с дедом, вы, в случае успеха, тоже должны получить свою часть, почему бы и нет, молодец, дед, я уважаю в тебе сердце - орган, приложимый более к понятиям девятнадцатого века, чем двадцатого...

Швейцария - совершенно особенная страна. Если ты пересекаешь границу в Базеле (половина города немецкая - половина швейцарская), то вполне можно не останавливаться, - проехал, держа руку во внутреннем кармане пиджака, мимо пограничников, улыбнулся таможенникам, остановился возле табачной лавки, обменял марки на франки - и все, топай себе дальше. Впрочем, должен сделать оговорку: наша пословица "по одежке встречают" сугубо приложима к процедуре переезда тамошних безвизовых границ. Если ты в дорогом пиджаке и галстуке, гладко выбрит, автомобиль твой дороги тщательно вымыт, тогда полиция махнет рукою, "мол, проезжай". Да таможня рассеянно пропустит, не потребовав декларировать виски, оружие, водку, табак или часы. Но стоит тебе ехать в джинсах, и рубашке без галстука, да если еще побриться не успел, - пенять приходится на себя: процедура проверки будет обычной, въедливой, с соблюдением всех формальностей.

Дорога из Базеля идет по немецкой Швейцарии; постепенно язык начинает меняться, делается еще более жестким, чем в Баварии. Центр немецкой Швейцарии - Цюрих, хотя жителей Берна это несколько обижает, несмотря на то что этот тихий городок - столица конфедерации. Центром французской Швейцарии считается Женева; хотя я бы таким центром считал Лозанну или Монтре; и конечно же Локарно - центр Швейцарии итальянской.

Боже, как же разнятся эти регионы! Порою трудно представить, что миниатюрные Германия, Франция и Италия составляют единое целое, и не мешает этому ни тараторящая стремительность итальянского языка, ни воркующая галантность французского, ни увесистость и определенность немецкого. Разные культуры живут бок о бок, их адепты не хватают друг друга за грудки в выяснении отношении: "кто кого главней и талантливее", все служит общему конфедерации. Занятна деталь: Локарно - это Италия, доведенная до абсолюта, с громадными простынями, развешанными между домами, с архитектурой, уносящей тебя в Неаполь, с полицейскими, дирижирующими автодвижением, словно Артуро Тосканини; дорога из Базеля на Цюрих - это деревянные домики с красной геранью и тяжелыми соломенными крышами - типичная Германия начала века, точно по Пастернаку: "Прекрасный, как в детстве, немецкий мотив"; аккуратность во всем невероятнейшая, ни соринки на дороге; и наконец, Монтре или Лозанна, расшабашно грассирующая, но при этом молча и стремительно все подсчитывающая; белые особнячки в стиле рококо, типичная провинциальная Франция; все обращено вовнутрь: штукатурка может сыпаться, но внутри обязана быть мебель времен Людовика и обед из семи блюд с красным и белым вином.

Совершенно меня потрясла зримая разность, когда я миновал перевал Сен-Готард и из немецкой Швейцарии спустился в Бризону, в Швейцарию итальянскую. Всего двадцать километров горной дороги, но ты оказываешься в совершенно другом мире. Вообще категория г р а н и ц ы чем дальше, тем более занимает меня. Действительно, как объяснить обшарпанность фасадов Люксембурга и вылизанную аккуратность соседствующего западногерманского городка? Чем объяснить видимую разницу между немецким селением в районе Венло и соседствующим голландским городком - совершенно иная архитектура; красный кирпич, и н с т и т у т лестниц, столь же подчеркиваемый, как и у нас в Грузии, где главная достопримечательность фасада - особенно в Абхазии лестница, а еще лучше - две! Что это за незримая линия, разделяющая культуру, язык, обычаи?

...Словом, я переехал границу в Базеле и нажал на акселератор, чтобы дотемна успеть проскочить Сен-Готард. Однако за Цюрихом, когда дорога начала ввинчиваться в горы, миновала Альтдорф с его музеем, где хранится махонькая деревянная кроватка генералиссимуса Суворова, повалил весенний снег, быстро таявший, превращавшийся в жирную, скользкую кашу. Загорелись слова на табло, укрепленном вдоль дороги: "Перевал закрыт!" Я поехал на железнодорожную станцию, где формируются автоэшелоны, которые тепловоз протаскивает через длиннющий сен-готардский тоннель; мою машину загнали на платформу, велели поставить на тормоз и включить вторую скорость; я закрыл окна, эшелон двинулся, и шел он сквозь Сен-Готард, и было это до того поразительно, что словом передать нельзя, и вставали за этим русские чудо-богатыри, и противостояние европейских гигантов, и живопись Сурикова, и маленькая кроватка в музее, которую я смотрел в первый свой приезд сюда, когда зашел к мадам возле памятника суворовским богатырям в селение Сен-Готард, около Чертового моста, и мадам показала мне ружья и сабли русских воинов, продала открытки с видами, посетовала на леность молодых "швицов", которые всю мужскую работу отдали "югославам, испанцам, туркам, а сами не смогут скоро не то что дверь починить, но и ребенка сделать", и предложила выпить глоток хорошего вина в память моих соотечественников, павших здесь, на этой земле.

...В маленьком городке Айроло - а это уже итальянская Швейцария - было тепло, снега нет и в помине, а ехать через тоннель всего минут двадцать; небо здесь совершенно особое, иное, чем в немецкой части страны; больше звезд, они ближе к тебе, ярче, весело перемигиваются друг с другом; из открытого окна маленького бара возле станции слышна серенада; звучит итальянская речь; воздух пахнет медуницей, как в Архипо-Осиповке, в дни моей юности, которой, кажется мне сейчас, совсем никогда не было, а порою, особенно если удалась книга или фильм, чудится, что она и не кончилась вовсе.

...В час ночи я был в Асконе, что в Тессине. Город жил сумасшедшей, веселой, южной жизнью. На набережной, за столиками, вынесенными из кафе, сидели сотни, нет, какое там, тысячи людей; говор был многоязыким; одеты все по-летнему, и трудно было представить себе, что в трех часах езды отсюда снег, а если подняться чуть повыше, - хрустит мороз и горные лыжники готовятся к завтрашним скоростным спускам по бело-голубой наледи.

Я выпил кофе, съел пиццу и обрушился на кровать - такие остались только в Италии и Испании: крестьянские, деревянные, с высокими спинками, невероятно скрипучие, но за этим-то именно скрипом и сокрыта надежность, и чудится, что вот-вот продет старая бабушка, прикроет тебя одеялом, погладит по голове, рядом присядет и сказку расскажет.

Утром я позвонил по телефону, который дал мне Фред.

- Кто? - удивился Бруно. - Семенов? Русский? Из Москвы? Очень интересно. Конечно, я помогу, чем могу. Приходите, обсудим проблему.

Я нашел его маленький домик на окраине Асконы; седой доброжелательный человек провел меня по своему крошечному садику, мы присели на скамейку, в тень; я рассказал, что ищу дом фрау Эрбиг, Фред повторил, что он готов помочь в поиске.

- Так начнем, - сказал Бруно. - Что вас интересует в первую очередь?

- Адрес фрау Эрбиг.

Бруно достал книгу телефонов, пролистал ее, протянул мне:

- Доктор Эрбиг устроит?

- Вполне, это ее покойный муж.

- Что ж, это дом на набережной, один из самых фешенебельных в Асконе.

- Посмотрим?

- И поговорим с хозяйкой.

- Преждевременно. Сначала необходимо получить свидетельство Фреда, что он видел Янтарную комнату в этом доме. Тогда надо начинать разговор.

- Он обещал вам прислать такое свидетельство?

- Да.

- Едем.

И мы поехали.

...В холле дома на набережной было прохладно, светло и чисто; каменный пол натерт каким-то маслянистым раствором, и из-за этого было до того скользко, что приходилось балансировать руками.

- Вы не упадете, - услышал я голос за спиною. - Идите спокойно.

Мы с Бруно обернулись: пожилой мужчина в униформе, напоминающей ту, в которую очень состоятельные люди одевают своих шоферов, - гладко-синий костюм касторового материала, белая рубашка с карманами и погончиками, шерстяной синий галстук, туфли, отчего-то всегда лакированные. Человек, который рассматривал нас, выйдя из-за небольшой стеклянной двери, видимо там была комната консьержа, был хмур; лицо словно высечено из камня.

- Добрый день, - сказал Бруно. - Мы хотели бы поговорить с фрау Эрбиг.

- По какому вопросу?

- По интересующему ее, - ответил Бруно.

- Фрау Эрбиг нет дома. Она приезжает сюда из Швейцарии или Германии по четвергам.

- Господин, - Бруно кивнул на меня, - интересуется художественными ценностями...

- Да, художества у госпожи Эрбиг много - и скульптуры, и картины, и мебель, и оружие - чего только нет!..

- А нельзя попросить вас о любезности показать нам коллекцию?

- Ее квартира заблокирована, - ответил консьерж. - Вы же знаете, как сейчас бандитствует мафия.

- Скульптуры на балконе верхнего этажа тоже принадлежат фрау Эрбиг? спросил я. - Их видно, если смотреть на дом с той дороги, которая ведет к итальянской границе.

- Да, это ее скульптуры. Но самые ценные вещи хранятся в комнатах, которые связаны с полицейским центром по охране сейфов и драгоценностей.

- И у вас нет ключа от ее квартиры? - спросил Бруно, включаясь в д е л о. - Мы были бы весьма признательны вам.

- У меня есть ключи, но нет кода, мой господин, - ответил консьерж, сразу же приедет полиция.

Когда мы вышли, я спросил Бруно:

- Отчего он все это рассказывал?

Тот пожат плечами:

- Он же натирает пол, чтобы скользило, но не падалось... Как можно любить сверхбогачей? Их ненавидят... А вот до границы с Италией от ворот дома фрау Эрбиг пять километров, и это самая мафиозная дорога, какая только есть, не считая пары дорог в Сицилии... Вам надо поторопиться к Фреду, нужно иметь на руках его свидетельство. Если дама узнает о том, что кто-то что-то ищет, ее поступки могут быть непредсказуемыми...

Вечером я вернулся в Женеву, а оттуда первым же рейсом вылетел в Москву.

И в редакции, и в Союзе писателей мне помогли с полетом в Испанию, на Канарские острова: дело действительно вырисовывалось интересным, хотя и в достаточной мере странным. Впрочем, сплошь и рядом странным кажется нам то, к чему мы не готовы. Далеко не всегда мы можем управляться с неожиданным. Уметь приготовить поколение к стремительному слому привычного - задача непростая, но крайне важная, ибо век НТР диктует человеку, следящему за движением космических (или околокосмических) тел, необходимость принимать моментальное решение: нет времени для обсуждения всех деталей с начальством; на все про все отпущены секунды; научись сам принимать решение, иначе история не простит нам заторможенности, или же лени, или страха за собственную точку зрения.

... Возвращаясь к н е о ж и д а н н о м у делу Шрайдера, пришлось еще раз проанализировать факты.

Действительно, письмо Шрайдера могло (и может) показаться странным. Однако если исследовать дело не изолированно, а вкупе, то можно найти объяснение. Впервые большая советская газета рассказала о поиске похищенных культурных сокровищ из Советского Союза. Впервые было названо имя гражданина Георга Штайна, впервые было сказано, ч т о, г д е и к а к он ищет. Не замечать публикации советской прессы, как это пытаются делать на Западе, можно, но - до определенной степени. Думать, что развитие мира возможно без Советского Союза, - наивно. Такая точка зрения отличается м а л о с т ь ю, ущербностью, а потому обречена на опрокидывание; как говорил кто-то из великих американцев: "Можно короткое время обманывать всех людей, долго поддается обману малая часть населения, но постоянно лгать всему народу невозможно". Хорошая мысль, но, думается, необходимы коррективы, увы, не в ее пользу: во времена фашизма, шовинизма, гонения на науку лгать можно долго, Ох как долго... Свидетельствую: хороший спектакль, смелая статья политического обозревателя, умная книга находят себе дорогу на Запад; совершенно заблокировать по-настоящему атакующее, своеобычное, содержащее новую информацию практически невозможно. Другое дело - на какое количество людей это выходит, кто перепечатывает тебя, кто предоставляет подмостки твоему театру, какой зал экспонирует твою живопись. Но ведь что узнал один человек, то узнает еще сто, по крайней мере.

...Итак, Шрайдер узнал о поиске Георга Штайна и о том, что мы поддерживаем его в этом деле и гордимся его честностью.

После этого он написал нам. Что двигало им? Желание помочь справедливости? Видимо. Личный интерес? Конечно.

...Да, вполне возможно, что Шрайдер, которого бросила племянница богатейшей фрау, предварительно разорив, хочет, использовав поиск, получить свою материальную выгоду. Бог ему судья. Нас же интересует судьба русского культурного богатства, это - главное. То, что он не просил денег вперед, то, что он хотел получить свое лишь после того, как Янтарная комната будет вывезена, говорило в его пользу. Впрочем, я отдавал себе отчет в том, что, произнося "дважды два", ответ Шрайдер держал для себя: фрау Эрбиг, мог полагать он, узнав о начале дела, предложит ему отступного; он забирает назад свое показание, и на этом все благополучно прекращается. Однако, как объяснили мне ушлые юристы из ФРГ, отобрать показание, данное добровольно, без всякого побуждения с чьей-либо стороны, не так просто и чревато определенного рода последствиями. Слово сказанное не исчезает. Написанное - тем более.

Введение в дело Мишеля было, ясное дело, продиктовано осторожностью и недовернем: здесь, на Западе, при том что манеры - прекрасны, обхождение полно политесу, никто не верит никому, Да и не имеет права верить без включения в дело юриста, без свидетелей - иначе разорят вмиг!

Возник вопрос: отчего Фред так быстро согласился помочь? Но почему бы ему и не согласиться? Тем более что Бруно рассказал мне любопытные вещи:

- Фред не хочет жить в Европе, не хочет жить в Западной Германии; он приезжает ко мне в гости лишь в июле или августе, все остальное время этот седоволосый красавец проводит на Канарах, считая" что лучше испанцев нет на свете людей. Что-то было в его прошлом такое, что навсегда восстановило его против нашей старушки Европы. Что случалось, я не знаю, знаю лишь, что он проводит месяц у меня в доме, а потом возвращается на остров. Все остальное время он проводит там; работает в журнале, общается с очень узким кругом лиц; чтение хорошей литературы - единственный досуг.

...Словом, я вылетел в Мадрид, оттуда на Канарские острова и утром был в редакции "Тенерифа вохе" - в маленьком, высвеченном солнцем двухэтажном особнячке.

Милая девушка удивленно посмотрела на меня:

- У вас назначена встреча с доктором?

- Да, я говорил ему. что намерен побывать у него.

- Но господин доктор только что улетел...

- Куда?

- В Европу.

- В Швейцарию?

- Он не сказал, куда именно.

- Когда он вернется?

- Что-то через месяц.

- Но ведь он никогда не улетает отсюда, кроме июля или августа, а сейчас...

- Да, мы сами в достаточной мере удивлены. Оставьте ваши координаты, если господин доктор позвонит, мы скажем ему о вашем визите и передадим телефон отеля.

Я оставил свои телефон, отправился в отель, набрал номер Бруно.

- Нет, Фред даже не звонил мне, он просто-напросто не может сейчас улететь с острова, тут что-то странное...

Позвонил в Кельн.

Шрайдер выслушал меня, сказал, что свяжется через час. Он перезвонил через сорок пять минут.

- Я думаю, что против нас начали контратаку, - сказа! он. - Боюсь, что вам не удастся повидать доктора Фреда - во всяком случае сейчас. Он действительно вылетел с острова - в неизвестном направлении, внезапно, без предупреждения...

Я возвращался в Бонн через Париж; в аэропорту взял одну из огромных телефонных книг, которые лежат в каждом автомате, долго водил пальцем по названиям редакций - французских и иностранных, - потом начал исследовать просто фамилии и наконец нашел того, кого искал, - Энтони Тэрри, западноевропейского корреспондента лондонской "Санди таймс"; понятно, что тот номер, который он продиктовал мне после появления первой статьи о Штайне, позвонив в боннское бюро "ЛГ", так и остался в Лиссеме, ибо я не мог предположить, что путешествие в Швейцарию окажется столь ломаным в маршруте.

- Кто?! - переспросил Тэрри удивленно. - Ах, тот Семенов! Прекрасно! Хорошо, что позвонили, когда увидимся?

Увиделись ночью, в "Куполе", любимом месте Хемингуэя. Как всегда, здесь было шумно; модные бабочки тонных красавцев, причесанных у парикмахера, соседствовали с пыльными гривами художников, одетых в рванину, турчанки, прикрывавшие лицо сиреневыми газовыми косынками, долженствовавшими изображать чадру, обменивались последними новостями с полуобнаженными "герлз", в коротких штанишках; заезжая кинозвезда, окруженная почитателями, сидела за столиком рядом со студентом, который разложил свои книги и делал конспект, видимо, завтра коллоквиум, надо как следует подготовиться, а нигде так хорошо не сделаешь этого, как в "Куполе", где можно взять чашку кофе и просидеть с нею за столиком пять-шесть часов кряду.

- Вы прилетели сюда неожиданно? - полуутверждающе сказал Тэрри, после того как мы обменялись первыми приветствиями и взяли в руки меню, принесенное подпорхнувшим официантом-другом, милым приятелем, которого ты видишь первый раз в жизни, но он о б я з а н стать твоим другом, ведь он работает в "Куполе", он дорожит честью фирмы, он получает свою корысть от престижа фирмы, он точно знает, как в конце месяца - во время подведения итогов заработка эта манера заботливого дружества с любым клиентом отзовется на его личном дивиденде.

- Да, неожиданно.

- Это связано с поиском Штайна?

- В какой-то мере.

- Рассказать не хотите?

- Еще рано.

- Но что-то сдвинулось с мертвой точки?

- А вы полагаете точку отсчета "мертвой"?

- Да.

- Отчего так?

- Оттого, что я знаю Штайна уже десять лет, а поиском занимаюсь с мая сорок пятого.

- То есть?

Тэрри усмехнулся:

- В отличие от вас, я готов рассказать, отчего я занялся поиском и так внимательно слежу за работой Штайна... Во время войны я служил в британской разведке, МИ-6... Да-да, той самой, Джеймс Бонд и так далее, но мы тогда были с вами по одну сторону баррикады, боролись против Гитлера... Словом, в сорок втором меня забросили и Париж, я должен был возглавить одну из наших подпольных групп. Я работал в этом прекрасном городе, оккупированном бошами, совсем недолго: меня выдал провокатор. Потом было гестапо. Допросы. Их допросы. Особые, с пристрастием. А потом я оказался в концлагере. И там я должен был погибнуть. И я погиб бы. Но меня освободила Красная Армия.

Это мой ответ на ваш невысказанный интерес: отчего я влез в поиск Янтарной комнаты и других русских ценностей, похищенных гитлеровцами у вас на родине? Вопросы есть?

- Вопросов нет, - ответил я.

Он протянул мне свою сухую, длинную ладонь, и я пожал ее.

- Вы знаете, что в процессе поиска вам будут ставить пачки в колеса, угрожать и лгать в официальных организациях? - спросил Тэрри.

- Почему?

- Потому что мне мешали, угрожали и лгали.

- Ну и что вы мне порекомендуете? Отойти в сторону? Каков ваш совет?

- Я журналист, а не бюро добрых услуг, - отрезал Тэрри. - я сам пишу книгу о Янтарной комнате, но я буду долго ее писать, а вы помоложе и можете преуспеть, такова уж моя звезда...

- Словом, вы отказываетесь кооперироваться в поиске и чем можно помогать Штайну?

- Я этого не сказал. Я готов помогать, но - не советовать. Помощь - в традициях Диккенса, а совет требует платы.

- Тогда помогите, Энтони: меня, в частности, сейчас особенно интересует вопрос - может ли мафия быть заинтересована всем этим делом?

- Бесспорно.

- А кто еще?

- О, вы даже не представляете себе, как много людей выразят свое активное беспокойство по поводу всего этого поиска, да это и понятно: с в о е надо уметь защищать до последнего, даже если это твое - краденое...

Утром я вернулся в Женеву, сел за руль "форда", оставленного неделю назад около Дворца наций, и отправился в Лихтенштейн, к барону Эдуарду фон Фальц-Фейну, главе туризма этого маленького княжества, затерявшегося в горах, на границе между Швейцарией и Австрией.

Я вошел в "Квик офис" на центральной площади Вадуца, наклонился к окошечку, где меняют деньги, и спросил:

- Могу я видеть барона?

Женщина обернулась к тому самому мужчине в баварской или, скорее, тирольской курточке, который объяснял мне маршрут в Вену, когда я ехал туда полгода назад, в первый раз, на встречу с министром иностранных дел Виллибальдом Паром; мужчина о чем-то говорил по телефону, заливисто хохотал; его французский был совершенно особым, льющимся, р-р-раскатным.

- Барон, - сказала женщина, - вас.

Барон закончил разговор, улыбчиво поднялся с кресла, подошел к окошечку, спросил по-немецки:

- Чем я могу быть вам полезен?

- Лишь тем, - ответил я, - что вы согласитесь говорить со мною по-русски...

Я никогда не забуду, как высверкнуло у него в глазах, как лицо его дрогнуло и как он, стремительно обернувшись, пошел из своего офиса - навстречу мне в зал, набитый говорливыми американцами и французами: только что прибыло два автобуса с туристами...

Глава,

в которой рассказывается о том, что и бароны бывают разные...

1

...О бароне фон Фальц-Фейне я узнал совершенно случайно, в Женеве, в баре отеля "Ричмонд", где запрашивал информацию о предстоящем аукционе русских икон, фарфора, серебра и прочих антикварных вещей, проводимом могущественнейшей фирмой "Сотби".

Портье, соединявший меня с филиалом лондонской фирмы, протянул трубку телефона; на другом конце провода записали просьбу отправить каталог по адресу: "Лиссем, Ауф дем Кёленхоф, 35", поинтересовались, только ли аукционы, связанные с русским искусством, интересуют меня; выслушав положительный ответ, порекомендовали приобрести цветные каталоги, хоть цена достаточно велика, но зато информация - исчерпывающая; назвали стоимость, приняли заказ и пожелали всего доброго.

Портье получил с меня деньги за телефонный разговор, выписал счет и заметил:

- Я не думал, что у барона фон Фальц-Фейна так много конкурентов.

- А кто это такой?

- Очень богатый человек, он владеет фирмой туризма в Лихтенштейне; говорят, его родители были русскими аристократами, входили в самый высший свет. Он не пропускает ни одного аукциона; или приезжает сам, или звонит по телефону во время торгов и бьется до победы...

Ну а дальше - дело техники, вопрос пяти минут: добраться до ближайшей почты, войти в зал телефонных переговоров и среди сотен телефонных томов найти один, довольно худосочный по объему - лихтенштейнский, просмотреть его и выписать номер барона и адрес.

...И вот мы едем с ним по маленьким извилистым улицам горного Вадуца барон на своем гоночном двухместном "мерседесе" впереди, я, прилипнув, словно какой сыщик, - сзади; минуем зубчатые башни замка Великого Князя, сворачиваем в совсем уж крохотный проулочек и останавливаемся возле трехэтажной виллы. На двери табличка: "Аскания-Нова".

Барон отворил дверь гаража, загнал свою машину, отпер дверь дома, улыбнулся:

- Милости прошу в матушку Россию.

Он говорит с едва заметным акцентом, но это не акцент иностранца, учившего наш язык; это акцент русского человека, прожившего много лет вдали от Родины.

Я вошел в дом и обомлел - второй раз за пять минут: как, право, не обомлеть, увидав в Лихтенштейне виллу, которая называется "Аскания-Нова", заповедник, известный в Союзе чуть не каждому школьнику?!

Поднимаясь по лестнице, увешанной уникальными коврами, я чуть не спотыкался о связки антикварных книг, рамы картин, об углы каких-то картонных, аккуратно упакованных ящиков, сохранявших формы скульптур.

Мы поднялись в холл этого маленького замка, барон включил свет, и я обомлел в третий уже раз: вокруг меня в торжественном молчании застыли скульптуры Удона, Лансере; на стенах - русская живопись: Айвазовский, Коровин, Кустодиев, Васнецов.

- Что вы сначала хотите? Есть? - спросил барон. - Или немножечко пройтись по экспозиции, подняться наверх, я там покажу вам вашу комнату, вам нечего делать в отеле, да и мне будет не так грустно, все-таки я живу здесь один, постоянно один... Жена, которая ушла когда-то от меня к американцу, поселилась у Грейс Келли, принцессы Монако, она у нее камер-дама; дочь вышла замуж за голландского художника, бросила сцену в Лондоне, она была балерина, по-русски не понимает... Мамочка умерла пять лет назад, царство ей небесное...

Я попросил разрешения подняться наверх, посмотреть коллекции, и мы начали экскурсию; я замер возле гобелена, пробормотав что-то восторженное...

- Вы сказали "гобелен" (он произносит по-французски - "гобелян"). Но это не гобелен. Это ля Мерсье. Огромная разница, невероятная разница! Было три всемирно известных мастера: Гобелян, Обиссон и ля Мерсье. Так вот, ля Мерсье имели фабрику в Петербурге. Они-то и сделали это чудо (во всю стену красовался наш Василий Блаженный, московский храм). Работу им поручила Московская патриархия, и ля Мерсье закончили этот заказ в феврале девятьсот семнадцатого года, когда уж не до храмов было, революция... Семья ля Мерсье вывезла эту единственную в мире вещь в Париж, и я случайно узнал, что ее будут торговать в аукцион! Ну и вот она здесь... Видите, какие прекрасные коричневые тона. Ля Мерсье работали только в этих тонах, Обиссон - в зелено-синих, а уж Гобелян позволял себе использовать все краски, как современная живопись... Между прочим, одна из последних представительниц рода ля Мерсье считает себя русской, потому что тот, кто долго жил в России и отдавал ей себя, не может не считать себя русским... А вот бюст императрицы Екатерины Великой... Это ж работа Удона! Подлинник! А как он попал ко мне?! Настоящая детективная история! Правнучка русского писателя фон Визина (он произнес именно так) живет в маленькой французской деревушке, в крохотной комнатке крестьянского дома, ей уже за девяносто, далеко за девяносто. Так вот, она узнала, что в Москве одна из улиц переименована в честь ее предка. И она написала мне письмо, ибо многие эмигранты слышали, что я собираю искусство, а тут еще Олимпиада, и откуда-то они узнали, что я во многом содействовал тому, чтобы Олимпиада состоялась именно в Москве, а не в Лос-Анджелесе...

- Что?!

Барон рассмеялся:

- Погодите, вы еще и не то про меня услышите! Правнучка продала мне Удона лишь при условии, что я привезу ей из Москвы фото улицы ее дедушки, а я почетный гость Олимпиады, и я поеду к дам, несмотря на бойкот и несмотря на то, что мои лихтенштейнские питомцы тоже не едут, а ведь именно я дал им медали в Лейк-Плэсиде, я, коренной русский, получивший баронство от Лихтенштейна за заслуги перед новой родиной...

Потом мы зашли в его кабинет - огромный, чуть не сто метров.

- Здесь вы посмотрите уникальные русские книги, - сказал барон, - которые я купил на аукционе в Монте-Карло, когда великий мастер балета Сережа Лифарь распродавал дягилевскую библиотеку, нет ей цены... Я купил самые уникальные книги, невероятные фолианты из крамольной новиковской типографии, рукописные Библии, самые первые русские издания... Может быть, поможете сделать каталог, а? Я ведь с трудом читаю русские слова... Но потом об этом, пошли ужинать...

В маленькой, уютной кухоньке барон включил электрическую печь, достал из громадного холодильника два куска мяса, салат, сыры, сунул хлебы в тостер движения его были автоматичны, словно бы он каждый день повторял их, и он, словно бы поняв меня, грустно усмехнулся:

- Каждый день одно и то же... Кроме, правда, осени, когда туристский сезон кончается и я уезжаю путешествовать или отдыхать, чаще всего в Ниццу, к мамочке и дедушке, когда они еще были живы... Ну а теперь расскажите мне про этого немца из Гамбурга...

- Про Штайна?

- Да, про него.

Он выслушал мой рассказ очень внимательно.

- А чем же он живет? - спросил после долгой паузы. - Что его кормит?

- Сад. Яблоки.

- Это дает деньги?!

- Достаточно для того, чтобы питаться и оплачивать счета, которые приходят за копировку архивных документов.

- Значит, разница между ним и мною в том, что он находит русские ценности по архивам, а я скупаю их на аукционах... Сколько ему лет?

- Семьдесят.

- На три года старше меня...

Я растерянно посмотрел на барона: ни единого седого волоска, поджар, крепок, спортивен.

- Да-да, - вздохнул он. - Именно так. Конечно, девушкам я говорю, что мне сорок девять, и они верят, но, когда увлекусь и потеряю осторожность, начиная рассказывать, как я завоевал первенство Франции по велосипеду в тридцать втором году, они ахают: "Вам же тогда был год, Эдвард!"

После ужина мы перешли в кабинет, он включил низкую лампу и начал свой рассказ:

- Если вы посмотрите Большую Советскую Энциклопедию, то обнаружите там мою фамилию. Дядя, Фридрих Фальц-Фейн, был ученым и землевладельцем, который приложил максимум усилий к созданию Аскания-Нова. А я там родился и был крещен... Во мне две крови: пришедших в Россию Фальц-Фейнов и Епанчиных, которые, кстати, тоже пришли в Московию из Пруссии, получили боярские имена Кобыла, Кошка и Епанча и одно время даже претендовали на российский престол. Мои предки адмиралы Епанчины, выигравшие морской бой против турок, похоронены в Лавре в Ленинграде; дедушка воевал против немцев в четырнадцатом году при Гумбинене и Сталюпинене... Дедушка, если хотите, спас Париж; немцы оттянули с западного фронта пятьдесят тысяч отборнейших солдат и две дивизии, это решило судьбу французской столицы... За это маршал Жоффр наградил дедушку "Почетным легионом". А Скобелев высоко отличал моего деда во время освободительного похода в Болгарию. В прошлом году я подарил болгарам работу Лансере - памятник Скобелеву. У болгар есть музей в Плевне, а в том музее стенд дедушки... Вообще у меня очень любопытная семья. Моя двоюродная сестра, ныне покойная, Ольга родственница Достоевского; двоюродные братья - писатель Владимир Набоков и композитор Николя Набоков, оба почили... Во время войны Коля был в американской армии... Вообще-то он великолепный композитор, написал оперу "Распутин", но она здесь не пошла, люди хотят бездумной музыки, тра-ля-ля... Так вот, в Берлине в сорок пятом году после парада Победы Коля пожал руку маршалу Жукову и сказал: "А все-таки немца победили мы, русские". Жуков удивился: "Вы - американский офицер, почему "мы, русские"?" Набоков объяснил свою историю и с тех пор стал частым гостем у красных... А потом он подружился с послом Петром Абрасимовым, и тот помог с его поездкой в Москву, и там в отеле раздался звонок, оказывается, это был великий Туполев, и он пригласил Николя к себе на дачу позавтракать. Николя, удивившись, конечно, с благодарностью принял предложение и приехал на Николину Гору. "Чем обязан?" спросил Николя. И Туполев рассказал, что у него в юности был друг Саша Фальц-Фейн, боевой летчик первой мировой войны; он с ним вместе учился в школе. Сашу немцы сбили в воздушном бою, бросили в концлагерь и там замучили. Туполев, зная о родстве Фальц-Фейнов с Набоковыми, устроил в его честь завтрак... После революции мама, оказавшись в Европе, не хотела брать подданства и жила по нансеновскому паспорту. А про меня она думала постоянно, бедная мамочка, она же понимала, что без паспорта - погибель здесь. И мамочка вспомниль (иногда, особенно когда волнуется, он обрушивается в чистый немецкий, но это редко. - Ю. С), что папа нашего нынешнего великого князя был раньше послом Австро-Венгрии в Петербурге. Его приемы были самыми блестящими, о нем говорил свет, и он, как все дипломаты, прекрасно знал, что когда случится, и вот однажды на приеме, после танцев, он шепнул мама: "Если что-нибудь произойдет, можете рассчитывать на мою помощь". И мамочка приехала к нему уже после войны, и я стал подданным Лихтенштейна... Вот... А баронский титул я получил оттого, что п р и д у м а л здешний туризм. Я заманил сюда американцев после войны. Да-да, не смейтесь, именно так, заманил. Раньше американцы, приезжавшие на туристский отдых в Европу, посещали - на автобусах - Париж, Цюрих и Вену. А я придумал о с т а н о в к у в Лихтенштейне: завтрак, обмен денег, продажа марок и открыток, сувениров с колокольчиками. Психология американца похожа на русскую психологию, в той и другой много детского, одинаковая погоня за престижностью: еще бы, побывать в таинственном княжестве Лихтенштейн! И деньги потекли рекою! Открылись кредиты в крупнейших банках! И я стал вице-президентом Олимпийского комитета... Да... Мой первый тесть был президентом МОКа, лорд Ноэль Котес-Бенит... И потом кузен из Финляндии барон фон Френкель тоже влиял на МОК... И когда ваши спортивные лидеры приехали биться за Москву, я начал свою кампанию в вашу поддержку, и кое в чем преуспел, и получил за это вот такое приглашение, - он показал мне красную кожаную папку с тисненым олимпийским символом.

