/ / Language: Русский / Genre:adv_geo / Series: Неизвестный Жюль Верн

Путешествие в Англию и Шотландию задом наперед

Жюль Верн

Парижане Жак и Жонатан собираются в путешествие по Шотландии и Англии. Их ждут различные препятствия и приключения, но их это не страшит. Они полны энтузиазма, и они готовы отправиться в путь даже самым окольным путём…

Жюль Верн

Путешествие в Англию и Шотландию задом наперед

Глава I

КАК БЫЛО ЗАДУМАНО ПУТЕШЕСТВИЕ ПО АНГЛИИ И ШОТЛАНДИИ

В своих «Фантазиях разумного насмешника» Шарль Нодье дал следующий совет грядущим поколениям: «Если кто-то во Франции до сих пор не совершил путешествия в Шотландию, я бы посоветовал ему посетить Верхнее Франш-Конте[1], дабы восполнить этот пробел. Пусть небо там и не такое туманное и проплывающие, капризных очертаний облака не выглядят так живописно и причудливо, как во мглистом царстве Фингала[2], но за этим исключением внешнее сходство обеих стран кажется почти полным».

Жака Лаваре озадачили слова заботливого советчика: вначале они вызвали в нем крайнее недоумение; живейшим его желанием было увидеть родину Вальтера Скотта, услышать грубоватые отголоски кельтских диалектов, вдохнуть целительный туман старой Каледонии[3], словом, впитать всеми чувствами своими поэзию этой зачарованной страны. И вот на тебе: разумный человек, добросовестный писатель, действительный член Академии прямо говорит: не утруждайте себя понапрасну! Лон-ле-Сонье[4] заменит вам все красоты Эдинбурга, а горные массивы Юрá ни в чем не уступят окутанным дымкой вершинам Бен-Ломонда![5]

Затем недоумение сменилось размышлениями. Жак оценил по достоинству шутливую сторону совета Шарля Нодье; он понял, что действительно съездить в Шотландию намного легче, чем во Франш-Конте; ибо, совершенно очевидно, нужен весьма важный повод, мощный побудительный мотив, чтобы отправиться в Везуль[6], в то время как вполне достаточно хорошего настроения, желания начать новую жизнь (о, прекрасная мысль, посещающая нас каждым утром при пробуждении!), наконец, достаточно фантазии, чудесной фантазии, чтобы мысленно унестись далеко за пределы Клайда[7] и Туида[8].

И Жак улыбнулся, закрывая остроумное сочинение. Поскольку многочисленные заботы не позволяли ему побывать во Франш-Конте, он решил отправиться в Шотландию. Так состоялось это путешествие, которое, впрочем, чуть было не сорвалось.

В июле 185… года самый близкий друг Жака — Жонатан Савурнон, композитор с весьма тонким вкусом и изысканными манерами, вдруг озадачил его:

— Дорогой Жак, некая английская компания предоставляет в мое распоряжение один из своих пароходов, перевозящих грузы из Сен-Назера[9] в Ливерпуль и обратно. Могу взять с собой одного пассажира, не хотел бы составить компанию?

Жак едва не задохнулся от восторга. Ответ замер у него на губах.

— А из Ливерпуля мы отправимся в Шотландию, — продолжал Жонатан.

— В Шотландию! — воскликнул Жак, к которому вернулся дар речи. — В Шотландию! А когда мы едем? Я успею докурить сигару?

— Спокойно, спокойно! — отвечал Жонатан. Его более уравновешенный характер контрастировал с бившим через край темпераментом друга. — Мы ведь еще не развели пары.

— Ну а все-таки, когда же едем?

— Через месяц, примерно между тридцатым июля и вторым августа.

Жак едва не задушил в объятиях приятеля, который принял это как человек, вполне привыкший к артиллерийским залпам оркестра.

— А теперь, дружище Жонатан, не скажешь ли, откуда на нас свалилось такое счастье?

— Все очень просто.

— Ну конечно! Просто, как все гениальное.

— Мой брат состоит в деловых отношениях с этой компанией, — сказал Жонатан. — Он регулярно фрахтует суда для перевозки товаров в Англию. Раньше эти пароходы, специально оборудованные, брали на борт также и пассажиров. Но теперь предназначаются исключительно для торговых перевозок — и мы окажемся единственными путешественниками на борту.

— Единственными! — подпрыгнул от радости Жак. — Нас станут принимать за принцев, странствующих инкогнито[10], под вымышленными именами, как это принято в кругу коронованных особ! Я возьму титул графа Северного, как Павел Первый[11], а ты, Жонатан, станешь господином Корби, подобно Луи-Филиппу![12]

— Как тебе будет угодно, — улыбнулся музыкант.

— А как называются эти пароходы? — Казалось, Жак уже видел себя на борту.

— Их у компании три: «Бивер», «Гамбург» и «Сент-Эльмонт».

— Ах, какие названия! Какие замечательные названия! А суда эти с винтом? Если да, мне больше нечего просить у неба!

— Понятия не имею, да и какая разница?

— Какая разница?! Не понимаешь?

— Совершенно искренне говорю: не понимаю.

— Ну нет, друг мой, я тебе ничего не скажу! До таких вещей надо доходить самостоятельно.

Вот так началось это памятное путешествие в Шотландию. Энтузиазм Жака легко понять, потому что раньше ему никогда не доводилось выезжать из Парижа, этой противной дыры. С того самого дня все существование Жака наполнилось именем, ласкающим слух: Шотландия. Впрочем, он не терял ни минуты. Английского языка молодой человек не знал и принял все меры предосторожности, чтобы, не дай бог, случайно не выучить, — желая сражаться парой слов с одной мыслью, как сказал Бальзак. Зато Жак перечитал на французском все книги Вальтера Скотта, которые у него были; Антикварий[13] провел его по домам лоулендских семей;[14] конь Роб Роя[15] увлек в стан мятежных горцев, и голос герцога Аргайла[16], доносившийся из эдинбургской темницы, заставлял сжиматься сердце парижанина. Очень насыщенным получился этот месяц июль, но часы тянулись для Жака как дни, а минуты — как часы. По счастью, его друг Чарлз Диккенс[17] доверил своего благодарного читателя заботам честного малого Никклби[18] и добрейшего мистера Пиквика[19], близкого родственника философа Шенди[20]. Они посвятили Жака в тайное тайных существования различных каст английского общества. И если уж быть совсем откровенными, скажем, что господин Луи Эно[21] и господин Франсис Вей[22] опубликовали свои труды об Англии единственно из желания сделать приятное Жаку. Таким образом, как мы видим, у молодого человека были отличные советчики. Чтение увлекательных описаний повергало его в эйфорию, и он подумывал уж, не сказаться ли членом Географического общества. Нужно ли уточнять, что карту Шотландии в атласе Мальтбруна[23] понадобилось заменить — она светилась как кружево, вся пронизанная лихорадочными уколами его циркуля.

Глава II

А ПАРОХОДА ВСЕ НЕТ

Прибытие одного из пароходов в Сен-Назер было намечено на 25 июля. Жак все тщательно рассчитал: он мысленно отвел достойному судну неделю на выгрузку товаров и погрузку новых, — стало быть, отплытие должно состояться не позднее 1 августа. Жонатан Савурнон, у которого в душе все пело, вел регулярную переписку с господином Донтом[24], директором ливерпульской компании, используя для этого свое скромное знание английского языка. Вскоре он сообщил Жаку, что в их распоряжение предоставлен «Гамбург» — судно из Данди под командованием капитана Спиди[25]. Корабль только что покинул Ливерпуль и взял курс на Францию.

Торжественная минута приближалась. Жак потерял покой и сон; наконец наступило долгожданное 25 июля. Но, увы! «Гамбург» задерживался! Жаку не сиделось на месте; вообразив, что английская компания нарушила все свои обязательства, он заявлял уже, что ее следует объявить банкротом! Нетерпеливый юноша уговорил Жонатана немедленно отправиться в Нант и Сен-Назер обозревать французское побережье.

Жонатан выехал из Парижа 27 июля, а Жак, в ожидании вызова, поспешил закончить последние формальности.

Прежде всего, нужно было получить заграничный паспорт; Жаку пришлось искать двух свидетелей, готовых поручиться за его моральные качества перед комиссаром полиции. Тогда-то он и завязал знакомство с кондитером, что на улице Вивьен, и булочником из пассажа[26] Панорамы. В тот период между этими уважаемыми гильдиями разгорелась страшная ссора по поводу эклеров и саварэнов[27], изготовлением которых булочники наносили ущерб кондитерам. И как только соперники сошлись лицом к лицу, то принялись осыпать друг друга бранью на особом, присущем только месильщикам теста жаргоне. Жаку пришлось вмешаться, пригрозив вызовом полицейских, которых, по причине своей англомании, он именовал полисменами. Наконец оба свидетеля благополучно прибыли к шерифу… то бишь комиссару полиции, где предостойнейшие коммерсанты и поручились за моральные качества Жака, никогда ничего не укравшего из их лавок. Жак получил разрешение внести десять франков в государственную казну, приобретя тем самым право путешествовать вне Франции; потом отправился в префектуру Сены[28] к лорд-мэру[29] и мужественно востребовал паспорт для поездки на Британские острова. Особые приметы путешественника были занесены в книгу старым, почти ослепшим служащим, которого прогресс цивилизации заменит когда-нибудь фотографом. Жак вручил паспорт некоему любезному господину, и тот за два франка пообещал достать визы и необходимые разрешительные документы в соответствующих канцеляриях; он оказался настолько добр, что собственноручно передал в руки Жаку столь важные бумаги, выправленные по всей форме.

Молодой англоман с трепетным волнением облобызал паспорт; ничто более не удерживало его. В субботу утром он получил письмо от старины Жонатана: «Гамбург» еще не появился на горизонте, но мог прибыть в ближайшие часы.

Жак отбросил последние сомнения; ему не терпелось уехать из Парижа с его насыщенной аммиачными парами атмосферой, с его зеленеющими весенней листвой скверами, с его девственно чистым парком, только что высаженным вокруг площади Биржи, где беспрестанно сновали верные Джафары всемогущего Гарун-аль-Ротшильда[30].

Жак застегнул чемодан, битком набитый всевозможными совершенно не нужными в дороге вещами, натянул на зонтик клеенчатый чехол, закинул за плечо дорожный плед с изображением желтого тигра на красном фоне, надел картуз, верный спутник заядлого туриста, и вскочил в стоявший неподалеку фиакр[31].

В полном соответствии с основными законами механики фиакр доставил Жака к Орлеанской железной дороге. Взяв билет и зарегистрировав багаж, предусмотрительный путешественник разместился в головном вагоне поезда, чтобы хоть этим сократить расстояние и как можно раньше прибыть в пункт назначения. Зазвонил колокол; паровоз засвистел, издал некое подобие ржания и тронулся с места — под аккомпанемент хриплой шарманки, наигрывавшей на Понт-Остерлиц мелодию «Miserere» из «Трубадура»[32].

Глава III

ДРУЗЬЯ ПОСЕЩАЮТ НАНТ

Жак отбыл накануне в 8 часов вечера, а уже на следующее утро он, едва лишь сойдя с поезда в Нанте, быстрым шагом направлялся к Жонатану Савурнону; разбудить последнего удалось только через пару часов.

— Ты спишь! — вскричал он. — Ты все спишь! А «Гамбург» еще не прибыл.

— Друг мой, — произнес Жонатан, — собери все свое мужество.

Парижанин вздрогнул.

— Что такое? Говори же!

— «Гамбург» не придет в Сен-Назер.

— Это еще что за новости?

— Вот письмо господина Донта. — И Жонатан протянул бумагу, казавшуюся сейчас похоронкой.

— Полно, ты в этом уверен? Правильно ли ты разобрал этот несчастный английский?

— Слушай, Жак, «Гамбург», выйдя из Ливерпуля, должен завернуть в Глазго, чтобы пополнить груз; вот уже разница в несколько дней…

— Но потом-то он вернется?..

— Безусловно: к четвертому или пятому августа он, вероятно, уже будет в…

— …Сен-Назере?

— Нет! В Бордо.

Жак вздохнул:

— Ну что ж! Поехали в Бордо! Пароходы отходят отсюда в Бордо два раза в неделю. Нельзя терять ни минуты!

— Спешка ни к чему, — сказал Жонатан.

— А если прозеваем «Гамбург»? Учти, он нас ждать не станет! Да и не пытайся меня переубедить, это бесполезно. В путь! Море прекрасно!

Жонатан поморщился — величие моря всегда его немного пугало, но, в конце концов, поскольку до Шотландии посуху не добраться, пришлось смириться с перспективой подготовительного броска из Нанта в Бордо.

Судно отплывало лишь во вторник, с вечерним отливом. Друзья пошли за билетами в порт, куда вела набережная с весьма поэтическим названием: Ров[33]. В кассе сообщили, что через три дня два парохода: колесный «Граф д’Эрлон» и винтовой «Графиня де Фрешвиль» — отбывают в Бордо.

Жак, естественно, предпочел «Графиню», но, узнав, что «Граф» поднимает якорь часом раньше, переменил решение. Ему заметили, что у «Графини» выше скорость, но Жак стоял на своем.

— Для меня не так важно доплыть скорее, — пояснил он, — важно просто уплыть!

Жонатану, склонявшемуся в пользу «Графини», пришлось уступить.

Воскресенье, понедельник и дневные часы вторника тянулись бесконечно долго; друзья пытались убить время, бесцельно бродя по городу; но время в Нанте тягуче, и справиться с ним нелегко. Тем не менее жизнь порта, прибытие с каждым приливом бригов, шхун, «бугров»[34] и «сардинщиц»[35] вызывали приступы восторга у Жака и тошноты у его друга. Первого тянуло к верфям, с которых сходили в изрядном количестве прекрасные модели клиперов[36]. Жонатану понадобилось все его красноречие, чтобы уговорить друга отправиться на поиски какого-нибудь памятника прошлого — или современности. Зáмок герцогов Бретонских, часовня королевы Анны[37], в которой она обвенчалась с Людовиком XII, произвели на Жонатана сильное впечатление; он отдал должное мудрости и рачительности городских властей Нанта, восстановивших почтенные руины: верхняя галерея часовни была целиком отделана заново красивым белым камнем.

— Мне кажется, — сказал Жонатан, — что эти масоны[38] нашли довольно смелое решение…

— Хотя твоя мысль не совсем точно выражена, — ответил Жак, — но слово «масоны» очень кстати. Что ж, продолжим археологическое турне!

Жак и Жонатан добрались до собора, который местные реставраторы пощадили. Правительство вело восстановительные работы вот уже лет двенадцать — подобная медлительность объяснялась нехваткой средств. В принципе памятник не представляет особой ценности; однако неф[39] его, очень красивый, отличается удивительной высотой: ребристые опоры несут на своих тонких гранях переплетающиеся вверху узоры сводов. Опоры, выполненные с особой смелостью, и окна южного фасада являют собой великолепный образец пламенеющей готики XIV века, которая предшествовала искусству эпохи Возрождения. Заслуживает внимания и высоченный портал[40] — замечательная страница, с великолепием исписанная иероглифами средневековья, не уступающими по художественной ценности аистам и ибисам Древнего Египта.

Друзья провели в соборе несколько часов и нисколько об этом не жалели.

Оценив памятники средних веков, они решили взглянуть и на творения современных архитекторов, что оказалось нелегко; театр и биржа были уже в преклонных летах, а Жонатану хотелось составить суждение о нынешних вкусах главного города Нижней Луары. И его желание было полностью удовлетворено.

В конце длинной улицы он заметал здание с массивным фасадом.

— Что это может быть?

— Это… — изрек Жак, — это памятник!

— Какой именно?

— Театр! Впрочем, не удивлюсь, если он окажется биржей, при условии, конечно, что это не вокзал.

— Весьма сомнительно.

— Ну и дурни же мы! Да ведь это просто-напросто Дворец Правосудия![41]

— С чего ты взял?

— С того, что тут так написано золотыми буквами!

Действительно, архитектор — безусловно ловкий человек — обозначил свое творение, уподобившись художнику Орбанга, который, нарисовав петуха, надписывал сверху: сие есть петух. Впрочем, Дворец Правосудия мало чем отличался от других современных строений. Жонатан и не стал бы его разглядывать, не будь особого предназначения лестницы, которая шла от фасада к залу ожидания. По замыслу зодчего по ней должна подниматься — нет, не публика, а полдюжина колонн; задаешься вопросом: куда колонны маршируют? Ну конечно же в суд присяжных — и они действительно заслуживают того, страдалицы! Однако, взобравшись на верх лестницы, они не могут проникнуть в зал, поскольку несут на себе арку моста, а под ней — и статую Правосудия, фигурой напоминающую даму на средних месяцах беременности!

Все это парижанам удалось узреть за три дня; они добросовестно исполнили намеченное, и вот наконец наступил вечер вторника.

Глава IV

ПЕРВЫЕ МИНУТЫ НА БОРТУ

На набережной Рва толпился народ; над обоими судами уже вились клубы дыма. «Графа» и «Графиню» сотрясала дрожь — от форштевня[42] до ахтерштевня[43]. Часы на бирже пробили шесть.

Жак и Жонатан находились уже на борту; они разыскали место, где им предстояло провести ночь. Жак не мог сдержать чувств; он бегал взад и вперед, временами нервно смеясь, потом садился, сноса вскакивал — и так десятки раз, он перегибался через релинги[44] и с волнением вглядывался в водяные струи, затем мчался взглянуть на паровую машину, котел которой мощно клокотал. Он приходил в восхищение при виде могучих цилиндров, пока еще неподвижных поршней, потом возвращался на корму, вставал за штурвал и уверенно клал на руль руку. Его распирало желание перекинуться хоть парой слов с капитаном «Графа д’Эрлон», однако тот торопился закончить погрузку, что удалось (заметим ради справедливости) лишь в восемь часов вечера.

Жонатан был более сдержан, воспринимая происходящее несколько иначе; он полагал, что провести на корабле целые сутки — не большое удовольствие.

— А вдобавок, — повторял он, — считаю, нет большей глупости, чем ехать в Шотландию через Бордо! Это же абсурд!

— Ну почему же? — парировал Жак. — Все дороги ведут в Рим! Эта пословица наверняка родилась в Пьемонте.

Наконец все уже были на борту, капитан дал сигнал; колеса «Графа» завертелись, и корабль, развернувшись, подхваченный течением, быстро покинул порт, избегая столкновений с многочисленными судами.

У Жака вырвался вздох — вздох удовлетворенного человека.

— Ну наконец-то! — воскликнул он.

Добрая дюжина лье отделяет Нант от Сен-Назера, расположенного в устье Луары. Плывя по течению, это расстояние легко можно покрыть за несколько часов. Но во время отлива на реке появляются мелководные участки уже неподалеку от города, проход между ними узок и извилист. Отплыви «Граф д’Эрлон» с началом отлива — об угрозе сесть на мель не могло бы быть и речи; но он задержался, и по виду капитана легко было догадаться о его сомнениях благополучно миновать банку[45] близ Эндрé.

— Как только пройдем ее, — говорил он, — я гарантирую полный порядок.

Жак взирал на него с восхищением. «Вот настоящий морской волк», — думал он.

— Итак, когда же мы прибудем в Бордо?

— Завтра вечером!

Корабль хотя и не отличался быстроходностью, но благодаря течению продвигался резво. На выходе из нантского порта Луара становится величественно широкой. В этом месте она образует восемь или девять рукавов, желтоватые струи которых рассекаются опорами мостов, растянувшихся на доброе лье. Слева мирно раскинулись остров и деревня Трантмульт, жителей которой отличает особая внешность, а также приверженность древним обычаям; в частности, говорят, браки они заключают только между своими. Справа в вечерней дымке высоко возносилась стреловидная колокольня Шантеней. Наши друзья едва смогли различить расплывчатые контуры прибрежных холмов; так же они проскочили мимо Рош-Мориса и Верхнего Эндра. Затем глухой шум, черная туча, нимало не похожая на обычные облака, огненные сполохи, вырывавшиеся из высоких заводских труб, и воздух, насыщенный запахами битума и угля, — все это возвестило о приближении к Эндре и Нижнему Эндру.

Эндре, где когда-то отливали пушки, впоследствии было переоборудовано в государственный завод по изготовлению паровых машин. Пригорок, возвышающийся в этом месте на левом берегу реки, довольно высок, и с него открывается вид на близлежащие деревенские просторы. Но Жак мало думал в тот момент о суше. Приближалась опасная песчаная коса; капитан, расположившись на мостике, перекинутом между двумя кожухами, внимательно следил за продвижением судна. Машина замедлила ход, из открытых клапанов со свистом вырывался пар. Жак испытывал такое волнение, как если б находился перед рифами Ваникоро[46]. Внезапно послышался довольно сильный скрежет. Киль «Графа» чиркнул по песку, и колеса с удвоенной энергией понесли его прочь от опасного мелководья.

— Мы спасены! — вскричал Жак.

— Да уж, — отвечал капитан, — но еще получасом позже нам бы не пройти! А теперь мы вне опасности.

— Слышишь, Жонатан, мы вне опасности!

— В таком случае пошли забираться в постель, — отвечал Жонатан, — причем заметь, что слово «забираться» я употребил в прямом смысле: сейчас нам предстоит протискиваться, как в ящик комода.

— Так в этом-то и состоит вся прелесть, Жонатан!

Друзья спустились в салон, где уже расположились несколько пассажиров. Вдоль стен салона стояли красные кушетки; кое-где виднелись широкие ниши, в которые нужно было вползти, чтобы заснуть под скрип деревянных панелей и похрустывание обшивки.