- А когда начал создаваться ваш музей?

- Музей? - он улыбнулся. - А что? Верно сказано! Спасибо за идею... Музей стал создаваться лет тридцать назад, когда туризм начал давать деньги. Я посетил несколько аукционов и увидал, как произведения русского искусства уплывают в руки иностранцев.

Я наладил контакты со всеми антикварами Парижа, Лондона, Рима, Нью-Йорка. Они знают, что я ищу все вещи, связанные с Россией, и покупаю их. Мне пишут, звонят... Я отправляю деньги в аванс, расплачиваюсь по первому же требованию... Вот этого Васнецова я выиграл на аукционе Друо в Париже... А этот уникальный карточный столик для игры в вист, сделанный по заказу Александра II, отыскал в Риме. А это уникальная работа мастеров из Златоуста подарок России французскому адмиралу... Акварель Бенуа - видите, развод парада в Питере - я купил в Америке...

Он протянул мне листки бумаги:

- Почитайте...

Бланк антикварной лавки "Санкт-Петербург, Антик Рюс, тел. 508.56.13". Письмо, подписанное хозяином, господином Лемпертом, заслуживает того, чтобы привести его полностью: "Уважаемый господин Фальц-Фейн! У меня имеется чудесная бронза Лансере, 12 тысяч франков; книга в двух томах "Пажеский корпус" 1902 года издания..."

Барон ткнул пальцем в эту строчку:

- Дедушка был шефом Пажеского корпуса, я успел купить эту книгу за пять тысяч франков. Читайте дальше, там тоже интересно.

"У меня есть редкий по своему качеству палаш, - 25 000 франков, - сделан при Петре, в 1710 году; в России есть подобный экземпляр, но он датирован 1716 годом... Имею орден Святой Анны в полном комплекте, звезда и лента в оригинальной упаковке, есть чудные сабли..."

- А каково ваше последнее приобретение?

- О, я бился как лев с одним латиноамериканцем в Нью-Йорке за уникальнейшую вещь! Сейчас покажу... - Он достал из ящика письменного стола толстую папку. - Вот видите? Это рукописные дневники, рассказывающие о смерти Александра I в Таганроге. Здесь вся история его путешествия на юг, начало болезни, лечение, как себя вел двор, смерть... И тут же какой-то листочек с упоминанием старца Федора.

Он поднял на меня глаза, долго смотрел не мигая, по-птичьи, а потом сказал:

- И вообще, сдастся мне, те сокровища, которые ищет благородный Георг Штайн, по сю пору расходятся на аукционах, растаскиваются по миру, в коллекции чужих людей... Что вы хотите, старина стала ныне самым надежным вложением капитала.

2

...Вопрос о том, где искать следы похищенных культурных сокровищ, в каких архивах, - это, в общем-то, вопрос вопросов. Шрайдер - сенсация, в н е з а п н о с т ь, а поиск, если к нему относиться серьезно, требует "научной организации труда".

А тут мелочей нет.

Разве, например, мелочь "ФА"?

Разве нельзя предположить протяженность нитей от (и через) "ФА" - в сегодня? Кстати, кого бы я здесь ни спрашивал, что такое "ФА", - молчат. А надо бы знать - это одна из тех тайн рейха, которые могут открыть двери в незнаемое. Почему именно эта секретная служба рейха была до сего времени обойдена вниманием западногерманских историков? "ФА", или "Форшунгсамт", - так называюсь секретное учреждение, подчинявшееся непосредственно Герингу; абсолютная закодированность - "Исследовательское учреждение", и ничего больше...

...Когда Ян Масарик, чешский посол в Лондоне, по телефону сообщил президенту республики Бенешу о готовящемся соглашении между Гитлером и Чемберленом относительно раздела Чехословакии, то он и не подозревал, что все его переговоры тщательно записывались в одном из отделов министерства авиации в Берлине, на Шиллерштрассе.

"Знакомство Гитлера с содержанием секретных телефонных разговоров во многом объясняет, почему он вел себя так уверенно во время переговоров с Чемберленом", - пишет английский историк Дэвид Ирвинг в своей книге "Путь Гитлера к войне". "Абвер, гестапо и СД, - считает историк, - знает почти каждый, но "Форшунгсамт" для многих совершенно неизвестен".

При этом "ФА" был влиятельной анонимной властью, которая держана в своих руках судьбы миллионов немцев. Имея в своем распоряжении 6000 служащих, станции подслушивания в 15 крупных немецких городах, представителей во всех почтовых отделениях, специалистов шифровщиков и дешифровщиков, "ФА" лучше, чем какое-либо другое учреждение в те времена, шпионил за немцами.

В среднем прослушивалось 1000 телефонов.

Только в Берлине чиновники "ФА" читали ежедневно около 34000 телеграмм внутригосударственного значения и около 9000 телеграмм из-за границы.

Необыкновенно высокой была производительность дешифровщиков: во время войны они расшифровывали в месяц 3000 телеграмм иностранных дипломатов. "ФА" подслушивал разговоры европейских дипломатов со своими министрами, так как европейская кабельная система проходила через Берлин и Вену.

"ФА" следил не только за иностранцами, но и .за своими партийными функционерами.

Гауляйтер Юлиус Штрейхср одинаково внимательно следил и за любовницей Геббельса, и за Видеманном, адъютантом Гитлера, и за окружением Канариса, и за участниками покушения на Гитлера.

Отчеты "ФА", которые печатались на коричневой бумаге с орлом (из-за этого в узком кругу назывались "коричневыми птицами"), нередко вызывали своим появлением панику и замешательство в учреждениях рейха. "Коричневыми птицами" начинались акции преследования, которые нередко заканчивались концлагерем и виселицей.

Считают, что в январе - апреле 1945 года почти все материалы "ФА" были сожжены. Это объясняет и тот факт, что историкам до последнего времени не приходилось сталкиваться со следами деятельности "ФА".

Ни в энциклопедии Брокгауза, ни в "Лексиконе немецкой, истории" название этого учреждения не фигурирует.

Только в конце пятидесятых годов английский историк Дональд Ватт в одном из архивов Лондона натолкнулся на папку из 83 страниц, лежавшую в трофейных немецких документах и принадлежавшую "ФА". Папка была озаглавлена так: "Об английской политике от мюнхенского соглашения до начала войны". Это была большая находка. В папке содержались все переговоры, которые вел английский посланник в Берлине со своим правительством, что было незнакомо даже английским послевоенным историкам.

Своему рождению "ФА" обязан Готтфриду Шапперу, шифровальщику первой мировой войны. Он пришел со своим проектом к Гитлеру; тот отправил его к Герингу, который как раз формировал министерство авиации. Геринг был в восторге от предложений Шаппера - это означало усиление его власти.

"ФА" были переданы функции подслушивания внутренней телефонной связи. С каждым месяцем и с каждым годом расширялась сфера влияния служб "ФА". Станции подслушивания работали в Теплине и Глинике (под Берлином), в Кельне, Нюрнберге, Гамбурге. Это было только начало. Старое помещение в министерстве авиации давно уже не вмещало эту организацию, имевшую к 1935 году 15 отделов и шесть групп. "ФА" переехал в блок домов, которым назывался Шиллерколоннаде, в районе Берлин-Шарлоттенбург.

Нацисты быстро научились использовать материалы "ФА" против своих политических противников как за границей, так и внутри Германии.

В конце 1933 года сообщения "ФА" помешали группе евангелистских священников свергнуть рейхсепископа Людвига Мюллера, близкого нацистам. Полгода спустя Геринг пришел в рейхсканцелярию с новым скандальным сообщением: "ФА" подслушан разговоры ведущих деятелей СА, которые неодобрительно отзывались о фюрере. Шеф СА Эрнст Рем носился с идеей "второй революции" и установил даже контакт с французским послом Андре Франсуа-Понсе. 30 июня 1934 года Гитлер расправился со своими противниками. Первые успехи "ФА" в расшифровке иностранных кодов повысили его роль в нацистской внешней политике. Фюрер требовал, чтобы ему заранее докладывав о намерениях иностранных держав, и заставлял "ФА" все активнее работать в этом направлении.

В 1937 году "ФА" удалось расшифровать сложные французские коды и почти все английские.

Однако понемногу "коричневые птицы" стали надоедать Гитлеру; они мешали его "интуиции". Например, он не хотел верить сообщениям "ФА", что Англия начнет войну против Германии в случае нападения вермахта на Польшу.

Постепенно фюрер перестал читать донесения "ФА", так как это был "пессимистический материал".

"ФА" потерял свою роль ведущего учреждения и стал выполнять служебные функции по отношению к военным учреждениям. Несмотря на это, "ФА" мог записать на свой счет удачно проведенные шпионские операции.

Так, в 1944 году "ФА" расшифровал код французского Сопротивления, из которого следовало, что после определенного ключевого слова, переданного англичанами, начнется высадка союзников на берегах Франции...

Однако чем безнадежнее становилась для Гитлера война, тем меньше значения придавали "ФА".

...Надо искать все следы "ФА" - там могут быть нити к нашим культурным ценностям, учитывая при этом и личность Геринга, одного из главных грабителей среди нацистов.

3

...Очевидно всем: стоит только внимательно посмотреть здешние журналы, проспекты, рекламные брошюры, и жутко делается: история к у л ь т у р ы мира растаскивается по частным коллекциям, а порою и не по коллекциям, а просто-напросто "з а г а ш н и к а м", - для надежного вложения денег стоит "взять" столик времен Людовика; фарфор древней Японии, картину Васнецова, чертеж Ле Корбюзье.

Вот один лишь (один из тысяч!) проспектов, который я получил в Цюрихе, не считающемся, кстати говоря, истинным центром "культурных" аукционов. Вновь организованная галерея Пьера Коллера на Хехтплатц предлагает к торгу живопись, ковры, старое оружие, 60 икон из России и Греции, в основном семнадцатого девятнадцатого веков; уникальный иконостас из России, размером 142,7x37,5 сантиметра; серебро, порцеллан, керамику, бриллианты; издание "Ботаники" от 1744 года, Псалтырь пятнадцатого века, живопись Ренуара, Утрилло, Пикассо. Только один Пьер Коллер провел осенью 1980 года следующие аукционы: 23 октября - антикварная мебель; 25 октября - уникальные ковры; 31 октября - живопись семнадцатого - двадцатого веков, в том числе Рембрандт, Ян ван Кессель, Моленар; 1 ноября - графика прошлого и нынешнего века; продаются Шагал, Дали, Кристи, а также наброски Майоля; 5-8 ноября - произведения культуры с Дальнего Востока; 17-18 ноября - бриллианты и золото; стоимость некоторых колье достигает 270 тысяч швейцарских франков; это, впрочем, не так уж интересно, современные мастера, пусть себе этим торгуют. А вот не расходится ли, не исчезает в сейфах банков (они куда как вместительны!) з н а н и е, и с т о р и я мира?

Я не намерен поднимать голос против аукциона как явления, весьма распространенного на Западе, - это их дело. Однако я за то, что пришло время отладить информационную службу: ч т о продано, к у д а уходит проданное? Может быть, следует выпускать альбомы того, чем торгуют с молотка, коль уж молоток аукционера стал главной оценивающей силой искусства?

В какой-то мере это делает фирма "Сотби", но, во-первых, стоят альбомы продающихся культурных ценностей бешеные деньги; во-вторых, издаются весьма ограниченными тиражами, и, в-третьих, многие на Западе считают, что фирма "Сотби" не чуждается весьма рискованных "левых" сделок, когда паблисити ни к чему, только вредит бизнесу.

Говорят, что в такого рода бизнес подчас втягивают людей искусства, которые не понимают своей роли. Дело в том, что много талантливых живописцев Запада голодны и безвестны, терпят крутую нужду. Если молодому художнику улыбнулось счастье и он попал в поле зрения торговца искусством, тот запрещает ему выставляться на вернисаже в течение двух-трех лет, поит, кормит, дает холст, краски и, самое главное, оплачивает ателье. И вот в течение нескольких лет этот живописец г о н и т т о в а р, попадая в полнейшую финансовую кабалу к хозяину. Тем временем торговец, связанный со всеми картинными галереями и аукционами, начинает - через отлаженные связи с прессой, занимающейся м о д о й на таланты, - п о д п у с к а т ь в газеты статьи о некоем новом "гении", о его странностях, замкнутости, открытости, алчности, доброте или черт те еще о чем, п о д о г р е в а я интерес бабушек из-за океана - те страсть как любят открывать новое.

Потом торговец выставляет одну или две картины своего "гения" (а может быть, кстати, это действительно гений!) и - в случае если нет хорошего покупателя - сам покупает, устроив на аукционе или распродаже яростную торговлю с подставным соперником, п о к а з у х а прежде всего...

Высокая цена на картину - залог успеха; газетные рецензии - тем более; нравы не изменились со времен написания гоголевского "Портрета". И чуть что не всю последующую свою творческую жизнь художник вынужден расплачиваться с тем, кто его с д е л а л.

Но это судьба тех живописцев, кому "повезло".

Многие из тех художников, кто не смог найти "благодетеля", начинают сотрудничать с мафией: рассказывают, что ныне существуют тайные центры "написания полотен" Рубенса, Мурильо, Репина, Дега; вовсю работают "концерны" по производству икон, в основном "XVI-XVII веков", и чтоб обязательно из России...

Мне пообещали было знакомые в Западном Берлине устроить встречу с одним из таких "живописцев", я специально приехал туда; встреча, однако, не состоялась.

- Сейчас не время, - сказали мне по телефону, от личного свидания уклонились, кто-то, видно, н а ж а л.

4

...Я, однако, не жалел о командировке в Западный Берлин. Здесь я познакомился с человеком, который передал мне уникальные документы о неонацистах, да и потом, в этом городе у меня многое связано с отцом. Он пришел сюда в апреле сорок пятого, и был он тогда тридцативосьмилетним полковником Красной Армии...

...Никогда не забуду, как сжимал в руках мудреные американские лекарства, которые я купил ему в Нью-Йорке, - они отделяют разум от боли: человек, умирая, смеется и говорит о том, как он скоро будет смотреть мураша за городом - большого, красного, ползущего через лесную, пахучую, игольчатую тропинку в подмосковном лесу, - и как он наконец сядет за стол и напишет воспоминания о Серго, Тухачевском, Бухарине, и как он поедет в Теберду, и найдет ту дорогу, по которой его старшего друга вел Бетал Калмыков, и покажет мне эту маленькую, изумительной красоты дорожку, с которой виден весь Кавказ, и снежные зубчатые вершины его остались такими же, какими были тридцать лет назад, когда эскадрон моего Старика дрался с дашнаками и мусаватистами...

За шесть минут перед тем, как наш самолет приземлился в Шереметьево, Старик спросил, каким-то чудом справившись с предсмертным беспамятством:

- Где сын?

Ему ответили:

- Он едет к тебе.

- Он прилетел? - настойчиво спросил мой Старик. - Он приземлился уже?

Ему солгали:

- Да. Приземлился.

...И было это в жаркий июньский день, и я поехал в госпиталь, но палата отца была пуста; только на подоконнике еще стояли цветы, много цветов - он рос в деревне, но цветы любил городские - красные гвоздики.

Я мог бы прийти на полчаса раньше, и его бы еще не увезли в морг, но я задержался - по своей вине задержался, - и опоздал, и было в палате бело, и только красные гвоздики остались от отца, и запах его трубочного табака. "Папа, прости меня, пожалуйста", - я впервые сказал тогда, опоздав на шесть минут.

Отец простит, что я задержался по своей вине. Отец простил бы - так точнее. Отцы и матери всегда прощают, и не у них мы просим прощения - у себя, и никогда так остро не ощущается страшное и гулкое понятие невосполнимости, как в тот день, когда уходит твой Старик, и с годами память твоя будет все горше и объемнее рождать видения того, что было, только в этом временном отдалении ты увидишь не только то, что видел тогда, но ты поймешь множество вещей, ранее недоступных тебе, ибо пуповина, связывающая с жизнью новорожденного и определяющая его последнюю материальную принадлежность матери, подобна некой пуповине смерти, когда память становится одной из формул духовной жизни, а если не происходит этого, тогда ты Иван, не помнящий родства, и плохо тебе жить на этой большой земле: нет ничего страшнее духовного сиротства.

Память об ушедших подобна черно-белому кинематографу. Ушлые торговцы искусством, кокетливо именуемые продюсерами, сейчас не берут к прокату черно-белые фильмы - они утверждают, что теперь пошел спрос на широкоформатный цвет, зритель хочет видеть истинные цвета формы хоккеистов и белизну седин Жана Габена. Однако истина конкретна, и потому, видимо, Чаплин, Эйзенштейн и Довженко работали свою правду двухцветной: только люди, лишенные воображения и памяти, не могут понять всю объемность и глубину черного и белого, ибо в этих двух категорических цветах нет ничего отвлекающего от главного. Добро, мужество, высший смысл любви и ненависти не поддаются измерению и расчету по системе математических таблиц. Являясь человеческими качествами, они лишены внешнего (я имею в виду цвет) проявления - они подвластны иному отсчету, куда как более сложному и высокому.

Если каждый из нас закроет глаза и вспомнит лицо дорогого человека, который ушел, то увидит он не синий цвет больничной пижамы, и не желтизну кожи, и не пегие, взъерошенные брови, - он увидит своего Старика всего сразу, с большими, натруженными руками, с добрыми глазами, увеличенными толстыми стеклами очков, в которых сокрыт вопрос: "Сколько ж мне еще осталось, сынок?" - но он никогда такого вопроса не задаст, потому что родители страшатся испугать детей, даже если тем под сорок; они, Старики наши и в последние свои минуты будут успокаивать нас, и говорить нам напутствия, которым мы никогда не станем следовать, - ведь мы ж такие умные, образованные, научно-техническая революция, заряд информации и все такое прочее, мы ж в словах и терминах поднаторели... Мы, конечно, выслушаем наших Стариков, с горькой жалостью выслушаем, а они почувствуют нашу снисходительность - и ее простят, хотя нет ничего обидней сыновней снисходительности: делятся с сыном только тем, во что верят как в истину, в главную выстраданную правду жизни.

...Неблагодарность бывает вольной и невольной. Судить о том, какая страшней, - удел тех, кто уходит, и остается слишком мало минут, чтобы сказать, и это сказанное было бы Откровением, потому что, когда человек ощущает свой уход, свою долгую разлуку с теми, кто дорог ему, он постигает всю Правду - до конца.

- Ты сегодня молодцом, Старик, - соврал я отцу после операции, зная, что его и не оперировали вовсе - поздно: разрезали и зашили.

- Да, - отвечал он мне, - через пару недель можно будет домой.

- А может, и раньше.

- Раньше-то вряд ли, - принимая мою ложь как необходимую и жестокую игру, но зная всю правду, говорил Старик. - Надо до конца подремонтироваться, надоело лежать на бюллетене, работать хочу.

- На море с тобой полетим.

- Обязательно. - Он заставлял себя улыбаться, чтобы я видел, как он рад тому, что мы вместе улетим с ним к теплому морю.

- Мы ведь с тобой ни разу не были на Черном море вместе.

- Полетим в Адлер? - предлагал Старик, зная, что мы никуда не полетим.

- Лучше в Гагры.

- В Адлер мы ездили с Васей Медведевым, в тридцать пятом, на двух "фордиках". Комарья там тогда было...

- Сейчас там городище. Курортники всех комаров выкурили.

Старик доставал трубку, и она казалась крохотной в его руках, которые перед смертью стали особенно большими, и медленно набивал ее табаком, и глубоко затягивался, и только один раз не сдержался - не сумел скрыть свое з н а н и е.

- Я - единственный, кому эскулапы позволяют курить на нашем этаже смертников.

- Значит, ты выкарабкался.

- Да, - сразу же подыгран он, - это верно. Иначе они бы не позволили мне сосать люльку.

Я смотрел на то, как он жадно затягивается, и как проваливаются его щеки, и с какой тяжкой грустью провожает он взглядом синий тугой дымок, похожий на те, что тянутся из высоких труб; я начинал нести какую-то белиберду - только б не молчать, лишь бы не было тишины, а Старик очень внимательно слушал меня и, лишь когда я замолкал, кивал, а потом вдруг говорил:

- Самое страшное - это когда кричат на детей.

И становилось тихо, и я вспоминал, что отец никогда, ни разу в жизни не крикнул на меня. Он позволял спорить с ним, он терпел даже то, когда я начинал повышать голос: если не хватает логики, верх берут чувства, - он обижался, затворялся в себе, но ни разу, сколько я помню его, он не смел унизить меня окриком, потому что ребенок лишен права на защиту, ибо его защита - слезы, а это - путь в трусость и бессилие.

...Я смотрел на моего Старика и вспоминал, как в сорок втором, когда я лежал с дифтеритом и в буржуйке потрескивали дрова, а отец только-только вернулся из армии генерала Говорова и привез диковинный подарок - полплитки толстого немецкого эрзац-шоколада, а я не мог его даже попробовать, потому что горло было в белых пористых нарывах, сознание вдруг стало покидать меня и отец схватил меня на руки, и я помню, как он, побелевший, бегал по комнате, звонил в больницу, целовал мое лицо, прижимаясь сухими губами к моим, обметанным заразным жаром, а потом все исчезло, и появилось все снова через полчаса, после укола, когда кризис миновал, и я увидел лицо моего Старика в слезах, и был он моложе меня - того, который сейчас сидел рядом с ним, с умирающим, - на шесть лет, но был он уже батальонным комиссаром, а в подпольный комсомол вступил тринадцатилетним - одногодком со мной, дифтеритным.

...Когда я хотел поступать в ГИК - все дурни моего возраста мечтают о лаврах лицедеев, - отец тактично, доказательно и дружески просил меня пойти по стопам деда, Александра Павловича, лесника.

- Получи профессию, - говорил он мне, - если есть в тебе искра, придешь в искусство. Нет ничего страшнее, чем быть приписанным к искусству, - обидно это и нечестно...

Говоря так, он, верно, думал о том, что напору техники нашего века сможет противостоять лишь природа, потому что техника - однолика в своей устремленной мощи, а каждое дерево - это поэзия; Старик, видно, хотел приблизить меня к высокой культуре природы, которая - единственно - и может открыть в человеке Слово. Парадоксальность поколения наших отцов заключалась в том, что они, молясь и служа технике, "которая решает все", были романтиками в глубине души, а всякий романтизм произрастает особенно пышно там, где взору открыты долины, леса и снежные пики девственных гор...

...Я не послушал тогда отца, и он привел меня к Борису Сучкову, его другу, "красному профессору", недавно трагически ушедшему, и тот долго рассказывал мне о том, как работает Сергей Герасимов, и каков в искусстве Довженко, и кем был Эйзенштейн, прежде чем он стал Эйзенштейном, и я поверил Сучкову. А отцу-то ведь не поверил - я ведь поборол его в Покровском-Стрешневе, я сильный, мне восемнадцать, и ничего я не боюсь и почти все уже знаю...

...А потом, в Институте востоковедения, я выучил афганский язык, и отец горделиво просил меня писать мудреные буквы арабского алфавита и победоносно смотрел на лица своих друзей, - и я совсем уж утвердился в осознании своей силы и ума: один ли я такой?! Хорошо бы, если так... (Редко кому из наших Стариков пришлось поучиться в университетах. Институтский диплом, где каллиграфией выведена специальность, - сплошь и рядом ничто в сравнении с бездипломьем Стариков: их университеты были посуровее наших, а профессорами на их кафедрах работала жизнь, не прощавшая незнания - не то что ошибки...)

...Когда Старик ссорился с мамой, я становился на его сторону: я видел, к а к он работал, я понимал, ч е м ему это давалось, но я внутренне требовал только сейчас я это почувствовал - благодарности за то, что стоят на его стороне, но разве ж можно требовать благодарности за то, что стоишь за справедливость?!

А он благодарил, господи, как он благодарил, отдавая мне всего себя и все, что имел, а что он имел-то, кроме двух пиджаков и желтых ботинок на толстой каучуковой подошве?!

(Впрочем, вправе ли мы судить родителей? Вероятно, нет, особенно в том случае, если истинные их отношения неведомы нам. Но мы-то считаем, что все знаем... Нужна, видимо, такая культура человеческих о т н о ш е н и й, которая до сих пор есть идеал неосуществленный, - иначе бы проблема детей в семье не составляла один из главных предметов мирового искусства.

Мне было страшно читать о том, как разделились дети Льва Толстого, когда он ушел из дома, одни стояли за мать, другие - за отца. Любовь к матери особого рода, она изначальна, в ней сокрыта преемственность и общность мира, в ней всегда - огромная жалость и тоска, в то время как любовь к отцу слагается из двух векторов, один из которых - проявление отцовской гражданской значимости, а другой - осознание этого нами, детьми.

...Бывал ли мой Старик хоть раз не прав, когда ссорился с мамой? Бывал. И мне тогда было особенно горько, но я всегда вспоминал древних римлян, их литературу: те умели видеть разность труда и меру его тяжести. Мама, когда читала мне древних, учила сострадать тем, кому тяжелее, - и я сострадал отцу. Кого ж винить мне? Маму? Старика? Наверное, себя - коллективизм обязан вывести в примат ответственности не общую, л е г к у ю правду, а личную, самую тяжкую и единственно честную.

...Судью избирают. Дети становятся судьями родителей, и плохо, когда их избирают на этот пост - столь тяжкий и испепеляющий изнутри, разрывающий душу надвое: отец Лермонтова умер от разрыва сердца, когда сын предпочел ему свою пензенскую, нежную бабушку...

Дети - это миры, и лишь немногие отцы-астрономы наблюдают небесные катастрофы и не очень часто говорят об этом людям, не желая с т р а щ а т ь возможностью горя, всеобщего и неотвратимого... Или я молю незнания? Я слагаю с себя звание судьи - нельзя делить неделимое: мы лишены права выбирать родителей, мы наделены правом понять их; стараться - во всяком случае.)

...Неужели есть некая общая закономерность, неужели все проходят одни и те же круги, неужели повторяемость - угодна разуму, а то, что должно быть нормой, - анормально?!

...А может быть, подумалось мне, границей, разбившей меня со Стариком, оказалась любовь? Ощущение счастья соседствует с проявлением силы, обращенной не только вовнутрь: рыцарство, при всей его внешней привлекательности, было рождено необходимостью самоутверждения, а это опасная штука - самоутверждение, оно необходимо и разумно в балете, цирке (особенно воздушной акробатике) и парашютном спорте. Бывает ведь, что самоутверждение идет через отрицание соседствующего, когда человек отринул гнилую доктрину зла и насилия, - он прав, при всей резкости его позиции, особенно если это приложимо к политике. Но случается, увы, что мы так же резко отрицаем близкое во имя далекого, явь во имя мечты, привычное - во имя миражного ветра дальних странствий...

Я гонялся за сюжетами, и я не умею рассказывать о том, как я за ними гонялся, я могу только писать про это, ведь Старику было обидно, когда я молчал, курил, морщился, не зная, как рассказать.

А он, видя, как молчу я, тоже молчал и не знал, как ему быть, и заваривал мне чай, когда я приходил к нему в гости, или наливал рюмку, и угощал какой-то особенной селедкой, и смотрел, как понравилась мне она, а я думал о том, что сегодня ночью буду писать главу, и слушал его рассеянно, когда он делился со мной тем, чем жил, и селедку я ковырял вилкой, вместо того чтобы нахваливать ее, даже если не нравится она мне вовсе, и позволял себе советовать ему - так, как это подчас делают взрослые дети, категорично и устало: "Новое время новые песни, мы сегодняшний день понимаем лучше вас..."

...А может, мы не прощаем отцам то, что красит жизнь, когда это случается с нами? Может, мы не можем простить им последнюю их позднюю любовь, ранимую по-детски, ибо беззащитна она? Неужели же сыновья остаются до старости теми, которые только б е р у т - Материнскую ли грудь, Отцовскую ли руку?

...Я понял, что мне надо написать это, когда поднялся на предпоследний этаж шпрингеровского концерна в Западном Берлине, который построен на самой границе двух миров, на линии Победы отцов. Я смотрел на город, раскинувшийся внизу, на город, который так недавно называли фронтовым - даже после того как отгремели последние залпы прошлой войны.

Я смотрел на этот громадный город, и виделось мне в туманной декабрьской дымке лицо моего Старика.

...С каждым днем их становится меньше - тех, кто сражался с фашизмом.

...Папа, прости меня, пожалуйста.

Глава,

в которой рассказывается о нацистском концлагере в Фольприхаузене и о том, кто и чему учит молодых западногерманских полицейских

1

...Пришла заказная корреспонденция из Штелле.

Штайн переслал мне письмо, предложил подумать, как можно исследовать факты, изложенные в нем. Письмо воистину интересно:

"Многоуважаемый господин Штайн, сердечно благодарю за Ваше дружеское послание.

Я твердо убежден, что некоторые предметы из Янтарной комнаты могут находиться все еще там, в Фольприхаузене, в шахте "Б" "Виттекинд".

Естественно, тогда у нас, узников концлагеря Моринген, были другие заботы, чем тревожиться о спрятанных гитлеровцами произведениях искусства в шахте "Б" "Виттекинд". Нас также мало интересовало, что находилось в сундуках и футлярах, которые эсэсовцы заставляли нас прятать на различных этажах шахты. Лишь когда попадались картины, сотни из которых должны еще находиться внизу, мы бросали иногда на них взгляд.

Однако, что укрепляет меня в моем предположении о том, что Янтарная комната может находиться там, внизу, так это тот факт, что эсэсовцы из некоторых взломанных сундуков извлекли себе целые состояния. Помню продолговато-овальную скорлупу из янтаря; она была украшена двумя орлами. Это были два разных орла, наверное прусский и русский. Эсэсовцы использовали скорлупу в качестве пепельницы, и я часто держал ее в руках, когда убирал в их помещениях.

Других гравюр или рисунков я не помню; только эти два орла врезались мне в память.

Сундуки с ценностями были сложены в штольнях на глубине 800 или 900 метров, мы туда также доставляли и упаковывали там противотанковые и зенитные снаряды. Там были гигантские штольни-"купола", потолка которых не могли достичь лучи даже самых мощных прожекторов. Там стояли сотни сундуков с печатями, наподобие: SS-Ost-WH-Franks или WL-Franks SS-VT, что, очевидно, обозначаю отправителей: WH ("армия вермахта") "WL-Wermacht Luftwaffe" ("Воздушные силы вермахта") - и место грабежа: Франция, Италия и Россия. Кстати, среди этих сундуков были мешки с человеческими волосами. Янтарную "пепельницу" я заметил у эсэсовцев в первый раз где-то осенью 1944 года.