Час спустя резкий толчок вышиб наших приятелей из ниш, и Жонатан вдруг оказался сидящим на голове старого моряка, растянувшегося на нижней кушетке. Впрочем, сей достойный сын Амфитриты[47] не пробудился и даже не пошевелился.

— Что случилось? — вскричал Жонатан, вскакивая с нового, довольно неудобного сиденья.

— Пароход задел дно, — выдохнул Жак.

— Мы сели на мель! — раздались голоса снаружи.

— Проклятье! — изрек капитан, выбегая из каюты. — Это уже на всю ночь! Сняться сможем лишь с приливом.

— Замечательно! — обронил Жонатан. — Полсуток опоздания.

Жак выскочил на палубу; «Граф» основательно застрял в песке и накренился на левый борт — этот сугубо технический термин согрел Жаку сердце, в глубине души не ощущавшему ни малейшего неудовольствия от того, чтó случилось.

Капитан, радуясь, что удачно проскочил Эндре, совсем забыл про песчаную косу у Пелльрена. На таком мелководье нечего было и думать о том, чтобы попытаться сняться с мели до утреннего прилива. Поэтому капитан дал приказ несколько притушить топку, и все оказалось окутанным клубами пара. В ночной мгле едва угадывались берега. Жак задержался было на палубе, тщась разглядеть что-либо во мраке, но тут же поспешил вслед за спутником, который уже забрался на ложе. Старый моряк, которого он старательно обогнул, продолжал крепко спать.

Глава V

МОРСКАЯ БОЛЕЗНЬ ЖОНАТАНА

В августе солнце встает рано, но Жак пробудился еще раньше. В четыре часа он поднялся на палубу, волоча за собой бедного композитора, который таращил глаза, не испытывая никакого восторга от необходимости вскакивать в такую рань. По просьбе Жака им принесли две чашки кофе, увы, сомнительного качества.

— Чудесно, — заметил Жак, в то время как спутник его морщился при каждом глотке. — Наилучший кофе, без сомнения, — это смесь мокко[48], бурбона[49] и рио-нуньеса, но не стану хулить и этот, наверняка полученный из многолетнего растения, имеющего корень веретенообразной формы, семейства цикориевых.

— Ты всегда выкрутишься со своими научными терминами! — отвечал Жонатан.

— Ну это уже кое-что! Впрочем, я не привередлив, и во время путешествия все мне кажется прекрасным!

Часам к шести вода стала заметно прибывать, и через некоторое время «Граф д’Эрлон» оказался на плаву; теперь уже не страшны были никакие мели. На хорошей скорости он устремился вниз по Луаре и вскоре миновал Пембёф, главный город крупного округа, а затем и Донж, небольшую живописную деревушку, старая церковь которой так хорошо смотрится на берегу широкой реки. Вдали показался Сен-Назер в глубине рейда, и вот уже пассажиры приветствовали этот юный порт, которому жители Нанта родом из Руана мрачно пророчат удивительно беспокойную судьбу Гавра. Целый лес мачт вздымался над грудами земли и строительных материалов, окружавшими закрытую гавань. На западе небо пересекала горизонтальная линия воды — там начиналось море.

Жак, не удержавшись, захлопал в ладоши и перечислил все его мифологические синонимы. Погода стояла отличная, и не будь постоянных, вызывающих подташнивание, пологих волн мертвой зыби[50], Жонатан чувствовал бы себя превосходно. Вскоре колокол пригласил пассажиров к завтраку, и все спустились в салон.

Трапеза оказалась такой, какой она бывает обычно на борту парохода; вкусные блюда из довольно свежих продуктов понравились, кажется, всем. Что касается Жака, он прямо-таки набросился на еду, мигом проглотив ее. Он даже заказал изрядное количество поджаренных сардинок, которых капитан предложил продегустировать парижским гурманам.

— Эти сардины выловлены прямо тут, за бортом, и вы таких нигде больше не найдете!

— Замечательно, — подхватил Жак, — можно сказать, слюнки текут, если вам это доставит удовольствие!

Покончив с завтраком, наши друзья вновь поднялись на палубу, где старый моряк в это время приступил к повествованию о своих походах.

Дул попутный ветер; капитан приказал поднять паруса, назвав их поэтично фоком[51] и бизанью[52], что привело Жака в восторг. Несколько пассажиров оставались в этот момент внизу, в салоне; когда приборы убрали, они затеяли партию в безик[53], страшную игру, заметно способствовавшую снижению интеллектуального уровня населения. Впрочем, люди эти, казалось, принадлежали к светскому обществу, и временами до верхней палубы долетали образчики изящной словесности типа:

— Восемьдесят пашей, сорок лакеев, шестьдесят мерзавок!

Все это приводило Жака в ярость, так как мешало ему наслаждаться встречей с Атлантикой.

Остались за горизонтом опасные подводные камни, рассеянные при устье Луары. Исчезли под водой скалистые гребни рифов, называемых «Плотниками»; остров Нуармутье утопал в лучах солнца; установленный на палубе тент защищал пассажиров от жары. Жак, изображая бывалого мореплавателя, презирающего такие меры предосторожности, во что бы то ни стало решил загореть и растянулся в баркасе, подвешенном к борту. Склонившись над пенящимися волнами, ощущая на лице соленую влагу и не испытывая ни малейшего признака морской болезни, он был всецело поглощен тем, что видел, слышал и думал; впрочем, ему не верилось в эту болезнь, что является верным способом избежать ее.

А вот Жонатан, далеко не ощущавший подобного восторга, чувствовал себя неважно; пищеварение его было затруднено; композитор не был моряком ни душой, ни телом. Он судорожно цеплялся за снасти, лицо его покрывала бледность, странный спазм сжимал виски. Парижанин мысленно возносил страстные молитвы Матери Божьей Утоли моя тошноты. Вдруг он ринулся к корме, наклонился над бортом, и кипящий след от корабля унес тайну его страданий.

Жак громко расхохотался, и у бедняги Жонатана даже не хватило сил рассердиться.

— Вообще-то, — сказал он срывающимся голосом, и глаза его увлажнились, — вообще-то мне это на пользу! Это очищает!

Часам к двум справа на горизонте показался остров Дьё. Капитан шел между ним и сушей и даже взял поближе к нему в надежде, что местные рыбаки продадут омаров. Одна или две лодки под красными парусами отошли от берега, но сближаться с кораблем не стали, к великому огорчению повара, — вчерашнее сидение на мели истощило запасы продовольствия, и тот опасался, что до Бордо не хватит продуктов.

— Не важно, — заявил неунывающий капитан, — завтра мы наверняка бросим якорь в Гаронне!

Жак отнесся с искренним восхищением к подобной дальновидности моряка, способного предвидеть момент окончания столь длительного плавания. Когда корабль проходил мимо юго-восточной оконечности острова Дьё, ветер донес до ушей Жака жалобную мелодию; он бросился к другу, оторвав его от мрачных размышлений.

— Жонатан, сюда! Послушай только! Бриз наполнен музыкой сфер! Иди же! Мы подслушаем с тобой одну из этих наивных песен, что рождаются среди морей!

Жонатан не смог устоять перед лирическим настроем; он уловил, как ветер доносил чудную мелодию Атлантики, и готовился было занести в свой путевой блокнот ее едва различимые узоры. Тут он прислушался тщательнее: деревенская виелла[54] играла «Il balen del suo sorriso»[55] из «Трубадура».

— Как странно и даже обидно, — произнес Жак, — а что ты думаешь по этому поводу?

— Думаю, что это раза в два усугубит морскую болезнь.

И Жонатан вернулся на свой наблюдательный пост.

Когда шли мимо Сабль-д’Олонн, зазвонил колокол к обеду; пара мест, однако, осталась незанятой, в том числе место Жонатана. Корабельный кок всегда в какой-то мере рассчитывает на подобные неявки, и не будем пенять ему за это. Вечером ветер посвежел; повернув к югу, капитан приказал свернуть паруса, и на корабле, плывшем теперь скорее по воле волн, началась отвратительная бортовая и килевая качка. Жонатан, не в силах оставаться в каюте, где чувствовал себя еще хуже, закутался в дорожный плед и как истинный философ улегся прямо на палубе; что до Жака, тот с сигарой в зубах прогуливался, широко расставляя ноги, дабы не потерять равновесия, как настоящий морской волк. А на плывущий пароход опустилась пелена ночи.

Глава VI

В ШОТЛАНДИЮ — ОКОЛЬНЫМ ПУТЕМ

Вскоре все стихло. На палубе остались лишь четверо: вахтенный, рулевой, старый моряк и наш друг Жак.

Двое последних разговорились: беседа с морским волком показалась парижанину поучительной, во всяком случае, очень интересной. Он обратил внимание Жака на маяки островов Ре и Олерон, освещавшие берег на два или три лье при ветре. Жак не мог оторвать глаз от огней, то неподвижных, то вращавшихся; усиленные линзами из флинтгласа[56] лучи скользили далеко по волнам.

К полуночи Жака потянуло ко сну и он отправился спать, но с восходом солнца был опять на ногах и отсалютовал, вместе с Жонатаном, Кордуанской башне[57], открывающей вход в Жиронду, устье которой достигает ширины морского пролива. Пассажиры приободрились, качка заметно ослабла.

— Для реки, текущей по Бордо, — говорил Жак, — она, на мой взгляд, слишком спокойна.

В восемь утра к «Графу д’Эрлон» подплыл баркас с лоцманами. Один из них поднялся на борт, а его товарищи отправились встречать другие суда.

Лоцман оказался маленьким подвижным человеком, не лишенным изящества, энергично жестикулирующим, постоянно что-то объясняющим; чисто южный темперамент бил в нем ключом. Он очень понравился Жонатану, настроение которого улучшалось. Бордоский акцент лоцмана благотворно подействовал на парижанина. Опирался ли вновь прибывший на поручни или же склонялся над планширем[58], — поза его была полна очарования и говорила о незаурядной пластичности. Быстрые междометия слетали с губ гасконца, а белые зубы обнажались в обворожительной улыбке.

Поднявшись на борт, лоцман сразу же взял на себя управление судном, и капитан оказался вроде как не у дел. Но между ними завязался серьезный диалог, позволявший сделать весьма неутешительный прогноз.

— Вода давно уже уходит, — говорил гасконец.

— Ну уж! — возражал капитан. — У нас еще есть время.

— Не скажите.

— Надо только прибавить ходу.

— К сожалению, мы идем против ветра.

— Ну-ну! Вот увидите, проскочим, уж не беспокойтесь.

«Что это мы проскочим, а скорее всего не проскочим?» — спрашивал себя Жонатан и в конце концов поделился тревожными предчувствиями с Жаком.

— Послушай, — заявил тот, — капитан же сказал, что через несколько часов мы будем в Бордо! Будь он гасконцем, я б ему не поверил. Но он бретонец, и на него можно положиться.

Часом позже бедняга Жонатан от толчка кубарем покатился по палубе, а «Граф д’Эрлон», увязнув в илистом дне Жиронды, замер недвижимо, как Земля до Галилея.

— Это часов на шесть, — заметил лоцман.

— Тьфу ты, пропасть! — отреагировал капитан.

— Ну как, проскочили, а, дружище Жак?

— Пошли лучше завтракать!

Ни один пассажир не пропустил утренней трапезы; от морского воздуха у всех разыгрался волчий аппетит. К тому же принятие пищи позволяло скоротать время. Кок и капитан, изменившись в лице, переглянулись. Со времени отплытия из Нанта прошло полтора суток, а путешествие было рассчитано на сутки. Учитывая обстоятельства, проблематичный завтрак грозил начисто перечеркнуть перспективу обеда.

— Как ты думаешь, Бордо действительно существует? — обратился к другу Жонатан с грустной улыбкой.

— Не знаю, существует ли Бордо, но готов поклясться, что бордосцы и бордоские вина существуют. Пошли же завтракать!

Судовой кок, очевидно, не был обделен находчивостью и воображением. Он ухитрился добавить во все блюда, сдобренные каким-то соусом с неведомыми приправами, нечто совсем непонятное. К счастью, в его распоряжении имелось достаточно вина, которым он подкрасил мутноватую воду, прогревшуюся в трюме. Короче, пассажиры откушали с аппетитом, не задумываясь о предстоявшем обеде. Некоторые тут же поднялись на палубу, а кое-кто вновь засел за нескончаемый безик.

Жиронда в этиминуты являла собой любопытную картину: правый берег просматривался с трудом, но на левом взор путешественников радовал обширный полуостров, омываемый с разных сторон рекой и океаном. Солнечные лучи в этих местах дают жизнь чудесным сортам медокского винограда.

В три часа начался прилив, огонь в топке быстро развели, и вскоре колеса пришли в движение — пароход снялся с мели. Коротыш лоцман вернулся на свой наблюдательный пост рядом с рулевым, помогая тому лавировать среди изгибов фарватера. Немного спустя показалась крепость Блай, знаменитая свершившимся там актом большого политического значения — родами, которые вывели июльское правительство из затруднительного положения[59]. Сама крепость кажется довольно небольшой, соседний пляж — сухим, неприветливым, безжизненным, начисто лишенным тени. Без сомнения, сокровища, даруемые небом, достаются другому берегу, где пышно произрастает лоза «Шато-Марго» и «Шато-Лаффит». Потом взору открылся Пойак — главный пункт отгрузки медокских вин. Мол, довольно далеко выступающий в реку, позволяет приставать крупным судам. По мере приближения к городу Жиронда сужается. Течение (кстати, более мощное, чем в Луаре, где оно подавлялось приливом) теперь, к счастью, приходило на помощь пыхтевшей паровой машине, которая временами совсем выбивалась из сил.

— Да, легкие у нее неважные, — заметил Жак, — боюсь, как бы ей не остаться без угля…

— Не говори так, — взмолился Жонатан, — этого еще недоставало! И вообще, подумать только: путешествие в Шотландию начинается с захода в Бордо!

Наконец наступило время обеда. Пассажиры ринулись в салон с недобрым предчувствием — все расселись, развернули салфетки, протянули тарелки капитану, сидевшему во главе стола, — и получили на первое какую-то мерзко пахнущую жидкость; если это и можно было назвать супом, так только потому, что подали его в начале обеда; в конце же это нечто пошло бы за помои. В тот грустнопамятный день закончил свое бренное существование судовой кот; мясо его приготовили с небывалым количеством специй. Злопамятное животное, однако, отыгралось за свою преждевременную смерть на желудке бедняги Жонатана, которому, наверное, достались когти. Но в чем капитан «Графа д’Эрлона» превзошел самого себя, так это в краткой речи перед десертом.

— Господа, — заявил он, угощая голодных пассажиров последними сардинками, — я не могу завершить наш краткий рейс, не предложив вам отведать руайанов, выловленных прямо в Жиронде.

— Каких еще руайанов?! — возопили в один голос пассажиры. — Да это же обыкновенные сардины!

— Господа, вы заблуждаетесь! Это самые настоящие и, добавлю, преотличнейшие руайаны.

Все почли за благо скорее проглотить рыбешек, не тратя времени на дискуссии. Но Жак весьма логично заключил, что в Бордо сардины называются руайанами, а руайаны в Нанте — сардинами. Капитан же предстал в его глазах гасконцем, плывущим против течения по Гаронне!

Глава VII

СТОЯНКА В БОРДО

На горизонте появился длинный шлейф дыма. Он тянулся от парохода, который быстро догонял «Графа д’Эрлона» и приближался буквально на глазах. Высокая скорость достигалась за счет мощной, ровной работы винта; паруса были заботливо привязаны к реям; общее впечатление красоты и стремительности казалось ни с чем не сравнимым.

— Прелестное судно! — восхитился Жак. — Идет куда лучше нас! Хотел бы я знать его название, чтобы занести в дорожный дневник.

Такая счастливая возможность ему вскоре представилась; наведя лорнет на левый борт красавца корабля, Жак отчетливо разглядел: «Графиня Фрешвиль».

— «Графиня»! — воскликнул он.

Да, это действительно была она — отплыв из Нанта на полсуток позже «Графа», судно имело все шансы финишировать в Бордо на полсуток раньше.

— Решительно, «Графиня» ловчее, — начал было Жонатан, — какая резвушка! Не зря я хотел довериться именно ей!

Невинная шутка эта была, однако, пресечена царапанием когтей проглоченного за обедом кота.

Между тем глазам путешественников предстал один из прекраснейших видов Жиронды. Приближался Бек д’Амбес, где Дордонь и Гаронна сливаются, образуя Жиронду.

Красавцы деревья с пышными кронами раскиданы тут по всем берегам. Обе реки мирно уживаются на первой стадии совместной жизни; у Бек д’Амбеса их еще озаряет сияние медового месяца, лишь ниже по течению, у самого океана, между ними, как у пожилой супружеской четы, вспыхивают ссоры и вздымаются их рассерженные волны.

Сгущались сумерки. Пассажиры, с нетерпением ожидавшие прибытия, столпились на носу корабля. Взгляды их устремлялись к излучинам реки, и с каждым новым изгибом всеобщее недовольство росло.

— Это просто невозможно! Какая глупость! Так нам не добраться и к ночи! Вот уже двое суток, как мы сидим взаперти на этой проклятой посудине!

Одни взывали к капитану, другие расспрашивали помощника, третьи требовали лоцмана, а тот посматривал на всех и насмешливо щурился.

Прошло еще два часа, два часа смертельной скуки. «Граф д’Эрлон» боролся с ветром и волнами. Наконец по правому борту замелькали какие-то огоньки; на левом берегу показались дымящиеся заводские трубы. В вечерней мгле вырисовывались силуэты судов, стоящих на якоре. «Граф» огибал скалистый берег, подножие высокого холма, вдоль которого ехал свистящий парижский поезд. Вдруг послышался грохот падающей цепи, и корабль внезапно остановился. Из котла вырывался пар, по устало замершим лопастям колес покатились последние капли воды. «Граф д’Эрлон» стал на якорь.

— Наконец-то! — воскликнул Жак.

— Приплыть-то приплыли, но где же Бордо? — раздались голоса.

— Мы находимся в Лормоне, — спокойно объявил капитан, — в одном лье от Бордо. К причалу подойдем завтра утром.

С ворчанием и проклятьями пассажиры направились к ненавистным койкам.

Поскольку, однако, всему когда-либо приходит конец — даже рейсу «Нант — Бордо», — на следующее утро корабль действительно причалил к берегу, прямо напротив таможни, и наши путники, доверив чемоданы самому голосистому носильщику, направились в портовую гостиницу «Нант».

Провести на борту «Графа д’Эрлона» двое с половиной суток, чтобы оказаться в пятистах километрах к югу от Парижа!

— Хорошенькое начало для путешествия на север! — заметил Жонатан.

Нетрудно догадаться, какая забота глодала Жака все время, что плыли от Лормона, — он пожирал глазами бесчисленные суда, бросившие якорь посреди реки: среди них должен быть «Гамбург»! Если только, конечно, тот уже не ушел за это время, будь оно трижды проклято! Какой чудовищной несправедливостью было бы увидеть его летящим на всех парах к Ливерпулю, пока «Граф д’Эрлон» боролся с течением Жиронды!

Как только багаж принесли в гостиницу, Жак поспешил вернуться в порт, увлекая за собой верного спутника. На все их расспросы о судах, прибывших и отплывших в последние сутки, таможенник, очень любезный служащий, дал им исчерпывающий ответ: «Гамбург» не проходил ни по графе «Прибытие», ни по графе «Отплытие».

— Не хватало только одного! — Голос Жака дрожал.

— Это чего же, скажи на милость?

— Чтобы «Гамбург» отправился на погрузку в Сен-Назер вместо Бордо!

— О, это было бы ужасно! Но мы-то знаем, что делать: для начала пойдем к одному моему бордоскому приятелю, честнейшему малому, затем навестим представителя господина Донта, он обрисует положение.

После столь разумных слов не оставалось ничего, кроме как осуществить сказанное.

Итак, осведомившись о дороге, Жак Лаваре и Жонатан Савурнон, взявшись за руки, отправились к улице Корнак.

Глава VIII

НЕКОТОРЫЕ СООБРАЖЕНИЯ О БОРДОСКИХ ВИНАХ

Утро в пятницу выдалось чудесное. Приятель Жонатана еще спал — его свалила жестокая мигрень после того, как накануне он день-деньской проторчал в порту, ожидая прибытия «Графа д’Эрлона». Тем не менее молодой человек поднялся — и Жонатан представил Жака Эдмону Р., торговцу; нужно ли уточнять, каким видом торговли тот занимался? В Бордо все: адвокаты, нотариусы, брокеры, рантье[60], судебные исполнители, портье и журналисты — решительно все продают вино. У каждого есть небольшой погребок, достаточно полно представляющий бордоское виноделие, и каждый как бы нечаянно отдается этому приятнейшему торговому ремеслу.

Эдмон Р. был истинным сыном Гаронны: черные локоны вились на его крупной голове, лицо говорило об уме. Бордосец отличался находчивостью, предприимчивостью, мужеством, умел все делать и выразить любую мысль; для полноты картины добавим, что он был левшой.

Гостеприимный хозяин принял наших друзей с большими почестями, заявив, что считает своей приятной обязанностью показать им город, но прежде не мешало бы позавтракать. Наконец-то путники очутились перед накрытым должным образом столом и отведали настоящих руайанов!

Эдмон Р. подал знак виночерпию, и на столе появились изящные бутылки с узким горлышком, вместилища чудодейственной жидкости.