Следующие бывшие заключенные могли бы Вам дать дополнительные сведения о Фольприхаузене и шахте "Виттекинд": Гарри Ульман, живет ныне в Западном Берлине, Альтштрассе, дом 68, 1000, Берлин (кстати, этот коллега имеет фантастическую память, однако не любит говорить на темы, касающиеся того времени); Хайнц Фишер, 7021, Штеллен-Фильдер (этот коллега заработав себе тогда сердечную болезнь); Герман Вахтман, "Им Винкель", 2,3420, Херцберг, 4 (этот коллега тяжело болен). По нижеследующим двум адресам я писал уже четыре раза, но до сих пор не получил ответа. Почта тем не менее не вернулась; это еще Рудольф Винклер, 8211, Римсинг ам Химзсе, и Альфред Грассель из Вены.

Почему эти двое не отвечают, я не могу объяснить. Больше адресов на сегодняшний день - за два года поисков - я не раздобыл.

Причина в том, что власти Морингена, где находился лагерь, не имеют ни малейшего интереса копаться в истории, при том, что некоторые поныне служащие сами в то время работали в лагере. Ни одна из газет и журналов, в которые я обращался, не захотела по тем или иным причинам напечатать мою статью на эту тему.

Я сам начал заниматься исследованием два года назад, когда хотел привести в порядок свои пенсионные бумаги. Я дважды провел свой отпуск в Фольприхаузене и проводил при этом исследование. Как Вы знаете, шахта законсервирована и на ее территории находится теперь керамическая фабрика. В первый раз предприятие было закрыто - время отпусков; во второй раз мне все же удаюсь совершить экскурсию, однако спуск в шахту заколочен досками. О пожаре в 1945 году мне ничего не могли или не захотели сообщить. От жителей также ничего определенного узнать не удалось. У меня создаюсь впечатление, что все охотно хотят забыть то время, и этому есть основательные причины, так как многие жители Фольприхаузена работали прежде в соляных копях и были привлечены эсэсовцами в качестве мастеров; многие из них не очень хорошо вели себя по отношению к заключенным; я, во всяком случае, наталкивался на стену показного непонимания, как только заводил разговор о былом: "Ведь прошло столько времени..."

Я бы на Вашем месте попытался поискать оставшихся в живых людей из Геттингенского театра балета, которые в 1943 году были привлечены к службе в Фольприхаузене. Эти тогда молодые девушки должны были готовить для нас не только "макароны" (трубки для зенитных гранат), но привлекались к другим работам в штольнях. Можно допустить, что кто-нибудь из них все-таки откликнется. От нынешних властей ни "на месте", ни в Геттингене, ни в Ганновере Вам не стоит ждать помощи: ответственные лица большей частью являются старыми нацистами. Только частным путем, через прессу и телевидение можно, по моему мнению, чего-нибудь достичь. Если Вам действительно посчастливится начать исследование в шахте, самую большую трудность я вижу не в спуске или откачке воды из шахты (шахта лежит высоко, и если начать бурить в самом низком месте долины, то треть воды уже сама собой вытечет), а в засоленной воде. Те, кто охраняет окружающую среду, справедливо потребуют, чтобы вода была прежде обессолена.

Но это Ваша проблема.

Я в любом случае желаю Вам успеха в Вашем большом предприятии и надеюсь когда-нибудь полюбоваться Янтарной комнатой, хотя бы частично, в ее таинственной красе.

...Когда я перечитывал Ваше письмо, мне пришло кое-что в голову. Наши друзья и освободители - американцы и англичане - не были дураками, особенно когда речь шла о бизнесе или прибыли. В газетах то и дело появляются сообщения о том, что за границей обнаруживаются произведения искусства, которые в то время исчезли из Германии.

Вполне возможно, что эти господа перед взрывом и пожаром на шахте "Б" "Виттекинд" 29.9.45 извлекли из шахты все самое ценное и только после этого взорвали ее. К сожалению, вполне вероятна и такая возможность. Но я молю Бога, чтобы это было не так. Если Янтарная комната все еще там, внизу, с ней ничего особенного не должно случиться: ведь янтарь не боится соленой воды!

Может быть, мои сведения окажутся для Вас хоть немного полезными. Меня бы это порадовало. Рассказ о моем лагерном времени я Вам охотно дошлю, я его должен перепечатать.

С дружеским приветом

Фридрих Акст, телефон 030-381-94-07".

Следовательно, Янтарная комната могла быть похищена уже после войны... Новый поворот поиска, новое предположение, а нам - в нашем деле - отрицать нельзя ничего; каждый допуск должен быть тщательно исследован.

...Изыскания, проведенные в Бонне (по поводу шахты "Б" "Виттекинд"), привели меня во Франкфурт-на-Майне, в Объединение лиц, преследовавшихся нацистами. Там концлагерь Моринген знали хорошо.

Тел./0611/72 1575

...Общество по изучению и распространению знаний о немецком Сопротивлении

Архив документов немецкого Сопротивления

Многоуважаемый господин Семенов!

Нам стало известно о Вашем желании узнать кое-что о концлагере Моринген (Золинг).

Вместе с этим письмом Вы получите фотокопии материалов, из которых можете извлечь некоторые сведения о лагере.

(Когда меня поместили в концлагерь Моринген, там было около 50 заключенных женщин. До конца 1933 года по политическим основаниям было заключено еще около 75 человек.

Надеемся, что этим мы смогли оказать Вам помощь.

С дружеским приветом

Ханна Эллинг

Вот ряд тех фактов, о которых мне сообщила узница гитлеровского концлагеря Ханна Эллинг.

Сразу же после поджога рейхстага вместе с другими ганноверскими антифашистами был арестован и руководитель "Союза борьбы против фашизма" Август Баумгарте.

Об этом времени он рассказывает: "Утром, в 5 часов, появилась полиция и вытащила нас из постелей. Мы узнали, что ночью горел рейхстаг. Мой брат и я в сопровождении полицейского эскорта были проведены по улицам к караулу у рынка Клагесмаркт. Оттуда в полицейских машинах нас отвезли на Харденбергерштрассе, там было уже более 150 граждан - по преимуществу коммунисты, социал-демократы и профсоюзные деятели. Нас заперли в двух больших залах. Затем нас рассортировали. Я попал в крохотную одиночную камеру, в которой находилось уже три человека. С улицы мы слышали рабочие песни и думали, что наши товарищи пришли нас освободить. Везде говорили о том, что скоро наступит конец хозяйничанию Гитлера. Едва ли хоть один из нас поверил бы тогда тому, что возможна столь жестокая диктатура и что Гитлер продержится у власти двенадцать лет.

В марте нас, как "предварительных заключенных", перевели в Моринген и поместили в исправительный дом. В двух больших залах находились 280 коммунистов, 30 социал-демократов и 20 членов других партий. 20 мая была объявлена амнистия, около 100 заключенных могли вернуться домой. Постоянно поступали новые. Сначала мы в рабочих колоннах в качестве "добровольцев" строили дороги и мостовые под охраной штурмовиков. Затем нас хотели заставить выполнять принудительную работу. Мы потребовали тарифицированной оплаты. Штурмовики попытались натравить нас друг на друга. Но мы были едины. Это привело наших охранников в бешенство. Они начали нас избивать. В ответ мы все отказались от еды. Это была первая и, по-моему, единственная голодовка большой группы заключенных. На второй день голодовки нас лишили воды. Было жаркое лето. Мы испытывали ужасную жажду. Скоро и санитарные устройства оказались без воды! На третий день появились первые ослабевшие. На четвертый день многие впали в полную апатию. Тогда командование штурмовиков вызвало себе из Ганновера подкрепление. Под руководством врачей нас пытались насильно кормить.

Мы все еще руководствовались представлениями веймарской демократии о праве и порядке. Мы оставались стойкими. Наконец акцию кормления прекратили. Через пять дней появилась государственная комиссия, которой мы высказали свои требования достойного обращения, нормальной пищи и тарифицированной оплаты. Они приняли все к сведению и оставили нас на четыре недели в покое.

За это время фашисты укрепили свою власть в Германии. Через четыре недели наша охрана была сменена. Пришли люди СС. Что после этого происходило, не поддается описанию. Каждый день проводилось по нескольку облав. Каждого, кто не угодил эсэсовским бандитам, избивали в бункере. Я вспоминаю Ф. Н., которого они в конце концов заставили пить мочу своего брата! Подобные эксцессы были в порядке вещей. Это продолжалось четыре недели. После этого нас разделили. Одна часть попала в Эстервеген, другая - в Ораниенбург".

Август Баумгарте был затем переведен в концлагерь Эстервеген. Он еще очень четко помнит охоту СС за головами. Каждый эсэсовец, который находился на посту, мог уничтожить по своему усмотрению любого "предварительно заключенного". СС сделана это традицией. Каждый день заключенные, которые целый день работали на болоте, возвращались в лагерь с мертвыми товарищами.

Карл Эбелинг из Лауэнштайна описывает, как в 1933 году его с толкователями Библии и евреями таскали из тюрьмы в тюрьму, потому что все камеры были переполнены. Заключенных в конце концов доставили в концлагерь Моринген.

"Жестокость началась, когда полицию сменила СС и эсэсштурмфюрер Кордес стал комендантом. Он оборудовал помещение, которое называли "комнатой радости". Многие познакомились с этой "комнатой радости". В особенности я вспоминаю о враче социал-демократе Буххольце из Ганновера, который был моим соседом за столом. Три дня мы его не видели. Когда он вышел, то выглядел жутко Я вспоминаю также Лео Хейнеманна из Ганновера, который лежал окровавленный на дворе... Вновь прибывавшие евреи все проходили через это помещение.

Число такого рода штрафных и трудовых лагерей, заводов Геринга, промышленных предприятий от Эмса до Гарца, принудительных лагерей, оборудованных мест пыток Морингена, Эстервегена, Боргермора, Лингена, Меппена, Берген-Бельзена, Халлендорфа и так далее, только в Нижней Саксонии доходило до ста. Все они были адом человеческих мучений под страшным господством СС".

2

От старинного университетского Геттингена, заполненного почти одной молодежью, до Фольприхаузена что-то около ста километров. Дорога красочна; аккуратность - поразительна, она не может не восхищать: люди словно бы договорились друг с другом беречь природу, уважать красоту; на стоянках автотуристов - полиэтиленовые ящики для пустых бутылок, пакетов, консервных банок (их, правда, очень мало здесь - металл дефицитен, на смену ему пришел пластик или хороший картон); тут и там - столики и скамеечки, за которые может присесть семья и славно отдохнуть. Здесь нет вывесок запрещающих, сулящих кару; наоборот, все указывает, где и что можно: через сто метров можно обедать, есть столики и ящики для мусора; через три километра - вас ждет пансионат; через сто метров - купальня в лесу, милости просим...

Поехал я в Фольприхаузен (памятуя письмо бывшего заключенного Акста, переданное мне Штайном) в будний день: машин на дороге было мало; вечерело.

Чем дальше я отдалялся от магистрали, тем глуше здесь становилось; как-то незаметно начались холмы; еще более незаметно они переросли в горы, поросшие прекрасными дубовыми лесами.

А потом я въехал в Фольприхаузен и сразу же увидел ту самую шахту "Б" "Виттекинд"; и вокзал был из темно-красного кирпича, старой кладки; тишина была какая-то несовременная, прежняя, слишком уж дисциплинированная.

Я прислонился спиною к темно-красной вокзальной стене, закрыл глаза, и пронеслись видения былого: "хефтлингов" гонят по ночным затаенным улочкам в шахту; лают собаки, кричат эсэсовцы; на темных улицах - ни души, только, бывает, мелькнет свет, когда отворится дверь пивной, да и то редко, - за этим строго следит полиция, как-никак здесь расположены самые крупные склады вермахта; концлагерь Моринген; бесценные сокровища в штольнях; неровен час налет авиации союзников.

Городок маленький, концлагерь Моринген был огромным, шахта "Б" "Виттекинд" лишь один из филиалов; заключенных здесь было куда больше жителей; сколько безымянных могил разбросано окрест, сколько трагедий, неизвестных миру, похоронено в безвестности...

- Входите, - сказал человек, адрес которого мне передал знакомый журналист из Геттингена. - Я в курсе вашего дела. Фамилию мою и адрес не упоминайте в своих корреспонденциях, мне здесь тогда не жить, а я не в том возрасте, когда меняют адрес, - нет сил, да и денег не густо.

- Я обещаю не обнародовать ни вашего имени, ни адреса.

- Это не трусость. Это, увы, дань тому мещанству, которое окружает меня; людей нельзя в этом винить: шахта - пивная - дом. И все... Ну, что вас конкретно интересует, выкладывайте...

- Все, связанное с пожаром на шахте "Виттекинд".

- Хм... Попробуйте задать этот вопрос людям в наших пивных... Вам ответят, как и я: "хм"... И все.

- Вы тогда жили здесь?

- Нет. В Ганновере. Но здесь жил мой дядя. Он был маркшейдером... Членом НСДАП... Да-да, он был убежденным нацистом... Когда я спорил с ним - уже после краха, - он отвечал только одно: "При Гитлере был порядок". Я его спросил: "Но ведь ты видел, как эсэсовцы убивали в штольнях немцев?" А он мне отвечал: "Ну и что? Борьба. Эти немцы были коммунистами или социал-демократами, они были против фюрера. Или русские комиссары. Или евреи. Или священники, преданные не нам, а Ватикану... Что ж с ними было делать?" Я ему говорил: "Разве ты мог чувствовать себя человеком, когда за любое неосторожное слово сам мог угодить за колючую проволоку?" Он отвечал: "А не надо болтать! Зачем распускать язык?! Всегда лучше помалкивать! Зря не посадят! Думаешь, сейчас на тебя не копят то, что ты говоришь?! Еще как копят! Придет время - и посадят!" Дядя для меня был добрым человеком, он помог мне получить образование, спасибо ему, но если бы он убедился, что я думаю не так, как он, - пришел бы в полицию, добровольно пришел, и написал бы: "Считаю своим долгом сообщить"... По поводу того взрыва и пожара... Однажды дядя выпил на праздник памяти погибших горняков, подвел к большой хрустальной горке, отворил дверцу красного дерева и показал мне три чашечки голубого фарфора из коллекции царицы Екатерины, которые были вывезены из России... Он сказал, что обменял здесь эти чашки на три буханки хлеба и английские сигареты... Ходят слухи, что, после того как сюда пришли союзники, заключенные Морингена - поляки, словаки, сербы - еще продолжали жить здесь... Хм... "Жить" не то слово... Существовать...

- А где эти чашечки из Павловска?

- Дядя умер, когда я учился в Бонне... Он был вдовец, но с ним жила подружка из Австрии... Ну, сами понимаете, что стало потом с домом и с его добром... А вообще-то у меня по сей день сохраняется впечатление, что все здешние люди хранят какую-то тайну, некая коллективная круговая порука... Поезжайте вверх, по дороге заключенных, которая ведет на верхнюю шахту "Хильдасглюк": там до сих пор все затянуто колючей проволокой, старые здания законсервированы, словно бы чего-то кто-то ждет...

- Вы можете меня туда проводить?

- Нет. Не могу. И все... Не могу. Поезжайте сами...

- С кем бы стоило здесь встретиться? Я имею в виду старожилов?

- У меня такого рода надежных знакомых нет. А если бы и были, я все равно не сказал вам. Не сказал бы. И все. Каждый живет по-своему и для себя, и ничего с этим не поделаешь.

- Мне посоветовали увидеть вас, полагая, что вы можете помочь хоть какой-то информацией.

- Здесь совершилось преступление. Дважды. Первый раз при Гитлере, когда был создан концлагерь. Второй раз - после победы, когда кто-то взорвал и поджег "Виттекинд". Фамилия Этткинд вам ничего не говорит?

- Какой-то офицер из Лондона, занимавшийся контролем над нацистским имуществом. Нет?

- А что вы еще о нем знаете?

- Ничего.

- Никто ничего о нем не знает. И не думайте, что вам ответят правду в Лондоне, если вы решите его искать. Старики говорили, что он был человеком с особыми полномочиями; таинственным, с п е ц и а л ь н ы м человеком из "Центра"...

- Из британской разведки?

- Почему? Там есть организации посильней. Банки, например... Корпорации... Особенно те, которые связаны с калийным производством, с минеральными удобрениями, большой химией... Фамилия Йонсон вам что-либо говорит?

- Нет.

- Это ответственный сотрудник концерна "Кали-Зальц" в Касселе. "Виттекинд" была их шахтой... И сейчас им принадлежит... Попробуйте связаться с ним... И все...

Я поднялся по узкой лесной дороге, что повторяла извивы высокого, хорошо сохранившегося металлического забора. Тишина была окрест, ни единой живой души. Здания, стоявшие за оградой, - той же старой довоенной кладки - были ухожены, как и забор, однако следов жизни в них я не заметил...

И слышались мне колодки узников...

И чудились мне сухие шлепки выстрелов: ведь эсэсовцам разрешалось о т с т р е л и в а т ь заключенных, охотиться на них.

...Я вернулся в Фольприхаузен уже вечером.

В баре при дороге было сине от табачного дыма; табак был какой-то въедливый; осмотревшись толком, я заметил, что большинство посетителей сосали трубки-носогрейки или толстые сигары.

Присев за столик рядом с пожилым горняком (руки в черных точечках), спросил кружку пива.

Сосед пыхал трубочкой, делал маленькие, птичьи глотки из кружки (это было явной дисгармонией с его могучей фигурой, которая глыбою высилась над столом), изредка косил глазом на дверь, когда входил новый посетитель.

"Ему очень скучно, - подумал я, чтобы оправдать начало беседы (о проклятие врожденного комплекса застенчивости!). - Надо сказать ему прямо и открыто, в связи с чем я сюда приехал; поскольку ему скучно, он поддержит разговор".

- Вы ничего не читали по поводу Янтарной комнаты? - спросил я.

- А что это такое?

Я объяснил.

- Интересно, - сказал глыба-горняк и обернулся к соседнему столу, где сидели двое его коллег. - Идите-ка сюда, интересная история.

Двое пересели со своими пустыми кружками, заказали пива - каждый платил за себя - и приготовились слушать. Сосед-глыба передал им то, что ему только что рассказал я.

- А вы сами откуда? - спросил один из тех, кто пересел за наш столик.

- Из Москвы, - ответил я.

- Откуда?! - Изумление соседей было непередаваемым. - Из России?!

- Да.

- У меня отец был у вас в плену, - сказал Глыба. - Он хорошо вспоминал о вас. Говорил, что женщины давали им хлеб, а охранники - докурить сигарету.

- А здесь? - спросил я. - Как было здесь с нашими пленными?

Глыба ответил не сразу, а посопев:

- Я тогда был мальчишкой... А когда ты мальчишка, тогда повторяешь все, что говорят старшие... Взрослые всегда были правы в наши времена, это только сейчас дети хотят все понять сами.

- Волосатые дети, - уточнил второй. - Нигилисты, волосатые нигилисты.

- Эти длинноволосые и придумали легенды о здешнем концлагере, - сказал третий. - Не было здесь никаких лагерей, это все пропаганда.

- Нет, - не согласился Глыба, - какой-то лагерь для преступников, насильников, гомосексуалистов, женщин, которые спали с черномазыми, здесь и вправду был. Не оставлять же бандитов на свободе?!

- Кое-кто был бы рад держать их на свободе, - сказал третий, - чтоб они наводили террор...

- Это кто ж был бы рад террору? - спросил я.

Второй отхлебнул пива, ничего не ответив; третий посмотрел на Глыбу. Тот раскурил носогрейку, поинтересовался:

- А что вас здесь интересует?

- Меня интересует взрыв на шахте "Б" "Виттекинд".

- Какой взрыв? - удивился второй, слишком, впрочем, деланно, наигранно.

- Вы, наверное, приезжий, - сказал я. - Откуда вам знать, что здесь было тридцать пять лет назад...

- Здесь нет приезжих, - ответил второй. - У нас живут только местные, мы сюда турок не пускаем...

- Про это мог знать горный мастер доктор Форлинг, - задумчиво сказал третий. - Но он умер. Он рассказывал об этом взрыве моей бабушке, та это дело хорошо помнила...

Он поднялся, буркнул, что принесет сигарет из машины, быстро вышел из пивной.

- А до взрывов на "Виттекинд" много ящиков успели достать из штолен? спросил я, понимая, что говорю не то, не тем и не так, но уже не в силах изменить что-либо: игра в молчанку была бы очень жалка со стороны.

- Это вы обратитесь к англичанам, - ответил Глыба. - Они здесь тогда всем распоряжались. Ваши стояли в Саксонии, англичане - у нас... Нечего все камни в нас кидать...

Вернулся третий, бросил на стол пачку сигарет, подвинул мне мизинцем, заметил:

- А еще вроде бы жил такой доктор Фогель... Не слыхали? Он тоже мог про это знать...

- Фогель тоже умер, - ответил Глыба. - От рака горла.

- Зря вы к нам приехали, - сказал второй. - Раны бередите...

- Не заводись, Юрген, - сказал Глыба. - Пусть себе ездят...

...Когда я вышел из пивной, около моей машины прохаживались двое полицейских. Я отпер дверь, сел за руль. Полицейский поманил меня пальцем. Я продолжал сидеть за рулем. Тогда он подошел, козырнул, попросил аусвайс.

- А в чем дело?

- Вы неправильно запарковали машину. Предъявите все ваши документы, пожалуйста...

Парень был молод, и в лице его был холод и открытая неприязнь.

"Третий успел позвонить, - понял я. - Он вызвал полицию, этот бдительный мужик, который называл фамилии мертвых свидетелей".

Полицейский переписал мои данные, козырнул, протянул квитанцию на оплату штрафа в двадцать марок за нарушение правил парковки, пожелал хорошего пути по горной дороге и отошел к своему коллеге, который теперь уже сидел за рулем полицейского "опеля", наблюдая за происходившим со стороны.

3

...Вообще-то я заинтересовался работой здешней полиции, после того как посетил ряд судебных процессов против торговцев наркотиками в Гамбурге.

Вскоре я отправил письма одинакового содержания двум руководителям ведущих криминалистических журналов ФРГ, определяющих всю работу по воспитанию кадров полиции.

Фамилии докторов юриспруденции, к которым я обратился, таковы: господин Венцки и господин Венер.

Текст выглядел гак:

"Господин доктор...

Я прошу Вас высказать свое мнение о сути и причинах наркомании, широко распространенной сейчас в Федеративной Республике.

Меня интересуют все аспекты этой проблемы, как социальные, так и криминальные.

Выскажите, пожалуйста, свое мнение о возможности связи между террористами, ультралевыми и праворадикальными элементами с торговцами наркотиками.

Заранее благодарен за ответ

Семенов".

Ответа, однако, я не получил ни от господина доктора Венцки, ни от господина Венера, что меня удивило: "орднунг мус зайн" - "порядок превыше всего", даже если со мной не хотят встречаться, ответят все непременно. А тут - молчание...

Я бы - в текучке дел и круговерти событий - не очень думал об этом странном обстоятельстве, но, работая в архивах, я нет-нет да наталкивался на документы, связанные с деятельностью неких господ Венцки и Венера, служивших при Гитлере в секретной полиции.

Особенно меня заинтересовали следующие:

Берлин, 10 июля 1940 г.

Характеристика комиссара криминальной полиции Венера

Комиссар криминальной полиции Венер является надежным, преданным и очень добросовестным чиновником.

Он обладает безупречным характером, надежен в служебном и моральном плане. Имеет хорошие организаторские способности, является осмотрительным, настойчивым и образцовым руководителем. Во всех отношениях дисциплинирован и скромен, самостоятелен, целенаправлен.

Особое усердие проявил при расследовании польских преступлений против фольксдойчен, где он показал свое умение руководить своими подчиненными и нацеливать их на выполнение больших задач. Является примером в политическом и спортивном отношениях. Примерный товарищ, деловит.

По своей сущности обладает твердым характером, является надежным и очень способным руководителем.

Следующий документ:

Берлин, 15 августа 1941 г.

Относительно: подготовки тайной полиции и СД для применения в колониях.

Комиссар криминальной полиции Бернхард Венер родился 15.12.09 г. в Гере. От главного имперского управления безопасности прошел обучение с 1.9.40 г. по 15.10.40 г.: курс подготовки по работе в колониях в школе тайной полиции в Берлине-Шарлоттенбурге и с 18.11.40 г. по 15.12.40 г. курс подготовки в итальянской школе колониальной полиции в Тиволи под Римом.

На основании этой подготовки он предназначен для применения в тайной полиции и СД в колониях.

Циндель,

старший ассистент криминальной полиции.

Я не очень-то поверил своим глазам: неужели тот самый гестаповец Венер стал "теоретиком законности" в демократической стране?! Вот что свидетельствуют представители западногерманской прессы - ее вполне респектабельных органов:

- Когда в 1955 году полицейского Бердта Фишера сняли с поста начальника "лагеря для беженцев" в Ульме, он обратился в суд с жалобой на местные власти. После того как об этом судебном процессе написали газеты, один из читателей узнал в Фишере бывшего оберфюрера СС и полицай-директора Мемеля, одного из виновников убийства 5186 литовских евреев. На судебном процессе в Ульме, который состоялся спустя три года, перед судом предстали десять военных преступников, среди которых Фишер был назван одним из главных виновников преступлений "оперативной группы СС Тильзит". Фишер получил 10 лет тюрьмы, группенляйтер Ганс Беме, скрывавшийся после войны под чужим именем и работавший юристом, - 15 лет...

Лишь спустя много лет после войны немецкая юстиция "осознала, что многочисленные тягчайшие преступления нацистов до сих пор остались безнаказанными". К такому именно выводу приходит государственный прокурор Адальберт Рюкерл в своем исследовании "Судебное преследование нацистских преступников с 1945 по 1978 год". Его оценки достойны доверия, поскольку он руководит "Центральным управлением земельных судебных учреждений по раскрытию нацистских преступлений" в Людвигсбурге, которое было основано после скандального процесса в Ульме.

Однако гитлеровским полицейским подозрительно часто удавалось - даже под своим настоящим именем - работать в старой должности и после крушения нацизма.

Арестованный в 1961 году криминальоберст Георг Хойзер - глава земельной уголовной полиции Рейнланд-Пфальца, которого коллеги называли "безупречным" во время войны был руководителем подразделения, приводившего в исполнение приговоры.

То же касается и Ганса Хоффмана, ставшего после войны главой полицейского управления в Гессене. Оказалось, что все сорок свидетелей на процессе, бывших ранее членами карательного подразделения Хоффмана, стати после войны исполнительными хранителями новой законности.

Фридрих Прадель, руководитель полицейского управления в Ганновере, был арестован в 1966 году и присужден к семи годам тюрьмы, ибо он был изобретателем газовых камер.

Примером может служить и послевоенная карьера врача Теодора Вернера Шоя, который в 1941 году в качестве оберштурмфюрера СС участвовал в "акции устрашения", в результате которой погибло 220 советских граждан. Суд присяжных присудил его к шести годам лишения свободы. А до этого он был владельцем детского санатория и приюта для детей под названием "Ласточкино гнездышко".

Несмотря на то что "центральному учреждению" в Людвигсбурге удаюсь в свое время разоблачить более 8000 бывших военных преступников и собрать массу документов, двадцати сотрудникам этого заведения было не под силу справиться с огромным объемом работы - воистину сизифов труд. В пятидесятые годы в учреждениях и министерствах только что образовавшейся ФРГ считалось совершенно нормальным, что бывший военный преступник может вновь сделать себе карьеру. За примером ходить недалеко: статс-секретарь и советник канцлера Аденауэра Ганс Глобке был известен тем, что в 1935 году занимался истолкованием нацистских законов в угодном Гитлеру расовом смысле. В те времена военные преступления порою расценивались как менее злостные по сравнению с "простыми уголовными". Этому также способствовало "великодушие" союзников. После 1950 года их "буквально охватила страсть к помилованию", как сказал американский обвинитель на одном из заседаний Нюрнбергского процесса Роберт Кемпнер.

Суд присяжных в Гессене разбирал дело бывшего обергруппенфюрера СС Теодора Пиллиха и присудил его к трем годам и трем месяцам тюрьмы, хотя было доказано, что эсэсовец участвовал в расстреле 162 польских и еврейских граждан и даже сфотографировал это. В пользу обвиняемого, по мнению присяжных, говорило то, что он "не признает свою причастность к этому факту и от всего сердца осуждает его".

Судебные процессы длятся годами. Три с половиной года, например, - с 1972-го по 1976-й - длилось разбирательство дела шести членов СС в Гамбурге. За это время судьи, адвокаты и прокуроры по нескольку раз ездили в США, Советский Союз, Нидерланды, Австрию, Израиль, Англию - для сбора свидетельских показаний. А в конце процесса все шестеро обвиняемых были выпущены на свободу.

Таким образом, получается, если хорошо посчитать, что за каждого расстрелянного бывшие гитлеровцы получили по "10 минут заключения в тюрьме".

А потом я нашел документы, не оставлявшие места для двоетолкований:

Доктор юридических наук ВЕНЦКИ Оскар родился 2.1.1911 г.

После 1945:

До выхода на пенсию был руководителем отдела криминальной полиции МВД земли Северный Рейн-Вестфалия и "криминальным директором". До настоящего времени один из руководителей журнала "Полиция" (в 1981 году мне сообщили, что он умер).

До 1945:

Советник по криминальным делам и СС-гауптштурмфюрер, начальник криминальной полиции при главнокомандующем полицией безопасности в оккупированных Нидерландах, лично ответственный за преследование голландских и французских граждан в интересах немецкой оккупационной политики с 1941 по 1945 г. В 1942 г. за особые заслуги при преследовании и задержании борцов французского Сопротивления в Аббевилле (северная Франция) награжден за военные заслуги крестом с мечами и отмечен личной благодарностью Гиммлера, опубликованной в Своде приказов начальника полиции безопасности и СД.

О "докторе" Венере.

Доктор права ВЕНЕР Бернхард (также Бернд) родился 15.12.1909 г. в Гере.

После 1945 г.:

Директор уголовной полиции, руководитель уголовной полиции в полицай-президиуме г. Дюссельдорфа - до ухода на пенсию.

В настоящее время - ответственный редактор "Журнала теории и практики криминалистики" и "Криминалистики".

До 1945 г.:

Член НСДАП с 1 мая 1931 г., партбилет №518544, член СА с 14 апреля 1931 г.

Сотрудник криминальной полиции с 1 июля 1935 г. Назначен инспектором криминальной полиции в управлении криминальной полиции в Берлине с 15 декабря 1937 г., с июня 1938 г. - советник криминальной полиции в имперском управлении криминальной полиции.

С 20 марта 1940 г. по 8 мая 1945 г. - сотрудник Главного имперского управления безопасности РСХА (V отдел - имперское управление криминальной полиции). Руководитель отдела по борьбе с коррупцией, а затем - по борьбе с особо тяжкими преступлениями. 1939-1940 гг. - руководитель специальной комиссии при шефе тайной полиции и СД на оккупированных польских территориях.

1940 г. - подготовка к работе в колониях, включая обучение в итальянской школе колониальной полиции в Риме.

1942 г. - участвовал в расследовании покушения на шефа РСХА и заместителя имперского наместника в Праге Гейдриха.

1944 г. - участвовал в расследовании покушения на Гитлера.

Тот, кто после покушения на Гейдриха был послан в Прагу, кто после покушения на Гитлера в штаб-квартире фюрера выполнял личные приказания Генриха Гиммлера, тот должен был заранее предоставить руководству веские доказательства своей безоговорочной преданности национал-социализму.