Не следует думать, что вино в Бордо пьют как воду: речь идет скорее об очень серьезном ритуале. В частности, Эдмон Р. оказался вынужден остановить Жака в ту самую секунду, когда тот намеревался сделать глоток. Ибо в бокале налито было «Кло д’Этурнель» пятнадцатилетней выдержки, а оно требует почтительного обращения. Сначала Эдмон разлил вино в большие фужеры, наполнив их на четверть. Затем, подавая пример гостям, поднял свой на уровень глаз и погрузил взгляд в рубиновое сияние. «Кло д’Этурнель», заявил хозяин, достаточно крепкое, отличается особым цветом, имеет специфическую консистенцию, аромат и изумительный букет. Тут Эдмон опустил бокал, слегка вращая справа налево, затем, уже быстрее, слева направо, приник к нему носом, которым природа щедро его наделила, и в течение нескольких минут наслаждался пленительными тончайшими ароматами, порожденными предыдущим искусным вращением. Погрузившись в безмолвный экстаз, закрыв глаза, он пригубил наконец сладостный и благодатный напиток, которому годы выдержки придали особую прелесть. Вот так пьют вино в Бордо: к церемонии относятся с благоговением, и позор тому, кто попытается ею пренебречь.

Жак нашел этот обряд очень увлекательным, но не лишенным, впрочем, недостатка: время трапезы затягивалось, а надлежало прежде всего осведомиться о «Гамбурге». И когда Эдмон Р. вызвался показать гостям город, парижанин выразил желание повидаться вначале с представителем господина Донта и отложил знакомство с красотами Бордо. Он даже не взглянул на площадь Кэнконс, заполненную в тот день павильонами какой-то выставки, а поспешил встретиться с нужным для дела человеком.

Тот заявил, что вскоре господин Донт прибудет в Бордо собственной персоной; «Гамбург» же отплыл из Глазго, и его ожидали здесь со дня на день. Жак, несколько разочарованный, позволил Эдмону Р. вести себя куда угодно.

Эдмон не питал никаких иллюзий в отношении родного города: достаточно было высказать полное восхищение его улицами, площадями, памятниками, портом, рекой и окрестностями — а большего и не требовалось.

Жонатан как представитель парижской богемы стремился изучить женскую часть бордоского населения. Трое молодых людей отправились на рынок, где полно было кокетливых гризеток в косынках из Мадраса, придававших особую живую прелесть их смышленым личикам. Почти все они — брюнетки с ослепительно белыми зубами. Девушек отличала непринужденная грациозность и остроумие. На рынке царил страшный шум, крики, всеобщее возбуждение, люди перебрасывались шутками, причем довольно смелыми. Какое богатство речи! Сразу видно, что глотки эти хорошенько прополоскала вода Гаронны.

Бордо — крупный город, с широкими улицами во вновь отстроенных кварталах. Городской театр поистине монументален. Перед его колоннадой раскинулась красивая площадь. Жаль только, что знаменитый архитектор Луи не развернул фасад здания в сторону порта.

Молодые парижане изнывали от тридцатиградусной жары, и Жак, невзирая на все красноречие Эдмона, не проявлял особого восхищения красотами города. Лишь одна любопытная деталь вызвала его улыбку: им повстречались ослики, одетые в холщовые или хлопчатобумажные штанишки; ослики в своем странном одеянии важно шествовали по улицам.

— Не хватает разве что фрака, — пошутил Жак, — чтобы сойти за ученых.

— Штанишки наверняка служат им защитой от назойливых мух, — вступился Жонатан.

— Что ты говоришь! А я-то думал, что это парадная одежда.

Пожав с благодарностью руку Эдмону Р., парижские гости вернулись в гостиницу, где для них был оставлен номер. Поднявшись к себе, они были потрясены великолепным видом из окна. Справа Гаронну пересекал красивый мост, немного выше по течению стоял другой — в лесах, с железнодорожными путями, долженствовавший связать Орлеанский вокзал с Южным. На противоположном берегу, прямо перед портом, в квартале Бастиды шли улицы с живописными строениями, а чуть поодаль виднелись загородные домики. Между набережными по обоим берегам реки — сновали сотни барок с пологами и брезентовыми навесами на корме. Слева излучина Гаронны огибала Бакалан, а на горизонте виднелись холмы Лормона. Бесчисленное множество судов всевозможных типов, одни красивее других: торговые баржи, американские клиперы, английские пароходы — сгрудилось посреди реки; их удерживал один общий якорь, и во время приливов и отливов суда поворачивались в одну и ту же сторону, что помогало избегать столкновения.

Глава IX

ЭКСКУРСИЯ В ЛАГУНУ АРКАШОН

На следующее утро Жак и Жонатан поспешили к набережной, где принялись вновь расспрашивать любезного таможенника. Увы, ничего нового тот сообщить не мог. Предстояло определить распорядок свободного дня. Эдмон Р. предложил речную прогулку по Гаронне. На том и порешили. Молодые люди сели в лодку напротив гостиницы «Нант», рядом с огромным подъемным краном.

Лодка направилась к Бордоскому мосту. Эдмон Р., чисто южный темперамент и разговорчивость которого были поистине неудержимы, служил проводником, к вящему удовольствию своих парижских гостей.

— Вы, наверное, полагаете, — начал он, — что этот мост самый обычный?

— Разумеется.

— Так вот, друзья мои, знайте же: он одновременно и казарма.

— Казарма?!

— Да-да, причем преотличнейшая казарма! Под настилом спокойно можно разместить шесть тысяч человек.

— Как?! Шесть тысяч человек? — поразился Жак.

— По меньшей мере шесть тысяч, — подтвердил Эдмон.

— Только не подавай виду, что сомневаешься, — вмешался Жонатан, — а то он сейчас скажет: двадцать тысяч.

— Ну, если это шесть тысяч гасконцев, тогда дело другое!

Отдав дань восхищения смелому конструкторскому решению арок моста, гости направились к Бак алану, откуда вернулись по длинной набережной к зданию Биржи, не отличавшемуся, кстати, особой привлекательностью. Эдмон не поленился показать парижанам древний собор, который не найти в перечне археологических достопримечательностей города — и, заметим, совершенно справедливо. Затем прогулка привела молодых парижан к башне Святого Михаила, где хранятся необычные скульптуры, изображающие реально существовавших людей. В частности, гости обратили внимание на статую портового грузчика, легендарного силача, который однажды взвалил на плечи вес, превышавший три тысячи фунтов[61].

— Ого! Три тысячи фунтов! — Жак по-прежнему был недоверчив. — Так сколько же весит у вас килограмм, в Гаскони?

— Вы напрасно сомневаетесь, — парировал Эдмон. — Говорю же: три тысячи фунтов, если не все четыре!

— Так-так.

— Не дразни его, — взмолился Жонатан, — а то сейчас услышишь: пять тысяч фунтов!

Эдмон пожал плечами; как истый южанин, он находил такие подвиги явлением вполне естественным.

Завершился этот день в театре: молодые люди слушали «Гугенотов»[62] в исполнении провинциальной труппы.

Воскресенье, которое пришлось на восьмое августа (отметил с болью в сердце Жонатан), не принесло никаких известий о мифическом судне. Эдмон Р., оказавшийся в затруднительном положении из-за необходимости развлекать весьма и весьма удрученных гостей, решил организовать экскурсию на берег моря в Аркашон. Жонатан воспротивился: ему казалось нелепым продолжать подготовку к путешествию в Шотландию, забирая все больше и больше к югу. Но пришлось подчиниться воле большинства. В понедельник утром трое молодых людей сели в поезд южного направления — и через несколько часов прибыли в пункт назначения.

Лагуна Аркашон действительно заслуживает внимания. Высокие песчаные дюны, поросшие вечнозелеными соснами, тянутся длинными и правильными рядами. Воздух напоен животворным и целебным ароматом смолы. Некогда дикий, сейчас этот уголок постепенно становится цивилизованным, и господин Кост, приступивший здесь к разведению устриц, способствует тем самым увеличению местного населения.

С девятого по двенадцатое августа наши туристы объехали все окрестности на маленьких тамошних лошадках. Один день был целиком отведен купанию в теплой воде, фосфоресцировавшей к ночи. Завтракали на маяке, стоящем у входа в Бискайский залив. Это была самая южная точка, которую суждено оказалось посетить Жаку и Жонатану.

В четверг телеграмма, посланная на имя Эдмона Р. одним из его служащих, известила о прибытии «Гамбурга».

— Надо ехать! — заявил Жак. — Едем!

— Но…

— Никаких «но»! Я не намерен ждать, пока «Гамбург» ускользнет у нас из-под носа!

— Послушай, Жак, ведь предстоит разгрузить судно и нагрузить новые товары! На это уйдет не меньше трех-четырех дней.

— Ну конечно! С бордоскими-то грузчиками и с паровыми кранами! Оставайтесь, коли хотите, а я сейчас же еду.

Жонатан, как всегда, уступил желанию друга и увлек за собой Эдмона, который просто не верил в самое существование «Гамбурга».

В пятницу, тринадцатого августа, путешественники вернулись поездом в Бордо, и к полудню Жак уже примчался в порт. Проискавши нужное судно, он такового не обнаружил! Парижанин допросил уже знакомого таможенника, и тот подтвердил, что «Гамбург» действительно прибыл, но не смог указать место его стоянки. Жаку пришлось вернуться к друзьям, ожидавшим его к завтраку на театральной площади. Уверенный, что дело в шляпе, он не скрывал распиравшей его радости.

Завтрак отличался в равной мере и весельем и обилием: Эдмон предложил выпить «Люрсаллюса», о котором он говорил не иначе как снимая шляпу.

— Знаете ли вы, сколько стоит это вино?

— Понятия не имеем.

— Так я вам скажу, хоть и не принято называть цёны, что бочка «Люрсаллюса» стоит двадцать пять тысяч франков.

— Вот это да! — вырвалось у Жонатана.

— Ну уж конечно, — скептически заметил Жак.

— Пожалуй, я даже ошибаюсь в сторону уменьшения!

— Никогда не поверю.

— Да не дразни же его, — снова вмешался Жонатан, — или он сейчас заявит: сорок тысяч!

Часа через два неразлучная троица, приятно откушав, решительно направилась в порт на поиски «Гамбурга».

Глаза X

ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ОТПЛЫТИЮ

«Гамбург» пришвартовался под самыми окнами гостиницы «Нант». Это было винтовое судно мощностью в девяносто лошадиных сил и водоизмещением приблизительно в пятьсот тонн. Оно несло мачтовое оснащение шхуны[63], и мачты, наклоненные к корме, придавали кораблю кокетливый вид. Каюты и пассажирский салон в рубке носовой части находились далеко от машинного отделения, перенесенного по английскому обычаю ближе к корме. Система удобно расположенных мостиков и трапов позволяла обойти весь «Гамбург», не поднимаясь на палубу, обычно заваленную грузами. На одном из мостиков, в центре судна, было установлено колесо штурвала. Таким образом, ничто не мешало обзору штурвального, который видел весь путь до горизонта.

Жак с первого взгляда схватил все эти подробности. Сопровождаемый друзьями, он устремился на палубу.

Жонатан, припоминая необходимые английские слова, спросил капитана, который не замедлил явиться. В этом здоровом шотландце, с честным, открытым и добрым лицом, угадывался хороший моряк и верный товарищ. Красноватые тона его добродушной каледонской физиономии от загара казались более насыщенными. На него приятно было смотреть. Капитан встретил будущих пассажиров в высшей степени приветливо и препроводил их в большой салон. Waiter, то есть корабельный стюард, выложил на стол огромный честерский сыр, футом в ширину, высотою в два. Между огромными пустыми бокалами и высокой бутылкой виски поместился широкий кофейник с кипятком. И, невзирая на недавний завтрак, гостям капитана Спиди пришлось отведать устрашающего по своим размерам сыра и еще более пугающего виски. Под действием этого крепкого напитка, совершенно, впрочем, бесцветного, пьянящая сила которого усугублялась добавлением кипятка, Жак почувствовал себя по-настоящему больным, но сохранил всю свою веселость. Капитан, отличавшийся истинно шотландским гостеприимством, не переставал наполнять бокалы.

Жонатан завел с этим достойнейшим человеком разговор о Шотландии, об Эдинбурге, о Данди, и с языка молодого француза постоянно слетали слова: «малышка», «милашка», а его лицо озаряла широкая торжествующая улыбка. Естественно, Жак не понимал ни слова, но находил капитана Спиди чрезвычайно остроумным.

Жонатан осведомился об отплытии судна и получил заверения, что через три или четыре дня все будет готово.

Между тем Эдмону Р., воодушевленному честером и виски, пришла потрясающая мысль: он пригласил капитана в тот же день на ужин. Приглашение было незамедлительно принято, и в условленный час гости собрались перед роскошно сервированным столом. Как Жаку, Эдмону и Жонатану удалось не только вынести вид всех обильных яств, расставленных перед ними, но и уничтожить их, — остается загадкой, ключ к которой будет найден не скоро. Отметим только добровольную помощь со стороны шотландца, одинаково энергично работавшего как вилкой, так и челюстями.

Беседа становилась все оживленней, с любезным изяществом Эдмон нес несусветные глупости. Капитан в них ровным счетом ничего не понимал, но смеялся так, что от смеха его дребезжали тарелки. И то сказать: бордосец вздумал перепить шотландца! Ну не глупо ли? Тщетно выставлялись бордоские, бургундские, шампанские вина, тщетно шли в дело дорогой коньяк и вишневая водка — Спиди проглотил все не моргнув глазом: Клайд перелился через берега Гаронны! Оргия закончилась в полночь; парижане, поддерживаемые крепкими руками капитана, вернулись к себе в гостиницу, и по дороге Жак не переставая обращался к шотландцу на английском, которого так и не выучил, а капитан отвечал на французском, которого вообще не знал.

На следующий день пришлось устроить передышку, и никто и не помышлял подниматься с постели. В воскресенье окрестности Лормона внезапно огласились пушечными выстрелами и эхом — пятнадцатого августа торжественно отмечался национальный праздник[64]. Его должен был увенчать пышный фейерверк, но — это часто случается в Бордо — с фейерверком поторопились и как-то нечаянно устроили несколькими днями раньше. В силу этого обстоятельства публичные торжества ограничились сорока двумя пушечными залпами, которые произвели выстроенные в парадном порядке солдаты.

Часы меж тем бежали, а погрузочные работы продвигались на борту «Гамбурга» как-то вяло. Ватерлиния ничуть не изменилась: полностью разгруженное судно жалко бултыхалось на самой поверхности воды. Так прошли понедельник, вторник, и лишь в среду на борт поступили мешки с зерном, составлявшие груз. Люки открыли, и трюм начал заполняться. Жак подружился со старшим грузчиком, наблюдавшим за прибытием товара и служившим одновременно переводчиком. Через этого грузчика Жак засыпал капитана тысячью вопросов, и все они касались предполагаемого дня отплытия. В конце концов шотландец остановился на пятнице. Итак, необходимо было без проволочек перебраться на борт корабля и приготовиться к отходу. Но Жонатан закапризничал; его одолевали кое-какие сомнения, и для них были определенные основания. К тому же на композитора навалился какой-то сплин:[65] он уже поговаривал о том, чтобы вообще отказаться от сумасбродного, окольным путем, путешествия в Шотландию, и намекал, что не худо было бы завернуть еще южнее, к Пиренеям. По этому поводу разгорелась бурная дискуссия, подогревавшаяся сарказмом Эдмона, который не переставал подтрунивать над старой Каледонией и «Гамбургом», — а до чего может дойти бордоская фантазия, мы уже знаем. Однако Жак бешено сопротивлялся, и первоначальный проект был утвержден. Правда, от Жака потребовалась некоторая уступка: он вынужден был согласиться поехать с друзьями в экскурсию к мосту Кюбзак. Поездка состоялась в четверг при великолепной погоде. Но еще чуть-чуть, и дело кончилось бы плохо: путешественники едва не увязли в болотах, окружавших Дордонь. В отличие от Эмпедокла, они добрались до берега, пожертвовав сандалиями, куда как более счастливые и менее знаменитые, чем этот философ из Агригента[66].

Наступила пятница, а погрузка все еще не была закончена. Капитан окончательно назначил отплытие на воскресенье. Композитор едва не повредился умом. Жак со злостью скрипел зубами. Эдмон отреагировал совершенно неуместной пантомимой. В течение двух последующих дней Жаку не сиделось на месте, и в субботу вечером он потребовал, чтобы спутник его заночевал на борту «Гамбурга», хотя судно должно было сняться с якоря лишь в десять часов утра. По распоряжению Жака служащий гостиницы перенес чемоданы на борт, и Эдмон пообещал прийти пораньше пожать на прощание руку друзьям.

Глава XI

НАКОНЕЦ В ПУТЬ, В ШОТЛАНДИЮ!

Большой салон «Гамбурга», обставленный с истинно английским комфортом, предлагал пассажирам все возможные удобства: вдоль стен — широкие диваны, на дверях — элегантные занавески, в глубине, перед панно, изящный столик с книгами, а висящие рядом часы и барометр — позволяли одновременно справляться о времени и погоде.

Две двери по сторонам от книжного шкафа вели в каюты, в каждой из которых имелось по четыре попарно расположенных друг над другом койки, а у противоположной стенки — широкая удобная банкетка; сквозь иллюминаторы над ней глазу открывались морские просторы; в углу, напротив, в небольшом умывальнике с надписями «Up»[67] и «Shut»[68] над кранами всегда имелась вода.

Жаку и Жонатану койки напомнили выдвижные ящики комода, снабженные матрацами, слишком короткими полотняными простынями и слишком узкими, на английский манер, подушками. Новые пассажиры выбрали нижние койки. Со смехом они втиснулись в свои ящики, залезли под одеяла, и Жак заснул на третьем томе мемуаров Сен-Симона.

На следующее утро, когда друзья проснулись, пароходные топки гудели, и «Гамбург» завершал свой первый маневр в порту Бордо под командой неприятного ворчливого лоцмана, не знавшего ни слова по-английски, что сильно осложняло его взаимоотношения с капитаном Спиди.

Корабль спустился вниз по Гаронне, но отплытие еще не было окончательным: в Бакалане предстояла догрузка. Матросы задраили люки трюма, заполненного зерном, и прикрыли их для большей надежности непромокаемым брезентом; оставалось разместить на палубе изрядное количество деревянных балок и досок для шахтных крепей, доставленных на двух баржах, пришвартованных вдоль бортов к «Гамбургу». Капитан, надеясь успеть воспользоваться вечерним приливом, торопил погрузку как мог, однако работа продвигалась медленно, так как обилие дерева надо было разместить по возможности компактно и прочно закрепить цепями на случай морской качки.

В это время на судно прибыл Эдмон и, видя, что в их распоряжении имеется по меньшей мере несколько часов, предложил друзьям отправиться позавтракать в Лормон, одним лье ниже Бакалана. Он пригласил также и капитана, но тот предпочел не покидать судна, желая лично доследить за погрузкой и поторопить с отплытием. После твердого обещания друзей вернуться до начала прилива шлюпка с «Гамбурга» доставила их на правый берег Гаронны.

Жак безумно боялся опоздать и в течение всего завтрака, накрытого в живописной цветочной беседке на берегу Гаронны, пребывал в довольно скверном расположении духа. В два часа все трое вскочили в лодку, под парусом поднялись вверх по течению и после жесточайшего спора между Жаком и Эдмоном о том, как надо крепить парус, спора, едва не стоившего морской болезни Жонатану, вернулись на борт. Но, увы! Топки оказались погашенными, погрузка незавершенной, и отправление откладывалось до следующего утра.

Это уже противоречило всякому здравому смыслу, и, если бы багаж Жонатана не был уже на борту, он немедленно отказался бы от поездки. Жак же, напротив, поклялся, что не оставит больше палубу. И все же Эдмону удалось уговорить друзей поехать обедать, на сей раз достаточно далеко, где они и задержались до девяти вечера. После трогательных прощаний и рукопожатий Эдмон, смеясь, выразил надежду еще увидеться, прежде чем начнется это поистине немыслимое путешествие, на чем приятели и расстались.

Ночь выдалась очень темной. Жак и Жонатан спустились до набережной напротив Кинконс и, опасаясь, что в Бакалане переправиться не смогут, наняли лодку, вместо того чтобы идти дальше берегом. Лодочник не без труда согласился их везти против поднимающегося прилива и, лишь соблазнившись высокой платой, три с половиной франка за переправу, кликнул себе в помощники двенадцатилетнего сына, решив попытаться добраться до корабля. Лодка взяла курс прямо на Бастиду. В этом месте приливное течение образует водовороты, которые могли бы облегчить спуск по реке. Переход был тяжелым. Из-за довольно сильного течения шлюпка почти не двигалась с места. За час не одолели и половины пути. Жак снял куртку, взял весло у мальчика и изо всех сил начал грести.

Путешественники поравнялись с Бакаланом, но и на этом их испытания не кончились: надо было еще отыскать «Гамбург». Как опознать его ночью среди других кораблей? Жак хорошо запомнил местоположение, но не принял во внимание непроглядную темень. В течение часа лодка наудачу переплывала от одного судна к другому, и выбившийся из сил лодочник уже настаивал на том, чтобы вернуться.

— Только этого еще не хватало, — проворчал Жонатан. — Вот увидите, мы не найдем «Гамбург», и он уплывет без нас.

Жак даже подскочил.

— Подумать только, что ради этой «милой» прогулки мы проторчали в Бордо семнадцать дней!