...Вот такие-то "профессора" и воспитывают ныне молодых западногерманских полицейских.

Глава,

в которой рассказывается о том, как Жорж Сименон, помогающий поиску, впервые встретился с фашизмом лицом к лицу...

1

...История замка Кольмберг, столь "д е м о к р а т и ч н о" уступленного послом Фореджем дорожному мастеру Унбехавену, заслуживает того, чтобы остановиться на ней подробней, особенно когда подобрались разного рода материалы.

С м ы с л этого замка состоит в том, что, как подчеркивается в справочниках нацистских времен, ворота его сориентированы на Запад; особенно же прекрасный вид на Запад открывается из бойниц и окон последнего этажа.

Вот этот замок, открытый на Запад, и был объектом таинственных интриг, начавшихся еще в 1418 году, в эпоху Гогенцоллернов, когда граф Фридрих фон Трухединген продал за 6200 фунтов геллеров новое строение своему дяде Фридриху Четвертому Гогенцоллерну, маркграфу Нюрнберга. В этом замке бывали король Баварии Людвиг, король Венгрии Сигизмунд; здесь скрывал свою прекрасную возлюбленную Эльзу странный Фридрих Шестой Гогенцоллерн. Во время войн, потрясавших германские княжества в средние века, замок был неоднократно разрушен, а во время Тридцатилетней войны приведен в полный упадок. Лишь в 1806 году о Кольмберге заговорили вновь, а в 1880 году этот полубесхозный бастион продали за 40000 золотых марок Александру фон Зибальду, одному из ведущих кайзеровских дипломатов, разведчику и путешественнику, - его специальность была в те годы уникальной: Япония. Затем, с 1927 года, владельцем замка стал Форедж, последователь Зибальда. И расположение Кольмберга в центре Франконии, которая должна была стать столицей СС после победы фюрера над "недочеловеками"; и японская и китайская коллекции объясняют заботу гитлеровских бонз об обитателях и владельцах замка: дело в том, что учитель Гесса, профессор-японист Хаусхофер, основатель "биоучения о расе", был ближайшим и давним другом Фореджа и его семьи.

Вот куда тянутся следы.

А в Европе до сих пор живет е щ е м н о г о высших эсэсовцев.

Эти люди богаты, их связи мощны и разветвленны, они учены конспирации и уповают на реванш.

Когда я подробно рассказал Жоржу Сименону об этом замке и о том, что за ним стоит, он долго раскуривал трубку, а потом спросил:

- Вы, видимо, не хотите открывать все свои карты? Или намерены печатать сейчас же, немедля то, что знаете?

- Я на распутье. Как бы поступили вы?

Он отошел к столу, открыл бутылку розового вина, налил пенящуюся солнцем влагу в высокий бокал, протянул мне:

- Я помню, какое вино вы любите больше всего, попросил принести именно розовое, в честь французского юга... Так вот, я хочу вам кое-что рассказать по поводу проблемы упущенного времени. Вопрос темпа, натиска, привлечения общественного внимания - вопрос вопросов в таких делах... В 1933 году я приехал в Берлин от парижской газеты. Время тогда в Берлине было тревожное, Гитлер пришел к власти, но большинство немцев было против него; нескрываемый протест бросался в глаза при посещении городских вайнштубе или пивных в рабочих или артистических районах столицы... Мне сейчас кажется, что, если бы коммунисты и социал-демократы не были тогда разобщены, а выступили общим фронтом, дружно, Гитлер не удержался бы в кресле рейхсканцлера. Но социалисты, да и все левые были заняты тем, что нападали друг на друга, вместо того чтобы давить общего врага... Словом, тогда я был сравнительно молод, - усмехнулся Сименон, - всего тридцать лет, полон надежд на будущее и конечно же авантюристичен, как и подобает молодому писателю, журналисту и французу... А книга, которую я тогда задуман, должна была называться "Европа, 33". Я получил от редакции деньги, для того чтобы провести по одному месяцу в раде бурлящих столиц нашего континента, и первый месяц я проводил в бурлящем Берлине весьма насыщенно. Остановившись в отеле "Адлон", я часто пил кофе в вестибюле - там же, за столиком, можно было и поработать. Однажды я обратил внимание на седую красивую женщину, сидевшую неподалеку от меня. Сначала я увидел только ее чуть голубоватую седину, следы достойного, годами выверенного шарма; невероятные драгоценности; потом я заметил, что не одного меня интересует дама: из разных углов темного вестибюля на нее были обращены рассеянные взоры трех бульдогов люди из секретной службы всегда выдают себя чрезмерным прилежанием... А потом к даме подошел Гитлер... Он словно бы вырос из паркета. Остановился, уронил голову на грудь, как актер, поцеловал даме руку, резко обернулся, пошел к лифту, исчез. Оказывается, дама была женою свергнутого кайзера Вильгельма, она порою выполняла роль особо доверенной связной... А через недели полторы ко мне на улице подошел мужчина и, не представившись, спросил: "Вы - Сименон из Парижа?" Я ответил ему в том смысле, что в общем-то я родом из Льежа и правильнее было бы ответить, что я "Жорж Сименон из Льежа", но, видимо, я интересую месье не как Сименон из Льежа, а как журналист из Парижа, не правда ли? "Именно так", - ответил незнакомец. Некоторое время спустя он рассказал мне, что связан с ЦК Компартии Германии и что его товарищи намерены познакомить меня с сенсационными данными.

Потом он преподал мне урок конспирации, п о т а с к а л по Берлину, научил круто сворачивать в проходные дворы, не терять из виду друг друга в универмагах, понимать с п о л у ж е с т а, куда надо п р о с к а к и в а т ь, и, наконец, я очутился в темном коридорчике, который превратился в подвал, а уж оттуда по винтовой лестнице я поднялся в небольшую квартиру. Два человека молча поздоровались со мною. Первый спросил: "Вы говорите по-немецки?" Я ответил, что понимаю по-немецки в пределах пятого класса лицея. "Мы переведем, - сказал второй. - Можете записать наиболее важные фразы, но не пишите фамилии полностью, потому что мы намерены ознакомить вас с беседой, состоявшейся в рабочем кабинете Германа Геринга".

Можете понять мое изумление?! Журналистская сенсация так сама и лезла в руки! Была включена запись, и я действительно услышал голос Гитлера. Он говорил, что твердую власть не утвердить до тех пор, пока в стране действуют коммунисты и социал-демократы, а он сам не является фюрером всей нации. "Мне необходим повод, - говорил Гитлер, - любой повод, который позволил бы разгромить компартию, посадить всех ее лидеров в тюрьмы, запретить действие оппозиционных профсоюзов, изолировать социал-демократов... Мне нужен повод, и я предлагаю такого рода игру: пусть СА организуют комбинацию с покушением на меня. Пусть они объявят, что покушавшийся был коммунистом. Больше мне ничего не надо". - "Нет! Ни в коем случае! - Мои новые знакомые пояснили, что это был голос Геббельса. - Я возражаю, мой фюрер! Игра может кончиться серьезным делом! Мы сами подскажем путь какому-нибудь фанатику! Я возражаю! Ваша жизнь не может быть поводом!" Следом за Геббельсом сказал свое слово Геринг: "А что, если организовать поджог рейхстага? Это не персонифицированное выступление, это удар по достоинству нации, все немцы возмутятся такого рода актом". "Хорошее предложение, - согласился Альфред Розенберг. - А поджигателем должен быть еврей!" - "Нет, - снова вмешался Геринг. - Пока еще рано. Нам не поверят. Действительно, немец не может поднять руку на рейхстаг. Но еврея вводить в дело рано. С ними мы разберемся позже. Сейчас был бы хорош какой-нибудь француз, болгарин, поляк - словом, человек чужой крови, которому не может быть дорога германская святыня".

Я попросил коммунистов дать мне прослушать пленку еще раз, записал кое-что символами, понятными мне одному. "У вас есть к нам какие-нибудь вопросы?" спросили подпольщики. Я ответил, что никаких вопросов не имею; благодарю; желаю силы и добра. "Мы надеемся, что вы срочно напечатаете это в Париже, сказали мне на прощанье. - Это так страшно, что необходимо привлечь внимание общественности всей Европы... Нам могут не поверить, вам - обязаны..."

Через час я был в нашем посольстве. Отец министра иностранных дел в президентстве Жискара господина Франсуа-Понсе был тогда нашим полномочным представителем в Берлине. Я рассказал ему о встрече с моими друзьями и попросил разрешения отправить текст корреспонденции по его коду. Посол согласился передать мою корреспонденцию по дипломатическому коду, но попросил, чтобы я разрешил ему использовать эту информацию в его телеграмме в Кэ д'Орсе, министру иностранных дел. Понятно, я не мог отказать столь уважаемому дипломату и, передав материал, отправился к себе в номер: ждать завтрашнего б у м а. Моя газета "Франс суар" была вечерней, и я был убежден, что через двадцать часов Европа содрогнется от поразительной новости. Однако Европа не содрогнулась назавтра. Она пребывала в спокойствии еще три дня. А потом меня разыскал посол и показал ответ от моего главного редактора: "Дорогой Сименон, а что, если никакого поджога рейхстага не будет? Как мне тогда расхлебывать кашу? Гитлер - не тот парень, с которым можно шутить. Если бы вы прислали мне подписанный им план, тогда другое дело, я бы бросился в атаку, а сейчас - нет, увольте"...

А через семнадцать дней рейхстаг запылал...

(Сименон снова раскурил трубку, походил по кабинету, присел на краешек кресла, усмехнулся:

- Вы как-то спрашивали меня, как надо сохранять молодость в мои годы... Это очень просто... Гуляйте по снегу в горах, пейте розовое вино и следите за работой почек... Все остальное приложится.)

Потом лицо его замерло, улыбка сошла, глаза стали грустными, хотя они никогда не гаснут, глаза Жоржа Сименона, в них постоянно жизнь, мысль, смех.

- Я часто задаю себе вопрос, - сказал он тихо, - а что могло бы произойти в мире, передай я тот материал в московскую газету?.. Вы бы напечатали? А если бы напечатали? Как бы тогда стала развиваться история Европы? Дали бы поджечь рейхстаг? Или нет? Если б ничего не изменилось - обидно. Ведь до сих пор (этот разговор был до последних президентских выборов в мае 1981 года. - Ю. С.) двадцать один высший чин в полиции Франции занимают люди, которые открыто сотрудничали с гитлеровцами во время оккупации...

Провожая меня по узкой тропинке в горах из Монтре, - я ездил к нему в санаторий, - Сименон положил мне руку на плечо, сжал сильные пальцы и сказал:

- Семенов, вы сунулись в сложное дело. Обязательно публикуйте сегодня то, что вам стало известно. Завтра может быть поздно. И никогда не забывайте, что нацизм все еще очень силен, потому что идиотов, считающих, что все определяет чистота крови, куда как достаточно в нашем прекрасном и маленьком мире.

2

"Уважаемый господин Семенов!

Передаю часть документов, представляющих интерес для поиска. Это материалы, связанные с тайными шахтами для складирования как оружия, так и культурных ценностей.

При отделе основных видов вооружения и эвакуации существовала особая команда "Штаб Пб". Этот штаб занимался вопросами перебазирования народно-хозяйственных и оборонительных объектов в сфере вооружения, а также перемещения и обеспечения сохранности предметов искусства, архивов, коллекций и собраний. Акты этих перемещений в рудники, пещеры и туннели сохранились. Акты таких перемещений в постройки крепостного типа, за незначительным исключением (несколько карт), пропали.

До сих пор мне удаюсь обнаружить следующие карты, принадлежавшие тайной команде под кодовым названием "В крепости":

1. Карты использования команды в районе "линии Мажино", западнее Рейна.

2. Карты использования команды в южной части Германии, от Хегерлоха до Хайльброна.

3. Карты использования команды в Восточной Пруссии.

В последнем случае речь идет о районе г. Хайльсберг, крепостных укреплениях в районе Кенигсберга, крепости Летцен и Мазурском поозерье.

Эти карты действий команды в районе Хайльсберга и западной части крепостных укреплений Кенигсберга были составлены в связи с временным хранением в замке Вильденхоф и в области Рибау (б. Восточная Пруссия) предметов искусства из Киева и Харькова. В этих военных областях должно было осуществляться складирование предметов искусства.

При этом следует учитывать, что как замок Вильденхоф, так и область Рибау были расположены в очень благоприятном месте по отношению к таким районам действий команды, как Хайльсберг и Фришшинг. Поэтому вполне возможно, что разыскиваемые предметы искусства находились здесь, в Восточной Пруссии, в бункерах.

Пожалуйста, изучите материалы и напишите мне о ваших, соображениях.

Искренне Георг Штайн"

Приложение:

"Рейхсминистр по вопросам вооружения и производства вооружения

В соответствии с указанием рейхсмаршала Геринга я поручил ведомству по вопросам вооружений составление списка подземных помещений.

Рейхсминистр Шпеер.

ЗАПИСЬ

совещания относительно возможностей размещения производства и складов в калийных шахтах

Место: Кассель, здание военного округа, 25.2.44, 11 часов.

Присутствовали:

майор Андрэ - отдел военной промышленности командования военным округом XI [До сих пор не подняты архивы, которые бы помогли установить крайне важную деталь: какое отношение этот "майор Андрэ" имел к штандартенфюреру СС, профессору Андрэ из Кенигсберга, о котором мне рассказывал Штайн? Не тот ли это "несчастный старик" из Геттингена?]

директор д-р. Байль - Винтерсхаль А Г.

стар. лейтенант Кнеер - главный штаб вооруженных сил Германии

полковник д-р. Фогель [Полковник Фогель? Не тот ли это "доктор", о котором вспоминал Глыба и его коллеги в Фольприхаузене? Где он сейчас? Станет ли говорить? Цепь, однако, интересна воистину.] - командование арт. и тех. снабжением XXX

полковник Шмидт, зам. руководителя - отдел военной промышленности военного округа IX

капитан Папе - отдел военной промышленности военного округа IX.

Вначале старший лейтенант Кнеер сделал небольшое вступление о цели дискуссии: воздушные нападения противника истощают наш военный потенциал, поэтому необходимо предпринять попытку расположить производство наиболее важных объектов "под землей". Благоприятными для этой цели являются закрытые калийные шахты. Калийный синдикат (госсекретарь Нойман) обратился к главному штабу вооруженных сил Германии с просьбой проверить имеющиеся в этом отношении возможности с сохранением интересов калийной индустрии. Повод для этого дали ВВС, которые хотят использовать подготовленные калийные шахты для размещения производства самолетов.

Полковник д-р Фогель указал при этом на те калийные шахты, которые используются под заводы боеприпасов сухопутных сил..."

Приведу еще два фрагмента из архивов, обнаруженных Штайном и доктором Колером. - это имеет прямое отношение к одной из "версий" Янтарной комнаты.

СПРАВКА-ДОКЛАД

офицеру по вопросам военной экономики 9-го района территориальной обороны от 6.3.44 №61/44

...Шахта Фольприхаузена ("Виттекинд" находится в ведении команды артиллеристов Нордхаузена. Приводной железн. путь - вокзал Фольприхаузен. Подъемная машина шахты "Виттекинд": подъемная паровая машина, 250 чел. в час и 45 т полезного груза. На глубине 540 м находятся боеприпасы и взрывчатые вещества. Добыча каменной соли приостановлена в связи с ее малыми запасами.

На глубине 540 м находятся 3 подошвы шахты для размещения боеприпасов, но пока не используются.

До сих пор не использованные подошвы шахты можно достичь через гл. шахтный ствол. (Там установлена тормозная лебедка, которая удалена от шахты "Б" "Виттекинд" на 1,5 км.) На глубине 660 м начинается хранилище библиотеки университета Геттингена.

Исходящая шахта "Хильдасглюк", которая удалена от "Виттекинд" на 3 км, имеет электр. подъемную машину (250 чел. и 45 т груза в час). Штреки находятся на подошве шахты глубиной в 917 м. Они связаны слепым стволом шахты.

Слепой ствол шахты глубиной 180 м. Дальнейшая дифференциация высоты объясняется тем, что исходящая шахта "Хильдасглюк" находится по отношению к шахте "Виттекиид" на горе. В подошве шахты, находящейся на глубине 917 м, площадь в 20000 кв. м не используется, в связи с тем что транспортировка через слепой ствол шахты была бы слишком медленной и сопряжена с определенными трудностями.

(То есть, судя по всему, к шахте "Виттекинд" отношение было самое серьезное среди нацистских бонз, а особенно "военно-технической элиты" вермахта, которая в 1944 году точно понимала (ее наиболее прозорливые адепты) свою нужность определенным кругам Запада. - Ю. С.)

ПРОТОКОЛ ОБСУЖДЕНИЯ

Совещание в германском министерстве воздушного флота и в главном командовании ВВС о переводе производства в туннели, пещеры и шахты (калийные).

15 марта 1944 г.

Руководитель совещания - старший советник строительной службы д-р Трайбер (герм. министерство воздушного флота и главнокоманд. ВВС).

Присутствовало примерно 30 человек, в том числе:

Верховное главное командование вооруженными силами Германии (штаб) полковник д-р Альмендингер и майор Франк.

От верховного главного командования сухопутных войск (шеф отдела вооружений и командующий запасной армией) - майор Клебер.

Штаб Пб

Инспекция укреплений - полковник Росс.

От главного командования военно-морского флота - капитан 1-го ранга Скапель.

От германского министерства воздушного флота - старший советник строительной службы д-р Трайбер.

(Главный отдел

отдел планирования) - инженер-полковник Кюблер.

(Перевод производства для военно-воздушных сил) - инженер-полковник Зель.

Управление военной промышленности - Шульц-Хеннинг

Отдел вооружений - директор Шёнлебен.

Отдел строительства - герр Любке.

От калийного синдиката - д-р Ланге.

Обсуждение началось в 8.45.

На повестке дня стояли следующие вопросы:

"1) Укрепление ("линия Мажино"). Полковник Росс из инспекции укреплений указал на отдельные особенно удобные укрепления как, например, группа бастионов - Хофвальд под Вайсенбургом, укрепления Витцлебен (здесь уже размещено частично производство воздушных торпед) и укрепления Метц. Здесь в особенности было указано на форт Вагнер и форт Лейпциг. Последние заняты уже заводами Гессена из Касселя. В одном из укреплений расположены государственный архив и музей кайзера Фридриха.

Для получения ясной картины о положении инспекция укрепления получила следующую задачу:

а) сделать точную инвентаризацию всех находящихся в наличии укреплений (не только "линии Мажино"). Сюда следует включить также такие укрепления, как старая крепость Зильберберг под Глатцом, построенная Фридрихом Великим; Кенигсберг, Кенигштайн, Кюстрин;

б) необходимо установить, какие из них уже заняты (складами и производством).

2) В дополнение к этому обсуждался вопрос о наземных заводах боеприпасов, поскольку они представляют собой бетонированные бункеры. ВВС больше не имеют помещений для размещения производства. Так же дело обстоит и в сухопутных войсках.

Необходимо, кроме того, проверить завод Элленс-Нойхов, Фулда, а также Байенроде I и II под Кенигслуттер, Бернсдорф-Бургграф, "Виттекинд", Фольприхаузен, Вальбек, Бухберг".

И снова "Виттекинд"!

И снова Фольприхаузен!

В каждом из этих секретных документов шахты привлекают особое внимание нацистских бонз...

А сколько новых имен! Кто жив? Кто согласится ответить на вопросы?! Кто откажется? Кто помнит? Кто будет лгать? Кто скажет правду?

А бывший рейхсминистр экономики и вооружений Альберт Шпеер, по чьему приказу эти документы составлялись?

3

Я связался с Мюнхенским институтом новой истории, с сектором, занимающимся судьбою главных нацистских преступников; там сообщили, что Шпеер жив; я попросил помочь в поисках адреса и телефона бывшего министра. Коллеги откликнулись на мою просьбу, и я позвонил в Гайдельберг, - там, на окраине университетского города, в маленькой вилле живет Альберт Шпеер, - после отсидки двадцати лет в тюрьме Шпандау.

- Ну что ж, приезжайте, - ответил мне Шпеер. - Я еще неделю буду здесь, а потом отправлюсь в горы. Среда, четыре часа, вас устроит это время?

(Один из моих боннских друзей, пожилой католик, брошенный гестаповцами в концлагерь, сказал мне:

- Что бы сейчас ни говорили про Шпеера - и ошибался он в Гитлере, и слишком доверчив был, и вину свою искупил в тюрьме, - я всегда буду помнить моих друзей, мальчишек, замученных до смерти эсэсовцами на его подземных заводах!)

...Я приехал загодя; зашел в городской замок, где сейчас музей: Он возвышается над Гайдельбергом, словно бы взлетев с земли, - очень это красиво...

Множество американцев - здесь расположен военный гарнизон. И - как реакция на присутствие военщины - огромное количество коммунистической, левосоциалистической литературы в бесчисленных книжных магазинчиках. Действие рождает противодействие, сие - истина в последней инстанции.

...Шпеер вышел мне навстречу, открыто улыбаясь; жена его, однако, была насторожена.

- Знаете, - сказал бывший рейхсминистр, - когда ко мне сюда приехал первый русский, и это был второй русский после прокурора Руденко, который допрашивал меня во время Нюрнбергского процесса, я очень подивился определенному сходству: и тот и другой - в отличие от вас - были подчеркнуто тщательны в одежде, как истинно военные люди.

- Кто был вторым?

- Ваш коллега, писатель Лев Гинзбург. Только через час после начала беседы, когда я определенно и открыто сказал ему о своем нынешнем отношении к нацизму, и ему это явно понравилось, он спросил, нельзя ли снять галстук. Я предложил снять и пиджак, было очень жарко, но господин Гинзбург отказался... Должен сказать, что я впервые по-настоящему начал изучать русскую литературу в камере - времени, как понимаете, у меня было предостаточно; приобщение к Толстому, Чехову, Достоевскому, Гоголю поразило меня, во многом изменило прежние концепции... Нет-нет, я не намерен отказываться от того, к чему я был причастен, это мелко и бесчестно - что было, то было, и я понес за это наказание, пришло возмездие, но я говорю вам правду: приобщение к русскому гуманизму потрясает.

Я достал из портфеля документ, переданный мне Штайном, - о подземных складах и заводах.

- Это ваша подпись, господин Шпеер?

Он внимательно посмотрел:

- Да. Моя.

- Гражданин ФРГ Георг Штайн ведет свой поиск похищенных ценностей...

- Каких именно?

- Картин из наших музеев, икон из церквей, Янтарной комнаты, архивов... Вам что-либо известно об этом?

- Давайте сначала посмотрим документы Нюрнбергского процесса. - Шпеер поднялся. - Мне помнится, генерал Утикаль, из штаба Розенберга, давал показания.

Он вернулся через несколько минут с тремя томами, открыл нужную страницу, быстро, п р о ф е с с и о н а л ь н о пробежал текст:

- Я бы советовал вам очень тщательно посмотреть все, абсолютно все, материалы Нюрнберга. Там могут оказаться кое-какие нити из прошлого в настоящее.

- Я беседовал с Вольфом...

- С каким?

- С Карлом Вольфом.

- Ах, это который работал у Гиммлера? Совершенно напрасно он - убежденный нацист, до сей поры уверен, что, если бы не предательство генералов, Гитлер бы выиграл войну. Ни минуты не сомневаюсь, что он вам лгал, даже если и помнит что-либо.

- А Шольц? Такая фамилия вам говорит что-нибудь?

- Конечно. Он руководил изобразительным искусством в министерстве пропаганды у Геббельса. Он жив, вы знаете? Недавно выпустил книгу о живописи третьего рейха. Я могу помочь вам найти его адрес, но не вздумайте выходить с ним на контакт!

- Зачем же мне тогда его адрес, господин Шпеер?

- Нужно найти какого-нибудь бывшего военного, обязательно консерватора, но не национал-социалиста. И пусть бы этот консерватор стал ныне пацифистом, но помалкивал об этом. И пусть бы он писал книгу. Или статью для журнала. С таким человеком Шольц может решиться на разговор. С русским - никогда. И с левым тоже не станет, пусть даже этот левый будет из самой аристократической семьи Мюнхена...

- А с людьми, подобными вам? Будет Шольц говорить? Или откажется?

Шпеер не ответил, снова вышел; вернулся с большим мельхиоровым блюдом. На нем лежали письма и телеграммы:

- Это проклятия, которые мне присылают истинные солдаты фюрера.

Я посмотрел некоторые письма: они были злобны, грубы, хотя в высшей мере грамотны.

- Если вы почитаете документы о подземных штольнях, может быть, вам будет легче вспомнить? Штайна интересует любая мелочь...

- Покажите, - сказал Шпеер.

Он внимательно пролистал документы, покачал головою:

- Нет. Я могу что-то вспомнить, связанное с военным производством... Картинами занимался Розенберг.

Он снова вышел, вернулся с папками, начал перебирать бумаги.

...Документы, которыми начал оперировать Альберт Шпеер, были, бесспорно, интересны. Значительная часть связана с показаниями генерала Утикаля. Но ведь многие его показания заведомо ложны; теперь-то мне совершенно ясно, что ни один из людей Гиммлера и Геринга, не говоря уже о Бормане, не открыл ни единого секрета, связанного с "прерогативой фюрера".

- Но Гитлер, - сказал Шпеер задумчиво, - не мечтал о личной коллекции, как Геринг... Я хочу отметить это справедливости ради.

- Но ради того, чтобы открыть музей в Линце, он грабил Европу, не так ли?

Шпееру, архитектору по образованию, рисовальщику, конечно же трудно отвечать на этот вопрос, я не тороплю его, я - жду.

- Да, с вашей формулировкой нельзя не согласиться, - ответил он наконец. К сожалению, было так, как говорите вы. Я помню кое-какие детали, но ведь это - не документы, так что вряд ли они вам пригодятся...

- Кто знает. Очень может быть, что в крошечной детали и заложен тот микрослед, который может вывести к макрорезультату.

- Довод, - усмехнулся Шпеер. - Имя Поссе вам говорит что-либо?

- Какого вы имеете в виду?

- Директора Дрезденской галереи.

- Говорит о многом.

- Видите ли, сначала ведь Гитлер сам занимался сбором коллекции и для своего музея в Линце и для музеев в Кенигсберге и Берлине. У него была разветвленная цепь "дилеров", то есть перепродавцов картин... Он получал каталоги, исследовал их, а потом задействовал своих фотографов, прежде всего Генриха Хоффмана, инструктировал их лично, отправляя отыскивать картины для Линца... Ханс Ланге, один из ведущих берлинских аукционеров, как-то сказал мне о том, как эмиссары Гитлера бились за одну и ту же картину, "бесстрашно" набавляя цену... Когда Гитлер узнал об этом, он и пригласил профессора Поссе стать его личным "скупщиком". Потом к этому делу подключился принц фон Гессен, но после покушения Штауфенберга или даже раньше, в день ареста Муссолини, фюрер пригласил его к себе в ставку вместе с женою, а оттуда перевел в концлагерь... Такое тоже бывало в ту пору... Кстати, вы спрашивали меня о том, как соблюдалась секретность в вопросах, связанных с вывозом ценностей... Конкретно сказать не могу, но помню, что даже мероприятия по созданию "мемориала победы", задуманного фюрером на площади Адольфа Гитлера в Берлине, были закамуфлированы кодовым обозначением "военная программа по инспекции водного и железнодорожного транспорта"... Теперь вот что может вам пригодиться... В самом начале, когда только Гитлер выдвинул программу создания своего музея, между его дельцами и дельцами Геринга шла прямо-таки необъявленная война. Гитлер издал приказ, вы правы, направленный против Геринга, когда "разложил по полочкам", кому какими картинами и скульптурами надлежало заниматься. И начиная с сорок первого года лишь к Гитлеру, в Оберзальцберг, начали привозить каталоги картин с фотографиями. Эти каталоги были переплетены в мягкую коричневую кожу; если обнаружите коричневую кожаную папку - ищите следы к фюреру... Ну а что касается коллекции Геринга, то это, конечно, был открытый гангстеризм... Его замок Каринхалле был сплошь увешан картинами вывезенными из многих стран Европы. Причем картины были развешаны чуть что не с потолка и до пола... Никто, кроме Геринга, его штабных офицеров и гостей, не мог любоваться шедеврами мастеров Возрождения - вход в замок охраняла личная гвардия рейхсмаршала... Как-то в середине войны Геринг, смеясь, сказал мне: "Я продал свою коллекцию живописи гауляйтерам: они уплатили мне во много раз больше, чем я в свое время истратил на устройство своего домашнего музея..." Как-то после долгого роскошного обеда он поднялся из-за стола, пригласил меня в подземелье Каринхалле и показал невероятные ценности: уникальнейший алтарь из Южного Тироля, вывезенный из музея Муссолини и подаренный "второму человеку рейха"; там, в подвале, он хранил бесценные полотна из музея Неаполя - все экспонаты были вывезены оттуда войсками СС, перед тем как в город вошли американцы... Рядом с картинами великих итальянских художников в его подвале хранились ящики с концентрированными французскими супами, парфюмерией из Парижа, коллекциями бриллиантов...

- А что можно считать следом к сокровищам Геринга? Какие-то особые папки, специальные ящики, портфели?

Шпеер пожал плечами:

- Мне кажется, что коллекция рейхсмаршала была собрана по законам мафии, где главным законом является старая заповедь: "Никаких следов!"

- А когда крах был близок, когда нужно было прятать ценности, неужели и тогда никаких следов не оставляли? Может быть, именно в эти последние месяцы и можно проследить цепь перемещения культурных сокровищ?

Шпеер долго не отвечал на мой вопрос, потом, словно бы взвешивая каждое слово, начал размышлять вслух:

- В нюрнбергской тюрьме Геринг неоднократно говорил нам, что его неминуемо казнят союзники, но что через пятьдесят лет благодарные немцы непременно перенесут его прах в золотой гроб и установят в пантеоне... То есть, следовательно, он мечтал о том, чтобы сохранилась память о нем и его времени... Следовательно, уже накануне краха он должен был озаботить себя проблемой будущего: куда спрятать личные документы, картины, книги, оружие, коллекции... Да, это - версия... Но, с другой стороны, я помню заседание в ставке фюрера, это было, мне кажется, в середине марта сорок пятого года, когда Гитлер продиктовал Кейтелю проект приказа: все немцы, которым угрожает оккупация, должны быть эвакуированы - пусть даже силой. Кто-то из генералов заметил, что для эвакуации нужны вагоны, нужны функционирующие железные дорога, нужен уголь... Гитлер прервал генерала: "Пусть их гонят пешком!" Генерал - я забыл, кто это был тогда, - тем не менее рискнул отстаивать свою точку зрения, ведь надвигался крах, люди стали смелее, не хотели тонуть скопом... Он сказал, что и гнать-то людей нет возможности: их надобно кормить во время этапа, а запасов продовольствия нет в рейхе. Фюрер просто-напросто прервал его, повернулся к фельдмаршалу Кейтелю, начал диктовать ему приказ о насильственном угоне немцев в глубь страны, имея в виду в первую очередь горы Тюрингии... Через несколько дней он пригласил меня к себе, чтобы ответить на мой меморандум: я рискнул - впервые в жизни, работая бок о бок с ним, написать всю правду о крахе нашей экономики... Я ждал самого худшего, но он повел себя очень странно. Он сказал, что я не имею права никому говорить правды о надвигающемся конце, никому... А потом закончил: "Если война проиграна, то нечего думать о будущем страны, а тем более о будущем немецкого народа. Он должен исчезнуть с лица земли... Мы должны помочь процессу, пока это в наших силах..." Думаете ли вы, что Гитлер думал о сохранении экспонатов для "музея фюрера" в Линце? Или военного музея в Кенигсберге или Берлине? Вряд ли... Я помню, как он рассказывал мне о церемонии предстоящего самоубийства, как он намерен застрелить свою собаку, как он сказал, что "фройляйн Браун намерена остаться со мною", как он посмотрел на меня: не примкну ли и я... Нет, он р а з в а л и л с я, он не мог думать о будущем...

- А Борман?

Шпеер ответил без колебаний:

- Этот - мог...

Провожая меня к машине, Шпеер заметил:

- Кстати, вы спрашивали меня о грузовиках Международного Красного Креста... Я ни разу не видел их в Тюрингии, но видел в конце апреля сорок пятого неподалеку от Гамбурга, в Заксенвальде... И наконец, ваш последний вопрос: можно ли было надежно спрятать? Да, можно было... В марте сорок пятого я ехал из поверженного Рура - через Вестфалию - в Берлин... Я помню, как шофер остановил машину и я оказался лицом к лицу со старыми крестьянами... Начался разговор... Эти несчастные, узнав меня, говорили, что они по-прежнему верят в победу национал-социализма, что у фюрера наверняка припрятано самое секретное оружие, которое он пустит в ход в самый последний момент, и тогда исход войны будет решен в пользу рейха... "Мы-то понимаем, чего хотел фюрер, - говорили они мне, и глаза их, несмотря на голод, бомбежки, ужас, горели фанатично, - мы понимаем, зачем он пустил на нашу территорию врагов... Это его гениальный трюк: заманить как можно больше мерзавцев, а потом уничтожить их всех единым махом..." Да разве одни они верили в этот миф?! Если бы! Один из приближенных Гитлера, рейхсляйтер Функ, спрашивал меня в апреле: "Когда же мы начнем применять секретное оружие возмездия?!"

...Функа нет более на свете, а даже внуки тех, кто мог видеть, куда прятали ценности - опускали в озера, загружали в шахты, закапывали в землю, будут молчать и своим правнукам молчать закажут...

Глава,

в которой рассказывается о том, как мафия травит молодежь героином и налаживает контакты с торговцами краденым...

1

...Человек позвонил, не назвался, предложил встретиться.

- Где?

- Где угодно, назначайте.

- Тема беседы?

- Наркомания, торговля героином, но в свете того поиска Штайна, о котором вы писали.

- Поиск Штайна и наркомания?! Любопытно. Давайте в "Макдональдсах", в Бад-Годсберге? Через полчаса?

- Я живу в Бонне, и у меня нет машины...

- Хорошо, увидимся в кафе-мороженом на площади, напротив "Пост амта".

Собеседник вдруг рассмеялся:

- Согласитесь, что ваш "почтамт" происходит от нашего "пост амта", а не наоборот...

- Согласен.

- Слава богу, чувствую объективного человека. Успеете в Бонн за полчаса?

Я поднял жалюзи: декабрьское солнце было ослепительным, морозец неожиданно крутым - чуть ли не четыре градуса ниже нуля, это очень холодно для здешних мест, значит, надо прогревать машину; привычка эта была привита мне старшими друзьями, летчиками полярной авиации Героями Советского Союза Ильей Мазуруком и Костей Михаленко. Помню, как на СП-8 или мысе Челюскин, острове Врангеля или на подскоке Средний они гоняли моторы подолгу, дожидаясь, пока стрелка "масло" не подойдет к той черте, которая позволит пилотам взять штурвал на себя и начать разбег по искрящемуся бело-сине-красному снежному полю.

- За полчаса не успею, - ответил я. - Сорок пять минут.

- Жду.

Через сорок минут я запарковал машину в подвале универмага "Херти" и в который уже раз подивился здешней расторопности: я не видел стоящих без дела пустующих подвалов! А ведь эти гаражи - и людям польза, и государству заработок. Интересно решается проблема кооперативных гаражей и складских помещений в Швеции: повсюду в подвалах помимо двух- и трехэтажных стоянок для машин построены великолепные отсеки, где жители дома хранят то, что им нужно. Кооперативы при этом оборудуют подвалы светом, водою, кондиционерами; все это ложится не на плечи государства, а на людей, объединенных автострастью.

...Рационально используют и тепло: только-только выглянет солнышко, как владельцы кафе и баров сразу же выставляют на открытый воздух столики - важно заманить клиента; ты только, милок, сядь, мы тебя примем как родного, мы устроим тебе сказочный отдых, только приготовь деньги, отстегни их нам, мы не подкачаем, будь уверен, ибо если мы посмеем подкачать, ты уйдешь в другое кафе, что напротив, и нас ждет банкротство и нищета; плохая работа здесь означает только одно - крах, погибель, конец жизни.

...Бородач, сидевший в кафе-мороженом на центральной площади Бонна за столиком, выставленным на брусчатку, помахал мне рукой. Высокий, крепко сбитый, чуть неряшливый - в широко распространенной здесь среди молодежи полувоенной зеленой куртке; лицо веселое, как у доброго черта.

- Не считайте, что я намерен пить кофе за ваш счет, - сказал он сразу же. - Я буду платить за себя, вы - за себя, по-английски.

- Можно подумать, что это очень отличается от того, что у нас называют "по-немецки".

- Умыли. Я вас с "почтамтом", а вы меня с нашими англосаксонскими манерами.

Последние слова он произнес на сносном русском, весело глядя мне в глаза.

- Где учили?

- Я филолог по образованию.

- Русская филология?

- Нет, польская. Ваш язык был у меня вторым... Итак, о предмете моего звонка... Я не левый, у меня особых симпатий к вам нет, но я верующий и заповедь "не укради" почитаю, как и все остальные заповеди божьи... Я вернулся из Италии, там есть довольно интересные материалы, связанные с историей русской литературы, ряд невыявленных архивов, но все они были похищены не нацистами, их увезла с собою первая эмиграция, а какая-то часть документов осела в Риме еще в прошлом веке. Одна графи... старая дама русского происхождения во втором колене, показав мне два альбома, где собраны невероятно интересные экспонаты русской истории - программы обедов, балов, спектаклей, вклеенные стихотворения Вяземского, Батюшкова (он сказал "Батюжкова". - Ю. С), чьи-то рисунки, злые эпиграммы, рассказала, с каким трудом ей удалось выиграть бой на аукционе в Риме за эти альбомы у коммерсанта из Гонконга. Тот бился с таким надрывом, столь нервно, что даме показалось, будто он работает не на себя, а нанят другими. После торгов дама подошла к чуть не плакавшему коммерсанту, познакомилась с ним, пригласила его к себе... Дама богата, - пояснил бородач, - весьма богата; это редкость среди эмигрантов, но ведь она русская во втором колене, я же говорил вам. Дама рассказала о беседе, которая состоялась у нее с коммерсантом из Гонконга. Я спросил разрешения передать вам ее содержание. Гра... старая дама долго думала, прежде чем ответить. Но она все-таки согласилась, отказавшись от встреч с вами, - боится красных, ничего не поделаешь, люди старшего поколения живут по законам привычного трафарета. Поскольку то, что она передала мне о беседе с человеком из Гонконга, касается русских культурных ценностей, и в связи с тем, что дело это связано с торговлей наркотиками, а я - не столько магистр филологии, сколько старый студент, следовательно, отношусь с ненавистью к тем, кто убивает героиновой чумой моих товарищей по университету, мне и пришло в голову рассказать обо всем этом вам: может, что используете во благо дела. Ссылка на меня обязательна?

- Вам бы этого не хотелось?

- В общем-то я не боюсь, но ведь есть идиоты, а я веду семинар воспитываю молодежь, понимаете?

- Вполне. Уговорились. Меня устраивают факты; имена - не столь уж обязательны...

- Хорошо... Итак, коммерсант из Гонконга, выпив немного водки, настоянной на каких-то русских ягодах черно-красного цвета, откушав с серебряных тарелок дичи с вареньем, сначала потеплел, потом растаял и, когда подати кофе на балкон виллы графи... старой русской дамы, решил исповедаться. Именно на балконе, - снова усмехнулся бородач, - там у мадам горят свечи, так что заморский гость решил, что запись исповеди на балконе невозможна... Именно эта деталь, совершенно неакцентируемо переданная графи... старой дамой, заставила меня поверить в истинность того, что поведал ей случайный знакомый...

"Я работаю на "боссов" банка, который финансирует пути сообщения мафии, сказал коммерсант. - Это выгодно, потому что пути сообщения должны быть завязаны в один узел с главным бизнесом: производством героина на секретных опиумных плантациях. Транспортировка - залог успеха, поэтому-то около пятидесяти процентов доходов платят тем, кто смог п р о в е з т и товар. Полученные деньги немедленно вкладываются хозяевами банка в приобретение культурных ценностей на аукционах. Особенно сейчас в цене все русское. Нам, посредникам, платят десятипроцентную надбавку за русские ценности..."

Бородач поманил официантку (вернее, он просто посмотрел на нее), девушка тут же подпорхнула с улыбкой, он заказал себе еще чашку кофе, спросил:

- Вас это интересует? Или - мура?

- Интересует в высшей мере.

Бородач убежденно заметил:

- Значит, правду говорят, что вы - русский агент 007.

- Я уже однажды отвечал на это в Штатах. Я согласился с такого рода допуском - при том лишь условии, что мой кодовый номер должен быть 001, ибо, как мы говорим, "советское - значит отличное".

Бородач рассмеялся. (Мне нравятся люди, которые так открыто, заливисто смеются, смотрят весело и говорят легко. Я не люблю заторможенных, крахмально-напряженных деятелей и не верю им: либо в них сокрыт комплекс неполноценности, выход из которого обычно кровав и аморален - как правило, утверждают себя за счет "давиловки" на других; либо налицо "микробонапартик", упивающийся собою; такие часто по ночам грезят об овациях в свою честь и видят себя поднимающимися на трибуну; обожают себя истерично; обидчивы поэтому до смешного; трусливы, но жестоко-мстительны.)

- Итак, вернемся к теме моего сообщения, - продолжил бородач, - гость старой дамы разоткровенничался: "Чтобы заработать на жизнь, надо постоянно думать о том, что выгодно "боссам". Сейчас у них ажиотаж на культуру, приходится вертеться. Особенно хорошо платят за русскую. Но очень скупятся на проценты... Да-да, я живу на проценты, только поэтому я уступил вам эти альбомы - семья велика, я могу поэтому брать только то, что даст гарантии безбедной жизни трем детям и старикам родителям".

Бородач залез в карман своей куртки. Он достал листок бумаги, протянул мне:

- Это адрес дилера.

Я посмотрел английский текст: нереально - Гонконг.

- Не хотите встретиться с ним здесь?

- Хочу. Как это сделать?

- Постараюсь помочь.

Бородач позвонил недели через три.

- Увы, - сказан он, - гра... старая дама сообщила, что ее новый друг из Гонконга "лег на грунт", кажется, так пел Владимир Высоцкий?

- Именно.

- Он намекнул, что вынужденное возвращение к родным пенатам связано с хлопотами по поводу покупки новых домов для гонконгских ресторанов в Европе и мешающего этому бизнесу "дела" Лим Кхемлина.

...И я снова отправился в Гамбург.

Здание Дворца юстиции - старо; сложено из кроваво-красных кирпичиков, стиль начала века; кого здесь только не судили! И социал-демократов - в начале века, во времена кайзера, и спартаковцев, и национал-социалистов во времена Веймарской республики, и коммунистов, когда Гитлер пришел к власти; были здесь судебные заседания, продолжавшиеся много лет кряду, когда разбиралась мера вины нацистских палачей; особенно учитываюсь, вешали они или просто-напросто расстреливали; оправдательные приговоры стали типичным явлением в дни. Аденауэра...

Идешь по кафельному полу, гулко ударяются шлепки шагов по стенам, прислушиваешься к тихим, как во всех судах, голосам тех, кто сидит в коридорах, и понимаешь, в какой стремительный век мы живем: за восемьдесят лет, за неполное столетие, здание знало монархию, республику, рейх, оккупацию и еще раз республику.

...Судья Рабе выслушал мою просьбу об интервью, довольно долго медлил, потом наконец ответил:

- Только давайте уговоримся так: я сам остановлюсь на том, что считаю возможным открыть на этом этапе, поскольку дело, которое вас интересует, находится в стадии разбирательства, и это будет долгое разбирательство, потому что процесса, подобного процессу Лим Кхемлина, в истории Федеративной Республики еще не было... Что я могу вам сказать... Наша полиция вышла на след банды международных мафиози "А Конг", центр которой базируется в Амстердаме... Было захвачено двадцать восемь килограммов героина, что равно двадцати миллионам марок... Это все. Любые другие детали нанесут ущерб судебному расследованию, - к процессу приковано слишком пристальное внимание прессы, а также тех, кто переправит товар на судне "Санкуру"; понятно, не Лим Кхемлин владеет миллионами, у него, как он заявил через переводчика, нет даже денег на адвоката, и посему он отказывается от каких-либо показаний...

- Кто может дать мне более полную информацию о деле, господин судья?

- Это ваша работа - искать щедрых информаторов, - заметил Рабе. Попробуйте связаться с полицией; Ганс Грэссман - один из руководителей группы по борьбе с наркоманией, очень талантливый сыщик.

...Здание полиции - в пику т р а д и ц и и судейских - модерново, подземногаражно, бетонно-стеклянно; и люди здесь все больше молодые (когда тебе стукнуло пятьдесят, и сорокалетний кажется мальчишкой!); очень современно одеты, то есть никакой субординационной галстучности и чернокостюмности: сплошь нейтральные цвета, а то и вовсе джинсы...

...Ганс Грэссман встретил меня в своем маленьком кабинете, усмехнувшись:

- А я уж подумал, не задержали ли вас у входа наши сверхбдительные коллеги из тайной полиции.

- Я сам запутался - коридоры с поворотами, поди вас отыщи.

- Ну записывайте, я кое-что могу вам рассказать, но подробностей не ждите, ладно? Конечно, Лим - маленькое звено огромной цепи. Конечно, за ним стоят "боссы", крутящие сотнями миллионов. И чем дальше, тем большими миллионами они вертят. В Гамбурге лишь зарегистрированных наркоманов чуть не полторы тысячи. Говоря точно: тысяча триста шесть человек. Хватит? А что означает эта цифра, понимаете?

- Понимаю, что очень много.

- Ничего-то вы не понимаете, - улыбнулся Грэссман своей быстрой, чуть застенчивой улыбкой.

- В этом деле - ничего, - согласился я.

- Хорошо, что признаетесь, чистосердечие облегчит вашу участь в будущем... Словом, записываете в блокнотик: если исходить из того, что каждому наркоману ежедневно требуется третья или пятая часть грамма героина, то, следовательно, каждые двадцать четыре часа Гамбург потребляет полкило наркотика. Одна инъекция стоит пятьдесят - семьдесят марок; грамм - триста пятьдесят, четыреста. Если грубо округлить, то получится, что одному лишь Гамбургу необходимо около двухсот килограммов героина, то есть лишь один наш вольный город готов уплатить производителям опиумной чумы сто пятьдесят - двести миллионов марок. Это лишь один город. То есть Нюрнберг, Мюнхен, Франкфурт-на-Майне, Гамбург, Висбаден, где стоят американские войска, потребляющие громадное количество героина, дают иностранным бизнесменам, поставляющим сюда наркотики, не менее шестисот, а то и семисот миллионов марок. Каков бизнес?! В прошлом году от героиновых отравлений у нас умерло восемнадцать человек, в этом - уже шестьдесят; младшему - семнадцать, старшему - двадцать семь. Кто-то ударяет по нашему будущему, по молодежи - расчетливо, продуманно, планомерно, словно проводит завершающую операцию военных стратегов.

В дверь постучали, вошел полицейский в форме, положил перед Грэссманом папку. Тот поблагодарил, отпустил службиста легким кивком, пролистал несколько страниц, заметил:

- Ну вот, этой ночью зарегистрирована еще одна смерть... Парень пятьдесят третьего года рождения, я его знал, пытался одно время в е с т и сам, ничего не получилось... Он попал в поле нашего зрения в семидесятом, когда ему исполнилось семнадцать. Тогда он курил гашиш. Первую инъекцию героина сделал себе год спустя. Потом начал грабить аптеки, потому что мы ужесточили выписку рецептов. Трижды брали в бессознательном состоянии на улицах. Пытались лечить - бесполезно. Дважды был осужден за продажу героина. Выходил, начинал сначала. Вчера ночью встретил в дискотеке какого-то парня, - установить нам еще не удалось, - тот передал ему т о в а р; зашел в туалет и не вышел оттуда. Когда взломали дверь, обнаружили его лежащим на полу, в вене торчат шприц. Рядом валялась ложка, зажигалка и стеариновая бумага: в ложке, на огне зажигалки, в вощеной бумаге они подогревают себе героин для инъекции. НТО дало заключение: героин с примесями, ядовит.

- Откуда приходит т о в а р?

- Главного "босса" в Гамбурге нет, это я могу сказать с полной ответственностью. Центром продажи до недавнего времени была дискотека "Биг эпплз". Туда прилетали за наркотиками из всех крупных городов страны. Если нужно было найти наркомана, мы оставляли засаду, и он был нашим в течение двух-трех дней. Поскольку хозяин не сообщал нам о факте продажи, хотя по закону Федеративной Республики хозяева баров и ресторанов о б я з а н ы сотрудничать с полицией, мы добились того, что "Биг эпплз" была закрыта; может быть, допустили ошибку, потому что до сих пор не вышли на новый центр торговли, который существует в городе. Совершенно случайно зацепили нашу кинозвезду Уши Обермайер: она и ее муж открыли бар "Адлер". В полицию позвонили их соседи по улице Вейденштик, 17, в районе Амсбитель: "Ночью стоит шум и крик, невозможно спать". Поехали. Дзык - а там торгуют порошком! По решению суда "Адлер" тоже прихлопнули. И снова подумали: "А не слишком ли быстро?"

- Почему?

- Потому что ближайшим другом Уши Обермайер был ультралевый Тойфель, связанный с наркотиками, с группой Баадер - Майнхоф... Но Лим ничего не скажет: промолви он хоть слово - убьют, отравят, лишат дотации семью, а то и попросту уничтожат...

...Назавтра меня принял председатель профсоюза работников гостиниц, баров и ресторанов Гюнтер Дюдинг.

- Я советую вам повстречаться с руководством такого же проф. союза, как наш, в Амстердаме, генеральный секретарь коллега Мул; он слывет в европейском профдвижении дельным и объективным человеком. А я, когда получу информацию, немедленно отправлю вам письмо в Бонн.

...Перед тем как отправиться в Амстердам, я еще раз встретился с Грэссманом.

- Вам стоит поговорить с Вольфгангом Хекманом; это руководитель отдела по борьбе с наркоманией в сенате Западного Берлина. Его уважают люди разных убеждений, оттого что он честно говорите нашей горькой проблеме, о трагедии, так будет вернее. И поймите наше сложное положение: полиция заинтересована больше других в профилактике наркомании, но, по закону, мы не имеем на это права! Когда родители уговорят ребенка прийти к нам за советом, у нас прежде всего спешат предупредить: "Ни в коем случае не называйте своего имени, ибо в противном случае мы обязаны немедленно возбудить против вас уголовное дело". Когда нам звонят из школ и просят прочесть лекцию о вреде наркотиков, мы тоже отказываемся: а вдруг какой-нибудь мальчик или девушка скажут, что они пробовали сделать хоть одну затяжку?! Сразу же необходимо начать дело! Вот и гуляют отписки: "Обратитесь в министерство просвещения, они должны прислать вам лектора!"

А в "золотом треугольнике", на границах Бирмы и Таиланда, бизнесмены-транспортники скупают трупики младенцев у родителей, начиняют их героином и таким образом провозят сквозь полицейские кордоны свой груз к портам; оттуда начинается атака героиновой чумой Западной Европы и США...

...Когда я вернулся в Бонн, меня уже ждало письмо из Гамбурга от коллеги Дюдинга.

Это письмо заставило меня позвонить в Западный Берлин, в сенат, Вольфгангу Хекману, о котором в свое время говорил Грэссман из гамбургской полиции.

Сотрудники сената ответили, что Хекман вернется через пару дней. Договорился о встрече. Позвонил в Вену, старшему комиссару секретной полиции Вернеру Кеуту, возглавляющему борьбу с наркотиками в Австрии. Тот согласился принять меня хоть завтра.

И я выехал в Вену - тысячу с лишним километров можно одолеть за десять двенадцать часов, дороги воистину отменны...

- Да, мы получили из "Интерпола" данные, - сказал мне старший комиссар секретной полиции Австрии по борьбе с наркотиками Вернер Кеут, - о посредниках в торговле наркотиками, но доказать этого пока еще не смогли. У нас ситуация похожа на ту, что сложилась в Голландии, Западном Берлине и ФРГ.

Вообще положение с наркоманией в Австрии - дело серьезное, - продолжал собеседник. - Основной потребитель - молодежь четырнадцати - двадцати пяти лет. В прошлом году мы доказали восемьсот пятьдесят пять случаев торговли наркотиками, а ведь Австрию пересекают ежегодно четырнадцать миллионов человек, каждого не поставишь под рентген...

- То есть?

- Наркотики прячут в резиновые мешочки, глотают их и так провозят через границу; выявить контрабанду может только рентген.

Уполномоченный сената Западного Берлина по борьбе с наркотиками Вольфганг Хекман убежден:

- Даже если половина жителей нашего города станет полицейскими, все равно торговля наркотиками будет продолжаться, ибо не решено главное - социальная проблема, порождающая наркоманию. Я начал работать в качестве консультанта-психолога десять лет назад, не получая за это ни копейки от государства. Я видел, что несет с собою наркомания, я считал своим долгом включиться в борьбу. Волну наркомании, захлестнувшую Западный Берлин в шестидесятых годах, кое-кто пытался камуфлировать политическими мотивами. Был даже лозунг: "Гашиш расширяет мировоззрение, с помощью гашиша изменим общество!" (То есть некие стратеги "героиновой атаки" намеренно подбрасывали молодежи марихуану, чтобы оторвать ее от социапьных проблем, от борьбы за их решение.)

Исследование появления наркотиков в Западной Европе и США, - продолжал Хекман, - приводит к любопытным выводам. Сначала, в шестидесятых, на рынок выбросили марихуану. Это было напрямую связано с хиппи, с их идеологией "ухода от реалий буржуазной жизни". Именно тогда стали раздаваться голоса, что выступления студентов против несправедливости - проявление наркомании, а никак не реакция честной молодежи против истеблишмента. Марихуана, "мягкие наркотики" распространялись именно среди студенчества. Но этого кому-то показалось недостаточным: в начале семидесятых годов появился "твердый" наркотик - героин. А героин стали продвигать уже не в студенческой среде, а в рабочих кварталах. Наркоманы, употребляющие героин в течение года, лишаются каких бы то ни было социальных привязок, превращаются в деклассированный элемент, в отбросы общества... Сенат Западного Берлина очнулся только в прошлом году, когда у нас было зарегистрировано восемьдесят смертей от отравления героином. Тогда-то я из "любителя" превратился в "уполномоченного по борьбе с наркотиками". Но я тот уполномоченный, которого слушают, но далеко не всегда с ним считаются. Наши интересы, например, сталкиваются с интересами двенадцати бургомистров районов Западного Берлина. Они очень не любят, когда мы говорим, что в их районах торгуют героином. "Откуда у вас эти данные?" - "Я знаю трех молодых людей, которые в барах покупают наркотики". Начинаю работу с молодыми наркоманами (главное, как я считаю, это профилактика и еще раз профилактика), а бургомистр отправляет в бар полицию, чтобы его не упрекнули в бездействии и не прокатили на следующих выборах... Арестуют ребят, ни о какой профилактике не может быть и речи, доверие утеряно. Наркоманию надо лечить социально, - заключает Хекман. - Надо обеспечить больного койкой в больнице. Мы создали "терапевтические общества", но на десять тысяч западноберлинских наркоманов мы имеем всего триста больничных коек. Значит, сначала надо обеспечить наркомана, который согласен лечиться, медицинской помощью, а затем, что так же трудно, обеспечить его работой... Задачи перед нами стоят невероятно трудные, и, пытаясь их решать, я и мои коллеги прибегаем и к великому Макаренко - по-моему, педагогического опыта значительнее коммуны имени Дзержинского не было еще в мире...

...Вот так в процессе поиска Янтарной комнаты и других наших культурных сокровищ жизнь сталкивает с трагедиями, которые сотрясают Запад, особенно молодое поколение - прекрасное, чистое, ищущее, доверчивое, мятущееся.

Порою мне кажется невозможным достоверно и понятно описать с т р у к т у р у ужаса: охраняемые армией плантации опиума; переброска наркотиков в Европу и США; мафия; люди, занятые в героиновом бизнесе, - умные люди, не стоит делать из них кровожадных болванов с глазами, налитыми кровью; они точно калькулируют будущее, следят за биржей и рынками, культуры в том числе; опорные точки торговли являются прекрасными центрами для сбора информации; обобщают ее и исследуют в секретных вычислительных центрах синдиката преступников; одна из форм легализации кровавых героиновых денег - вложение их в картины, иконы, книги, гобелены, ковры.

(Я то и дело возвращаюсь мыслью к роману "Пресс-центр", который вынашиваю уже лет восемь. И очень боюсь его начинать: удастся ли показать с т р у к т у р у? Это ведь так важно - увидеть все проблемы мира вкупе.

Конечно, иные ценители изящной словесности станут воротить нос: "Это не в традициях литературы! Где страдание маленького человека? Где его внутренний мир?! И - другое в том же роде. Переживем. Выйдет ли? Смогу ли - вот главное, что мучит.

Заставляю отвечать себе словами моих сибирских друзей, когда я попал туда впервые в начале пятидесятых годов: самым распространенным словом у них тогда было "надо". Нельзя пройти сквозь тайгу. по всем законам нельзя, а - надо; нельзя посадить самолет в пургу на крошечный пятачок, а - н а д о. Нельзя отправить из тайги любимую женщину, нельзя оторвать ее от сердца, но ведь у других нет ее подле, значит - надо.

...Только писал я об этом, когда мне было двадцать пять, черт возьми. Остановись, мгновенье, ты - прекрасно! Не остановится. А ты - спеши тем не менее.)

Глава,

в которой рассказывается о программе коммуниста Колера, письме фашиста Саксе и торге барона Фальц-Фейна

1

...Пауль Колер излагает проблему кратко и точно:

- Давай-ка я еще раз сформулирую вопросы, а ты запиши в блокнотик, может, что пригодится в процессе поиска. Итак, первое. Кто знает хотя бы одного человека, который плыл из Кенигсберга в Киль на крейсере "Эмден"? Второе. Кто знает что-либо о перемещении музейных ценностей из Танненберга в Бернтероде? Третье. Кто обладает информацией складирования культурных собраний из Кенигсберга в Веймаре или других районах Саксонии? Четвертое. Кому известно о колонне грузовиков швейцарского Красного Креста весной 1945 года в районе Веймара? Пятое. Кто знает события, произошедшие 12 апреля 1945 года в Тюрингии или Саксонии, когда в тех районах шла колонна грузовиков Красного Креста?

- Очень интересные вопросы, Пауль.

- Нужные вопросы, согласен...

- Георг Штайн нашел капитана "Эмдена".

- Я думаю, капитан будет молчать; на флоте сильны пронацистские настроения. Впрочем, буду рад ошибиться... Вспомни, как хоронили гитлеровского преемника адмирала Деница, сколько военных шло за гробом этого пирата...

- Я, кстати, разговаривал с директором франкфуртского "музея кож" Галлом.

Братья Галл, оба музейные работники, родились в семье бывшего "директора управления парков и заповедников Пруссии", - именно в распоряжение их отца, доктора Галла, особая зондеркоманда передала Янтарную комнату, а он уж переадресовал ее в Кенигсбергский замок, профессору Роде.

- Ну и?.. - спросил Пауль.

- Он ответил, что искать следы можно в Карлсхорсте: "Мой отец работал с русским офицером-историком летом сорок пятого, тот должен быть в курсе; впрочем, я слыхал, что русский офицер умер".

- И все?

- И все.

- Франкфурт-на-Майне - город, где можно и нужно искать, старина, там есть следы...

...Пауль Колер был прав: в этом суматошном городе один след оказался очень интересным, и вел он в окружение Мучмана, гитлеровского гауляйтера Саксонии, со штаб-квартирой в Дрездене. А именно Мучман занимался созданием "неприступной крепости" в горах, где, по замыслу Бормана, Геббельса и гауляйтера Восточной Пруссии Коха, фюрер должен был стать главой подземного нацистского царства. Следовательно, Мучман и его люди могли знать все или почти все о тайных складах культурных ценностей в горах Тюрингии и Саксонии.

Дама, с которой я говорил во Франкфурте-на-Майне, посоветовала мне обратиться к некоему Саксе:

- Он был адъютантом самого близкого Мучману человека, постоянно сопровождал своего шефа, дружил с семьей Мучмана... Он, правда, заядлый охотник, мало бывает дома, все время путешествует, но если вы его застанете, он расскажет много интересного...

- А где его нужно искать?

- По-моему, в Кобленце. Да, именно там...

И я нашел телефон Саксе.

Он выслушал меня и попросил прислать ему вопросы в письменном виде. Что я и сделал.

Ответ пришел вскорости; привожу его целиком:

"Господину Юлиану Семенову.

Ссылаться: Ваше письмо без даты, полученное мною 18.6.1980 г.

Уважаемый господин Семенов, в связи с Вашим телефонным разговором, когда Вы сказали, что недостаточно хорошо говорите по-немецки, я прошу Вас ответить на следующие вопросы: 1) Являетесь ли Вы немецким гражданином, или же Вы иностранец? 2) Является ли Лиссем Вашим постоянным местом жительства, или же у Вас есть квартира в другой стране? 3) Кто именно назвал мое имя? Кто сказал Вам о моей прежней деятельности? Я с нетерпением жду Вашего ответа..."

Вот так...

А как подступиться к тайне машин швейцарского Красного Креста?

Просить Жоржа Сименона? Или поднять архивы во Дворце наций - позволят ли только? Сможет ли Штайн помочь чем-то в Швейцарии?

2

Много работаю с прессой. Масса сюжетов. Вот один из них: Вольфганг Кепке слыл красивым и сильным человеком. Он не был кинозвездою, хотя съемки наиболее популярных западногерманских телевизионных сериалов "Таторт" или "Деррик" без его участия были немыслимы - как дублер он выделывал головоломные трюки; риск стал постоянным фактором его жизни. Кинематографисты неплохо оплачивали смертельный риск одного из лучших каскадеров мира, однако п р е с т и ж н о с т ь - в том ужасном, истинно мещанском, понимании, которое часто определяет положение в обществе той или иной звезды на Западе, - требовала от Кепке все больших и больших затрат на жизнь. А тут еще тридцатичетырехлетний спортсмен задумал осуществить самое главное дело своей жизни: создать школу для подготовки каскадеров. Понятно, такая школа стоит огромных денег: аренда помещения, приглашение тренеров, покупка техники - все это невероятные траты. А получить деньги под школу совсем не просто: наивно полагать, что финансировать ее станут министерства или благотворительные общества - школа, она и есть школа, это вам не выгодный бизнес, какой смысл вкладывать в нее деньги?!

Поэтому Вольфганг Кепке решил сделать головоломный трюк, который бы принес ему деньги, достаточные для создания школы.

Трюк был таким жутким, что была необходима консультация психиатра. Один из крупнейших врачей - после длительного и всестороннего исследования спортсмена - пришел к выводу: Кепке понимает, что такое страх.

И Кепке начал серию головоломных представлений: человек-факел, в горящем комбинезоне он прыгал в Гамбургский канал с двадцатиметровой высоты. Каждый сенсационный прыжок такого рода стоил 2500 марок. Однако, чтобы собрать денег на школу, надо было совершить сотни таких прыжков - слишком долго ждать.