Жак молчал. Сжав зубы, он широко раскрытыми глазами до боли всматривался в черноту. В этот момент шлюпка проходила между берегом и пришвартованной в нескольких туазах шхуной. Неожиданно канат, натянутый между бортом и берегом и оказавшийся как раз на уровне шеи привставшего на скамье Жонатана, опрокинул его. Вскрикнув, композитор упал навзничь на дно лодки.

— Прекрасно! — процедил Жак сквозь зубы. Ото всех приключений он был в ярости. Но именно в этот момент ему почудился легкий отблеск на позолоченном форштевне какого-то судна. Темная масса, встававшая у него перед глазами, напоминала вытянутые очертания «Гамбурга». Жак велел взять курс прямо на нее и вскоре убедился в правильности своего решения. Наконец-то, после двух часов блужданий, сопровождаемый верным спутником, он смог вскарабкаться на борт и лечь в постель, убаюкиваемый проблесками надежды, которая никогда его не покидала.

На другой день увлекаемый отливом «Гамбург» быстро скользил по волнам к устью Жиронды.

Гордо выпрямившись, Жак стоял на палубе и провожал глазами убегающие назад берега реки. Молодой человек пренебрежительно помахал мысу Амбес, Пойаку и Блаю. Даже Жонатан улыбался вдыхая свежий утренний воздух.

— В путь, в Шотландию! — воскликнул первый.

— В путь! — эхом откликнулся другой.

В этот день не произошло ничего примечательного, если не считать того, что композитору пришлось служить переводчиком капитану и лоцману, чтобы корректировать движения «Гамбурга» в порту Бордо. Музыкант с трудом справлялся с этой задачей, с него градом струился пот от нечеловеческих усилий исторгнуть из себя столь мало ему привычный английский.

В устье реки к судну подошла большая шлюпка. До океана было рукой подать, и для ворчливого лоцмана служба закончилась. Теперь он уступал место своему собрату, который должен был вывести корабль в открытые просторы. Первый лоцман на лодке отправился к берегу; шлюпка следовала за пароходом, привязанная сзади. Небольшая задержка у стоящего на якоре на выходе из залива сторожевого корабля для выполнения формальностей — и, оставив позади Кордуанскую башню, «Гамбург» вспенил форштевнем океанские волны.

Глава XII

НОЧЬ В ОТКРЫТОМ ОКЕАНЕ

Капитан Спиди по-прежнему не был командиром на борту своего корабля. Второй лоцман, как и его предшественник, не знал ни слова по-английски, что казалось нелепым и невероятным, так как в порт Бордо заходит множество английских судов.

Впрочем, с того момента, как этот человек ступил на борт корабля, он думал только о том, чтобы побыстрее его покинуть. Приближалась ночь, а возвращаться назад в темноте не хотелось. «Гамбург» быстро скользил между красных буев, отмечавших вход в Жиронду. Лишь миновав последний, лоцман мог передать командование капитану и вернуться на шлюпке на берег. Через какое-то время француз подозвал капитана и, не отнимая от глаз подзорной трубы, знаками дал понять, что вдали показался последний буй. Капитан навел трубу на указанную точку.

— No![69] — произнес он лаконично.

— Как нет?! — воскликнул лоцман, продолжая указывать на невидимую точку на горизонте. — Как нет?! Вы, наверное, меня не понимаете?!

Капитан мерил шагами палубу, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг.

— Месье, — обратился лоцман к Жонатану, — будьте так любезны, объясните же ему, что мне больше нечего здесь делать! Вот последний буй в пределах видимости, в нескольких кабельтовых[70] по ветру!

— Но я не вижу его! — воскликнул Жонатан.

— Я тоже, — поддержал его Жак, забравшийся на первые выбленки[71] вант[72] фок-мачты. — Я абсолютно ничего не вижу!

— Странно, — удивился лоцман.

Буй оставался невидимым для всех, кроме самого лоцмана, с упорством и апломбом южанина утверждавшего, что ясно видит знак. Француз снова и снова пытался убедить в этом капитана, но тот оставался непреклонен. Лоцман ругался сквозь зубы, обзывал капитана собакой, Джоном Буллем[73] и шотландским кротом, но ничего не мог добиться. После целого часа пререканий злополучный буй наконец показался. С лоцманом рассчитались, тот спрыгнул в свою шлюпку, канат отцепили, и капитан Спиди, оставшись полноправным хозяином на борту, повернул в открытый океан, намереваясь обогнуть полуостров Бретань.

Океан был изумительно красив. «Гамбург» легко скользил без толчков и почти без качки. Его фок, бизань и марсель[74], наполненные восточным ветром, придавали судну остойчивости на волнах. Жонатан чувствовал себя прекрасно, а Жак был так счастлив, как это только возможно. К десяти часам вечера парижане спустились в каюту и заснули в своих «ящиках от комода».

Дважды в течение ночи Жак покидал свое ложе и поднимался на палубу, чтобы полюбоваться восхитительной картиной ясной ночи в океане. Чувствительный к такого рода впечатлениям, юноша жадно ловил малейшие детали. Капитан и его помощник, крепкий парень из Ливерпуля, по очереди несли вахту, и палуба вздрагивала под их решительными шагами. Время от времени они подходили к рулевому, бросали взгляд на компас, освещенный маленькой лампочкой, чтобы удостовериться в правильности курса, затем, засунув руки в карманы, с трубкой в зубах продолжали мерить шагами палубу, не обращая никакого внимания ни на свист ветра в снастях, ни на клочья пены, летевшие им в лицо. Несколько матросов сгрудились в тени на носу и на корме судна. Одни облокотились о борт, другие пристроились на свернутых в бухты канатах, и над всем этим царила неясная, смутная тишина, нарушаемая только стонами паровой машины и хлопаньем парусов.

Восход солнца поразил Жака своим великолепием, и в памяти его всплыли описания Шатобриана.

— Теперь надо бы поприветствовать капитана.

— Я сделаю это за нас двоих, — предложил Жонатан.

— Нет! Говори за себя! Я запомнил несколько обиходных слов. Достаточно, чтобы сделать это самому.

— Как угодно, — не стал настаивать Жонатан и завязал беседу с помощником капитана. Композитор узнал, что корабль находится на траверсе[75] берегов Бретани на широте Бель-Иля.

Жак тем временем направился к капитану.

— Good mourning![76] — произнес он и потряс ему руку совсем поморскому. — Good mourning, капитан!

Капитан поднял голову и что-то буркнул. Ответ Жак перевел как «Неплохо, а вы?». Окрыленный успехом, он приблизился к помощнику капитана и повторил маленькую церемонию.

— Good mourning, master![77]

Помощник капитана прислушался и странно на него посмотрел.

— Ну, как я управился! — радовался Жак. — Положительно, у меня большие способности к английскому языку. А теперь необходимо подкрепиться.

За пять шиллингов в день капитан предлагал своим пассажирам следующий режим питания: утром, в 8 часов, чай и жареный хлеб с маслом; в 10 часов — завтрак с мясным блюдом; в 3 часа — обед, состоящий из супа, мяса и пирогов, и, наконец, в 7 часов вечера — ужин с честерским сыром.

Парижане прекрасно освоились с предложенным распорядком. Мясо, в основном говядина и свинина, было превосходным и зажарено так, как это умеют делать только в Англии, изысканные ломтики прибывшего прямо из Йорка окорока ласкали глаз и восхищали желудок, варенные без соли сушеные овощи подавались в натуральном виде и с успехом заменяли хлеб, не шедший ни в какое сравнение с ирландским картофелем.

Из напитков подавалась только чистая вода. Англичане почти не пьют за едой; американцы, более цивилизованные, не пьют совсем. Во всяком случае, капитан Спиди и его помощник полностью придерживались традиции. Тем не менее они не отказались разделить со своими пассажирами несколько добрых бутылок бордоского, которыми молодые люди были обязаны дружбе Эдмона Р. За обедом на столе неизменно появлялась огромная миска, до краев заполненная аппетитным супом, в котором среди лопнувших ячменных зерен в обилии плавали овощи и огромные куски мяса. Неизменный пирог скрывал в своих дышащих жаром под золотистой корочкой недрах сладкие, сочные сливы. За десертом стол прогибался под тяжестью внушительного честера. Этот сыр со временем темнеет и приобретает все более выраженный аромат.

Все это изысканное великолепие подавалось стюардом на больших фаянсовых блюдах, закрытых высокими колпаками из английского металла, с эмблемой «Гамбурга» из Данди. Беседа за столом ни на миг не прекращалась и заметно оживлялась, когда подавали джин и виски.

Жак упорно пытался изъясняться по-английски и нередко допускал оплошности, заставлявшие до слез смеяться славного капитана и его помощника. Жонатан, как мог, разъяснял приятелю причину этой веселости. В тех случаях, когда Жак по счастливой случайности попадал на верное слово, чтобы объяснить свою мысль, он не мог избежать забавных недоразумений, связанных с неправильным произношением.

Так, например, за обедом он спросил хлеба:

— Give me some bread, — и произнес при этом «брайд».

Спиди расхохотался.

— Ты знаешь, что ты только что попросил? — спросил Жонатан.

— Хлеба, конечно.

— Ничего подобного — какую-нибудь невесту.

— Но разве bread означает…

— Да, когда его произносят «брайд».

— Вот в чем сложность! — воскликнул Жак. — По своей сути все языки похожи. Различается только произношение!

Глава XIII

ЖАК ЛАВАРЕ ИСПЫТЫВАЕТ НЕКОТОРЫЕ ЗАТРУДНЕНИЯ С ПРОИЗНОШЕНИЕМ

Днем по приказу капитана на баке раскладывали подушки, и гости «Гамбурга» предавались dolce farniente[78], проводя время в приятной беседе и за хорошей сигарой. Они следили глазами за тенями облаков на волнах или отмечали на бортовых картах путь корабля. Во вторник вечером, находясь на траверсе острова Уэсан, судно неожиданно оказалось в самой гуще огромной стаи морских свиней. Эти животные семейства дельфинов, необычайно грациозные, вопреки своему названию, двигались с поразительной быстротой. Они обгоняли «Гамбург», кружили вокруг него, обдавая брызгами от ударов мощных хвостов. Любопытное зрелище продолжалось более часа. Затем спустилась ночь. Ветер заметно посвежел, и капитан приказал взять риф[79] на марселе. Сказывалось сильное течение из Ла-Манша. Жонатан переносил качку со стойкостью закаленного штормами морского волка.

Ночью волнение усилилось. Судно скрипело и стонало под натиском ветра и волн. Жонатан уже давно спал, когда около двух часов ночи Жак разбудил его.

— Мы путешествуем ради впечатлений. Поэтому вставай и идем за ними. — С этими словами он заставил композитора подняться на палубу.

Небо было затянуто тяжелыми черными тучами; в кромешной тьме с трудом различались нос и корма судна; верхушки мачт терялись в тумане; паруса хлопали на реях. Свет от нактоуза[80], обычно видимый только рулевому, сейчас бил прямо в медную обшивку штурвала, и этот сверкающий круг в полной темноте — зрелище фантастическое. Казалось, какая-то сверхъестественная сила ведет корабль, управляя им с помощью светящегося колеса с огненными спицами и ободом.

— Какое великолепное зрелище! — восхищался Жак.

— Великолепное, — согласился Жонатан и спокойно вернулся в постель.

Утром наши путешественники были разбужены топотом ног на палубе. Судно мыли. Специальные насосы, приводившиеся в движение паровой машиной, выбрасывали мощные струи воды во всех направлениях. Вскоре палуба засверкала чистотой.

«Гамбург» был прекрасно оснащен технически. Помимо специальных приспособлений для уборки он был снабжен дополнительной машиной, управляющей подвижным краном, закрепленным на верхней палубе. Погрузка и разгрузка судна осуществлялась силой пара с типичной для англичан быстротой и точностью.

Когда капитан поднялся на мостик, Жак приветствовал его своим «Good mourning», заставившим англичанина вздрогнуть.

«Странно, — подумал юноша, — ему, кажется, не нравится, когда с ним здороваются. У англичан бывают порой странные причуды. Но, в конце концов…»

Вид английских берегов отвлек его от размышлений. Высокие дикие скалы Лендс-Энда возвышались прямо по курсу корабля, и берег был настолько близок, что можно было различить малейшие детали рельефа. Там начинался древний Корнуолл, суровая, бесплодная земля, окутанная густыми туманами и открытая частым бурям и штормам. На одиноком острове виднелся довольно грубо сделанный маяк; океан, более спокойный в этом месте, приходил тихо умирать к его подножию; небо приняло серый оттенок, столь характерный для влажной атмосферы туманной Англии. Вскоре острова Силли остались с подветренной стороны, и судно взяло курс на север, чтобы войти в пролив Святого Георга.

После уборки и обычных утренних работ экипажу нечего было делать. Но надо сказать, что забота о чистоте, столь рьяно проявлявшаяся по отношению к кораблю, никак не сказывалась на внешнем облике самих матросов, которых не смогли бы отмыть никакие помпы. Никогда еще такое перепачканное, чумазое, просмоленное племя не топтало доски торгового судна. Эти люди, кстати сказать, совсем не шумные, исчезали на большую часть дня в кубрике[81] на корме и мало интересовались двумя французами на борту. В часы трапезы, взяв чайники всевозможных форм, но непременно грязные и мятые, матросы шли за кипятком для чая, традиционного английского напитка, помогающего им переварить сухой хлеб, натертый сырым луком, — их основную пищу. Питались члены команды за свой счет, и скудость и недостаточность питания были следствием их собственной бережливости.

К вечеру вход в Бристольский залив остался справа по борту, и путешественники снова потеряли землю из виду. Они уже полностью освоились с жизнью на борту, которая с каждым днем все больше им нравилась. Жонатан часто беседовал с капитаном и его помощником, практикуясь в английском языке. Молодой человек с трудом понимал ответы моряков, говоривших на смеси жаргона и диалектов. Шотландский язык представляет собой смешение элементов английского, англосаксонского и эрса, или гэльского языка, являющегося не чем иным, как нижнебретонским наречием. Для композитора беседы были тяжелой работой, доводившей его до мигреней.

Ночь со среды на четверг прошла как обычно. Миновав южную оконечность Уэльса на широте графства Пембрук, «Гамбург» вошел в тусклые, тяжелые воды пролива Святого Георга.

— Good mourning, капитан, — приветствовал Жак шотландца, протягивая ему руку.

— Good mourning, — с раздосадованным видом отвечал капитан.

— Вы поистине на редкость назойливы, сэр.

— В чем дело? — смутился Жак и повернулся к от души смеявшемуся Жонатану. — Что с вами, в конце концов? Один пожимает плечами, когда я его приветствую, а другой хохочет до слез.

— Мой добрый друг, какую чертовщину ты сказал капитану, что он ответил тебе: вы крайне неприятны?

— То, что я каждое утро ему говорю: Good mourning.

— Morning, а не mourning, — воскликнул Жонатан. — Good mourning означает «приятного траура». Это как если бы ты сказал нашему милому капитану: когда мы будем иметь удовольствие пойти на ваши похороны?

— Не может быть!

— Именно так!

— Тогда все понятно! Good morning, капитан.

Глаза XIV

ЖАК И ЖОНАТАН ВЫСАЖИВАЮТСЯ В ЛИВЕРПУЛЕ

К пяти часам утра в четверг «Гамбург» вышел из пролива Святого Георга на широте острова Англси и взял курс на восток к Ливерпулю. Капитан рассчитывал прийти туда во второй половине дня.

В шесть часов к кораблю подошло небольшое судно, прелестное, как прогулочная яхта. Это был баркас, оснащенный как тендер[82] и принадлежащий компании ливерпульских лоцманов. От него отделилась шлюпка, и лоцман поднялся на борт.

Жак и Жонатан были поражены: свежевыбритый господин в черном костюме, перчатках, шелковой шляпе и с белоснежным галстуком — таким предстал лоцман из Ливерпуля. Его безупречного вкуса туалет удовлетворил бы самого требовательного денди[83]. И это в открытом море в предрассветные часы! Вновь прибывший выглядел молодо, и его лицо с правильными чертами излучало спокойствие и истинно британское здоровье. Он принял командование судном, подошел к компасу, указал нужный курс и предоставил себя в распоряжение капитана, который пригласил его к завтраку через несколько часов.

— Вот вам первый образец английских нравов, друг Жонатан.

— Можно подумать, что этот господин, куда более изысканный, чем мы с вами, член парламента.

— Особенно если он напьется за десертом!

Но лоцман оставался безукоризненно трезв, опустошая последние бутылки бордоского.

Поднявшись на палубу, Жак увидел идущий навстречу колесный пароход. На его кожухах красовался герб Сицилии из позолоченной меди.

Сверхбыстрое судно осуществляло сообщение между Ливерпулем и островом Мэн. На море сновало множество однотипных буксиров, похожих друг на друга, как близнецы, все с высокой трубой и флагштоком на носу. Они встречали торговые суда, приходящие в Ливерпуль со всех концов света.

Сторожевой корабль королевского флота занимался замерами глубины в фарватерах на входе в Мерси. Эта широкая, глубокая река и есть ливерпульский порт. Зрелище производит сильное впечатление: слева по берегу с английской четкостью высятся огромные сооружения; множество огней освещает эту часть берега; справа — коса Бёркенхед с фортом, чьи пушки могут смести огнем весь рейд.

Ливерпульский порт протянулся между берегом реки и косой в устье Мерси при впадении ее в Ирландское море и поднимался вверх по реке еще добрые семь-восемь миль.

«Гамбург» шел уже вдоль гранитных стен морских доков, на которых большими черными буквами были написаны названия этих гигантских сооружений, не имеющих себе равных во всем мире. Дойдя до башни Виктории, охранявшей главный вход, корабль бросил якорь на самой середине Мерси — отлив не позволил ему войти в доки.

У Жака и Жонатана глаза разбегались от тысячи деталей развернувшейся перед ними панорамы. Было уже два часа пополудни, и так как высадиться на берег до прихода таможенников было нельзя, то приятели решили пообедать на борту. Они спустились в салон и в последний раз сели за стол в компании капитана Спиди, его помощника и чиновника таможни, весьма любезного человека, причем ничто в его внешности не говорило о его занятии. Он пообещал не задерживать путешественников и не рыться слишком усердно в их багаже. Во время десерта Жак поднял тост за здоровье бравого шотландца и за его корабль. После рукопожатий и долгих изъявлений благодарности Жак и Жонатан прыгнули в лодку, которая уже давно их дожидалась и куда уже спустили их чемоданы, и с щемящим сердцем навсегда покинули «Гамбург».

Их лодка направилась к высеченной в каменной стене дока лестнице. Отлив, достигший к тому времени своей самой низкой отметки, обнажил скользкие, покрытые илом ступени. Подниматься было трудно, путешественники особенно опасались за чемоданы, которые носильщик, скользя, нес на плечах. Наконец добрались до набережной, и Жонатан попытался объяснить провожатому, что им нужен экипаж. За доками у противоположного входа стоял кеб[84]. Севшие в него парижане вручили носильщику сколько-то монет, совершенно не представляя, какую сумму дали, и велели отвезти их в гостиницу возле Эдинбургского железнодорожною вокзала. Кебмен[85] остановился на площади Сент-Джордж-Холл возле «Королевской гостиницы».

Теперь предстояло рассчитаться с извозчиком, а это была нелегкая задача, если учесть, что молодые путешественники не имели ни малейшего понятия о ценах за проезд. Жонатан как казначей совсем потерялся среди всех этих серебряных и медных монет — крон[86], полукрон, двушиллинговых[87], шестипенсовиков, четырехпенсовых, трехпенсовых и пенни[88] — чьи полустертые надписи ни на лицевой, ни на оборотной стороне практически невозможно было прочесть. Серебряные и медные деньги в Англии ценятся ниже французских монет. Одну из самых ходовых монет, шестипенсовик, можно рассматривать как эквивалент монеты в 50 сантимов[89], а шиллинг, стоящий 1 франк[90] 25 сантимов, тратится как монета в один франк. Эта пропорция сохраняется на всех уровнях, и двадцатипятифранковый соверен[91] идет как французский луидор[92].

Наконец Жонатан заплатил полкроны, то есть немногим более трех франков. За десятиминутную поездку плата была высокой.

Обосновавшись в номере «Королевской гостиницы», друзья повели следующий разговор.

— Вот мы наконец и в Англии, — порадовался Жак.

— В Англии, да! Но не в Шотландии, а ведь цель нашего путешествия именно она.

— Какого черта! Дай немного прийти в себя.

— Мы придем в себя, когда сможем, а сейчас нельзя терять ни минуты. Вот уже двадцать четыре дня, как мы покинули Нант; в Париж нужно вернуться в первых числах сентября; посуди сам, что остается всего ничего на то, чтобы добраться до Эдинбурга, взглянуть, хотя бы мельком, на горы и озера, вернуться в Лондон и пересечь пролив! Это же абсурд! Вот чем обернулось опоздание «Гамбурга»!

— Не говори о нем, Жонатан! Корабль отличный, ходит хорошо.

— Когда он ходит, согласен, но должен заметить, что не слишком быстро пускается в путь. Но, ладно, упреки в сторону, прикинем, чем займемся в ближайшие часы.

— Давай.

— Будем действовать по порядку. Во-первых, надо бросить на почте письма, написанные на борту корабля; во-вторых, узнать расписание поездов до Эдинбурга; в-третьих, засвидетельствовать почтение мистеру Кеннеди, эсквайру[93], от имени моего брата и, наконец, в-четвертых, осмотреть Ливерпуль за вечер, ночь и завтрашнее утро.