Тогда Кепке пригласил мирового рекордсмена Бентлина, и они начали изнурительные тренировки: поскольку суперкаскадеру исполнилось 34 года, подготовка к тому, что он задумал ныне, должна быть абсолютной. А задумал он невероятное: прыжок с моста "Золотые ворота" в Сан-Франциско. Именно этот прыжок, полагал он, позволит ему открыть школу и навсегда привяжет к нему очаровательную "мисс Швейцарию", с которой он незадолго перед тем познакомился.

Высота, которую ему предстояло одолеть в вольном падении, была равна 67 метрам. Надо только представить себе - 67 метров! Такого еще не было ни разу. Прыжок состоялся днем; погода была прекрасной, зрителей - тьма. Кепке нырял в водолазном костюме, плотно облегавшем тело, в ботинках, оборудованных свинцовыми подошвами, - это гарантировало то, что полет будет вертикальным, спортсмена не закрутит в воздухе, не развернет в горизонтальное положение, не будет столь силен удар по ногам.

Он вошел в воду стремительно, отвесно, почти без брызг. Он вошел в воду мертвым.

...Городские власти Сан-Франциско, знавшие о приезде в США замечательного спортсмена и каскадера из ФРГ, не удосужились даже обратиться к докторам с вопросом: а возможен ли прыжок с такой высоты? Под силу ли человеческому организму такая нагрузка? Возможен ли трагический исход? За океаном было продемонстрировано полное равнодушие к судьбе спортсмена - жизнь является его собственностью, он вправе ею распоряжаться по своему усмотрению, ведь контракт на гонорар за уникальный прыжок подписан по всем правилам, с соблюдением необходимых формальностей чего ж еще?

...Ушел из жизни красивый человек, великолепный спортсмен, ушел из жизни там, где отношение к таланту цинично, бессердечно и определяется лишь рыночной стоимостью на зрелище.

3

...Изучение газет стало ныне так же необходимо, как стакан чая - утром; газеты сделались бытом, как, впрочем, и телевизионный выпуск "Время", но если во "Времени" ты магически смотришь все, то в газете у каждого свои привязанности: одни охотятся за спортивными новостями, другие особенно любят внешнеполитические новости, третьи - искусство. Если наши газеты не так уж трудно прочитать от корки до корки, четыре или восемь полос всего лишь, то газеты, которые я каждое утро получаю в боннском Бюро "Литературной газеты", напечатаны на ста сорока восьми страницах, и страницы эти надо просмотреть. Каждый день. Поначалу я тонул в информации. Потом научился отделять злаки от плевел. И постепенно вошло в привычку - после просмотра первой и второй полос сразу же перебрасываться на двадцатую-тридцатую страницы, там, где печатают новости из мира искусств. И вот именно там я прочитал заметку, набранную мельчайшим петитом: "В воскресенье в помещении Франкфуртской ярмарки состоится аукцион персидских ковров, на котором неожиданно появился фаворит: рукотворный портрет, подаренный России в 1916 году персидским шахом. Начальная стоимость 20 000 марок".

Позвонил Фальц-Фейну. Об аукционе он ничего не знал.

- Слушай, - сказал он, переходя на "ты", совершенно как-то естественно и для меня, и для него, - не мог бы ты сделать мне любезность и съездить туда заранее? Посмотри ковер и позвони мне: если это интересно, я стану биться до последнего.

И я выехал во Франкфурт-на-Майне.

С этой громадной территорией, где проходят и книжные и промышленные ярмарки, у меня связано весьма любопытное наблюдение; впервые, впрочем, я стал обращать на это внимание еще в Лиссеме, когда делал пробежки по лесу. В будние дни - бежишь себе, ни одного встречного на аккуратных дорожках. Но в субботу или воскресенье - совсем другое дело. Не гуляющие, а прямо-таки "социально-возрастной слоеный пирог" - молодежь лет до тридцати на одежду не обращает внимания, полная демократия, кто как хочет, кому как удобно, тот так и одет; тем, кому сорок - пятьдесят, гуляют, как правило, в костюмах: ослепительно белые рубашки, цвет пиджака и брюк чаще всего кремов, п р а з д н и ч е н; люди, чья молодость пала на довоенные годы, еще более педантичны: большинство тех, кому за шестьдесят, отправляются на воскресную прогулку в традиционных гольфах, зеленых баварских курточках с отложными воротничками, на которых ярко-зеленая вышивка; грубые шерстяные носки, чаще всего темно-бордовые, и тяжелые башмаки, чуть ли не на шипах, будто вышли в снежные Альпы, а не в лесок, окруженный со всех сторон бетонными трассами и жилыми домами, в которых живет столичный "бомон"; сохранение традиций - в наивном и самом чистом виде. Хорошо это? Отвечать однозначно не берусь, но замечу, что тридцатилетние, в джинсах, смотрят на старичков в курточках с улыбкой, а те, наоборот, каменеют лицами и презрительно фыркают: космополитическая беспочвенность джинсов неприятна им, воспитывались-то, куда ни крути, в ту эпоху, когда джаз был в запрете: "Музыка черных недочеловеков, ритмы, чуждые арийцам"; когда рубашка о б я з а н а быть белой, либо коричневой, или черной - форма СА и СС; иные цвета - нелояльны, вызывающи, а вызывающим мог быть только коммунист, славянин, еврей или цыган, все остальные нормальны, люди как люди, не выдрючиваются. И если эта "слоеность" публики в лесу под Лиссемом повод для наблюдений, то седые, крепенькие старики в синих униформах, охраняющие франкфуртскую мессу, - очевидный повод для вывода: фашизм калечит людей духовно, прививает им нетерпимость и взаимную неприязнь, преклонение перед запретом - символом порядка и авторитарности. Попробуй запарковать машину хоть в десяти сантиметрах от того места, где проведена белая черта стоянки, и старик в синей форме кинется на тебя коршуном, его не остановит ни твой журналистский мандат, ни карточка иностранца, ни мольбы о том, что уходит время, а для журналиста это - смерти подобно. "Нет, - услышишь ты в ответ на все твои мольбы. - Нельзя, мой господин, ничего не могу поделать, мой господин, порядок должен быть один для всех, мой господин". Но если мимо медленно проползет звероподобный автомобилище, старик вытянется во фрунт, схарчит глазами дядю, сидящего на заднем сиденье, и в ответ на твое замечание ответит: "Но у него есть пропуск! Покажите ваш! Тот, у кого есть пропуск, имеет право на все, таков порядок, и не вам его менять..."

Так что, приехав на ярмарку, я запарковал машину подальше от седых стариков с оловянными, невидящими, но все замечающими глазами и отправился искать тот павильон, где должен проходить аукцион.

Нашел я его довольно скоро, служба информации здесь, как и всюду в стране, работает отменно, озабоченная экономией времени, являющегося общегосударственным п р о д у к т о м, то есть ценностью более чем даже рукотворной, скорее - рукотворящей.

В огромном павильоне, при входе, продают прекрасные книги с цветными репродукциями ковров, приготовленных к продаже. Стоят книги дорого, очень дорого. Воистину нет более строгой цензуры, чем стоимость книги. В этом смысле западный мир невероятно зацензурован, книга по карману лишь в е с ь м а состоятельным людям.

Пришлось купить роскошный каталог. Открыл страницу с уникальным ковром, подаренным России. Таинственная история: вывезен неизвестно кем, много лет находился в руках некоего капитана из Гамбурга, теперь пушен с молотка в мир "вложения капиталов".

Я вышел в вестибюль, нашел будку автомата, опустил монету достоинством в пять марок, набрал код Лихтенштейна и сразу же услыхал голос барона:

- Это ти?!

По этому самому "ти" я понял, что он ждал моего звонка, он всегда начинает говорить с легким акцентом, когда волнуется.

- Это я. Ковер, по-моему, совершенно уникален и хоть монархичен, то есть не очень интересен с точки зрения высокого искусства, но - как предмету истории - аналога я не видал.

- Спасибо. Слюшай, какой я устрою сейчас концерт, а потом расскажешь мне подробности торга.

Концерт воистину получился более чем отменный.

Это было мне внове, аукцион я ни разу не видел, разве что читал у Ильфа и Петрова, поэтому все запомнилось с четкой, фотографической яркостью, словно снимки с блицем.

Итак, ты получаешь картонку, на которой напечатан номер. Это - твой мандат во время торговли. Проходишь в зал, садишься на один из пяти сотен удобных стульчиков и начинаешь ждать, оглядывая тех, кто входит сюда. Люди невероятно интересны: он - длинноволос, весь в коже, как змей; она - брита наголо, в замше, кажется, что не идет, а шуршит; он - в черном, котелок, словно у диккенсовского персонажа; она - в норке, хотя не холодно вовсе; он - в дырявых брюках и рваных тапочках на босу ногу; она - прижимаясь к нему плечом - чуть ли не в царском муаре, обриллианчена и заизумрудена, не старуха, а ломбард, жмется огромным бюстом к атлетическому, r-образному плечу содержанта...

Собралось такого рода парочек штук пятьдесят; остальные, сразу видно, вроде меня, безденежные, пришли, чтобы посмотреть бесплатное представление.

Примечательны две парочки из американского экспедиционного корпуса. Этим предписано ничем не выделяться; сидят себе в скромных костюмчиках, ждут начала д е л а.

На подмостки вроде сцены провели телефонный аппарат, забегали девочки хоть и нету на них формочек стюардесс, но все равно некое подобие наличествует: мир стареющих мужчин чтит девушек, подчиненных форме, с такими легче.

Радисты подышали в микрофон: "айн, цвай, драй", - даже мизинцем поцокали о шершавую металлическую мембрану "говорильни".

А потом началось.

На подмостки вышел мужчина в скромном, достойном костюме, сдержанно поклонился залу, занял место у микрофона, на трибуне-кафедре.

- Добрый день, дамы и господа! - сказал он по-немецки, но с ужасающим английским акцентом. - Поверьте, я разойдусь во время торгов и вам будет не так трудно понимать мой немецкий. Итак, повод к нашей сегодняшней встрече дали нам два компонента - искусство великих персов, которые ныне переживают столь трагическую годину своей истории, и невероятная инфляция, сотрясающая свободный мир. Трудно себе представить - да и нужно ли? - ту горькую кривую падения престижа дела, которая является главной определяющей константой нашего бытия. Правительства с их полумерами, с их трусостью и замалчиванием тех трудностей, которые ждут нас впереди, не в силах помочь процессу; бизнесмены, занятые в сфере промышленного производства, пытаются делать все, что в их силах, но режимы, в поисках популярности у избирателей, то и дело вводят поправки к законам, которые бьют по прибылям, и это, ясно, не может не сказаться на стабильности - производство начинает сворачиваться. А что происходит в мире?! Удары по Европе, особенно по Европе, стали все более ощутимы! Так я хочу задать вам вопрос: что делать честному человеку, скопившему какие-то деньги? Куда вложить их? Во что пустить? В банк? Но вы же прекрасно знаете, как растут цены! Сегодня вы открыли счет на тысячу марок, а через месяц эта тысяча станет равна - по покупательной способности девятистам или того меньше! Купить акции? Смысл? Вы знаете, как много уважаемых людей пострадали, купив акции на серебро! Нет, дамы и господа, есть лишь один путь, и наша фирма знает, что делает, когда советует вам: вкладывайте деньги в персидские ковры! Двадцать лет назад они стоили в десять раз дешевле, чем сегодня; десять лет назад - в пять раз дешевле! Да что там! В прошлом году ряд ковров, которые мы решили выпустить на торг сегодня, стоили в два раза дешевле, чем нынче! Вложив десять тысяч марок в ковер ручной работы из Шираза, вы сразу же, здесь, в этом же зале, выиграли еще двадцать тысяч! Итак, дамы и господа, мы начинаем, и я заранее поздравляю вас с тем, что вы здесь, у нас в гостях, - вы уже в выигрыше!

В зале раздались сдержанные аплодисменты. Аукционер, однако, начал раскланиваться с такой горячностью, что создалось впечатление, будто гремит овация и он - это не он, а по крайней мере Лиза Минелли.

- Принесите, пожалуйста, ковер под номером один, - обратился он к одной из девушек.

Та в свою очередь обернулась, и из-за перегородки два кряжистых парня вынесли ковер и развернули его.

- Дамы и господа, вы видите древность! Вы слышите строки Омара Хайяма, перед вами сдержанность и достоинство - великое искусство персов! Посмотрите внимательно на этот ковер! Обратите внимание, какой строгостью отличается узор! Как он скрыт! А в этой скрытости - его высшая ценность, ибо открытое не имеет цены, оно - для всех, а скрытое, принадлежащее мне - это близко к ощущению владычества и собственной особости! Дамы и господа, - в голосе джентльмена появился некий надрыв, - думаю, что если мы начнем торг с трех тысяч марок, все согласятся с этим, не так ли?! Нет, дама в пятом ряду не согласна, она назначает три сто! Итак, три сто... Нет, господин предлагает три двести, итак, три двести - раз! Ага, вижу, три триста! Новая цена, дамы и господа! Новая цена, три триста! Нет, не согласен господин из седьмого ряда!

Он умел торговать, этот джентльмен из Лондона, он довел стоимость ковра до семи тысяч, и все в зале сидели замерев, в о с х и щ е н н о внимая ажиотажу торговли. (Потом мне, правда, сказали, что фирма "Сотби" частенько "задействует" своего человека на аукционах во время первого или второго торга, чтобы з а в е с т и публику, что называется, р а с к о ч е г а р и т ь ее.) В зал заходили все новые и новые посетители, несколько человек начали перешептываться, кивая на появившегося господинчика в скромном костюме, коротких узких брючках и не по размеру больших мокасинах, надетых на канареечные носки. Вместе с ним в зал вошли три сына - лет десяти, семи и пяти - в таких же желтых носках и таких же мокасинчиках модели "колледж". Шепот в зале заставил меня наклониться к соседке - явной завсегдатайше торгов, зрительнице пенсионного возраста (пусть лучше тут отсиживается, чем затевать семейные свары):

- Мадам, кто это пришел?

Мадам, как видно, была глуховата; она скрипуче прогрохотала:

- Нет, это не Пешавар, это Хорезм!

Пришлось обернуться к соседу слева. Тот ответил:

- По-моему, это какой-то иранский крез, из эмигрантов, он частый гость на аукционах.

Сосед оказался прав. Я убедился в этом, когда настала очередь ковра под номером двадцать один.

- Дамы и господа! Я прошу вашего внимания! Этот уникальнейший ковер, рукотворные портреты монархов, обозначен нами как экспонат, стоящий двадцать тысяч марок. Мы отдаем себе отчет в том, что он стоит значительно дороже, мы предлагаем схватку у м н ы х, желающих вложить капитал, поэтому мы и пошли на оправданный риск: пусть бы у нас учились такого рода оправданному риску политики, а?! Итак, двадцать тысяч, дамы и господа, двадцать тысяч - раз... Ага, дама не согласна... Двадцать тысяч сто? Я полагаю, что в данном случае "сто" - слишком маленькая ставка... Впрочем, я ни на чем не настаиваю, пусть будет двадцать тысяч сто марок...

Иранский крез поднял свою карточку над головою и что-то негромко сказан. Аукционер понял его моментально:

- Названа цена в двадцать одну тысячу, дамы и господа...

- Двадцать две, - сказан один из скромных, тихих американцев в штатском с явно военной выправкой.

- Итак, двадцать две тысячи - раз, двадцать две тысячи - два" двадцать две тысячи...

- Двадцать три тысячи, - негромко бросил иранец.

И тут раздался телефонный звонок.

Девушка в формочке выслушала, что ей говорили, протянула трубку аукционеру, тот заулыбался трубке, словно лучшему юмористу, начал кивать головой и делать какие-то заговорщические знаки залу.

- Дамы и господа, - возвестил он, отложив трубку, - в наше состязание за уникальный ковер вошел большой знаток искусства из-за границы. Он предлагает свою цену: тридцать тысяч марок. Шум прокатился по залу, потом стало совсем тихо.

- Тридцать одна, - сказал иранец, и я заметил, как лицо его начало медленно бледнеть.

- Тридцать две, - ответил аукционер, выслушав того, кто говорил с ним по телефону.

- Тридцать три.

- Нет, ваш оппонент не согласен, он назначает тридцать пять.

- Тридцать шесть, - ответил иранец.

- Тридцать шесть - раз, - начал было возглашать аукционер, но потом спохватился, приник к трубке, откашлялся: - Сорок тысяч...

- Сорок одна, - так же монотонно, негромко, хотя несколько хрипловато, ответствовал иранец.

В зале было слышно, как жужжала муха где-то под потолком; жужжание исчезаю, когда вырывался вздох - после объявления новой цены.

На пятидесяти тысячах иранец сдался.

Через час после того, как я вернулся в Бюро, раздался звонок.

- Ну как?! - спросил барон. - Хороший спектакль я им устроил?!

- Это было зрелище, - согласился я, - настоящее зрелище!

- Через пару недель ковер прибудет ко мне, - сказал барон. - Было бы хорошо, если б ты приехал посмотреть воочию... Тем более, что у меня возникла одна любопытная идея - как раз накануне Олимпиады. Надо бы обсудить сообща.

4

Через две недели я был у барона.

Уезжал я от него с письмом, которое не могу не привести здесь. (Оно было опубликовано в "Комсомольской правде" накануне открытия Олимпиады.)

"В Министерство культуры СССР.

В течение многих уже лет я собираю коллекцию русской живописи, скульптуры Лансере и Удона, предметы старины, иконы; приобрел наиболее ценные книги, картины и гравюры из всемирно известной библиотеки Дягилева и Сергея Лифаря.

Семья моя, как по линии отцовской, так и по материнской, оставила по себе память в истории нашей Родины: дядя мой, Федор (Фридрих) Эдуардович Фальц-Фейн, ученый-зоолог, был создателем всемирно известного заповедника Аскания-Нова, о чем теперь упомянуто в Большой Советской Энциклопедии.

Мои прадеды по материнской линии - адмиралы Епанчины - принимали участие в победоносном морском сражении при Наварине; дедушка, генерал Епанчин участник освободительного похода русской армии в Болгарии.

Семья наша состоит а родстве с Достоевскими и Набоковыми; по сю пору я дружу с Шаляпиными. Толстыми, внучкой великого русского писателя Фонвизина; пытаюсь сохранить от распыления русское искусство, собираю произведения отечественной культуры в моем доме, названном мною "Аскания-Нова" в память о том замечательном месте, где я был рожден.

В свое время я уже отправил в Москву уникальную книгу, которой не было ни в одной из библиотек Советского Союза, и получил благодарственное письмо заместителя министра культуры.

Понятно, все, что я собираю, дается мне с большим трудом, работать приходится с раннего утра и до позднего вечера: я был и остаюсь создателем и организатором туризма в моей стране, руковожу моим "Туристским офисом" в столице Лихтенштейна Вадуце.

Мне приятно, что "Литературная газета" начала кампанию по поискам произведений русской культуры, похищенных во время второй мировой войны. Я полагаю этот почин нужным, своевременным и засуживающим благодарности. Поскольку русская история принадлежит всему человечеству, является поразительной по своему драматизму и героизму, мне бы хотелось сделать свой вклад в углубление познаний истории нашей Родины. Дело в том, что в Аскании-Нова, где я был в 1978 году в качестве гостя АН Украины и Спорткомитета СССР как вице-президент Олимпийского комитета Лихтенштейна, мне сказали, что якобы существует проект создания музея Аскании-Нова. В том случае если это действительно так, я хотел бы знать, возможно ли в будущем музее выделить мне зал или два зала, где я бы смог - в свое время - организовать экспозицию, передав в дар этому музею картины моих предков, а также полотна великих русских художников, ибо у меня есть Репин, Коровин, Васнецов, Прянишников, Айвазовский, ряд уникальных исторических экспонатов и икон.

Был бы признателен, если бы мне сообщили о судьбе музея, чтобы я мог принять решение на будущее.

Пока же, накануне моего приезда на Олимпиаду, гостем которой я имею честь быть, хочу теперь же, не дожидаясь вашего ответа, передать через посредство писателя Юлиана Семенова в дар Советскому государству следующие уникальные книги: "Собрание 4291 Древних Российских Пословиц, печатаны при Императорском Московском Университете, 1770 год", "Новейшее основание Ернеста Брауна, капитана артиллерии в Гданске 1682 года, напечатано славенски повелением царского величества в Москве лета Господня 1709 в сентябре месяце", "Наставник земледельческий, или Краткое аглинского хлебопашества показание, приумножена и пополнена профессором Семеном Десницким в Москве, в Университете Типографии, у Н. Новикова, 1780 год", "Мармонтеня, академии французского языка члена, из французского на словенский язык переведен в Вене, 1776", "Басни русская, извлеченные из собрания Крылова, с двумя предисловиями: на французском Г. Лемонтея, а на италианском Г. Салфия, изданные Г. Орловым; Париж, у Боссанжа-отца на улице Ришелье, у Боссанжев-братьев на улице Сены, 1825 год", "Герой нашего времени", издание второе от 1841 года, из личной библиотеки графини Евдокии Ростопчиной".

Передаю также в дар рисунок, который, как мне сказали, принадлежит руке Ильи Репина. В случае если специалисты подтвердят авторство молодого Репина, я передаю этот "Рисунок малоросски" в дар Третьяковской галерее.

С уважением - Эдуард Фальц-Фейн".

5

"Роллс-ройс" проезжает через кованые ворота, мимо камня, на котором вырублено имя владельца имения - Броунстоун.

Машина останавливается перед старинным, феодального типа особняком, скрытым за высокими деревьями. Из автомобиля выходит владелец роскошного имения господин Вильгельм Штаммфрёёр - один из тех, кого уже довольно давно разыскивает западногерманская юстиция. Штаммфрёёр обвиняется в уклонении от уплаты налогов. Сбежав из ФРГ, он обосновался в графстве Миит в Ирландии, где чувствует себя в полной безопасности. Его владения - одни из самых крупных в округе. 1500 его коров пасутся на плодородных пастбищах.

Однако хозяин имения занимается животноводством лишь для собственного удовольствия. Основная его профессия - фабрикант, а свое ирландское имение он использует вот уже четыре года в качестве штаб-квартиры мебельной фабрики, находящейся в Бад-Липперинге в Вестфалии, которая дает 50 миллионов марок годового оборота. Он не может посетить свои фабрики без риска сесть в тюрьму. В прокуратуре Билефельда уже давно лежит приказ об аресте за уклонение от оплаты налогов в размере шести миллионов марок - за это полагается тюремное заключение на пять лет. В Ирландии г-н Штаммфрёёр может не опасаться ареста, поскольку между этой страной и ФРГ не существует договора о взаимной выдаче преступников. Здесь он может спокойно переждать еще пять лет до тех пор, пока обвинение не будет с него снято за сроком давности.

Доктор Фридрих Шульц из Бад-Нойхайна - "дипломированный медик". (Это здесь очень важно, свидетельствует о высшем образовании; титулы печатают на визитных карточках - чем их больше, тем престижнее.) Он-то и открыл широко разрекламированную школу по подготовке программистов и взял с каждого три тысячи марок в оплату за обучение. Как было установлено прокуратурой Дюссельдорфа, обучение выпускникам ровным счетом ничего не дало. "Дипломированный медик" надул 2500 курсистов на три миллиона марок! Во время судебного процесса на скамье подсудимых были сотрудники Шульца, а сам шеф отдыхал от "трудов праведных" на морском берегу в Греции.

Корреспондент навестил Шульца в бело-синем, тихом приморском Керкира. Утро он проводит в баре, вечер - на своей яхте. На замечание о том, что прокурор давно ожидает его в Дюссельдорфе, он ответил: "Передайте ему от меня сердечный привет". Скоро у Шульца истекает срок давности преступления, и он сможет вернуться в ФРГ.

Хайнер Брааш - 39-летний коммерсант. Ему удалось скрыться в день, когда прокуратура Гамбурга начала против него судебное разбирательство. Он собрал у мелких предпринимателей 140 миллионов марок, чтобы выгодно - с точки зрения налогов - вложить их в "судостроение". Деньги были "вложены", а сам Брааш исчез. Приказ о его аресте лежит в Гамбурге, а он тем временем путешествует в Карибском море на своей яхте, пребывает в роскошной квартире в Лондоне или по делам - выезжает в Швейцарию. Ни в одной из этих стран он может не опасаться ареста.

Западноберлинской полиции уже в течение нескольких лет не удается добиться выдачи торговца недвижимостью Хайнца Келлермана, который ныне живет в Испании. Ему удалось привлечь капиталы для строительства курортных домов на Канарских островах, пообещав высокие проценты дохода и низкие отчисления на налоги. Но миллионным проект остался на бумаге, а пять миллионов марок - в кармане у Келлермана.

...Почему эти материалы, почерпнутые мною из здешней прессы, имеют отношение к поиску наших культурных ценностей? Да оттого, что все эти и им подобные жулики вкладывают миллионы в приобретение культурных ценностей; на них работают посредники, юристы, мафия. Вернуть ворованное, вырвать его из чужих рук не так-то просто.

(В бургомистрате Ансбаха мне сказали, что по здешнему законоположению человек, считавший себя в течение тридцати лет обладателем вещи, становится ее фактическим и юридическим обладателем, даже если эта вещь была в свое время похищена.)

Глава,

в которой рассказывается о русских в Баден-Бадене

1

Разговаривал о поиске с моим другом Клаусом Менартом.

- А не стоит ли вам побывать в Баден-Бадене? - спросил он. - Я слыхал, что в архиве города есть некая фрау Фус, она вроде бы занимается сбором материалов, связанных с историей великих русских, посещавших наш город в Шварцвальде. Я готов написать вам рекомендательное письмо.

Через неделю я приехал в Баден-Баден и ходил по этому удивительному городку ночью, когда не было толп туристов, и светили фонари на пустынных улицах, и моросил мелкий дождь, и тишина была первозданная, и стояла "вилла "Тургенефф", и отель, где жил Гоголь, был неподалеку, и оживали строки великих, и не было одиночества, ибо память, если только ты умеешь п о м н и т ь, не нуждается в материализации; она - вещественна.

- Да, профессор писал нам и звонил, - сказала фрау Фус, кабинет которой расположен в городском замке. - Я готова позволить вам поработать в нашем архиве; кое-что я уже приготовила для вас.

...Не знаю, есть ли новые публикации, связанные с русскими гениями в Баден-Бадене; привожу обнаруженные там документы о Гоголе с некоторыми сокращениями; все, что подобрано, принадлежит перу, уму и п р е д с т а в л е н и я м немецких ученых, работавших здесь. Конечно же многое подлежит проверке, соотнесенной с теми материалами, которыми располагают наши академические институты; однако, быть может, что-то в этих документах натолкнет моих коллег на продолжение поиска?

...Великий русский прозаик Николай Гоголь был первым русским писателем, поселившимся в Баден-Бадене.

Пребывание Гоголя подтверждает "Курортная книга для регистрации приезжающих великокняжеского города Бадена". В графе, регистрирующей приезжающих, записано, что "в четверг, 28 июля 1836 года, среди гостей, приехавших накануне, был господин Поголь из Петербурга". Буква "П" является опечаткой или следствием неразборчивого почерка, такие случаи часто встречаются в регистрационных книгах. (Позже, в 1844 году, в "Книге регистрации" была зафиксирована фамилия "Гогель".)

Он остановился в 1836 году в гостинице "Дармштеттер хоф", являвшейся в то время фешенебельным курортным отелем. В настоящее время эта гостиница является частью ратуши.

Самой первой семьей, входившей в круг друзей Гоголя и приехавшей в Баден-Баден, была семья Репниных. Они прибыли сюда 15 мая 1836 года. В курортной книге записано, что "прибыл князь с супругой и сыном, а кроме того, княгиня Репнина, урожденная графиня Разумовская, и две ее дочери. Вместе со свитой и обслугой - 25 человек". Репнины жили не в гостинице, а на вилле "Штефаниенберг". У этого дома весьма интересная история. В 1836 году он принадлежал камер-юнкеру барону фон Энде, служба которого при дворе герцога закончилась большим скандалом. В 1838 году этот великолепный земельный участок с домом купил Жак Бенаце. Он-то и превратил его в игорный дом.

Следующий приезд Гоголя в Баден-Баден зафиксирован в 1843 году. Однако можно предположить, что Гоголь посещал курорт в 1840-1841 годах. Для этого, не подтвержденного пока официально, пребывания есть определенные основания, ибо в 1841 году в Германии, в журнале "Европа", в первый раз был издан один из его первых рассказов из цикла "Миргород".

Именно тогда в жизни Гоголя и появляется новое имя - Август Левальд. В 1835 году он основал журнал "Европа", с подзаголовком, который многое объяснял: "Хроника образованного мира". Деятельность Августа Левальда была очень многообразна. Он был купцом и переводчиком, журналистом, редактором; писал новеллы и романы, был актером, директором театра, режиссером и, наконец, издателем. Левальд родился 10 октября 1792 года в Кенигсберге в семье богатого коммерсанта. Его мать родом из Копенгагена, сестра талмудиста и литературоведа Исаака Ойхеля, друга Мендельсона. Сначала Левальд последовал желанию своих родителей - они хотели сделать его коммерсантом - и начал работать в банке двоюродного брата. Когда тот послал его по коммерческим делам в Варшаву, Левальд поступил на русскую службу, стал секретарем барона фон Розена в штаб-квартире фельдмаршала Барклая-де-Толли и, будучи участником войны против Наполеона, попал в Париж. Тогда он и отказался от желания сделаться коммерсантом - он сделался актером, играл в Брюнне, Вене и Мюнхене; работал директором театра в Гамбурге и Нюрнберге; потом стал редактором "Нюрнбергер Корреспондентен", написал небольшую комедию "Дедушка", издал три тома своих новелл (Гамбург, 1831-1833 гг.) и, наконец, переехал в Штутгарт, будучи уже профессиональным писателем. Здесь в 1835 году он и основал журнал "Европа", который задавал тон в области искусства и литературы. Популярность "Европы" была необычайно велика. Поэт Людвиг Берне написал Левальду открытое поздравительное послание в связи с выходом журнала.

Пока неизвестно, когда и каким образом Август Левальд познакомился с Николаем Гоголем. Можно предположить, что имя Гоголя стало известно Левальду как человеку, близкому к театру, в связи с невероятной популярностью "Ревизора", который далеко перешагнул границы России. Так как "Тарас Бульба" в переводе на немецкий язык впервые появился в журнале "Европа", то, вероятно, проводились подготовительные работы по его изданию именно с Августом Левальдом. К сожалению, неизвестно имя переводчика. В конце первой публикации стоят лишь буквы "М. Л.", можно предположить, "Л" обозначает Левальд, однако "М" не соответствует начальной букве его имени. Может быть, это инициалы жены Левальда? Ее имя до сих пор не удалось установить. ...Судьбы, судьбы русских людей! Фрау Фус рассказала мне поразительную историю: - То, что Барбара Анненкова выступала в театре Баден-Бадена два сезона, более чем случайность и более чем страница ее актерской биографии.

Прошло уже около ста лет с тех пор, как дедушка и бабушка актрисы жили здесь в доме "Анштет" на Шиллерштрассе, 17. Их сын Павел стал впоследствии отцом Барбары, а дочь Вера вышла замуж и недавно умерла - в возрасте 90 лет... С чего же все началось?

Декабрист Анненков был сослан в Сибирь. Его возлюбленной, француженке Полине Гёбль, удалось получить разрешение поехать за ним в ссылку. В своих мемуарах она описывает всю тяжесть бесконечного пути на телегах и санях. В Сибири они поженились, прожили долгую жизнь, родили двенадцать детей и по прошествии многих лет вернулись обратно в Европейскую Россию.

Полина Гёбль прославилась благодаря своим мемуарам. Александр Дюма использовал их в своем произведении "Учитель фехтования" ("Метр д'Арм"), вышедшем в 1840 году, и познакомил читателей с необыкновенной судьбой этой смелой женщины.

Дедушкой Барбары (Варвары Павловны) был Павел Анненков, который каждый год приезжал со своими двумя детьми - Павлом и Верой - в Баден.