— Программа отличная. Вперед!

— И куда мы направляемся?

— Понятия не имею, и это то, что составляет всю прелесть нашего путешествия. Никогда не уйдешь так далеко, как когда ты не знаешь, куда идешь, как говорил один оратор в Конвенте[94].

— Если мы вернемся вовремя — возражений нет. Итак, в путь!

Глава XV

БЛЕСК И НИЩЕТА ЛИВЕРПУЛЯ

Прежде всего друзья отправились на вокзал Каледонской железной дороги, находившийся на той же площади, что и гостиница. Они наметили отъезд на следующий день, на два часа пополудни. Получить необходимые им сведения оказалось сложно, ибо железнодорожные служащие в Англии редкость. Зато все платформы заполнены толпами приезжающих, отъезжающих и просто праздношатающейся публики, циркулирующей самым хаотическим образом. Жонатану пришлось призвать на помощь все свое воображение и смекалку, чтобы расшифровать не отличающееся ясностью объявление.

Отправка писем также вызвала некоторые затруднения. Жонатан не знал, как будет по-английски почтовая марка. В конце концов удалось у аптекаря купить марки, именуемые postage’s stamps. Избавившись от этой заботы, друзья отправились к мистеру Джо Кеннеди, проживавшему на Кастемхаус-стрит[95].

Этот уважаемый негоциант очень любезно принял молодых французов в темной конторе, где газовую лампу приходилось зажигать уже в четыре часа вечера. Высокие кирпичные дома желтого, отдающего в черный, цвета, с покрытыми копотью окнами и небольшие подвижные краны препятствовали доступу света, создавая искусственные сумерки. Мистер Кеннеди был типичным представителем породы английских арматоров[96], с крупной головой и цветущим, чтобы не сказать пламенеющим, цветом лица. Он важно предложил путешественникам свои услуги и пригласил их отужинать этим же вечером на своего рода пикнике. Молодые люди с радостью согласились. Им не терпелось поближе познакомиться с английскими нравами и обычаями. Встречу назначили на девять часов вечера в таверне «Булль энд маут»[97], местонахождение которой мистер Кеннеди подробнейшим образом объяснил.

У Жака и Жонатана оставалось еще несколько часов свободного времени, и, чтобы как-то его заполнить, друзья отправились в портовые кварталы. Путь туда пролегал по грязным узким улочкам, где нищета Англии выставляла напоказ свое кричащее уродство. Почти все женщины носили на голове нечто, бывшее когда-то цветущей шляпкой на светлой головке богатой леди, затем потихоньку увядшее на пучке волос горничной или розничной торговки и теперь гниющее в прямом смысле этого слова на головах самых несчастных созданий в мире; выцветшие ленты, цветы, род которых не смогла бы определить даже ботаника искусственной флоры, чудом держались, склеившись от липкой влажности, которую образует в Англии смесь тумана и угольной пыли. Несчастные, одетые в едва прикрывающие тело лохмотья, шлепали босыми ногами по черной скользкой грязи. По шаркающей походке, согбенным фигурам, по лицам с печатью горя и нищеты можно было безошибочно опознать печальное население фабричных городов. В многочисленных цехах, где английская полиция в отличие от французской не проводит должным образом проверок, работа часто превышает человеческие возможности. Цена труда ничтожна. Сколько женщин, запертых в смрадных помещениях, работают по пятнадцать часов в сутки без платьев, без юбок, даже без рубашек, завернувшись в рваную простыню! Немало и таких, которые провели подобным образом годы, не выходя, не имея возможности выйти!

На улицах, где рабочие влачили жалкое существование, копошилось множество детей. Нельзя было шага ступить, чтобы не наткнуться на дюжину полуголых, кричащих, копающихся в грязи фигурок. Жак не переставал изумляться тому, что все они говорили по-английски. Как это ни было глупо, но он никак не мог к этому привыкнуть.

Каждый в этом сообществе, казалось, пользовался большой свободой. Полисмены не вмешивались в дела людей, за исключением случаев, когда те сами просили об этом. Складывалось впечатление, что здесь происходило меньше ссор, чем в подобных районах во Франции, и, во всяком случае, было меньше шума. Свобода действий вырождалась уже во вседозволенность, и самые эксцентричные поступки совершались в открытую. Английское целомудрие и не думало восставать.

— Целомудрие на словах, — отметил Жак.

Эта часть города, примыкающая к порту, отличалась большой активностью. На каждом углу попадались ларьки с пивом и спиртными напитками. Пили прямо за стойкой. Эль и портвейн поглощались из больших стаканов. Первый напиток показался Жаку превосходным; второй француз счел более пригодным для грузчиков, которые раньше одни только его и пили[98], откуда и пошло его название. Что же касается джина, бренди, виски, тодди — некой разновидности грога, — мятного джулепа — сиропа с виски, коктейля — пряной смеси, вызывавшей слезы на глазах у пьющего, то в дальнейшем он о них даже и слышать не хотел.

Ливерпуль, вначале показавшийся путешественникам обычным городом, со стороны порта выглядел циклопическим. Доки представляли собой сооружения, достойные работы Геракла[99]. Двойные, а иногда и тройные, они протянулись не на одно лье. Невозможно было понять, как из одного попадали в другой; даже нить Ариадны[100] не смогла бы вывести путника из этого водного лабиринта. Корабли там теснились так, что воды не было видно; глазу представало бесконечное множество судов всех форм и национальностей: гигантские американские клиперы с надстройками на палубе, способными вместить целый мир; массивные голландские галиоты[101], всегда свежие и нарядные; тонкие, изящные пароходы с длинными украшенными бушпритами[102], протянувшимися над набережными; трехмачтовики с тоннажем, способным вызвать зависть первоклассных фрегатов;[103] все эти суда, готовые к скорому отплытию, носили очаровательные поэтические имена, инкрустированные золотом и заимствованные из сказочных стран Индии и Малезии[104], знойных берегов Африки, американских заливов, проливов, рек и островов Океании; флаги и вымпелы всех наций земного шара развевались в тумане, взрывая яркими красками серую монотонность; на причалах громоздились горы тюков, из которых порой просыпался кофе, сахар или хлопок, высились штабеля красного и кампешевого[105] дерева. Всевозможные колониальные дары наполняли воздух экзотическими ароматами. Толпы рабочих, в большинстве своем в черных шапках и широких, стянутых на талии фартуках, сновали между ними. Вагоны, скользящие по рельсам, опутавшим причудливой сетью весь порт, какие-то машины, предназначенные для самых разнообразных работ, козловые подъемные краны и обычные — целая механическая популяция, непрерывно работающая, поднимала тюки, мешки, ящики, набитые товарами. Среди этого муравейника шипение выпускаемого пара, лязг блоков и лебедок, скрежет цепей, стук конопатчиков, болтающихся на канатах у бортов кораблей, свист ветра в лесу мачт и вдали — глухой рокот поднимающегося прилива — вот что слышно и видно в портовых бассейнах, вместивших в себя целое море, вот жизнь, движение, шум, одним словом, вот общий вид доков Ливерпуля!

Глава XVI

ЗНАКОМСТВО С АНГЛИЙСКИМИ НРАВАМИ

После долгой прогулки, во время которой Жак и Жонатан получили общее представление об этом замечательном комплексе, не задерживая внимания на отдельных деталях, друзья оказались на широкой плавучей набережной, покоящейся на металлических плотах-понтонах. Эта подвижная платформа, поднимающаяся и опускающаяся с приливом, делает простой и удобной посадку пассажиров на суденышки, курсирующие между Ливерпулем и Беркенхедом. Для переправы через Мерси используют несколько небольших паровых суденышек, снабженных двумя рулями — впереди и сзади. Рулевой закрепляет один из них таким образом, что тот может служить форштевнем, в результате отпадает необходимость каждый раз разворачивать судно, что экономит драгоценное время. Эти катера обычно переполнены пассажирами и, хотя переправа длится от силы десять минут, обязательно имеют буссоль[106] на борту, так как из-за густых туманов противоположный берег часто бывает не виден.

Жак тут же устремился к одному из пароходиков, увлекая за собой своего спутника, и за весьма умеренную цену, один пенни, они переправились в Беркенхед. На палубе толпилась довольно пестрая публика. Между первым и вторым классом не делалось никаких различий; торговцы рыбой, рабочие, негоцианты сидели рядом на скамьях, совершенно не обращая внимания друг на друга. Любое подчеркивание различий задевает британское чувство равенства. Жонатан оказался рядом с бедной девушкой, возвращавшейся с пустой корзиной в Беркенхед после рабочего дня. Было тяжело смотреть на ее усталое миловидное личико. Опустив голову на грудь и скрестив босые ноги, безучастная ко всему, сидела она на скамье, всей своей позой выражая глубокую безысходность. Парижанин заговорил с соседкой. Выяснилось, что ее мать умерла во время пятых родов, а отец бросил несчастных детей на произвол судьбы. Будучи старшей, девушка взяла на себя заботу о сестрах и братьях. Ей удавалось не прокормить их, а скорее отсрочить голодную смерть. Она рассказывала свою историю, не проронив ни слезинки, ибо слезы уже давно иссякли. Что может быть печальней этой столь обычной для рабочих Ливерпуля драмы? Жонатан дал юной торговке несколько монет, и бедняжка была поражена тем, что посторонний человек проникся к ней участием. Доехав до дебаркадера Беркенхеда, девушка, ни разу не обернувшись, быстро скрылась из виду. Какая участь ждет ее? Несчастная, если она посвятит себя выполнению долга, постыдная, если она послушается советов своей красоты, столь для нее опасной.

Жак и Жонатан снова оказались на набережной, и так как до часа, назначенного Джо Кеннеди, оставалось совсем немного, друзья отправились к указанной таверне в таком густом тумане, что сквозь него с трудом пробивался свет газовых фонарей. Кстати надо заметить, что, когда к вечеру магазины и лавочки закрываются, улицы погружаются в полную темноту.

Гости мистера Кеннеди были встречены с удивившей их холодной вежливостью. Мало знакомые с английскими привычками, французы насторожились. Общество состояло из дюжины молодцов, которые, казалось, совершали некий священный ритуал, собравшись вместе поужинать. Мистер Кеннеди представил молодых иностранцев одному из своих друзей, сэру Джону Синклеру, по полному церемониалу, так хорошо описанному Купером[107]. Казалось, вы слышите капитана Трака из «Американского пакетбота».

— Господин Синклер, это господин Лаваре; господин Лаваре — сэр Джон Синклер. Господин Синклер — господин Савурнон! Господин Савурнон — сэр Джон Синклер.

После подобного представления знакомство состоялось.

Ужин проходил в виде пикника. Но в Англии любое собрание или скопление людей должно происходить с выборами президента и даже вице-президента. Следовательно, надо было соблюсти традицию. Выбор пал на Джона Синклера. Достойный джентльмен холодно поклонился и занял почетное место. Вице-президентом стал плотный, крепкий малый с красным лицом и широкими плечами мясника. Он сел напротив сэра Синклера. Парижане сели вместе.

— Сколько церемоний, для того чтобы съесть простой ростбиф и ветчину с яйцами, — заметил Жак.

— Пока не вижу здесь ничего интересного. На нас не обращают никакого внимания. Приступим к еде и будем наблюдать.

Ужин состоял из обязательного в Англии куска мяса, вырезанного из боков гигантского девонширского быка, и великолепной йоркской ветчины. Сотрапезники молча поглощали огромные куски, ничем их не запивая и с трудом находя время, чтобы перевести дух. Ели левой рукой, подцепляя вилкой особым образом скомбинированные ломти мяса и окорока, покрытые толстым слоем горчицы. Салфетки отсутствовали, и каждый при необходимости использовал скатерть. В продымленной зале царила полная тишина. Одетые в черное официанты обслуживали бесшумно, изредка шепотом подавая отдельные реплики.

Так прошло более половины ужина. Жак надеялся, что ликеры, подаваемые на десерт, немного развяжут языки и растормошат эти механизмы по пережевыванию мяса, но непредвиденное обстоятельство придало празднику другой оборот.

Вице-президенту вздумалось подняться из-за стола, чтобы выйти. Сэр Джон Синклер с царственной важностью спросил причину сего поступка. Вице-президент, мистер Бриндсли ничего не ответил и направился к двери.

— Мистер Бриндсли, — властным голосом остановил его президент, — вы не можете выйти, не спросив на то моего позволения!

— Почему? — возразил тот.

— Потому, что я председательствую на этом собрании, и, следовательно, любая подобная просьба должна быть обращена ко мне.

— Да будь я проклят, если сделаю это! — возмутился вице-президент.

— Вы упорствуете в том, чтобы выйти, несмотря на мой запрет?

— Я упорствую в том, чтобы выйти, и выхожу!

Сотрапезники спокойно ожидали исхода стычки.

— Внимание! — оживился Жак. — Мы присутствуем при демонстрации английских нравов!

В тот момент, когда мистер Бриндсли открывал дверь, сэр Джон Синклер произнес спокойным голосом:

— Мистер Бриндсли, не будет ли вам угодно снять сюртук?

— Очень даже угодно, — ответил тот. — Речь идет о боксе, не так ли?

— Вы прекрасно меня поняли.

Тут же стол был отодвинут, и высвободилось достаточное пространство для поединка. Официанты, привычные к такого рода церемониям, тщательно заперли двери. Секунданты вышли поближе к бойцам, а те, в свою очередь, стали приближаться друг к другу, выставив один кулак для атаки и поставив другой в позицию защиты.

— Дьявол, — прошептал Жонатан, — дело принимает дурной оборот!

— Да нет, это их манера оживлять ужин!

Раздалось несколько сильных ударов. Те, которые были парированы рукой, звучали сухо, другие же разукрасили физиономии бойцов. Зрители обсуждали схватку и уже заключали пари об исходе поединка. На эту тему завязались оживленные дискуссии, слышались крики: «Ура, ура! Гип! Гип!» — и группки, вначале мирные и спокойные, начали приходить в возбуждение, носящее зловещие симптомы. В этот момент мистер Кеннеди подошел к французским путешественникам:

— Поостерегитесь, свалка обещает стать всеобщей, тогда и вам придется поработать кулаками.

— Благодарю покорно, — ответил Жонатан. — С меня хватит. Не имею ни малейшего желания потерять глаз.

— Однако, Жонатан, чтобы лучше вникнуть в английские нравы…

— Ты как знаешь, Жак, а я лучше ретируюсь.

— Но мой добрый Жонатан, мы — французы. На чужбине каждый француз представляет Францию; мы не можем бежать… Кроме того, дверь заперта!

— У меня идея, Жак! Действуй, как я, и мы выпутаемся.

Потасовка действительно становилась массовой. У президента, если говорить на английском боксерском жаргоне, «сопило» было сильно повреждено, а у вице-президента несколько зубов сломано в «ловушке для картошки». Шум нарастал. Сам почтенный Джо Кеннеди получил хороший удар в глаз, и «кларет» тек отовсюду, когда вдруг погас свет. Это Жак и Жонатан ловко повернули газовые краны и скрылись под прикрытием темноты, хотя и успели получить пару добрых тумаков, давших им точное представление о мощи британского кулака.

Глава XVII

НОЧНОЙ КОНЦЕРТ

— А теперь, — сказал Жонатан, когда они очутились наконец на улице, — в гостиницу!

— И быстро, поскольку я не уверен, что почтенные господа поймут нашу шутку. В обществе не принято портить всей компании удовольствие от приятного вечера.

— Ну, что касается встречи с нашими любезными сотрапезниками, мой дорогой Жак, так это маловероятно — мы уезжаем завтра.

— Но как же добрейший мистер Кеннеди? Мы должны по меньшей мере нанести ему визит «пищеварения»!

— Дружище, визит «пищеварения» наносится тогда, когда можно спокойно заняться означенным пищеварением, а это не тот случай! Так что вернемся в гостиницу, и прощайте, мистер Кеннеди, мистер Бриндсли и сэр Джон Синклер! Лично мне не терпится очутиться в Шотландии. Мелодия, музыкальное вдохновение покинули здешние края, и я смогу найти их не раньше, чем мы окажемся в королевстве Фингала.

Не успел Жонатан закончить фразу, как послышались звуки каватины из «Трубадура» «Quel suon, quelle preci solenni»[108]. Несчастный оборванец усердно дул в медный, покрытый толстым слоем зелени корнет-а-пистон, играя злополучный отрывок на углу площади Сент-Джордж-Холл.

— Есть отчего повеситься, — заметил Жак. — Так дуть в эту углекислую медь!

— А главное, в таком воздухе! — дополнил Жонатан.

И туристы, преследуемые варварской музыкой, вошли в «Королевскую гостиницу». Это было истинным наслаждением — лечь наконец на настоящие кровати, с широким белым пологом на четырех колоннах, как в средние века, хотя поначалу хлопковые, сшитые в форме мешка простыни и вызвали у них довольно неприятные ощущения. В Англии кровати занимают бóльшую часть комнаты; оставшегося пространства едва хватает, чтобы можно было повернуться, и порой приходится открывать окно, чтобы вдеть руки в рукава рубашки. Туалеты там высокие и просторные, с фаянсовыми аксессуарами гигантских размеров; в гостинице обязательно имеются специальные низкие столики, предназначенные для дорожных сундуков. Такого типа гостиницам не чужд некоторый комфорт, не вяжущийся с простыми хлопковыми занавесками и заштопанными коврами. А та, в которой остановились молодые путешественники, была, видимо, довольно респектабельной, если судить по ценам в прейскуранте — пять шиллингов за ночь.

Усталые путешественники мгновенно уснули. Однако вскоре их сон был прерван криками, точнее, воплями с улицы. Пять или шесть молодых еще женщин бранились и дрались прямо под их окнами. Впрочем, никто на это не обращал внимания; ни один постовой и не думал вмешиваться; наверное, дамы оспаривали друг у друга какого-нибудь запоздалого прохожего. Самая молодая из них, весталка[109] не по своей воле, если верить ее словам, сделала довольно курьезное замечание. Но латынь со всеми своими вольностями не в силах передать его здесь, и даже греческий недостаточно смел для этого.

Бурная сцена продолжалась довольно долго. Жак, проклиная все женское племя, сумел-таки вернуться в царство Морфея[110], но тут его сон вновь был прерван чудовищными звуками трубы. Пытаться заснуть было свыше его сил. Жак встал, открыл окно, высунулся наружу и увидел прилично одетого господина в фиакре, играющего на тромбоне. Длинная кулиса инструмента торчала из окна фиакра. Английский меломан таким образом забавлялся, объезжая в одиночестве площадь Сент-Джордж-Холл, и, надо отдать должное его мощным легким, услаждал слух обитателей всего квартала «Ricordatti»[111] из «Трубадура». Причем каждый раз как по мере продвижения фиакра раструб его инструмента поворачивался к «Королевской гостинице», этот кошмарный «Ricordatti» разражался жуткими нотами.

— Ну почему все время «Трубадур»? — простонал Жонатан.

— Это истинно английская музыка, в полсотни лошадиных сил.

Усталость наконец взяла свое, а на рассвете путешественники были уже на ногах, готовые осматривать другие районы города. Прежде всего туристы заглянули в Сент-Джордж-Холл, где смогли полюбоваться гигантским органом в 90 труб с мехами, приводящимися в движение паром; затем они направили свои стопы к двум красивым соборам — Святого Петра и Святого Павла, чьи стены, казалось, были покрыты толстым слоем копоти; но эти темные тона, хотя и скрывают некоторые детали отделки, хорошо сочетаются с тяжеловесной прямоугольной саксонской архитектурой; молодые люди прошли перед колледжем в готическом стиле, пересекли внутренний двор биржи, украшенный большой бронзовой группой, и миновали таможню, монументальное здание, выходящее в порт. Так они дошли до доков Нью-Принсес, откуда начинается канал Лидс — Ливерпуль. Затем им захотелось еще раз увидеть гигантские сооружения порта, и друзья поднялись на империал омнибуса, огибающего внешнюю стену доков. Во встречном омнибусе Жак и Жонатан заметили достойного капитана Спиди, сидящего, как и они, на скамье империала, и обменялись с моряком приветствиями. К полудню приятели прошли перистиль[112] «Королевской гостиницы».

Там их ждал хороший завтрак из холодного мяса, пива, чая и гренок, подававшихся под именем тостов на серебряном блюде, и голодные путешественники отдали ему должное. Расплатившись за гостиницу, они в сопровождении носильщика, несшего чемоданы, отправились на вокзал Каледонской железной дороги.

На английских вокзалах практически отсутствуют залы ожидания; часы отправления поездов точно расписаны; цена зависит от скорости. Кассы по продаже билетов открываются задолго до отправления, так что каждый может выбрать себе место и расположиться в купе, когда ему вздумается. Жак, желая показать, что он полностью освоился в Англии, подошел к кассе и довольно уверенно произнес по-английски:

— Два билета второго класса до Эдинбурга, пожалуйста.

Он вложил в эту фразу все свои познания в английском языке и с гордостью получил два билета второго класса. Что до цены, то молодой француз предоставил обсуждение этого вопроса, явно превышающего его возможности, другу. Поскольку никто не предлагал сдавать багаж, путешественники поместили его тут же в купе и стали нетерпеливо ожидать отъезда. Долгожданный момент наступил через час. Паровоз издал куда более благозвучный свисток, чем это делают его французские собратья, и состав въехал в тоннель длиной 500 метров.

Глава XVIII

О ПРЕВОСХОДСТВЕ АНГЛИЙСКИХ ЖЕЛЕЗНЫХ ДОРОГ

Выйдя из тоннеля, поезд ускорил ход. Английские железные дороги превосходят французские по скорости; движение вагонов мягче, что связано как с качеством рессор и большой площадью их опорной поверхности, так и с упругостью рельс. Зато англичане практически не следят за этим видом транспорта. Вы не увидите здесь привычных для Франции путевых обходчиков на каждом километре, хотя составы следуют друг за другом почти непрерывно. И сколько же в результате несчастных случаев, которыми, впрочем, мало занимаются, не говоря о тех, которыми не занимаются вовсе! Судебный чиновник приходит, чтобы констатировать факт гибели жертвы от несчастного случая, и этим все сказано: напряженность деловой жизни, необходимость налаживания коммерческих связей, служебная необходимость — все это является в глазах общества серьезным оправданием этих, пусть и непреднамеренных, убийств. Следует, однако, отметить, что несчастные случаи вовсе не связаны с неизбежным риском: за кажущейся беспечностью служащих и машинистов скрывается поразительная интуиция при эксплуатации огромного хозяйства. Англичане вместе с американцами — первые механики мира; они не отступают ни перед какими препятствиями, и идея приходит к ним в голову одновременно с изобретением механизма, способного ее осуществить на практике; одним словом, в области механики для них нет невозможного. Отсюда становится понятным, как во время Крымской войны могла быть основана серьезная, с солидным капиталом компания для взятия Севастополя. Согласно договору, город должен быть покорен в указанные сроки, в противном случае требовалось уплатить миллионы неустойки за каждый просроченный день. Указанная компания обязалась создать необходимые машины и, безусловно, смогла бы добиться более быстрого результата и с меньшим кровопролитием. Но если война становится акцией анонима, то кому же достанется слава?

— Вопрос очень серьезный, — поверял приятелю свои соображения Жак.

Вскоре поезд миновал Уиган и Престон, известные по очаровательной комической опере про Адама, называющейся его именем. Дорога пролегала по зеленым равнинам Ланкашира. Пастбища и фермы Англии имеют особую зелень и свежесть; при взгляде на них возникает физическое ощущение цвета. Это графство, омываемое многочисленными реками, согреваемое термальными источниками, богато самой разнообразной продукцией; коммерция и промышленность здесь очень развиты, и сельские жители просто излучают довольство и счастье в своих очаровательных коттеджах.

Состав ненадолго остановился на вокзале Ланкастера, менее индустриального, чем его гигантские соседи Ливерпуль и Манчестер, города, так сильно пострадавшего во времена войн Двух Роз[113]. Исторические города типа Ланкастера, игравшие видную роль в средние века, остались позади с развитием центров мануфактуры; пятнадцать тысяч жителей древней цитадели не могут соперничать с двумястами тысячами Ливерпуля, который еще в начале восемнадцатого века был провинциальным городком с семью тысячами душ населения.

После Ланкастера — Пенрит, за Пенритом — Карлайл и затем, наконец, — граница Шотландии. На каждой остановке Жак выходил подышать воздухом, осмотреться и прочитать название станции, но это последнее ему редко удавалось. Английские вокзалы спланированы неудачно; они загромождены огромными досками объявлений, на которых тысячи надписей и сообщений, написанных белыми буквами по синему фону, громоздятся друг на друга. Жак терялся среди путаницы бесчисленных названий и терминов и подобно обезьяне Пирея[114] принимал в конце концов какое-либо указание за название места. Так случилось с ним в Карлайле. Поднявшись в вагон, он сообщил Жонатану:

— Мы в Ladies’ Rooms[115].

— Дурак, — ответил друг, указав на его промах.

Обескураженный Жак встал у двери и сосредоточил все свое внимание на убегающем в даль ландшафте. Он знал, что граница Шотландии уже близко, и всматривался в даль, надеясь отыскать взглядом хоть одну гору. Увидеть гору! Какое это должно быть зрелище для человека, который в жизни не видел ничего выше Монмартра! Спустя несколько мгновений, на этот раз без ошибок, молодой человек прочитал название станции — Гретна-Грин — первого шотландского города!

Сладостное имя, заставлявшее биться сильнее столько сердец! Очаровательное название, где столько романов закрыли последнюю страницу, чтобы уступить место истории! Не только кузнец, как это обычно считалось, но также местный трактирщик и рыбак имели надлежащие права, чтобы сочетать браком по шотландским обычаям, и от простого кокни до Карла-Фердинанда Бурбона, брата короля Сицилии, — ведь перед любовью все равны — сколько супружеских пар соединилось перед этими импровизированными магистратами! До сих пор ими тайно заключаются браки, несмотря на правительственный запрет 1846 года. Поезд на всех парах пролетел мимо Гретна-Грин, оставив город позади, как мимолетное воспоминание о временах любви.

Путешественники вдыхали наконец воздух Каледонии!

Вдруг Жак, высунувшись из окошка, вскричал в сильнейшем волнении:

— Дружище! Вот она!

— Что именно?

— Первая гора в моей жизни!

— В самом деле? Ты дашь мне ее подержать немного? Я тебе ее верну, честное слово!

— Смейся сколько хочешь, но посмотри, видишь этот размытый силуэт на горизонте? Это настоящая гора, и ее вершина теряется в облаках!

Жак был абсолютно прав. Появились первые отроги горной цепи Скиддоу, и верхушка одинокой горы сливалась с дымкой. Рельсы начали петлять по изгибам рельефа, и вид за окном полностью изменился. Вдруг резко, без переходов характер пейзажа стал диким и суровым. Долина превратилась в глубокое ущелье, и поезд на всей скорости помчался по головокружительному откосу, прицепившись к склону древних скал. В этом беге было что-то фантастическое, и на каждом повороте, казалось, состав готов был низринуться в пропасть, на дне которой во мраке ревели воды горного потока. Острые камни, печальный вереск на бесплодной почве, полное одиночество вместо яркой зелени и оживления английской равнины; это была страна Фергюса и Мак-Грегора[116].

Жак и Жонатан не могли оторваться от окна; но через час первое видение Хайлэндс[117] исчезло, чтобы смениться долинами Лоулэндс. Ночь спустилась быстро, и, откинувшись на сиденья, друзья в молчании переживали новые, столь сильные впечатления.

К одиннадцати часам поезд остановился в Карстэрс, на развилке дороги. Отсюда одна ветвь пути направляется в Глазго, а другая — в Эдинбург. Путешественники, убаюканные усталостью и темнотой, в полночь пробудились под шум проливного дождя в столице Шотландии.

Глава XIX

ПРИБЫТИЕ В ЭДИНБУРГ

На вокзале молодые люди взяли экипаж и отправились в рекомендованную им ранее гостиницу Ламбре на Принс-стрит по широким, но плохо освещенным улицам с крутыми подъемами и спусками. Принс-стрит предстала перед ними небольшими домами по левой стороне, по правой же — решеткой большого сада и теряющимися во мраке высокими громадами.

В отеле путешественники были встречены хозяином заведения месье Ламбре. Им указали две отдельные комнаты, попасть в которые можно было по самой необычной лестнице; впрочем, это характерно для Англии, и ничего не стоит запутаться на этих хитроумных сооружениях.

Довольно жалкие комнаты напоминали провинциальные гостиницы, какие можно еще встретить в Амьене или Блуа.

Оставив вещи в комнате, а ключ в двери, как это было заведено, Жак, сопровождаемый Жонатаном, спустился в красивый салон, где уже был накрыт ужин: холодный ростбиф, ветчина и две пинты[118] превосходного шотландского эля, пенящегося в серебряных кружках с гербом города.

Жак жадно поглощал яства; в последний раз он завтракал в Ливерпуле. Жонатан ел умереннее и, закончив быстрее, погрузился в размышления перед огромной картой Шотландии, висевшей в зале на стене. К часу пополуночи друзья поднялись в комнаты. Перед тем как лечь, Жак не мог удержаться от искушения открыть окно. В кромешной тьме дождь обрушивал потоки воды на город. Глаз не мог различить абсолютно ничего, если не считать обширного пустого пространства со множеством светящихся точек вдали на большой высоте. Молодой человек, как ни старался, не мог дать этому явлению объяснения и так и заснул.

С первыми лучами солнца Жак вскочил с постели и, несмотря на то, что его приятель уже стучался к нему, бросился к балкону. Перед его взором во всем своем великолепии простиралась широкая Принс-стрит. Справа, у подножия большого холма, раскинулись чудесные сады, а на вершине того же холма высился Эдинбургский замок; прямо перед ним, над зданием железнодорожного вокзала, огромные дома тянули к небу свои десять этажей, изрешеченных окнами. Перед изумленным юношей предстал весь старый город, примостившийся на склонах высокого холма, плавно поднимавшегося слева; вдали на горизонте виднелась вершина горы. Жак указал на нее:

— Туда наша первая экскурсия.

— Отнюдь, — возразил Жонатан. — Начнем с того, что обойдем цитадель, по дороге где-нибудь позавтракаем и только тогда сможем позволить себе это достаточно нелегкое восхождение.

День обещал быть хорошим, и, приняв этот план, двое друзей вышли на улицу.

Принс-стрит расположена в узкой долине, пролегающей между старым и новым городом. С левой стороны к ней примыкают вокзал и решетка городского парка с чудесными лужайками. Посреди одной из них, примерно на половине улицы, стопятидесятифутовое сооружение с башенками, колоколенками и острым шпилем развернуло все великолепие пламенеющей готики. Это памятник сэру Вальтеру Скотту. Великий писатель задумчиво сидит на нижней площадке памятника под замком стрельчатого свода. Этот мраморный памятник пользуется большой известностью. Лицо романиста тонкое и умное; фигура самого писателя окружена героями его романов; в четырех нишах в нижней части памятника можно видеть, а правильнее сказать, любоваться «Девой Озера», принцем Чарлзом из «Уэверли», Мег Меррилиз и «Последним менестрелем»[119].

Принс-стрит тянется вдоль решетки сада, носящего то же имя, и ряда невысоких домов по противоположной стороне, почти всех предлагавших приют путешественникам и носящих имена: «Королевская гостиница», «Гиббс-Роял-отель», «Каледонская гостиница», «Кэмпбелс-Норт-Бритиш-отель»; среди садов возвышаются Королевский институт в греческом стиле и Национальная галерея в этрусском стиле[120]. Все эти здания, имеющие большую или меньшую ценность с точки зрения архитектуры, отличаются тем, как, впрочем, и все памятники Англии и Шотландии, что их строительство полностью закончено, все они ухожены и содержатся в идеальном порядке. Нигде не увидишь карнизов, либо недоделанных, либо уже выщербленных, лесов, этих уродливых сооружений, успевающих порой сгнить до завершения постройки.

Друзья дошли до собора Святого Джона в конце Принс-стрит и, свернув налево по Лотиан-роуд, двинулись вдоль вокзала Каледонской железной дороги; они намеревались обогнуть скалу с прилепившимся к ее вершине, подобно орлиному гнезду, Эдинбургским замком. В прежние времена этот холм и составлял собственно город, именуемый в народе Старой коптильней, «Auld Reeky». От замка на вершине к дворцу Холируд[121] у подножия ведет прямой спуск. Это Хай-стрит и предместье Кэнонгейт[122]. Холм соединяется высокими мостами с двумя другими, на севере которых раскинулся новый город, а на юге — предместья. Рельеф Эдинбурга самой природой предназначен для устройства видовых площадок и возведения монументов. И город, удостоившийся титула Северных Афин, не испытывает недостатка ни в том, ни в другом. Гордый своим университетом, колледжами, школами философии, поэтами и ораторами, Эдинбург не только своим обликом, но еще более своей культурой заслужил это название.

Пересекая Грасс-Маркет[123], Жак обратил внимание своего спутника на круто возвышающиеся дикие, старые скалы из зеленого базальта, увенчанные, как короной, замком. Когда-то площадь служила местом казней, на нее Вальтер Скотт перенес действие одного из самых драматических эпизодов романа «Эдинбургская темница»: здесь повесили капитана Портеуса. Жонатан был удивлен начитанностью и осведомленностью друга, который до отъезда целиком отдавал себя книгам. Здесь, на этой площади «работал» lockman, палач, справедливо так прозванный за то, что имел право взять немного муки из каждого мешка на городском рынке. Рядом с площадью в узком переулке разыгрались кровавые драмы Бёрка-душителя.

Друзья вышли на Хай-стрит возле собора и дворца Парламента, однако не стали задерживать внимание на указанных зданиях. Собор Сент-Джайлс показался им слишком тяжелым образчиком саксонской готики;[124] Парламент-хаус, весьма незначительный в плане архитектуры, расположен на углу площади, в центре которой стоит неудачная конная статуя Карла Второго[125].

Читая «Эдинбургскую темницу», Жак проникся своего рода археологической любовью к старой тюрьме Толбут, где так страдала несчастная Эффи Динс! Он с особой тщательностью изучил эту часть романа и надеялся блеснуть познаниями. Согласно расчетам молодого поклонника Вальтера Скотта, туристы уже должны были подойти к этому мрачному памятнику старины, и юноша жадно искал его глазами, но не мог нигде обнаружить. В отчаянии он поделился своим горем с Жонатаном.

— Давай спросим, — предложил тот.

— У кого?

— В книжной лавке; войдем в этот магазин.

— Хорошо, но если и здесь ничего не знают, то больше мы нигде не получим ответа. На том самом месте, где мы стоим, находился вход в погреб старой миссис Мак-Люхар; здесь она беседовала с милейшим антикварием, бранившимся в ожидании дилижанса на Куинсферри, так называемой «Хоузской кареты»! Мне так и кажется, что я вижу лорда Монкбарнса, семенящего по Боу или Кэнонгейт в поисках древностей и редких книг, «этих маленьких эльзевиров»[126], как он их сам называл и которые он с триумфом приносил домой!

Во время этой тирады Жонатан вошел в книжную лавку, но вскоре появился вновь, к сожалению, так ничего и не узнав. Достойный книготорговец даже не слышал о романе с названием «Эдинбургская темница».

— Это уж слишком! — возмутился Жак.

— Тем не менее это так.

— Он тебя не понял.

— Прекрасно понял.

Впоследствии Жак узнал, чем объяснялось происшедшее недоразумение. Роман, о котором идет речь, никогда не публиковался в Англии под этим названием. Он был назван по имени, которое носила в те времена древняя тюрьма, — «Сердце Мидлотиана». Мидлотиан, или Срединные земли, — название графства, столицей которого является Эдинбург. Тюрьмы уже больше не существует. Ее снесли в 1817 году, и тогда же благодаря любезности своего старого друга Роберта Джонстона, эсквайра, а в то время главы городской гильдии[127], Вальтер Скотт получил разрешение забрать камни и огромные засовы от ворот мрачной твердыни, которыми украсил вход на хозяйственный двор своего имения Эбботсфорд[128].

Глава XX

ГОРОД КОНТРАСТОВ

— Теперь для полноты ощущений, — заметил Жак, спускаясь по Хай-стрит, — мне хотелось бы найти таверну с гербом Уоллеса[129] — тремя журавлями или кольчугой Саутуорка[130] на вывеске, — местный колорит ничуть не повредит нашему завтраку.

— Не возражаю, но прежде всего давай позавтракаем, с гербом или без него.

В Эдинбурге трудно отыскать место, помимо гостиниц, где можно поесть. В городе нет ресторанов, как в Париже, а редкие таверны не имеют вывесок. Запасшись терпением, друзья разыскали в конце концов нечто типа кафе перед Трон-Черч, где за умеренную плату насладились холодным мясом и шотландским элем. Жонатан хотел заказать яйца, но не смог объясниться с хозяином — в его словаре не нашлось слова «всмятку».

После сытного завтрака Жак вернулся к высказанной утром идее, и Жонатану пришлось последовать за ним к горе, которую они созерцали из окна гостиницы. Парижане спустились к замку Холируд по Хай-стрит, оживленной улице, подробно описанной Вальтером Скоттом в романе «Аббат»[131], оставили позади Бридж-стрит, соединяющую гигантским мостом три холма, на которых раскинулся Эдинбург. В конце улицы виднелся университет, построенный на месте дома, который Босуэл[132] взорвал с трупом Дарнлея[133]. Надо сказать, что в Эдинбурге нельзя и шагу ступить, чтобы не натолкнуться на живое напоминание о Марии Стюарт[134], не оказаться среди таинственных руин романов великого шотландского писателя. Продолжением Хай-стрит является улица Незербау[135]. Здесь сохранился дом великого реформатора шотландской церкви Джона Нокса, единственного человека, устоявшего перед чарующей улыбкой шотландской королевы. Возможно, что именно поэтому он спокойно скончался в своей постели 24 ноября 1572 года. Незербау сменяется старинной улицей Кэнонгейт, служившей когда-то границей города.

Этот пригород, ведущий к королевскому дворцу, являет собой царство нищеты: голые дети, женщины и девушки, босые, в лохмотьях — они бродят, встречаются друг с другом и расходятся, снуют по улицам, скользят жалкими и голодными тенями вдоль высоких домов. И тем не менее среди этих бедняков, в смрадном воздухе, располагающем к эпидемиям, на грубой, грязной мостовой, в глубине отвратительных, темных, сырых улочек, известных под именем Клоуз[136], ведущих в мерзкие притоны и спускающихся к двум смежным оврагам, среди всего этого убожества чувствуется грозное дыхание поэзии старой Шотландии. Здесь Уэверли вошел в город, прибыв впервые в Эдинбург, здесь портной сшил ему знаменитый боевой наряд из тартана[137], которым так восхищалась вдова Флокхарт. Здесь на маленькой площади горцы стреляли из ружей после победы Претендента[138], и Флора Мак-Ивор[139] чуть было не попала под пули охваченных восторгом людей. Улица Кэнонгейт ни с чем не сравнима; ее вид sui generis[140] неповторим; хибары, лавочки с вывесками, поскрипывающими на железных цепях, широкие навесы, часы тюремного замка, посреди улицы выставляющие на обозрение свой роковой циферблат, сохранившиеся до сих пор столы старых харчевен для разделки туш — все это придает кварталу своеобразный колорит, который лишь кисть Делакруа[141] способна передать. На Кэнонгейт, как, впрочем, и в других районах города, женщин намного больше, чем мужчин, — оттого, что мужская прислуга — редкость в Эдинбурге. Служанки, горничные в старых шляпках своих хозяек, бегущие по их поручениям, в обилии встречаются на улице.

Приближаясь к Холируду, улица немного расширяется и проходит мимо больницы и церкви Кэнонгейт с примыкающим к ней кладбищем. Церковь являет собой готическое здание, без признаков какого-либо определенного архитектурного стиля. Наконец улица выходит на площадь, в глубине которой возвышается дворец древних властителей Шотландии.

Здесь толпится народ, чтобы полюбоваться новой достопримечательностью города — очаровательным фонтаном, в котором, казалось, отразилось все великолепие возрожденной готики, следовательно, он не отличался чистотой стиля, но все детали были так тонко проработаны, с таким терпением отделаны, дышали такой свежестью, что смотреть на весь ансамбль было одно удовольствие. Казалось, тропический цветок вырос и распустился летней ночью.

Жак с Жонатаном направились к Холируду. У ворот дворца стояли часовые, одетые в старинные шотландские костюмы: юбки из зеленой материи, клетчатые пледы, у бедра — сумки из козьего меха, свисавшие чуть ли не до земли. Из-за недостатка времени туристы ограничились тем, что полюбовались четырьмя мощными башнями с зубцами, придающими дворцу вид средневекового замка. За исключением полуразрушенной старой часовни за дворцом, воздевающей к небу стрельчатые готические арки, невозможно отличить новые постройки от реставрированных. Несмотря на мрачные события прошлого, преступления, совершившиеся здесь, ужасную память о трагической любви Марии Стюарт и бедного Риччо[142], эта старинная резиденция не выглядит угрюмо и зловеще. Наоборот, ее можно принять за небольшой загородный дворец, сохранивший по прихоти владельца свой первозданный феодальный облик. Надо было быть свергнутым королем, как Карл X[143], чтобы не наслаждаться там полным покоем без сожаления о прошлом и забот о будущем.

— Холируд, Холируд! — воскликнул Жак, декламируя строку Виктора Гюго[144]. — А теперь на приступ горы!

— Она довольно отвесна. Может, поищем менее крутую тропу?

— Никогда! Поднимаемся прямо вверх! Вперед!

С этими словами Жак устремился в Королевский парк, простиравшийся справа от дворца, где в это время кавалерийский полк проводил учения. Сверкающее на солнце оружие, яркие красные мундиры замечательно вписывались в окружающий пейзаж. Несколько деревьев затеняли берега небольшого озера, скорее даже пруда, омывающего подножие холма.

Жак невольно вспомнил сцены из «Уэверли», разыгравшиеся на этом самом месте; здесь собиралась армия принца Карла Эдуарда с колышущимися тартанами, трепещущими плюмажами, полощущимися стягами, на которых читались боевые девизы кланов: Клэнроналдов, Мак-Фарленов, Туллибардинов, Гордонов, — сзывавшие их под знамена[145]. В центре вздымалось знамя принца с девизом: «Tandem triumfans»[146], получившим подтверждение вскоре в битве при Престонпансе.

Справа с равными интервалами раздавались звуки выстрелов, эхом отдававшиеся от склонов гор, — стрелковая рота упражнялась в стрельбе из карабинов. Постепенно, по мере подъема, взглядам путешественников открывались все новые перспективы, но Жак поклялся ни на что не смотреть, пока не доберется до вожделенной вершины.