Ничто не удерживало его в России тех лет. Как и многие его современники, он подолгу жил на Западе, путешествовал по всему континенту, любил Париж и Дрезден, но сердце его принадлежало Баден-Бадену. Здесь он каждый год снимал верхний этаж в доме фрау Анштет на Шиллерштрассе, 17.

Он был большим знатоком литературы и в 1855 году стал первым издателем Собрания сочинений Пушкина. Многолетняя дружба связывала его с Тургеневым. Именно из-за Анненкова великий прозаик и приехал в первый раз в Баден-Баден, поселившись в семье друга, в доме "Анштет". Многочисленные письма, которыми обменивались эти люди в течение десяти лет, ценные фотографии и другие реликвии, которые заботливо сохраняла внучка Барбара, погибли во время разрушительной англо-американской бомбардировки Дрездена 13 февраля 1945 года.

Однако остались передаваемые из поколения в поколение воспоминания, которые будут забыты последним потомком этой семьи.

Вера Нагель, урожденная Анненкова, дочь друга Тургенева, венчалась здесь в русской церкви. Мадемуазель Флора Календер, которая до недавнего времени проживала в Эберштайнбурге и занималась разведением пуделей, была ее самой близкой подругой.

Удивительное совпадение - в год смерти Веры Нагель (1956 г.) погиб и тот старый каштан в саду на Шиллерштрассе, 17, который когда-то посадил ее брат еще при Тургеневе!

(Увы, фройляйн Календер найти мне не удалось, - время быстротечно и в этой своей быстротечности - беспамятно.)

2

...Фрау Фус любезно записала мне телефон единственной русской, сохранившейся в Баден-Бадене, княгини Трубецкой.

Позвонил.

- Кто это?

- Семенов.

- Какой? Из семьи саратовского предводителя дворянства?

- Нет, я не из Саратова, а из Москвы.

- Ах, из первопрестольной?! Но я стараюсь сейчас никого не принимать, ваше превосходительство... Вы не из графов Семеновых?

- Нет-нет... Простите, я не знаю вашего имени и отчества...

- Ах, называйте меня просто "княгиня", какое уж тут отчество в старости?!

- Мне бы очень хотелось навестить вас, княгиня.

- Давайте отнесем ваш визит на осень, ваше превосходительство...

- Кто знает, как сложатся дела осенью... Мне бы очень, очень хотелось навестить вас...

- Ну тогда приходите попозже, что-то к восьми, так уж и быть, попьем чаю...

Княгиня назвала адрес, я приехал пораньше.

...Дом княгини - в самом центре, первый этаж отдан под шикарный магазин; рядом ателье художников, готовят новую экспозицию, пахнет творчеством скипидаром, масляными красками, кислым вином и черствым хлебом - замечательный запах...

Я поднялся по довольно-таки грязной лестнице, позвонил в квартиру, услыхал шаркающие шаги, дверь отворилась, и я поразился, увидав аккуратненькую русскую бабушку в старой, довоенной еще московской коммунальной квартире - с огромным таинственным темным коридором, какими-то ведрами на стенах, давно не крашенных, облупившихся.

Княгиня шепнула:

- Только идите на цыпочках и громко не говорите, здешний дворник страшный человек, он ненавидит меня, я совершенно затравлена.

Мы вошли в ее маленькую комнату, и я сразу же вспомнил мою бабушку Евдокию Федоровну Ноздрину - и ее жилье в коммуналке на улице Красина, - столь похожую на эту, хоть и не была бабушка княгиней, а, наоборот, родственницей одного из председателей Совета рабочих и солдатских депутатов в Шуе Авенира Ивановича Ноздрина; и сердце мое сжалось, и вспомнилось детство, и война, и первые налеты на Москву, и маленькая дырявенькая бабушкина сумочка, в которой всегда был образок из Иваново-Вознесенска, а я, будущий пионер, так уж этого бабушкиного образка соромился, так уж стыдился, что нет сейчас сил об этом вспоминать...

- Присаживайтесь, у меня есть пара заварок дивного чая, ваше превосходительство... Как вас зовут?

Я ответил.

- Ульян? Какая прелесть! Вы вроде Феликса Юсупова, я помню, как о нем Кристи и Глебовы говорили - "князь Феликс". Мой папа был северянином, его Петр Великий привез из Скандинавии, граф Кляйнмихель. Это всякие социалисты говорили, что мы из немцев, ничего подобного. Раньше мы звучат, как и полагалось, - "Кленмихель", потом переиначили на немецкий лад, это виноват мерзавец Штюрмер, немец мерзкий, им Распутин вертел, как хотел... А потом я стала Пущиной, да-да, он из тех Пущиных, и любовь к мужу, убиенному на фронте в январе семнадцатого, я пронесла сквозь всю жизнь, хоть и вынуждена была выйти потом за Трубецкого... Но это была жертва, он не мог бы иначе выехать из совдепии, я его, как брата, везла в поезде, в тифу, вшах, ужасе...

Княгиня сняла старенький чайник с маленькой электроплитки; разлила по стаканам кипяток; осторожно опустила пакетик с заваркой.

- С сахаром я не пью, но для гостя приберегла конфекты, вот прошу вас...

Всего к о н ф е к т было пять; ссохшиеся, давно, видимо, хранила...

- С Трубецким я не жила, а мучилась, хотя у него была прекрасная мать; вообще очень интересная семья, они жалели меня, зная мою любовь к Пущину... Ах, Пущин, Пущин, я не встречала более таких людей... Знаете, когда у тебя постоянно в памяти человек-идеал, мечта, то ты несчастна, ты никого не сможешь более полюбить, всякий другой будет казаться тебе несовершенным. Я не жила, я существовала, держала в Потсдаме кабинет красоты, рисовала моды, потом стала петь, понятно, под артистическим именем, не писать же на пластинке "княгиня Трубецкая", позор, срам, со свету сживут, особенно славился в ту пору генерал Бискупский, невероятный сплетник, он с Геббельсом дружил, два сапога - пара... А паспорта я так и не получила, живу по нансеновскому, пенсии нет, раньше готовила студентов или мелких клерков, которые по заданию своих фирм ехали в Россию... Они у меня и спали здесь, за ширмой, мне места хватало, тогда я и мяса могла себе порою купить, и рыбы... Вот, не хотите ли приобрести мою пластинку? Двадцать марок, недорого... Ах, даже две хотите?! Как это мало, ну что вы, разве меня кто может помнить в России?

У меня не повернулся язык, сидя в этой нищей конуре, спросить ее о произведениях русской культуры. Три рисуночка, вырезанные из журналов, были приклеены к грязным обоям; несколько книжек; тазик для умывания; плитка; старенькая койка, застеленная шершавым, чуть ли не солдатским одеялом...

...Провожая меня, княгиня с заговорщическим видом шепнула:

- Приезжайте весною, я начну в ы х о д и т ь, отправимся тогда на площадь и всласть поедим жареной картошки, я это так люблю, это ведь теперь для меня праздник... Идите тише, демон дворник может наброситься, такой отвратительный человек...

Дверь она закрыла бесшумно, шагов я не слышал, она словно бы босиком шла...

Кляйнмихель, Пущин, Трубецкой...

(Спустя год я встретил в Женеве, в отеле "Ричмонд", на аукционе русских икон двух старушек в аккуратно чиненных туфельках; они начали т о р г о в а т ь икону Иверской богоматери. Веселые канадские лесорубы, весело переговариваясь, с р у б и л и "конкуренток", легко накинув сотню долларов.

Старушки - с пунцовыми щеками, в глазах - слезы, седые, скорее даже серебряные волосики под мелкой сеточкой - ушли тихо, как мышки, а вслед им смеялись "победители" в торге...

Жутко это было мне видеть.)

Глава

в которой рассказывается о том, что мир коррупции также не прочь вложить "черные деньги" в приобретение похищенных культурных ценностей

1

...Угроза дальнейшего растаскивания наших ценностей по виллам нуворишей и сейфам банков очень велика не только в связи с "героиновыми" деньгами. Ныне по миру ходит гигантское количество "черных денег", рожденных взятками, аферами, противозаконными спекуляциями. Огромные деньги, вырученные "черным" путем немедленно вкладываются в недвижимость, сплошь и рядом на подставных людей, никаких следов: мафиози, торговцы наркотиками дали некий "рецепт поведения" взяточникам.

Сейчас на аукционах часто сталкиваются интересы "героиновых" бизнесменов и тех, кто берет в лапу от крупнейших корпорации мира. И те и другие отправляют своих людей на торги, там идут бои, цены взвинчиваются, а в результате искусство оседает в домах коррумпированных "боссов" или опиумных эмиссаров мафии - бесценные полотна и иконы из наших музеев...

Чтобы представить себе, каков размах взяточничества на Западе, стоит еще раз вернуться к событиям недавнего прошлого.

Несколько лет назад за день до начала слушания дела "Локхида" вице-президент корпорации Роберт Вотерс застрелился в своем доме.

В феврале 1979 года японский бизнесмен М. Шимада выбросился из окна своего офиса в Токио. Это первая жертва нового скандального расследования, которое началось в связи с коррупцией и взяточничеством. Теперь, однако, японских политиков подкупали не агенты "Локхида", а представители другой, не менее могущественной американской корпорации - "Дуглас". Суммы, которые были "введены" в дело, - астрономические; взятка "стоит" не менее ста тысяч долларов, а то и больше.

А началось данное конкретное дело "Локхида" - одно из многих темных дел в начале века...

...Солнце тогда было ярким, но не пекло еще. Тишина казалась особенно слышимой, оттого что трещали кузнечики. А потом, словно коленкор разорвали, это Алан Локхид запустил пропеллер своего первого самолета. Тогда, в 1912 году, два брата, энтузиасты "парения в воздухе", Алан и Малколм Локхиды пролетели несколько минут на аэроплане. Затем к ним присоединился талантливый архитектор Джон Нортроп. 12 апреля 1918 года их самолет Ф-1 (праотец нынешних "фантомов") пролетел за 118 минут 221 милю. Это был рекорд. Вскоре наступил кризис, банкротство, и дело изобретателей перешло с молотка в руки банкира Роберта Гросса.

Дерзкая идея покорения скорости и преодоления пространства не волновала банкира. Его интересовало другое - сбыт продукции через рынки, принадлежащие ему, а не Дональду Дугласу или Вильяму Боингу, двум грозным конкурентам, монопольно захватившим рынок в Америке. Гросс решил пробиться в Европу. Кое-что ему удалось сделать, однако этого было мало: прибыль прибылью, но ведь конечная цель - сверхприбыль. И в конце тридцатых годов он повернул "Локхид" к военной промышленности, к тому, от чего отказывались в свое время "поэты воздухоплавания", именами которых новый владелец по-прежнему пользовался как прикрытием.

Гросс отправился в Лондон с предложением начать строительство истребителей. Там снисходительно усмехнулись: "Войны не будет". Тогда он перелетел через Ла-Манш и обратился с подобным предложением к гитлеровцам. Те хотя и не утверждали, что войны не будет, тем не менее отвергли предложение "Локхида": нацисты сделали ставку на "мессершмитты" и "юнкерсы". Вернувшись за океан. Гросс сумел заинтересовать военным проектом людей из правительства и получил подряд на строительство истребителей для США. Это принесло ему 2 миллиарда. А истинные сверхприбыли дала война.

1945 год оказался для Гросса черным годом: победа, мир. Бросив инженеров на поиск в области реактивной техники, "Локхид" показан Пентагону свои новые самолеты. Их нужно было опробовать: вскоре началась война в Корее. В 1950 году "Локхид" получил задание расширить заводы по выпуску военных машин. Тогда появился Дан Хаутон, "отец" транспортного гиганта "Геркулес", самолета, использовавшегося для стремительной переброски "зеленых беретов" в горячие точки - Корею, Ливан, Гватемалу... Однако модель нового истребителя "старфайтер", разработанная "Локхидом", гробилась чуть ли не ежедневно на испытательных аэродромах. У Пентагона же был выбор: и "Боинг", и "Дуглас" предлагали свои модели истребителей. Гросс подсчитал, что если не продать 3 тысячи своих "старфайтеров", то концерн обанкротится. Выход один - используя политиков, руководителей ЦРУ, дипломатов, выйти с неудачной моделью на мировой рынок. С этой целью провели операцию "Камуфляж". Истребитель чуть задекорировали, у г р о з н и л и внешне и звуково. Оставалось решить, кому продать "тухлый товар". Понятное дело - союзникам. И вот начинает работу своя пресса: "коммунистическая угроза", "баланс сил в пользу СССР", "наступательные тенденции русских" - словом, все как полагается во имя сверхприбылей.

...Середина пятидесятых годов, "холодная война", доктрина Аденауэра в ФРГ, клокочущий реваншизм в Японии. Итак, для "Локхида" стратегические цели определены: Бонн и Токио. Вопрос тактики - через кого и как продать "тухлятину" типа "старфайтер".

В Японии было удобнее. Как-никак остров, изоляция, меньше чужих глаз, влияние генерала Макартура. Он еще недавно обещал сделать страну нейтральной "Швейцарией Дальнего Востока", но вскоре уже призывал превратить Тихий океан в "англосаксонское озеро".

На кого же ставили американские монополисты в Японии?

Иосио Кодама был лидером местных фашистских молодежных групп. Много лет работал в "Маньчжоу-Го", попал там в сферу наблюдения американской военной разведки, по ее поручению организовал широкую шпионскую сеть в Китае, выезжал во Вьетнам, нелегально жил на Филиппинах.

"Ко", "Кодама орган", расположенный в "Син-Асна отель", стал центром суперразведки. При этом Кодама не забывал о своем бизнесе: покупал героин в Токио, перепродавал его за границей, затем эту валюту реализовывал на черном рынке Японии, приобретал оружие, тайно вывозил его из страны, получал за винтовки золото, а уж золото менял на алмазы, которые хранил в своем сейфе.

И при этом постоянно, страстно, надрывно страдал о горькой судьбе любимой нации - в речах ли, в статьях, в беседах с власть имущими. Те же внимали его словам со слезами, - национализм угоден людям малой культуры и большой власти.

Но война кончилась. Кодаме пришлось отдать свои алмазы и снять с личного счета 175 миллионов долларов. Эта взятка не только спасла ему жизнь, но и принесла звание финансового советника кабинета министров. Он стоял у колыбели либерально-демократической партии, премьер Киси был его ближайшим другом. И вот к этому-то человеку и прибыл Джон Хал из Лондона. Оставаясь в глубине души антиамериканцем, уповающим на господство Японии в Азии и на Тихом океане, Кодама, играя роль верного "Локхиду" человека, провел головоломную операцию. С помощью этой компании, имевшей связи с Белым домом, он способствовал назначению начальником Генерального штаба генерала Минору Генды (того самого, который спланировал нападение японской авиации на американский флот в Пирл-Харборе и уничтожение там многих тысяч американских моряков и летчиков). Вскоре Генда отправился с официальным визитом в США, посетил штаб-квартиру "Локхида" в Калифорнии, сел за штурвал "старфайтера", поднял его в воздух, посадил и сказал газетчикам: "Это лучший самолет, какой мне приходилось когда-либо видеть".

Судьба "старфайтера", или, как его называли иначе, "делателя вдов", "летающего гроба", "тухлятины", была решена. Япония купила бракованный товар, Минору Генда получил высший орден ВВС США.

Итак, Япония оказалась той сценой, на которой "Локхид" провел генеральную репетицию по "мирному" захвату рынков сбыта.

Настаю время играть премьеру в Бонне.

...Американский писатель и журналист Дэвид Боултон назвал Франца-Йозефа Штрауса "крестным отцом" корпорации "Локхид" в ФРГ. Однако, поскольку вина Штрауса оказалась недоказанной, я ограничусь лишь констатацией фактов, опубликованных в западной печати, для того чтобы затем выяснить, кому и зачем понадобилось поставить Штрауса под удар в критическое для ФРГ время.

Итак, хронология.

1945 год. Сотрудник американской разведки при оккупационных властях в Западной Германии Эрнест Хаузер обратил внимание на активного, быстрого в реакции, остроумного переводчика. Звали этого человека Франц-Йозеф Штраус. В голодные дни оккупации Хаузер приглашал Штрауса в американские казармы, подкармливая исхудавшего мужчину, на котором пиджак висел как на вешалке. Когда у Хаузера - после очередного развода и новой свадьбы - родился сын, крестным отцом стал Штраус, и в его честь мальчика назвали Франц-Йозеф.

Именно Хаузер и подтолкнул Штрауса к общественной деятельности. А подтолкнув, вернулся в США, воевал в Корее, продолжая служить офицером разведки, потом в звании майора демобилизовался: его отец был австрийским эмигрантом, о первых ролях Хаузер-сын не мог мечтать, а третьи роли его не удовлетворяли, даже в разведке. Он поступал на работу в авиакомпанию, написал об этом Штраусу; тот теперь был уже не в Мюнхене, а в Бонне - в кресле военного министра. Встреча друзей состоялась во время официального визита Штрауса в США. Беседовали с глазу на глаз. Во время этой беседы Штраус и предложил Хаузеру перейти на работу в "Локхид". Почему это было важно Штраусу? Во-первых, потому что "Локхид" имел свой офис в Кобленце, а во-вторых, там же был расположен офис НАТО, связанный с производством боевых истребителей. После беседы Штраус написал президенту "Локхида" Гроссу - прямо там, в Калифорнии. Возвращаясь в Бонн, он сделал остановку в Нью-Йорке, где его ждал ответ Гросса: президент согласен на то, чтобы Эрнест Хаузер стал представителем "Локхида" в ФРГ.

Через месяц "старый друг" прилетел во Франкфурт. На аэродроме ему передали письмо, он вскрыл конверт: "Приветствую! Ф. И. Ш.". В обязанность Хаузеру вменялись таможенные проблемы, однако на самом деле он был связником между "Локхидом" и Штраусом - так, во всяком случае, утверждает Хаузер. Более того, он утверждает и поныне, что ХСС, партия Штрауса, получала деньги от "Локхида" за то, что председатель этой партии, будучи министром обороны, открыл небо ФРГ для "старфайтеров", тех самых "летающих гробов", которые то и дело взрывались на аэродромах Японии. Однако, повторяю, слова, не подтвержденные фактами, остаются словами.

...Борьба за рынки сбыта разгоралась стремительно. Была необходима еще более надежная страховка. Тогда Томас Джонс, генеральный директор дочерней фирмы "Локхида" "Нортроп", пригласил к себе консультантом Кермита Рузвельта, внука президента Теодора Рузвельта, ведущего специалиста ЦРУ по переворотам в Латинской Америке и на Ближнем Востоке. Именно через него "Локхид" и "Нортроп" смогли нажать на шаха Ирана, и тот закупил партию самолетов. Именно К. Рузвельт продавал фирме наиболее секретные данные ЦРУ о деятельности иностранных правительств.

Куда же были обращены главные интересы "Локхида" - "Hopтропа"? Италия, Нидерланды, Саудовская Аравия.

Саудовская Аравия - понятно: нефть.

Ясно, почему ЦРУ было заинтересовано в проникновении "Локхида" в Италию: стратегическое положение средиземноморской страны говорило само за себя.

Но Нидерланды? Почему "Локхид" начал операцию в Нидерландах? Операцию дорогостоящую и рискованную, ибо главным агентом корпорации стал не кто-нибудь, а принц Бернард. Газеты писали, что если проанализировать вопрос глубже, то можно допустить: Бернард не только влиял на принятие решений, угодных "Локхиду" в Амстердаме, но и делился своими связями и знаниями, которые он получил в Индонезии, бывшей голландской колонии.

...Летом 1965 года представитель "Локхида" в Джакарте Нэд Ридингс встретился с президентом концерна "Мусин" Августом Дассадом, многолетним агентом авиакорпорации в Индонезии. Визит был обоюдоважным - ВВС Индонезии решали вопрос: покупать ли французские "каравеллы" либо остановиться на самолетах "Локхида"? В течение нескольких месяцев Ридингс и Дассад разрабатывали стратегию: как "угробить" французов и вынудить Индонезию купить продукцию "Локхида"? Однако, судя по тому, какую взятку потребовал Дассад, шансы были на стороне французов. Такого рода взяток "Локхид" раньше не платил.

Пока этот вопрос обсуждался, в штабе "Локхида" один из "плавающих" агентов корпорации сообщил из Парижа, что там в составе индонезийской правительственной делегации находится и Дассад, который принимает участие в переговорах с французским правительством о получении кредитов. Разведка "Локхида" установила, что Дассад представляет не только их интересы, но - в равной мере - интересы французских конкурентов, в частности "Сюд Анион", которая связана с "каравеллами". Рвать с Дассадом? Рискованно. Надо искать другие пути, надо помогать иным тенденциям. И люди "Локхида" вместе с посольством США и американской разведкой в Джакарте напряженно следили за незримыми событиями. После того как Сукарно был свергнут, Дассад первым из бизнесменов получил заграничный паспорт и выехал в Японию для переговоров о нефти. ЦРУ в Джакарте известило "Локхид": "Дассад входит в число людей, которым доверяет новая власть, армия в частности".

Нэд Ридингс по указанию своих шефов встретился с одним из влиятельных военных авиаторов. Тот внимательно выслушал предложения "Локхида" о продаже Индонезии новых реактивных самолетов, вскользь поинтересовался, кто получал раньше комиссионные, в каком размере. Согласно кивнул, когда Ридингс ответил, что никаких комиссионных "Локхид" никому не платил, прекрасно зная, сколько получал Дассад, и заметил, что в будущем ни одно частное лицо в Индонезии не будет иметь права получать комиссионные, поскольку ВВС создают свою компанию, которая намерена брать три процента с каждого контракта, "сущую ерунду", что-то около 160 тысяч долларов со сделки.

И началась битва за людей в ВВС - уже без помощи Дассада (надо уметь предавать друзей, если того требует дело). Была найдена "нейтральная" авиакомпания: ее купили на корню. Превратившись в филиал "Локхида", именно она платила "нужным" десять процентов комиссионных. Но конспирация прежде всего. "Локхид" не должен иметь никаких связей с этой "нейтральной" компанией. Поэтому в Гонконге была создана новая авиакомпания ЛААЛ. Выплата "комиссионных" с той поры проходила по "цепи": "Локхид" переводил комиссионные на счет "ЛААЛ (№06626-16348 в "Бэнк оф Америка", 101-я Вест-Севенс-стрит, Лос-Анджелес), после этого ЛААЛ зачисляла эти деньги для взяток на свой счет в Гонконге, а уж оттуда переводила в Сингапурский банк - для "нейтральной" компании, которая и отдавала комиссионные тем, кого удаюсь купить...

...На кого ставил концерн в своих заграничных акциях? Лишь на яростных антикоммунистов, сплошь и рядом с нацистским прошлым. Именно такого рода люди становились ключевыми агентами - вербовщиками концерна.

...Генерал Джулио Фанали, занимавший в правительстве Румора ключевой пост в авиации, был боевым летчиком Муссолини. Именно поэтому секретные службы США "посоветовали" правительству отдать ему, бывшему фашисту, пост министра в республиканском кабинете. Вполне "надежный" человек: связан с фашистом Боргезе - главарем крайне правых террористов, кандидатом в парламент от неофашистской партии. Именно к нему и подошли люди "Локхида". Генерал обещал помощь в приобретении Италией самолетов "Локхида", но взятку демонстративно отказался взять - немыслимое дело!

Однако когда по прошествии времени полиция проводила обыск на вилле Грациани, там, среди документов, которые крупнейший промышленник Италии не успел уничтожить перед скоропалительным выпетом за границу на своем самолете, были найдены счета, из которых явствовало, что те из правительства Италии, кто "отказывался" брать взятки непосредственно от "Локхида", принимали деньги от специального агента корпорации словно заработную плату: Джулио Фанали, столь драматично сыгравший отказ перед людьми "Локхида", брал свои 15 миллионов лир в год от Грациани.

А кто такой Грациани, наиболее доверенное лицо "Локхида" в Италии? Он служил в десантных войсках Муссолини, затем проходил практику в частях СС как диверсант, работал в германском посольстве в Риме, но служил себе, думая о будущем: продавал пропуска на передвижение по стране за 50 тысяч лир каждый. Деньги, полученные с несчастных, бежавших от фашистского террора, дали ему возможность приобрести документы и найти "свидетелей" его "партизанской" деятельности. С этими документами он пришел к американцам в 1944 году, получил их поддержку и начал сотрудничать в сфере бизнеса.

...Случаен ли скандал с "Локхидом", разыгравшийся не столько в США, сколько здесь, в Западной Европе? И да, и нет. Попытка увязать неизбежность разоблачений "Локхида" с "уотергейтским делом" слишком уж лежит на поверхности. Самовыворачивание людей "Локхида" носило форму прямо некоего аутодафе. А ведь сколько ни билась сенатская комиссия, расследовавшая дело концерна ИТТ, игравшего ключевую роль в свержении правительства Сальвадора Альенде, сколько ни старалась доказать его прямую связь с ЦРУ, ни один из лидеров корпорации не сделал заявления, которое бы проливало свет на то, как подготавливался контрреволюционный переворот.

Когда же сенатор Черч начал расследование дела "Локхида", сенсационные разоблачения - с именами контрагентов, адресами, номерами банковских счетов посыпались, словно рождественские подарки из мешка, принесенного Дедом Морозом, которого, правда никто в глаза не видел. Странный Дед Мороз! Откуда он, кто отрядил его в сенат с такого рода "подарками"?

При этом надо заметить, что сенатор Черч добивался выдвижения своей кандидатуры от демократов на выборах 1976 года. Сенсационное разбирательство дела "Локхида", как полагал он и его штаб, делано его общенациональной фигурой, не менее популярной, чем Хэмфри или тогда никому не известный аутсайдер Джимми Картер. Черч раскручивал дело, понимая, что оно, привлекая всеобщее внимание, выводит его в форварды.

Он, однако, недоучел фактор времени: борьба за лидерство на выборах предполагала забвение всех других дел, кроме борьбы за себя. Недоучел он и возможности массированного нажима: Киссинджер - теперь уже открыто - написал личное письмо верховному судье Эдварду Леви, в котором, подвергая, естественно, критике систему коррупции, указывал, что "опубликование имен, вовлеченных в дела "Локхида" и "Нортропа", нанесет серьезный ущерб США в вопросах международной политики".

Черч не мог не прислушаться к тем, кто стоял за Киссинджером, - слишком серьезные силы. В работе комиссии возникла пауза. Но тут случилось неожиданное: вдруг объявился Хаузер, сошедший уже со сцены и ЦРУ, и "Локхида". Он опубликовал свой сенсационный дневник о "работе" не только со Штраусом, но и с принцем Бернардом, и опубликовал свой дневник не где-нибудь, а в "Уолл-стрит джорнэл". Потом он дал интервью телевидению. И после этого Карл Котчиан, тогдашний президент "Локхида", открыл имена своих агентов в Японии. "Я полагаю, - заявил он, - что это принесет свои резоны для Соединенных Штатов". Словом, создавалось впечатление, что те, кто формировал новую администрацию, решили уже тогда собрать для себя новые команды в Европе и Японии.

Слушание дела "Локхида" продолжалось. Никсон уже ушел. И Форд, судя по всему, был обречен на поражение. Новая администрация, не выбранная еще, не известная еще никому, уже тогда думала не только о "домашних" делах, но и о своей внешнеполитической стратегии.

Что происходило в 1975 году в ФРГ, когда Хаузер выступал со своими сенсационными разоблачениями? Ситуация в обоих блоках бундестага была сложной, все более заметными стали трения между ХСС и ХДС. Близились выборы в бундестаг.

Что происходило в Италии, когда туда перекинулся скандал с "Локхидом"? Наращивание левых сил. Приближение выборов. Вполне реальным было создание единого кабинета левых. Что могло помешать этому? Дестабилизация, которая предполагала расшатывание общества, дабы возникла "тяга к сильной власти, способной навести порядок". Дело сделано - "выплескивают чернила" на бывшего премьера Румора, разоблачают его как агента "Локхида".

...Что происходило в Японии, когда люди "Локхида" раскрыли своих тамошних агентов? И там - предстоящие выборы, и там, следовательно, необходима дестабилизация, и там нужно подготовить к власти новых людей.

И в высшие эшелоны власти рвутся эти "новые люди" ЦРУ - "Локхида", словом, военно-промышленного комплекса.

Известно то, что "орехи" (на жаргоне мафии "сто тысяч долларов"), полученные от ВПК, дяди-взяточники вкладывают не только в земли, бриллианты, дома; а "шастают" и по аукционам в поисках того, что можно хранить вечно, Рембрандт и Рублев, Тициан и Репин...

2

...Договорились со Штайном начать классификацию ряда обнаруженных материалов, чтобы свести воедино главные вопросы: кого искать, в каких архивах, по каким годам.

Впору заводить портативную ЭВМ, ибо документы того стоят.

Вот, например, лишь часть отчета за 1942 год о "работе", проделанной ЭСТРР - "айнзац-штаб рейхсляйтера Розенберга": сначала в архиве Т.454/Р. II Вл. 8553 ф.ф. сообщается, что шефом подразделения в Белграде, Афинах и Салониках стал доктор Ботхер; в декабре 1941 года в Брюсселе и Амстердаме "трудился" доктор Вундер; именно он весной сорок второго был передислоцирован налаживать грабеж в Минск и Ригу, а затем в Киев и Харьков.

Именно этими "докторами", а также подключенным к ним "доктором" Энгельбахом лишь в период с 31 декабря 1941 года по 1 января 1943 года были инвентаризованы и похищены исторические архивы и библиотеки из Ораниенбаума, Петергофа и Нарвы. (На вагонах стояла маркировка: "Доставить в Берлин, в Прусский государственный архив".)

А в замок Кенигсберга и столь интересующий меня Кольмберг были отправлены коллекции живописи, Янтарная комната, коллекция мебели, собрание икон Петра I, "в с е г о 6 5 0 ш т у к" (я даю дословный перевод! Именно так сказано в нацистском документе о работах Грека и Рублева. - Ю. С.), собрание фарфора Екатерины II.

Из Киева в замок Анненхайм отправлено 125 ящиков с ценностями, во Франкфурт-на-Майне - 35 ящиков, из Новгорода во Франкфурт-на-Майне вывезено 6 ящиков, из Парижа в Анненхайм Доставлено 107 ящиков.

Только с 1 апреля по 1 июля сорок третьего года в Берлин поступило 306 ящиков с ценностями.

Одно время часть ящиков была складирована в берлинском районе (Вильмерсдорф). Там находилась "небольшая часть" - 4783 ящика с живописью, иконами, книгами, коврами, коллекциями!

Это - только в Берлине, в одном из его районов, в Вильмерсдорфе.

А сколько в других местах?

Как начинать крутить клубок? Где архивы, относящиеся к той поре, когда ящики с ценностями были передислоцированы в другие места? Кто их сопровождал? Кто принимал картины, книги, иконы в новых хранилищах и давал расписку о получении сокровищ культуры? Давалась ли расписка? Не могла не даваться. Значит, может быть, стоит искать в архивах тех районов и городков, где гитлеровцы укрывали краденое? Но в Баварии, например, это сделать крайне трудно: то там, то здесь арестовывают ответственных сотрудников бургомистратов, если даже и не бургомистров, - тот эсэсовец, этот гестаповец; тридцать пять лет Фемида играет с ними в жмурки.

Каждый, кто поднимает архивы в баварских городках, - подозрителен, особенно если дело связано с войною, с памятью...

Глава,

в которой рассказывается о памяти

1

...По дороге от Нюрнберга к Байрейту я снова натолкнулся на колонну американских грузовиков: набитые молодыми солдатами, они перегородили дорогу маневры НАТО; огромные танки, бронетранспортеры, джипы двигались в направлении границ ГДР.

Молоденький офицер махнул мне рукою, чтоб я прижался к обочине.