Через некоторое время друзья миновали Виктория-драйв — прекрасную окружную дорогу, удобную для экипажей и удостоившуюся нескольких строк в романе Вальтера Скотта, причем великий романист тешил себя надеждой, что эти строки и явились причиной восстановления дороги. Вальтер Скотт создал чарующую картину тропок, вьющихся у подножия Солсберийских утесов. Это высокое скальное полукружие образует подножие Артурова Седла[147], горы, на которую карабкался Жак. Высота ее составляла около тысячи футов, чему молодой француз никак не хотел поверить, считая, что она не больше трехсот. Не привыкший к подобным картинам, он не раз впадал в заблуждение такого рода. Наконец, значительно обогнав запыхавшегося Жонатана, Жак, обливаясь потом, с бешено бьющимся сердцем и с прерывающимся дыханием, достиг вершины Артурова Седла. На мгновение он закрыл глаза, потом обернулся к городу и осмотрелся.

Никогда еще более величественное зрелище не представало перед более восторженным и ошеломленным взором. Одинокая вершина Артурова Седла владычествовала над окрестностями, внизу, у подножия, расстилалась панорама Эдинбурга: чистые, прямые кварталы нового города, скопление домов и причудливая сетка улиц Старой коптильни; надо всем этим возвышались замок на базальтовой скале и Колтон-Хилл с руинами современного греческого памятника; от столицы лучами расходились прекрасные, обсаженные деревьями дороги; на севере залив Ферт-оф-Форт, морской рукав, глубоко врезался в берег, где виднелся Лейтский порт; выше, на заднем плане, глазам открывалось живописное побережье Файфского графства, а на востоке — беспредельная гладь моря, синяя и спокойная. Эти Северные Афины соединялись с морем, по словам Шарля Нодье, прямой дорогой, словно Пирейская[148]. Далеко на западе вырисовывался пик Бен-Ломонд, а справа расстилались прекрасные пляжи Ньюхейвена и Портобелло с купальнями. Перо не в силах описать величия дивного зрелища. Жак замер в немом восторге перед открывшейся панорамой. Жонатан разделял молчаливое восхищение приятеля. Друзья долго стояли неподвижно, вдыхая доносившиеся запахи моря.

— Надо спускаться, — сказал наконец Жак. — Надо скорее спускаться, а то еще немного — и нам захочется остаться здесь навсегда. Невозможно оторваться от чарующего зрелища. Пойдем, Жонатан.

Они взошли на Артурово Седло по самому крутому подъему. Более пологая тропа вилась по противоположному склону. Молодые шотландки, свежие и румяные, поднимались по ней, смеясь и восклицая:

— О, мои ноги! Мои бедные ноги! My poor legs!

Жонатан, гордый тем, что понял шутку, послал девушкам самую обворожительную улыбку, на какую только был способен. Во время спуска ему пришла счастливая мысль искупаться в Портобелло, и через полчаса приятели были на берегу моря.

Портобелло — это всего несколько домов на очень красивом пляже. Откуда взялось итальянское название среди суровых гэльских имен? Жонатан не мог объяснить этого иначе как присутствием при дворе Марии певца Риччо и его компаньонов. Там, на золотом песке, протекала «купальная» жизнь, известная по английским гравюрам. Многие семьи проводили на пляже самые теплые часы дня; дети под присмотром бонн[149] и гувернанток играли, а их матери и очаровательные молодые мисс плескались в воде. Мужчины купались в десятке метров от женщин. Передвижные кабинки доставляли их за линию прибоя.

— Вот оно, английское целомудрие! Во Франции пляжи не разделены, — восхитился Жак.

— Жаль, очень жаль, но, что поделать, подчинимся местным нравам, — откликнулся Жонатан.

И каждый вошел в свою кабинку на колесиках.

— Жонатан, — позвал Жак через несколько минут, — попроси у хозяина заведения купальные костюмы.

— Дьявол! Это трудно! Я не знаю слова.

— Объяснись жестами!

Жонатан позвал служителя, но, как ни старался, ничего не смог от того добиться и сообщил другу неутешительные результаты переговоров.

— Хороши же мы будем! Как же ты не смог?!

— Видимо, это настоящий нижнебретонец[150].

— Но все-таки не можем же мы…

Фраза застыла у него на губах; в приоткрытую дверку кабинки он заметил великолепного купальщика, чистокровного англичанина, грациозно и неспешно выходящего из воды в костюме Адама[151].

— Жонатан, посмотри же…

Жонатан был поражен. Остальные купальщики выходили на пляж столь же мало одетые, как и первый, нимало не заботясь о мисс и миссис на берегу! Друзья больше не размышляли. Они побежали к воде и, не оборачиваясь, бросились в волны.

— Вот оно, английское целомудрие! — рассмеялся Жонатан, отбрасывая со лба мокрые волосы.

— И безусловно, обратное будет выглядеть шокирующим.

Температура воды показалась молодым купальщикам, несколько дней назад нырявшим в бухте Аркашон, не слишком высокой, и после некоторых, вполне естественных сомнений, прежде чем вернуться в кабинку в этом первозданном наряде, они вышли из воды, пятясь задом, рискуя своим видом и поспешным бегством вызвать взрывы веселья молодых барышень.

Глава XXI

АНГЛИЯ: ЛЕДИ НА ПРОГУЛКЕ

Освежившись купаньем, друзья отправились в таверну, точнее «грот», где с удовольствием выпили по кружке превосходного эля. В это время подошел омнибус, совершавший регулярные рейсы между Портобелло и Эдинбургом. Друзья поднялись на империал, с трудом втиснувшись в заполнявшую его толпу: дети, старики, женщины, собаки — кого только не было в этом тряском ковчеге! Нельзя было найти ни одного закутка, не занятого пассажиром, и кучер, важный и серьезный, в черном костюме и шляпе, лишь чудом умещался на козлах, теснимый сзади пассажирами. Омнибус обогнул Колтон-Хилл и въехал на Риджент-роуд, миновав новую городскую тюрьму — хаотичное нагромождение маленьких саксонских построек, разбросанных по склону небольшого холма, окруженных зубчатыми стенами с часовыми на каменных вышках, толстыми решетками на окнах и бесчисленными бойницами. Казалось, глазам предстает средневековый город в миниатюре, содержащийся в исключительной чистоте, натертый и отполированный до блеска.

Омнибус остановился перед театром, об архитектуре которого лучше умолчать, и почти напротив здания архива, украшенного нелепым куполом.

Оттуда друзья вернулись в отель Ламбре, чтобы посмотреть план Эдинбурга. Брат Жонатана был женат на племяннице респектабельного шотландца, проживавшего с семьей в Эдинбурге. Парижский меломан, о чьем приезде, впрочем, было сообщено заранее, рассчитывал на радушный прием, а будучи принят этим почтенным семейством, надеялся поближе познакомиться с нравами и обычаями Шотландии. Поделившись своими соображениями с Жаком, он предложил отправиться вместе. Тот с готовностью согласился.

Мистер Б. проживал на окраине города, на Инверлайт-роу. Чтобы попасть туда, надо пересечь новые кварталы столицы и пройти по современным улицам, нарекающимся площадями, террасами, шоссе, дорогами, проспектами и, наконец, улицами исключительно с одной целью — сбить с толку туриста.

Жак засыпал друга вопросами о мистере Б. Помешанный на Вальтере Скотте, он спрашивал, как к нему надо обращаться: «ваша честь» или «ваше сиятельство», и ожидал увидеть эсквайра в национальном шотландском костюме.

Пройдя по улице Сент-Эндрю, парижане вышли к площади, посреди которой стоял памятник Мельвилю[152] — колонна с каннелюрами[153] и фигурой наверху, напоминающая колонну Траяна[154] в Риме. Кстати, почти все архитектурные памятники Эдинбурга являют собой копии, часто уменьшенные и, как правило, неудачные, известных памятников древности. На площадь перед сквером выходило фасадом здание Королевского банка, который не следует путать ни с Шотландским банком, ни с банком Английской компании, расположенном в особняке с коринфскими колоннами[155] несколькими метрами дальше, ни с Коммерческим банком — постройкой, в которой греческий и римский стили оспаривают друг у друга право на орнамент, ни, наконец, со всеми прочими банками, заполонившими города Англии.

Сент-Джордж-стрит проходит параллельно Принс-стрит от площади Сент-Эндрю до церкви Святого Георга. Эта улица просто великолепна в обрамлении особняков страховых компаний, библиотек, музеев и церквей, не без основания претендующих на звание архитектурных памятников. В это время с остроконечной колокольни церкви Сент-Эндрю раздался радостный благовест. Жонатан пометил в записной книжке серию звуков, идущих по нисходящим квинтам: до, фа, си, ми, ля, ре, соль, до. Эта последовательность создавала своеобразный, поразивший слух музыканта звуковой эффект. Прохожие, безусловно, не обращали на него никакого внимания. Они важно шли с видом занятых деловых людей. Эта часть населения резко отличалась от жителей Кэнонгейт: женщины в безвкусных туалетах кричащих цветов вышагивали на длинных негнущихся ногах по-британски широко и самоуверенно; слишком низкая талия платьев удлиняла и без того плоскую верхнюю половину фигуры; на каждой была неизменная шляпа с широкими полями. Поглядев на одну из этих угловатых миссис, Жак обратился к Жонатану:

— Тебе никогда не приходила в голову дурацкая мысль, что карта Англии и Шотландии очень напоминает английскую леди на прогулке? Шлейф платья в складку и с оборками тянется до Атлантического океана; приспущенную талию охватывает пояс графств, стягивающий остров между Ирландским и Северным морями; леди несколько изогнулась, откинув назад голову с угловатыми чертами лица, на котором Ферт-оф-Форт изобразил огромный рот; наконец, ее голову украшает круглая шляпа, из-под которой выбиваются локоны — многочисленные острова! Посмотри — и при желании увидишь эту картину.

Так за разговором двое парижан достигли отвратительной статуи Георга IV[156] и по Ганновер-стрит вышли к продолговатой формы площади — Саду Королевы. В целом эта часть города исключительно хорошо смотрится. Проложенные под прямыми углами улицы, широкие и чистые, почти безлюдны; вдоль них выстроились невысокие аккуратные дома с фасадом на три окна, состоящие, как правило, из подвала для кухни и двух этажей над цокольным. Каждый коттедж занимает одна семья. Чтобы войти в такой дом, нужно пройти по небольшому мостику под греческим портиком. Жак забавлялся, читая таблички с указанием профессии владельца дома: хирург, врач, стряпчий… Надписи, которые он не мог понять, также вызывали у него приступы веселья. Лишь одна, часто повторяющаяся, казалась ему устрашающей и угрожающей, и он с изумлением перечитывал подозрительное слово: upholsterer!

— Это всего-навсего обойщик, — пояснил приятелю Жонатан.

— А по какому праву, скажи на милость, обойщик может так называться?

Глава XXII

ОЧАРОВАНИЕ МИСС АМЕЛИИ

Двигаясь все время в направлении Лейта, парижане дошли наконец до Инверлайт-роу и, преодолев еще с полмили, оказались перед домом мистера Б. Перед крыльцом они увидели небольшой двор, окруженный решеткой. Вилла была очаровательна — чистая, кокетливая, с широкими окнами, дающими неограниченный доступ свету и воздуху.

Жонатан позвонил. Дверь открыла служанка. Парижанин на своем лучшем английском спросил мистера Б., и его в сопровождении Жака провели по натертой до блеска лестнице, покрытой ковровой дорожкой, в салон на первом этаже.

Здесь гости увидели двух женщин с рукодельем на коленях.

Это были миссис Б. и мисс Амелия, ее дочь, очаровательная молодая особа, чья живость, предупредительность и грация приятно контрастировали с обычной британской холодностью. Парижане представились сами. Их ждали, и благодаря мисс Амелии знакомство быстро состоялось. Сама миссис Б. не говорила по-французски, но ее дочь, жившая какое-то время в Нанте и Париже, прекрасно изъяснялась на этом языке, хотя и с легким шотландским акцентом. Жак, в восторге от того, что может наконец вести свободную беседу, был сама любезность и не отходил ни на шаг от мисс Амелии.

По указанию хозяйки в гостиную принесли поднос с двумя бокалами и двумя бутылками, портвейном и шерри (английское название хереса). Эти два типа вина составляют, очевидно, основу английских погребов, ибо щедро предлагаются всегда и везде. Молодые люди выпили бодрящего напитка с несколькими печеньями и попросили о чести быть представленными мистеру Б.

— Отца сейчас нет дома, — ответила мисс Амелия, — но если вы окажете нам удовольствие отобедать с нами, то увидите его.

Жак извинился за себя и за своего спутника. Он не хотел злоупотреблять гостеприимством, даже будучи в Шотландии.

— Это не злоупотребление, — возразила любезная мисс, — обед будет без всяких церемоний. Но мистер Савурнон композитор, а я настоящая меломанка. Можно провести вечер органной и фортепьянной музыки.

— Ну что ж, если вам угодно, мадемуазель, завтра — воскресенье, и, если это устраивает мистера и миссис Б…

— Это совершенно исключено! — воскликнула девушка. — Завтра вы непременно обедаете у нас, но мы не сможем музицировать, чтобы не нарушить традиций. Это непреложное правило и для католиков, и для протестантов.

Молодые французы сдались перед столь убедительными аргументами.

— Сейчас, — продолжала девушка, — я возьму шляпку и шаль и до обеда покажу вам местные достопримечательности.

В сопровождении матери она вышла из салона.

— До чего очаровательная шотландка! — сошлись во мнении приятели.

Салон представлял собой большую светлую комнату, интерьером отвечающую всем требованиям английского комфорта. Широкие окна, как и везде в Англии, открывались сверху вниз при помощи пружины и противовеса, напоминая старинные окна с фрамугой, но были гораздо более легкими. Это устройство без створок позволяет устанавливать жалюзи изнутри. Стекла с тонким железным переплетом не препятствуют свету свободно проникать в комнату. Высокий камин из черного мрамора, широкий, но почти не выступавший из стены, с очагом, приспособленным для каменного угля, служил для отопления в холодный сезон. На каминной полке между двумя бронзовыми канделябрами с тройными рожками стояли простые небольшие часы. По скрытому проводу к канделябрам подавался газ, которым освещались все углы салона, он поступал и к люстре под потолком. Это было удобно и давало много света. Кресла различных форм и обивок приглашали уставших гостей расслабиться в самых удобных позах. Здесь не было и намека на французские моды и привычки: минимум роскоши при максимуме удобств. Рояль фирмы Бродвуд и маленький орган дополняли ансамбль и придавали салону особый колорит и гармонию.

Как это часто бывает в Шотландии, католичество и протестантство поделили мировоззрения и религиозные убеждения членов гостеприимной семьи: мистер Б. был ревностным протестантом, тогда как его жена и дочь исповедовали католическую веру. Своей терпимостью, общительностью и поэтичностью эта последняя смягчала пуританскую суровость. Кальвинисты Шотландии, последователи Джона Нокса[157], зашли очень далеко в строгости религиозной практики и даже отделились от англиканской церкви, которая, принимая догмы Кальвина[158], все же сохранила епископов и некоторую церковную иерархию, в то время как пресвитерианцы Шотландии провозгласили полное равенство духовенства. Служители этой церкви освобождены от литургий, служб и отправления церковных обрядов, их единственная миссия — толковать Библию верующим. Жак решил внимательно понаблюдать за отношениями двух объединившихся в одной семье религий.

Мисс Амелия вернулась через несколько минут одна и с непринужденностью, свойственной молодым англичанкам, пригласила гостей на новую экскурсию.

— Господа, — обратилась она к ним, — я поведу вас в ботанический сад. Это совсем недалеко, на Инверлайт-роу. Сегодня суббота, оранжереи еще открыты, и вы увидите там прелюбопытные растения.

Жак предложил руку мисс Б., и они вскоре подошли ко входу в ботанический сад — маленькой дверце без всяких украшений. Сад производил впечатление аккуратно содержащейся частной собственности, посетители одинаково свободно гуляли по великолепным, как и повсюду в Англии, газонам и по посыпанным песком аллеям. Мисс Амелия направилась к оранжереям — большой стеклянной ротонде с экзотическими представителями флоры всех климатических поясов. Вершина ротонды увенчана железной галереей, откуда открывалась великолепная панорама города.

Очаровательная прогулка продолжалась около часа при несмолкаемых взаимных расспросах Жака о Шотландии и мисс Амелии — о Франции. Наконец они вновь очутились на Инверлайт-роу, и мисс Б. совершенно естественно, как в обычный парк, повела своих новых знакомых на другую сторону улицы на эдинбургское кладбище.

Впрочем, кладбище представляло собой восхитительный сад с зелеными лужайками и живой изгородью вдоль аллей. Могилы под тенистым сводом деревьев навевали мысли о покое и вызывали желание уснуть когда-нибудь вечным сном в этом райском уголке. Картина смерти не обличена здесь в форму мрачных мавзолеев, усеченных колонн, как во Франции. Усыпальницы имеют вид небольших коттеджей, где, казалось, протекает спокойная, размеренная жизнь. Необычное зрелище поразило Жака, и он понял, почему так просто и естественно мисс Амелия повела их в этот чарующий парк.

Глава XXIII

СЕМЕЙНЫЙ ОБЕД

По возвращении гости застали в салоне мистера Б. и преподобного мистера С. Хозяин принял парижан с любезной степенностью и заговорил с ними на их родном языке, произнося слова размеренно и неспешно. Он производил впечатление обаятельнейшего в целом мире человека. Жак понапрасну искал на нем шотландские плед[159] и килт[160]. Почтенный господин был одет в обычный черный костюм.

Преподобный мистер С., католический священник, был, видимо, завсегдатаем дома. Его спокойное, доброе лицо, глубокий выразительный взгляд, сдержанные и скромные манеры выдавали типичного представителя английских пасторов. Какой разительный контраст с пресвитерианскими священниками, полукупцами-полудуховными лицами, занимающимися одновременно коммерческими делами и спасением душ, самым возмутительным примером которых является деятельность английских миссионеров в колониях!

Мистер С. много путешествовал по Европе, бывал проездом в Риме, Вене, Париже, имел широкий круг знакомств, прекрасно, абсолютно без акцента, говорил по-французски. Сейчас он возглавлял небольшой приход в графстве Файф.

Подали обед, и все спустились в столовую на первом этаже. Здесь Жак был поражен суровостью и импозантностью помещения. Ему показалось, что он попал в один из огромных средневековых залов, где домочадцы, возглавляемые патриархом, собирались для общей трапезы. Царила почти церковная тишина; темные тона обивки стен и мебели усиливали впечатление.

Жонатана поместили между господином Б. и преподобным мистером С., Жака — справа от хозяина, рядом с мисс Амелией. Перед едой каждый стоя прочитал про себя молитву.

На первое был подан крепкий бульон с большим количеством мелконарезанного мяса, и мисс Амелия пояснила гостям, что это шотландский хочпоч. Молодые люди отдали должное этому вполне достойному внимания блюду.

— Мы, господа, привыкли придерживаться шотландских обычаев, — сказал мистер Б.

— Мы очень вам за это признательны, — ответил Жонатан. — Мой друг тате часто мысленно представлял себя среди героев Вальтера Скотта, что сейчас чувствует себя сотрапезником Фергюса Мак-Ивора Вих Иан Вора.

— Господин Жак сожалеет только об одном, — добавила мисс Амелия, — что мы не в костюмах хайландцев.

— Господа увидят все, что хотят, если проедут со мной в глубь страны, на север, — заметил преподобный мистер С. — В сельской местности вокруг озер, в долинах и горах жизнь еще носит многие черты прошлого, там можно встретить и шотландские костюмы, и шотландскую гордость.

— Вы, конечно, собираетесь взглянуть также и на Хайланд, горную страну? — спросил мистер Б.

— Нам нужен ваш совет. Не хотелось бы покидать Шотландию, не изучив ее как следует, — ответил Жак.

— А как вы находите нашу страну? — поинтересовалась мисс Амелия. — Отвечайте откровенно, как у нас принято.

— Страна восхитительна, она одна из самых интересных, какие только можно увидеть. Можно с уверенностью сказать, что ничто здесь не делается, не говорится, не думается и не воспринимается, как во Франции. Отсюда и то удивление, которое постоянно испытываешь при каждом слове, движении и взгляде. Суждения наши поверхностны, и тем не менее мы очарованы; что касается меня, то я ни разу не почувствовал, чтобы действительность в чем-либо уступала моим мечтам о старой каледонской земле.

— Я полностью разделяю мнение моего друга, — поддержал Жонатан, — и уверен, что наши впечатления будут еще ярче и богаче, если мы сможем совершить экскурсию в горы.

— Вы абсолютно правы, — согласился преподобный мистер С., — и нет ничего проще; доставьте мне удовольствие и навестите меня в замке моего брата в О. в Файфском графстве. Это будет отправной точкой поистине увлекательной поездки. У вас будет возможность удостовериться в существовании трех типов любви, которые ничто не сможет вырвать из сердца шотландца: любви к родине, выражающейся в пламенном патриотизме, любви к своему клану, к которому он испытывает безграничную преданность, и любви к семье, выражающейся в глубоком почитании родственников и предков до девятого колена. Это наследие средних веков и феодальной эпохи, и у меня не хватает решимости осуждать их. Так вы приедете, господа?

— Соглашайтесь, соглашайтесь же, — живо поддержала мисс Амелия. — Вы увидите самый чудесный из шотландских замков в очаровательном парке и будете приняты там со всем возможным радушием и гостеприимством.

— Охотно верим, мисс Амелия, — ответил Жак.