Я прижался.

- Куда это вы? - спросил я.

Парень, видимо, стосковался без английского языка, белозубо улыбнулся мне, ответил:

- Курс - на Эльбу.

- Но ведь Эльба в другом государстве...

Парень стремительно обернулся:

- Так ведь - учеба!

- А вы помните, где встретились русские и американцы в сорок пятом, когда добивали Гитлера?

- Да разве мы встречались с русскими?! - Парень удивился невероятно, даже глаза его округлились.

- Вы с какого года?

- С шестьдесят первого, а что?

Я не знал, как мне ответить ему. Это конкретное, жесткое, типично американское "а что?" поставило меня в тупик. Беспамятство - страшная штука; на беспамятстве может родиться фашизм, инквизиция; беспамятство - повивальная бабка тирании.

Я отчетливо, до мельчайших деталей, и по сей день помню командировку в США накануне празднования тридцатилетия нашей совместной победы над фашизмом. Я прилетел тогда от "Правды", и в первую же ночь в Нью-Йорке мне пришлось ответить на вопрос старого американца: "А что вы помните о прошлой войне?"

Мы-то помним. Мы и молоденького командира торпедного катера РТ-109 Джона Кеннеди помним, и то, что он спас товарища во время боя и за это был награжден боевой наградой (когда я днем позже встретился с помощником президента по военным вопросам генералом Честером Клифтоном, он рассказан, что Кеннеди, посмотрев в Белом доме фильм о своем катере, усмехнулся, заметив: "Слишком драматично, чтобы быть правдой, но хорошо хоть, что актер не имитирует меня, а просто-напросто воссоздает образ юноши, который считал своим долгом сражаться против нацистского агрессора, и хорошо, что создатели фильма помнят тех, кто погиб"). Мы помним и то, что предано забвению в Америке: рядовой первого класса Питер Ситник был награжден маршалом Коневым орденом Славы III степени приказом №060 по Первому Украинскому фронту от 13 мая 1945 года, славным солдатским орденом с выбитыми на нем цифрами: 274485. Где Ситник? Я не смог найти его в Штатах, никто не знал о нем, о его подвиге, никто не помнил солдата.

Мы - помним.

...Я стоял на обочине дороги, которая вела к границам социализма, и по этой дороге р ы ч а л и танки, и м и т и р у я удар по "красным", и вспоминал, как тогда, накануне торжеств Победы, я сидел в сенате, в кабинете Эдварда Кеннеди, и беспрерывно звонили телефоны, и сновали сотрудники штаба сенатора, и трещала пишущая машинка - словом, жизнь была отлажена так, как она обязана быть отлаженной по американским стандартам.

Кеннеди, воспринявший от убитых братьев умение формулировать концепцию словно эстафету, помог себе рубленым жестом руки:

- Мы обязаны помнить прошлое, чтобы ясно понимать настоящее и увереннее смотреть в будущее. Такую именно возможность дает нам победа над гитлеровцами, ибо это была наша общая победа, так как мы были союзниками, членами одной антигитлеровской коалиции...

Под "углом памяти" я и провел тогда поездку по США, и было это несколько лет назад, когда р а з у м за океаном все-таки превалировал над маниакальностью военно-промышленного комплекса и ему услужающих администраторов, одержимых ракетно-нейтронной "паранойей".

Помню встречу с одним из ведущих американских обозревателей - Питером Лисогором; он тогда был аккредитован при Белом Доме; во время сражения с гитлеризмом работал военным корреспондентом.

- Мы не знали войны так, как знал ее ваш народ, - говорил он мне в штаб-квартире американской журналистики, близкой к президенту, в вашингтонском "Нэшнл пресс билдинге". - Мы не пережили всего того, что пережили вы. Поэтому многие в Америке относятся к памяти о воине иначе, чем у вас... Путь - с точки зрения разума - сейчас один: это путь назад, к Эльбе, к победному апрелю сорок пятого... Если бы мы всегда придерживаюсь этого пути, не было бы ни войны в Корее, ни кровопролития во Вьетнаме, ни вооружения, ни балансирования на грани катастрофы.

(После того как значительная часть моих собеседников, к числу которых относились писатели и актеры, бизнесмены и журналисты просили не называть их имен в советской прессе ("мне не надо лишних осложнений"), я всегда спрашивал: можно ли передать их слова советскому читателю? П. Лисогор на мой вопрос ответит положительно.)

...Мультимиллиардер Дэвид Рокфеллер принял меня весной 1975 года на 56-м этаже "Рокфеллеровского центра".

- Да, победа над гитлеризмом была воистину великой победой, - сказал он мне, - и знаменательно то, что мы были боевыми союзниками в борьбе против общего врага. Отношения между нашими странами переживали периоды подъема и спада. Последние годы должны быть отмечены как период подъема. Двусторонние встречи принесли свои плоды. От конфронтации мы перешли к мирным дискуссиям. Я принимал участие во встречах с советскими людьми в Ленинграде, Тбилиси и Киеве, и я доволен этими встречами. Бесспорно, развитие торгово-экономических отношений между нашими странами должно идти рука об руку с разоружением: трудно, а точнее, невозможно одновременно следовать двумя путями - вооружаться и при этом развивать мирную экономику и торговлю.

...Адмирал Дэвиэс отвечает за контроль над вооружениями и разоружением в Государственном департаменте.

- Когда началась война, я ходил с конвоями к Мурманску, - рассказывал он, когда мы встретились в госдепартаменте. - Это была трудная работа: немецкие подводные лодки пробирались в центр конвоя, пускали ракеты, северное, свинцовое море озарялось зеленым светом, и в этом мертвом свете видно было, как пенилась вода, разрезаемая смертоносным телом торпеды.

Я помню, как взрывались наши корабли, как гибли в студеной воде люди молодые американские моряки, которые перебирались из Штатов в Канаду (это было еще до вступления США в войну против Германии) и оттуда отправлялись воевать против Гитлера. Как только эта страна (очень часто американцы говорят о своей родине именно так: "зис кантри". - Ю. С.) вступила в войну, наши молодые моряки сняли канадскую форму и надели нашу, американскую - мы стали вашими боевыми союзниками.

- В первые месяцы войны у вас были сомнения, - спрашиваю я, - выстоим ли?

Адмирал отвечает сразу же:

- У меня сомнений не было - я помнил урок Наполеона.

- Вы бывали в Мурманске?

- Нет. Я только видел этот героический город с моря - мы конвоировали корабли с вооружением и тут же поворачивали назад. Но я был в Ленинграде, уже после войны, я посетил Пискаревский мемориал - это поразительно: люди сражались за каждую пядь земли... да, такого страшного катаклизма, которым пережил мир тридцать лет назад, нельзя допустить более - никогда и нигде.

Вспоминая о тех далеких годах, мы воздаем должное памяти президента Франклина Делано Рузвельта. Воздают ему память и те американцы, которые п о м н я т. В Далласе, после того как я кончил заниматься интересующим меня много лет вопросом о ц е л е н а п р а в л е н н о с т и заговорщиков, убивших Кеннеди, американцы познакомит меня с федеральным судьей С. Хьюдж - той, которая стояла в самолете Кеннеди, а напротив нее был бледный Джонсон, и судья привела к присяге нового президента, и тихо было кругом, и жутко, оттого что случившееся еще не осознаюсь как трагедия и казалось страшным, навязчивым кошмаром.

На стене кабинета федерального судьи - большой портрет Ф. Рузвельта с дарственной надписью.

- Что вы хотите сказать о Рузвельте? - спросил я судью Хьюдж. - Что вы можете сказать об этом великом американце, члене Большой Тройки?

Секунду помедлив, судья Хьюдж ответила:

- Рузвельт - это Рузвельт.

(Сын президента Эллиот Рузвельт писал в свое время: "Мы были очень довольны, что русские приняли план челночных бомбардировок и согласились предоставить свои истребители для прикрытия наших бомбардировщиков... Для русских лозунг "Все для фронта!" означает действительно все для фронта, в самом буквальном смысле слова... У всех нас создалось впечатление, что русские явно стремились сойтись с нами поближе, сотрудничать с нами. Они выражали свое уважение к американцам, к американским машинам и к высокой организации американской промышленности".)

...Память... Мы помним и чтим имена американцев, удостоенных высшей награды США - "Медали Почета". Мы помним бригадного генерала Фредерика В. Кастла: он отдал свою жизнь, но спас членов своего экипажа; мы отдаем должное подвигу сержанта Роберта X. Диаса, погибшего во время уличных боев в Германии; мы восхищаемся мужеством лейтенанта Джимми В. Монтайса-младшего, перерезанного автоматной очередью 6 июня 1944 года около французского городка Кольвиль-сюр-Мер, в дни вторжения союзников на континент... Помнят ли американцы своих, да и наших героев? Отдают ли должное их светлой памяти?

...На этот вопрос, как и на большинство вопросов, относящихся к США, нельзя было отвечать однозначно.

Помню, впрочем, как стало тихо в зале Совета Безопасности, когда постоянный представитель СССР при ООН Я. А. Малик говорил в своей речи о величии победы и о том, чего она стоила советскому народу: "Двадцать миллионов жизней, триллион восемьсот девяносто миллиардов рублей - стоимость войны за четыре года, и 679 миллиардов рублей - ущерб, причиненный на оккупированной врагом территории..."

...Подъехав к Пентагону, увидав барельеф недоброй памяти Форестолла, который выбросился из окна в маниакальном бреду ("идут русские!"), я с особым интересом ждал встречи с заместителем министра обороны США адмиралом Мюрэем.

- Здравствуйте, как поживаете? - встретил меня адмирал Мюрэй нашим привычным вопросом, а не принятым "хауду ю ду?". - Рад видеть, прошу садиться. Жаль, что забыл русский - в той мере, чтобы вести на вашем языке весь разговор...

Адмирал жил в Мурманске во время войны, совмещая в своем лице должности военно-морского атташе, представителя по ленд-лизу, чиновника Государственного департамента и министерства военно-морского флота.

- Было довольно трудно уследить за всеми должностями, - улыбнулся адмирал, - но я был молод, а по профессии я адвокат, так что умел спорить, если надо было. Впрочем, спорить приходилось не так уж часто - чаще надо было работать под бомбами. Нацисты уничтожили две трети города, половина населения была убита вандалами, бомбежки продолжались днем и ночью... У меня были прекрасные отношения с русскими, особенно с адмиралом Головко, - мы, моряки, сходимся легче, чем люди других профессий, потому что приходится много путешествовать, а в путешествиях проще налаживаются добрые отношения... Я хочу помянуть добрым словом моих русских коллег по работе: капитана Новосильцева, Платонова, Сашу Панкратова, Дюгина, Новака, - адмирал задержал руку с фотографией молоденького каплея, - или Новикова? Память, что поделаешь, столько времени прошло... Но я не забыл силу и мужество русского народа в отражении атак нацистов в невероятно трудных условиях. У меня было много друзей среди русских, вместе с которыми я работал во имя нашего общего дела в годы второй мировой войны...

Из Пентагона я сразу же поехал в аэропорт - уходил самолет в Сан-Франциско. Сдав багаж, я купил газету "Аттак" (№34, цена 25 центов; адрес: бокс 3535, Вашингтон, 200007, телефон: 703/525.3223). Раскрыв страницу, натолкнулся на рекламу книг для "патриотических читателей", рекомендуемых издателями "Аттак": "Молодой Гитлер, каким я его знал" (автор Кубичек), "История молодости самой выдающейся фигуры XX века"; "Моя борьба" Гитлера "история борьбы Германии за свободу и философия, на которой базировалась эта борьба"; "Пленник мира" - история миротворца Рудольфа Гесса, варварски осужденного союзниками; "Национал-социалистский мир" - новый журнал национал-социалистов, том 3 и 6 - пять долларов каждый. "Прокурор Эдвард Леви, который будет заниматься делами ФБР, - старый коммунист и паршивый еврей!" Что это? Нацистский листок бесноватого Штрейхера, казненного союзниками в Нюрнберге? Очень похоже. "Образование во имя смерти" - название другой статьи. "Чему учат в школах? Тому, что негры имели свою высокую цивилизацию в Африке? Тому, что черные принимали участие в освоении Запада? Тому, что ниггеры подобны нам, белым? Чему учат в школах? Тому, что вторая мировая война была войной "во имя спасения демократии"?! Тому, что в эру Маккартни были "невинные жертвы"?!" Далее газета повторяет программу своей "националистической организации". Пункт первый - борьба против коммунизма и "неолиберализма" повсеместно: в школах, на улице и в правительстве. Что еще? "Храните оружие это ваше право!" Страну захлестнула волна вооруженных грабежей, бандитизма, похищений. Правительство пытается изъять оружие или хотя бы провести регистрацию: до недавнего времени пистолет в Нью-Йорке продавали по предъявлении водительского удостоверения, а то и совсем без этого. "Аттак" против сдачи оружия: "Оно нужно американцам для самозащиты от ниггеров и красных. Надо объединяться в штурмовые отряды, чтобы защищать Америку".

Свобода слова? Для гитлеровцев? Не мести ли этих фашистских фанатиков, одержимых маниакальной ненавистью к Советскому Союзу, опасаются те американцы, кто просит не называть их в нашей прессе?

- Когда я летал бомбить нацистов, - рассказывал мне американский журналист, который не хотел, чтобы его имя было напечатано, - меня сбили над Германией. Я пробрался во Францию, сражался вместе с маки против гитлеровцев, потом мы решили уходить через Пиренеи в Испанию, а оттуда - в Гибралтар, чтобы снова вернуться в авиацию. Здесь, у границы, нас схватили. Я был в штатском, не знал немецкого, плохо говорил по-французски, и меня бросили в тюрьму в Тулузе, потом перевели в Париж, били, требуя признания, что я - британский шпион. В Берлине, в тюрьме гестапо на Алексе, я смог доказать, что являюсь американским летчиком. Меня отправили в Польшу, в концлагерь близ города Штаргад. Было это в Силезии, сейчас там названия снова стали польскими. Лагерь наш назывался "Шталаг Люфтваффе-4". В нашем лагере было четыре зоны: в одной содержали нас, американцев, в другой - британцев, в третьей - французов, в четвертой - советских. Нас, американцев, унижали, мало кормили, издевались над нами, но это было сущей ерундой в сравнении с тем, что нацисты творили с русскими! Этого я никогда не забуду. Их морили голодом, поднимали в пять утра, и вели в каменоломни, и заставляли ворочать каменные глыбы, и гнали поздним вечером назад, в холодные бараки, а ваши люди - это потрясло меня тогда - шли с песней.

- С какой песней? Не помните?

- "Калинка, малинка, малинка моя", - тихо ответил мой собеседник и быстро поднялся из-за стола. - Сейчас, погодите, я принесу стакан пива.

Он вернулся, и глаза его были красными, и, нервно затягиваясь крепкой сигаретой, он продолжал:

- Одиннадцатого января нас погнали на запад - наступала Красная Армия. Наших советских друзей оставили в зоне, окруженной пулеметами. Если хоть кто-нибудь из них остался в живых, я буду ждать весточки. Братство по совместной борьбе, по общему горю - разве такое забудешь... Там осталось несколько тысяч ваших солдат и офицеров. Что с ними? Мне тогда было двадцать лет, но я помню их лица, их глаза, словно и не прошло три десятилетия с тех пор. Целая жизнь, три десятилетия, - тихо повторил он.

...Из Вашингтона я улетел в Сан-Франциско, в самый красивый город США, а оттуда отправился в Лос-Анджелес на машине - через снег в горах к пальмам и жаре, первой весенней, не душной еще но - неожиданной.

В Лос-Анджелес, в гостиницу "Амбассадор", в ту самую, где был убит Роберт Кеннеди (я нашел место преступления на кухне, искать пришлось долго, здесь не очень-то помнили холодильник, возле которого Роберт Кеннеди упал на кафельный, скользкий пол), приехал из Сан-Диего, закрытого для нас города, адмирал Самуэл Фрэнкл.

- В 1936 году я изучал русский язык, потом был призван на флот. После нападения Гитлера на Советский Союз у нас схватились: "Кто говорит по-русски?" Меня нашли на Гонолулу и срочно вызвали в Вашингтон, а оттуда отправили в Архангельск на корабле под бельгийским флагом, где команда состояла из представителей двадцати двух национальностей, а всего-то было в ней пятьдесят шесть человек: Америка не была еще в войне против Гитлера, надо было сохранять вояж в тайне. В Архангельске меня встретил капитан порта Герасимов - он сейчас умер, славный был человек, хорошо бы узнать, где его дети, что с ними, как сложилась их судьба... Из Архангельска я с большим трудом добрался в Москву, а нашего посольства на нашел - эвакуировали в Куйбышев. Одиссея поездки в Куйбышев, через Горький, слишком пространна, чтобы о ней рассказывать. Седьмого декабря все изменилось, США вступили в войну, а я был откомандирован в Мурманск и Архангельск, где работал с контр-адмиралом Иваном Папаниным. Мы с ним, - улыбается Фрэнкл, - много раз лежали в снегу, бок о бок, когда немцы с бреющего полета обстреливали нас и бомбили: база их располагалась в Петсамо десять минут лёта. Помню трагедию конвоя PQ-17, когда он был разгромлен гитлеровцами. Несколько судов чудом спаслись. Я с врачом полетел на Новую Землю собирать оставшихся в живых. Нашел два судна: одно покрашено в белый цвет, чтобы не было видно "юнкерсам" с воздуха, а второе чудом спаслось, потому что во время налета команда подожгла бочки с нефтью - гитлеровцы решили, что и с этими покончено - прямое попадание. Я всегда храню в сердце память о стране и народе, вместе с которым мы вели борьбу за спасение жизни на земле...

...Эл Хирт - преемник великого Луи Армстронга, "Сачмо", и родился Эл тоже в Новом Орлеане, и музыкой начал заниматься здесь с пяти лет, и отсюда уезжал получать почетный диплом "доктора" в консерваторию, сюда возвращался из далеких гастрольных поездок, здесь открыл клуб "501" на Бурбон-стрит, во французском квартале, который на самом-то деле более похож на квартал севильский, но поскольку Новый Орлеан называют в шутку "Европой для тех американцев, у которых нет денег на поездку в Старый Свет", никто не оспаривает примат испанского: важно, что по узеньким улочкам, среди двухэтажных, середины прошлого века домиков, цокают копытами лошади, запряженные в старинные экипажи, но иллюзия эта кончается, когда вы выходите к порту и видите старенький пароходик Марка Твена, пришвартованный к новой махине."Адмирала", и вместо обещанной экскурсии по местам твеновских героев "Адмирал" протащит вас по громадине порта (второй по величине после нью-йоркского), и станет вам немножечко грустно - так бывает всегда, когда прощаешься с детством, на худой конец - с иллюзией оного...

Вокруг клуба Эла Хирта множество клубиков, клубишек, клубенышей, и стоят возле них зазывалы, и двери раскрыты, чтобы зеваки могли увидеть кусочек стриптиза, и, тщательно ознакомившись с расценками на показ обнаженной натуры, войти туда, в ревущую истеричным джазом черную пасть с красными огоньками острыми зубами страшной, отталкивающей челюсти.

При том, что американцы считают каждый цент, не стесняясь записывать доход и приход на бумажке, в клубе Хирта всегда аншлаг, хотя билет баснословно дорог: двенадцать долларов пятьдесят центов. ("Месяц назад цена была одиннадцать семьдесят пять, - пояснил мой сосед по столику, - инфляция стрижет трубачей, докторов и рабочих под одну гребенку".)

Гаснет свет, и появляется громадный, бородатый пятидесятилетний Эл Хирт, и маленькая труба в его огромной руке кажется игрушечной, и не веришь, что в ней заключена громадная сила, которую ежедневно транслируют сотни американских радиостанций, и думаешь, что это "фокусы" сегодняшней звукозаписи, когда микрофон решает все, но вот Эл начинает играть - без микрофона, медленно обходя зал, и пронзительная печаль его музыки доходит до каждого, и он останавливается возле подсвеченной картины: молодой "Сачмо", Луи Армстронг, гениальный негр, лучший трубач мира, смотрит вслед уходящему по Миссисипи пароходику Марка Твена, играет - ты чувствуешь это - пронзительное, горькое что-то, а на берегу сидит мальчик с трубой в руках, и голова его опущена, и по острым плечам его угадываешь, что он плачет. Это Эл Хирт, маленький, жалкий еще, неуверенный в себе...

Но сейчас огромный Эл Хирт стоит возле этой картины, и острый луч отбрасывает его тень на юного, махонького Эла, и он начинает играть горькую жалобу негров, "спиричвэлс", и труба его, первая после Армстронга труба Америки, играет словно бы в унисон с нарисованной трубой "Сачмо", но Эл не позволяет поднять свою трубу до уровня нарисованной трубы Армстронга: почтительный ученик, он подчеркивает величие своего учителя, и это не есть принижение самого себя, это есть высшее проявление артистизма - быть последователем почетно, позорно быть имитатором.

А потом Хирт заиграл "Подмосковные вечера", и горло у меня перехватило так замечательно играл он нашу песню в далеком Новом Орлеане, а после он заиграл "Полюшко-поле", и сидевший рядом американец пояснил шепотом: "Это русское".

Я поднялся к Элу в номер. Кольца, браслеты, перстни валялись на столе: американцы хотят, чтобы любимая "звезда" - вне зависимости от пола - была украшена драгоценностями. Эл стоял возле окна, а на него с кресла смотрел черный "Сачмо" - громадная кукла, пародия на Армстронга, подаренная Хирту великим учителем.

- Вы из Москвы?! Здесь, в Новом Орлеане?! Передайте привет и уважение вашей стране, я бы мечтал приехать к вам с концертами! Я бы попел и ваши фронтовые песни!

- А ноты есть?

- Есть слух, - улыбнулся он и добавил: - А еще - память.

...Принстон. Одноэтажная Америка. Тишина, благость. Беседую с Гэллапом в его бюро на втором этаже в маленькой комнате, отделанной темным деревом. От многих кабинетов видных американцев его отличает скромность - несколько даже аскетическая. Имя Гэллапа известно всему миру, его опросы общественного мнения служат порой рецептами для тех политиков, которые умеют ощущать симптомы болезни, а не отгораживаться от них.

- В голосовании, когда выбирают сенаторов или президента, участвует, как правило, сорок два процента населения страны, причем в основном люди, достигшие пятидесятилетнего возраста; молодежь выборы бойкотирует, неторопливо говорит Гэллап. - Согласитесь, что пятидесятилетние, причем те, которые достигли определенного положения в этой системе, не отличаются особым либерализмом, - в этом трудность момента. С молодежью у нас сложно. Начиная с восьмого класса ученикам предоставлено право выбора тех предметов, которые их интересуют. Казалось бы, демократично, не так ли? А что получается на деле? Иностранные языки не хотят учить - это трудно, поэтому наша страна становится некоммуникабельной, ибо иностранный язык расширяет сферу и возможность взаимопонимания; почти из всех наших школ выжита география. Спросите школьника про Бангладеш или Танзанию? Он ответит: "А что это такое?" Даже о Лос-Анджелесе здешний школьник скажет, что это, мол, где-то там, на побережье, а где именно - не знает.

...Доктор Арманд Хаммер живет в Лос-Анджелесе. На маленьком столике за его рабочим всеохватным, громадным письменным столом портреты американских президентов, европейских премьеров, азиатских принцев, африканских лидеров. Но в первом ряду портрет с дарственной надписью от Владимира Ильича Ленина, подаренный ему в двадцатые годы.

Доктор Хаммер работает с девяти утра до девяти вечера; он продолжает работать и в машине - звонит отсюда по телефону в Европу, просматривает газеты, делает заметки в блокноте; он работает и в своем самолете "Оксидентл Петролеум" - бизнес есть бизнес.

Мы встретились в пять, а расстались в девять вечера. Я попросил доктора Хаммера написать, что он думает о победе. Я рассчитывал получить несколько строк. Назавтра он передал мне статью: "Трудно представить себе, что уже прошло три десятилетия после Великой Отечественной войны (он был первым в США, кто так сказал о прошедшей войне. - Ю. С.). Для тех, кто представляет себе то время, память жива до сих пор: мир стоял на грани катастрофы. Если бы народы России не начали сражения в этой битве, Гитлер и его банды могли бы одержать победу. Многие из тех, кто живет на Западе, не представляют себе, как велика жертва Советского Союза, но чем дальше будут укрепляться узы разрядки между нашими странами, тем больше американцы смогут понять, сколь совершенен и обязателен был их великий союзник во время страшной битвы. Я думаю, что американцы, принимавшие участие во второй мировой войне, могут представить себе триумф советского народа, поскольку воевавшие американцы видели сражения и знали, сколь страшны были армии Гитлера... Я помню, как на Эльбе встретились солдаты маршала Жукова и генерала Эйзенхауэра. Измученные, но счастливые солдаты не имели общего языка: единственное, что они могли делать, так это поднимать чарки и говорить: "Русски - американски, о'кей!" Что может быть более полным выражением взаимопонимания и мира между нашими народами?! Русские люди заслужили нашу глубокую благодарность и дружбу, и я счастлив, что мы можем поздравить их с таким историческим юбилеем!"

...Я начинал свое путешествие по США с посещения здания ООН, где представлены все страны мира, и заканчивал поездку посещением этого же дома. Беседа с бывшим в то время генеральным секретарем ООН Куртом Вальдхаймом началась в его рабочем кабинете, что расположен рядом с залом Совета Безопасности, а продолжалась в личных апартаментах на последнем этаже громадного здания, откуда открывается вид на разнеоненную, бело-красно-желтую громадину Нью-Йорка.

- Величие победы над гитлеризмом и ее результат, - говорил мне Вальдхайм, - заключаются в том, что мир - впервые за несколько веков - уже тридцать лет не был ввергнут в пучину новой всеобщей войны. Значит, жертвы были не напрасны. Величие победы заключается и в том, что была создана Организация Объединенных Наций - детище антигитлеровской коалиции. То, что сейчас началась пора разрядки, мирного сосуществования, отхода от "холодной воины", - это знаменательно, и это реальный путь к стабильному миру на планете. ООН будет делать все, чтобы помочь этому процессу...

...Всего несколько лет назад говорил это Вальдхайм, а сколько воды утекло с тех пор, как резко изменилась ситуация в мире, как беспамятны эти молоденькие солдатики, двигающиеся в "направлении Эльбы", как безумен психоз нейтронных стратегов, легко отдающих этих беспамятных детей Америки на заклание...

"Но ведь были же за океаном, среди отцов этих солдат, - думал я, наблюдая за грохотом безликой техники, несшейся по автобану на восток, - люди, которые помнили... Неужели Америка за эти недолгие годы совсем потеряла память? Нет, просто нельзя в это верить".

Колонны грузовиков с солдатами прошли, военные регулировщики НАТО махнули рукой - мол, "валяй, дорога открыта"; я включил зажигание и поехал в дом человека, который написал мне письмо, предложив встречу: "У меня есть информация о ящиках СС обергруппенфюрера Кальтенбруннера и о некоторых странных экспонатах нюрнбергских музеев". Что ж, мелочей в нашем деле нет.

Поехал.

2

Звонит Штайн:

- Было бы славно, если бы вы нашли время посетить главного директора музея Кельна фрау Гизелу Райнекинг фон Бок.

- Это протокольный визит или же посещение связано с поиском?

- Второе.

Когда Штайн начинает говорить по телефону сдержанно или намеками, значит, снова вокруг него кружат типы из секретной службы. Раньше это было привычно, но после вмешательства графини Дёнхоф (ее имя одно время называли кандидатом в бундеспрезиденты ФРГ; дама - сильная) полиция поумерила свой пыл. После наших постоянных консультаций, видимо, опять начались штучки.

- Комната или картины? - приняв манеру Штайна, спрашиваю я.

- Комната.

Еду в Кельн. Музей размещен в крепостной башне; одно это делает музей музеем; при довольно бедном финансировании этого дела на Западе, особенно если предприятие не связано с национальным престижем или иностранным туризмом, такого рода экспозиция выигрывает, будучи со вкусом размещена в самой истории...

Главный директор музея, молодая, миловидная женщина, выслушав меня, улыбнулась:

- Если вы действительно из Москвы, давайте говорить на вашем родном языке.

- С удовольствием. Где вы так прекрасно научились русскому?

- В районе Сталинграда, - ответила фрау фон Бок и, не вдаваясь более в объяснения, сразу же перешла к делу: - Вы приехали потому, видимо, что господин Штайн рассказал о нашей переписке, не так ли?

- Он порекомендовал мне посетить вас.

- Ну, сама по себе я не представляю интереса для поиска господина Штайна. Что касается того янтарного шкафа, который он выявил в Нюрнбергском национальном музее, то, право же, у меня нет никакой информации об этом экспонате. Я не знаю, кто продал в Нюрнберг этот шкаф, мои коллеги не открывают имени человека, владевшего янтарным шкафом ранее. Я думаю, - и я написала об этом господину Штайну, - стоило бы посмотреть дела и документы известного янтарного мастера начала этого века Отто Пелка, он собрал материалы об изделиях из янтаря, созданных начиная с 1700 года, может быть, таким образом можно выявить бывшего владельца уникального шкафа?

(Штайн, когда я приехал к нему в очередной раз, рассказывал мне о своей переписке с одним из руководителей Национального музея в Нюрнберге, госпожою Леони фон Вилькенс.

- Я предложил ей свою помощь в р а с к р у ч и в а н и и загадки шкафа. Мне любезно ответили, что вряд ли это "продвинет дело вперед". Примечательно, что музейные работники Нюрнберга тщательно избегают детального обсуждения вопроса, где был сделан шкаф. Они настаивают на довольно любопытной формулировке: "Скорее всего шкаф был доставлен в Кенигсберг". Надо бы вам еще раз поднять все архивы Павловска и поглядеть, не было ли хоть какого-то упоминания о янтарном шкафе - в связи с Янтарной комнатой или даже вне всякой связи. Люди из Нюрнберга заверили меня, что янтарный шкаф с восемнадцатого столетия и по "первые годы" столетия нынешнего находился в Англии. Почему? Откуда такая информация? От того человека, который продал им эту диковину? Или они обладают какими-то другими документами? Почему не хотят познакомить с ними меня?)

...Я остановился перед этим янтарным шкафом - необыкновенной красоты, - и тогда только по-настоящему понял, сколь поразительно это искусство, сколь оно уникально; ни одна современная поделка не может передать и сотой доли той прелести, которая заключена в таинственной желто-красно-золотистой глубине; воистину, в глубине янтаря угадываешь тайну...

...Еще один след...

И снова этот след связан, как с Баварией. И снова полное нежелание совместно исследовать п р а в д у. Связан след и с Англией...

Не слишком ли часты эти англо-баварские пересечения?

3

Во время этой же поездки на юг я задался целью посмотреть Линц (где предполагалось строительство "музея фюрера"), Зальцбург и озеро Теплицзее, в котором Кальтенбруннер утопил множество ящиков СД и СС с секретными документами, и, наконец, Браунау, город на границе Австрии и ФРГ, где родился Гитлер.

Занятна версия ф о р м о в к и тихого мальчика Адольфа, ставшего кровавым тираном Гитлером.

Я нашел дом, где он родился. Это унылый дом бедняков; коридорная система; затхлость. Стоит дом на Зальцбургер Форштат; мимо то и дело проносились экипажи в Линц и Зальцбург; стоял домишко вне крепостных стен; чтобы оказаться на центральной площади надо было миновать городские ворота, где когда-то стояла стража. Занятно, что в доме, где родился бесноватый, сейчас расположена "дневная группа помощи". - профсоюзы совместно с партиями стараются помочь самым бедным. Что это? Символ? Слишком наивно! Неужели "дневная помощь" гарантирует мир, в котором столь очевидно социальное неравенство, от появления иного "фюрера"?

...В отеле "Пост", где я остановился, воскресные посетители являли собою примечательную картину: очень