— Сожалею, — продолжал мистер С., — что мой брат с супругой сейчас в отъезде и не смогут сами принять вас в замке, но я постараюсь их заменить.

— Весьма вам признательны, но сколь продолжительна будет эта экскурсия? Мы очень ограничены во времени.

— О, у вас будет больше времени чем требуется, будьте спокойны. Достаточно подняться на пароходе вверх по течению по Форту, и вы высадитесь в часе ходьбы от О.

— Оттуда, — подхватил мистер Б., — нет ничего проще, чем пересечь Шотландию от Стерлинга до Глазго, и вы вернетесь в Эдинбург через озера Ломонд и Кетрин и через горы.

— Решено, — заключила мисс Амелия, — ни один турист не упустит такой возможности. Экскурсия будет великолепной, — за два дня увидеть столько чудесных мест! Я составлю маршрут, и вы не потеряете ни одного часа и не оставите незамеченным ни одного вида.

— Согласны! — воскликнули парижане. — Когда едем?

— В понедельник утром, — ответил мистер Б. — Не забудьте, что завтра — воскресенье, вы обедаете у нас. С утра я в вашем распоряжении, покажу вам Эдинбург, а к обеду вместе вернемся сюда. Кроме того, мы сами уезжаем в понедельник днем, так что не сможем вас встретить, когда вы вернетесь с озер.

Жак и Жонатан горячо поблагодарили хозяина, во всем положившись на него.

Глава XXIV

О ШОТЛАНДСКОЙ КУХНЕ

Обед протекал в интересной оживленной беседе, во время которой Жонатан блистал своим английским. Огромные куски мяса, гигантские ростбифы, подавались на стол под серебряными колпаками. Овощи, сваренные целиком без приправ в несоленой воде, смешивались на тарелках с ломтиками мяса и ветчины. Жонатану досталась великолепная португальская луковица размером в кулак, и он, сдерживая гримасу, после упорной борьбы, вышел, хотя и с трудом, победителем из схватки с ней, не уронив ни чести, ни достоинства. Grouses, разновидность куропаток с приятным свежим вкусом мяса, отдающего диким вереском, подавались на вторую смену блюд. Шотландцы даже не пригубливали, а только нюхали время от времени бокал хереса или портвейна. Но как только хозяин заметил, что парижские желудки плохо приноравливаются к подобному режиму, он велел подать несколько пинт очень приятного пива, известного как столовое. На десерт был подан неизменный торт, а в конце трапезы — странный напиток. Парижане, как могли, подражали хозяевам. Они положили на дно большого стакана, специально для этого предназначенного, несколько ложек тамариндового желе и залили его кипятком, добавив немного рома. Эту смесь размешивали особой длинной ложкой и наливали в маленький стаканчик, из которого и пили. Стаканчик приходилось многократно наполнять и опустошать, и Жак уже начал сомневаться в стойкости своей головы. Наконец обед был закончен, и, поблагодарив хозяев, гости вернулись в салон.

Преподобный мистер С. почти сразу откланялся, так как возвращался в О. тем же вечером. Он напомнил молодым людям о данном ими обещании, поблагодарил мисс Амелию, вызвавшуюся объяснить дорогу, и сказал, что будет ждать Жака и Жонатана в одиннадцать часов в понедельник на молу мыса Крэмби.

Несмотря на плотный обед, через два часа нужно было, как здесь принято, снова садиться за стол для вечернего чая. Чтобы заполнить это время, мисс Амелия предложила еще одну прогулку. Приятели согласились, хотя и без того день был переполнен впечатлениями. Мистер и миссис Б., мисс Амелия и их гости направились вверх по Инверлайт-роу и дошли до Ньюхейвена, маленького рыбацкого поселка в миле от Лейта. Всего несколько домов, составляющие поселение, выглядят довольно убого. Отлив обнажил черноватую, усеянную камнями полосу у берега. Эстакада, род причала, укрепленного цепями, уходила довольно далеко в море. Несколько лодок, оставшихся на отмели, лежали, накренившись набок. Слева, примерно в миле, красивый каменный пирс Грэнтон служил причалом кораблям, курсирующим по Ферт-оф-Форту.

— Здесь, господа, вы сядете на пароход, когда поедете в О., — указал на пирс мистер Б. — Отсюда же отправляются суда, совершающие регулярные рейсы между Эдинбургом и Лондоном.

— Хорошо, в понедельник утром, перед тем как отплыть по Форту, мы справимся о расписании пакетботов на Лондон. Возможно, мы вернемся морем, — сказал Жак.

— Это еще не решено, — возразил Жонатан. — Если можно, лучше избежать этого плаванья. Впрочем, мы подумаем.

В полдевятого все снова собрались за накрытым столом. Чаепитие в Англии — не просто возможность собраться за столом, а целый ритуал. Напиток здесь поглощается в огромных количествах, а экспорт чая превышает двенадцать миллионов килограммов. Церемония заваривания чая выполняется с величайшей тщательностью, и мисс Амелия с очаровательной грацией управилась с этим ответственным делом. Когда заварка достаточно настоялась и достигла надлежащей крепости, мисс Амелия наполнила маленькие чашечки, добавив в каждую немного молока и капельку сливок. Никогда еще Жак и Жонатан не пробовали ничего вкуснее, да еще поданного с такой предупредительностью и любезностью. К несравненному напитку подавались особые, испеченные по этому случаю булочки, лучше которых, безусловно, никто, даже сам русский император, не ел.

Стемнело. Гости и хозяева вернулись в салон, и Жонатан вознаградил дивными мелодиями гостеприимство этой чудесной семьи. Он пел, играл на фортепьяно, и даже Жак подыграл ему удачно взятыми басами на органе. Мисс Амелия, очень любившая музыку, вся отдалась очарованию, наслаждаясь вдохновением, с которым истинные художники исполняют свои произведения. Она напела Жонатану несколько незамысловатых народных мотивов горного края, и композитор тут же исполнил их на фортепьяно, импровизируя просто, но очень колоритно.

— Шотландские мелодии, — обратился он к девушке, — хотя и немного монотонные, полны, однако, выразительности и тонкой эмоциональной окраски. Построенные обычно на одних и тех же тактах, они довольно легко аранжируются для фортепьяно. Только их надо играть на черных клавишах. Это чистая случайность, однако эффект очень своеобразен.

Затем, присовокупив к теории практический пример, он сымпровизировал несколько очаровательных напевов в шотландском духе. Мисс Амелия была в восторге. После композиций зазвучала мелодия, исполняемая парижанами в четыре руки, и вакханалии Орфея вспугнули робкое эхо виллы. На этом инструмент смолк, чтобы отдохнуть за воскресенье и почтить день Господень благочестивой тишиной. Друзья распрощались с любезными хозяевами, договорившись о встрече с мистером Б. на следующий день в час пополудни у памятника Питту[161] на Джордж-стрит.

Глава XXV

ЖАК И ЖОНАТАН ОСМАТРИВАЮТ ЭДИНБУРГ

После предельно насыщенного дня усталые Жак и Жонатан с трудом доплелись до гостиницы Ламбре по пустынным, плохо освещенным улицам спящего города. Тысяча впечатлений теснилась у них в голове, и измотанные путешественники мгновенно уснули.

Однако на следующее утро, едва проснувшись, молодые люди наспех оделись и снова двинулись обозревать достопримечательности города. Прежде всего они направились к Колтон-Хилл, чьи необычные памятники еще накануне с вершины Артурова Седла поразили их воображение.

В воскресенье улицы в Шотландии выглядят печальней и безлюдней, чем обычно, и все без исключения магазины закрыты согласно нормам пуританской морали. Лишь несколько прохожих осмеливаются кощунственно попирать пустынные мостовые. Всякая мысль, всякое действие кажутся погребенными в торжественной скуке протестантизма, сухого безжизненного ветра, чье дыхание иссушает ум и сердце. Эдинбургские воскресенья производят тоскливое впечатление.

Колтон-Хилл представляет собой невысокий холм с округлой вершиной. Местные городские власти установили на нем несколько памятников. По традиции, все постройки выполнены в подражание сооружениям античности. Так, на первых ступенях лестницы монумент Дюга-Стюарту[162] воспроизводит фонарь Демосфена;[163] выше — Обсерватория, построенная по образцу Храма Ветров в Афинах[164]. На самой макушке высоко вздымается обелиск в честь Нельсона[165], служащий также маяком для кораблей, ходящих по Форту. Эта жалкого вида башня ранит глаз своим неуклюжим профилем. Рядом виднеются двенадцать коринфских колонн от портика незавершенного храма — национального памятника Шотландии. В момент патриотического подъема после битвы Ватерлоо[166] единогласно было принято решение увековечить память о ней в камне. Вскоре выделенные средства иссякли, и в результате возникли современные руины. По замыслу постройке надлежало стать точной копией Афинского Парфенона[167], шедевра античной архитектуры. Впрочем, недостроенный портик неплохо смотрится на холме. Вообще надо отметить, что все эти сооружения, скверные по исполнению, ужасные в деталях, не имеющие ни стиля, ни изящества форм, взятые каждое в отдельности, неплохо смотрятся в ансамбле и хорошо гармонируют с окрестным пейзажем. И лучше быть подражанием чему-либо, чем ни на что не походить, как многие памятники во Франции.

С террасы Колтон-Хилла открывается красивый вид, и элегантное городское общество приходит туда развеять свою скуку, если только праздник или воскресенье не заставляет переваривать ее дома, как это и случилось в это воскресное утро. Так что молодые французы в полной тишине и одиночестве любовались со смотровой площадки видом Северного моря и окрестных берегов.

— Где будем завтракать? — спросил вскоре Жак.

— Как всегда, в маленькой таверне на Хай-стрит.

— Согласен на таверну, идем вниз.

Друзья прошли мимо Высшей школы, колоссального греко-египетского храма, всем своим видом говорящего, что он только что прибыл из Афин с посвящением от Тесея;[168] миновали тюрьму, по Северному мосту над овощным рынком и Дженерал-Рейлвей-стейшн добрались наконец до вожделенной таверны. Но там их ждало разочарование. Наглухо запертая дверь не сулила никаких надежд. Тщетно туристы стучали — никакого ответа. В поисках другого кафе они попытались выяснить, где можно позавтракать, но потерпели полную неудачу. По воскресеньям в Эдинбурге не едят, как, впрочем, и во всей Шотландии; все повара и торговцы сидят на службе или на проповеди. Парижане не знали этой особенности пуританского края и, изнемогая от голода, вернулись в отель Ламбре.

— Это уж слишком! — возмутился Жак. — У них что, по воскресеньям, кроме души, ничего не остается?

Наконец в гостинице они смогли как следует подкрепиться. Пожалуй, даже сверх меры: после двух пинт доброго шотландского эля, к которому молодые люди отнеслись чересчур доверчиво, Жак почувствовал себя неважно и вынужден был прилечь. Проспав с час, он встал с сильной головной болью. В таком состоянии Жонатан потащил друга на свидание с мистером Б., назначенное на час у статуи Питта.

Главной целью этого похода был осмотр Эдинбургского замка и садов Принс-стрит. Когда-то овраг, столь чудесным образом преобразованный в парк, был озером и закрывал доступ к крепости. Озеро частично засыпали землей. По свежим зеленым газонам, возникшим на месте оврага и озера, свободно разгуливают посетители. Мистер Б. и его гости, немного отдохнув на скамейке в дивном саду, вернулись в верхний город по мосту Уэверли. Этот мост переброшен через продолжение той же балки с расположенной внизу Дженерал-Рейлвей-стейшн, куда отовсюду сходятся железнодорожные линии, такие как Эдинбург — Глазго и Северная Британская дорога. Мост ведет к Шотландскому банку и переходит в Лоун-маркет, продолжение Хай-стрит и Кэнонгейт, примыкающую непосредственно к замку. В этом месте колокольня Виктория-Холл вздымает ввысь готический шпиль, а через несколько шагов мистер Б. указал молодым людям на дом поэта Аллана Рамсея[169], бывшего в начале своей карьеры подмастерьем парикмахера, а затем получившего прозвище Шотландского Феокрита[170]. Шотландский Жасмин[171] жил в восемнадцатом веке. Дома в этой части города, именуемой по замку Касл-Хилл, принадлежали раньше местной знати и служили не только жилищем, но и крепостью. Перед замком имеется обширная эспланада с бронзовой фигурой герцога Йоркского в парадном наряде кавалера ордена Подвязки[172].

Эдинбургский замок расположен на высоте 150 метров над уровнем моря. Жак с его ложными представлениями о высотах с трудом мог в это поверить, однако сдался перед заверениями их любезного чичероне[173]. Последний, водя французов по внутренним дворикам крепости, рассказывал им ее историю. В древние времена, времена королей-поэтов, замок звался Девичьим — Castrum puellarum. Вместе с Дамбартоном, Стерлингом и Блэкнессом он составлял четверку замков, постоянно укреплявшихся с момента объединения двух королевств. Сейчас террасы бастионов — излюбленное место прогулок жителей Старого города, и открывающийся оттуда вид на море и окрестные горы просто великолепен. В королевском бастионе мистер Б. обратил внимание туристов на гигантскую пушку XV века. Ее ствол сделан из массивных железных брусьев, подогнанных друг к другу и скрепленных толстыми железными же кольцами. Она напоминала толстую винную бочку, только вместо деревянных досок были железные. Пушка взорвалась во время какого-то всенародного гулянья, и до сих пор на поверхности жерла зияет открытая рана. Экскурсанты были слишком утомлены, чтобы пройти и во внутренние покои замка, так что были лишены удовольствия видеть драгоценности шотландской короны. С одной из террас мистер Б. показал друзьям окна знаменитой комнаты, в которой Мария Стюарт разрешилась от бремени Яковом VI, ставшим впоследствии Яковом I Английским. Тень этой бедной королевы и поныне живет среди старых стен, и волнение охватывает душу при мысли о той, которая была прекраснейшей и любимейшей женщиной своего века.

— Кстати, — заметил Жак, — она была наполовину француженка, и каждый француз обязан почтить память очаровательной племянницы герцогов Гизов[174].

Глава XXVI

ЕЩЕ ОДИН УРОК ПРОИЗНОШЕНИЯ

— А теперь, господа, — сказал мистер Б., — нужно вернуться в Инверлайт-роу, где нас уже ждет обед.

— Охотно, — согласился Жак, — но я попросил бы вас взять экипаж, а то я просто падаю от усталости.

— Нет ничего проще. Это можно сделать на стоянке на Принс-стрит, к счастью, дорога туда идет все время под гору.

Через несколько минут сады остались позади и друзья ехали в экипаже к жилищу мистера Б. Обед отличала та же предупредительность, что и накануне. На этот раз специально по случаю гостей подавался хэггис — национальное шотландское блюдо, разновидность пудинга из мяса и ячменной муки. Гости воздали ему должное. После сложного десерта, занявшего немало времени, мисс Амелия приступила к составлению программы экскурсии на озера. Сама она не так давно совершила это увлекательное путешествие и благодаря хорошей памяти удивительно ловко спланировала все часы отправлений и способы передвижения.

Прежде всего путешественники должны были отправиться в О. по Форту, оттуда по железной дороге через Стерлинг проехать в Глазго, а затем вернуться в Эдинбург через озера Ломонд и Кетрин. Эта великолепная прогулка занимает всего два дня. Мисс Амелия собственноручно составила молодым людям маршрутный лист мелким удлиненным почерком, и это, пожалуй, единственная изысканная вещь, какую смогли изобрести англичане. Жак попросил у девушки сей драгоценный документ и, чтобы блеснуть своими познаниями, произнес, чуть не вывернув от усердия челюсть:

— Miss, give me, if you please, one document for reading! — произнося при этом «райдинг».

— То, что вы просите, — невозможно, — удивилась мисс Амелия, — ведь вы поедете морем.

— Но, простите, мисс, какое отношение…

— Ведь вы не можете при этом ехать верхом!

Жонатан, несмотря на все усилия, не смог сдержаться и от души рассмеялся.

— Мисс, это еще одна шутка, которую сыграло с Жаком его замечательное произношение.

— Надо же! Что же я спросил у мадемуазель?

— Ты попросил у нее бумагу, чтобы ехать верхом!

Мисс Амелия разделила веселость Жонатана, а бедный Жак, снова попав впросак, поклялся, что никогда больше этот ужасный язык не осквернит его губ.

К десяти часам французы распрощались с гостеприимным семейством; они должны были еще раз увидеться на следующее утро по дороге на пирс в Грэнтоне. Туристы хотели оставить в доме мистера Б. чемоданы, которые не собирались брать с собой на озера, и заодно были приглашены хлебосольными шотландцами на утренний чай.

На другой день погода, до сих пор превосходная, начала портиться; ветер сменился на западный, и на горизонте стали собираться тяжелые свинцовые тучи.

— Дьявол, — подосадовал Жонатан, — будет дождь.

— Ну и что? Мы увидим озера и горы под новым ракурсом, дружище! Не будем жаловаться. А сейчас в путь!

Они вызвали экипаж; Жонатан расплатился по счету гостиницы Ламбре, где цены за комнаты, как и везде в Англии, невероятно высокие — по пять шиллингов за ночь. В половине восьмого туристы были уже в доме мистера Б. и в последний раз пили чай с шотландцами.

В девять часов экипаж доставил французов на причал Грэнтон. Начинался дождь. Поднялся ветер, и Жак чуть было не потерял шляпу, если бы не юный босоногий джентльмен в лохмотьях, остановивший ее на краю пропасти. Молодой человек отблагодарил мальчугана за услугу, дав ему пенни, и тот принял монету по-английски холодно и с достоинством.

Первой заботой Жака было дойти до пакетботов, совершавших регулярные рейсы между Эдинбургом и Лондоном, чтобы уладить вопрос возвращения. Он увидел великолепные пароходы, обустроенные с таким тщанием и аккуратностью, которые англичане вкладывают во все, что касается моря. С помощью Жонатана Жак выяснил, что переезд занимает по меньшей мере сорок часов и стоит 20 шиллингов за каюту первого класса. Ближайший пароход отходил в следующую среду в дневной отлив.

— Цена нам подходит, но он плывет слишком долго, и потом — неопределенность со временем…

Жонатан говорил это, глядя на довольно высокие уже волны в открытом море.

— Мы решим позднее, в дороге, — заторопил друга Жак. — Слышишь, звонит колокол фортского парохода? Скорей идем на посадку.

Пароход «Принц Уэльский» был пришвартован к пирсу. В эту минуту труба судна извергала клубы черного дыма, котел глухо шумел. На борту царило оживление; на звук колокола спешили запоздавшие пассажиры. «Принц Уэльский» обслуживает крупные города и поселки по берегу Форта; пассажиров всегда много, они пристраиваются, где найдут место, и там и остаются до конца плавания. На палубе толпились торговцы, крестьяне, фермеры, протестантские священники — этих последних можно было узнать по коротким панталонам и длинным черным рединготам[175], а также по строгости манер и свежести лиц, выделявших их среди прочих пассажиров. Один из пасторов, молодой человек лет тридцати, с довольно миловидным лицом, стоял в изящной позе, опершись на трость. Казалось, он сошел со страниц «Векфилдского священника»[176].

Хотя шел проливной дождь, никто не думал укрываться в салоне парохода. Шотландцы и англичане, в большинстве своем созданные для такой погоды, не обращают на нее никакого внимания. Кроме того, они умеют путешествовать, не обременяя себя излишним багажом, от непогоды прикрываются дорожными плащами и подбадривают себя джином или виски из фляги, с которой никогда не расстаются. После такого согревающего глотка дождь и ветер им нипочем. Сами англичане зовут это «одеваться изнутри».

Раздался последний удар колокола; друзья спустились на палубу по шатким мосткам, от которых у Жонатана закружилась голова; отдали концы, и «Принц Уэльский» вскоре вышел из бухты, защищенной молом от волн Северного моря.

Глава XXVII

ШОТЛАНДИЯ — СТРАНА ДОЖДЕЙ

Ферт-оф-Форт, название столь часто звучащее в Эдинбурге, дано заливу, который врезается в сушу между берегами Файфского графства на севере и побережьем графств Линлитгоу, Эдинбургского и Хаддингтонского — на юге[177]. Он образует устье Форта, небольшой, но глубоководной реки, которая, стекая с западных склонов Бен-Ломонда, впадает в море в Кинкардине, возле Аллоа. Расстояние от пристани Грэнтон до конца залива, именуемого Ферт, пароход проходит за три часа.

Берега залива причудливо изрезаны, и приходится лавировать, чтобы причалить к небольшому дебаркадеру, а иногда и просто к отмели. Города, поселки, коттеджи живописно разбросаны по лесистым плодородным землям вокруг залива. Но сейчас путешественники с трудом различали чудесный пейзаж, перечеркнутый косыми линиями дождя. Они, как могли, укрывались от непогоды под выступающим навесом рубки или под широким мостиком, перекинутым между двумя кожухами. В довершение всего и в курении нельзя было найти утешения — это разрешалось только в носовой части корабля.

С некоторых пор с западного края залива раздавались глухие раскаты. Жак тщетно пытался угадать, что это такое. Звуки стали отчетливей, когда «Принц Уэльский» оставил позади городок Эбердоур и остров Колм. Вскоре, обогнув укрепленный островок Гарви вблизи королевской крепости Куинсферри, в том самом месте, где Форт уже всего, пассажиры увидели двухпалубное судно. Это был линейный корабль английского военного флота, проводивший ученья и стрелявший из орудий нижней батареи.

— Он же попадет в нас! — заволновался Жонатан.

— Тебе так кажется, потому что ты плохо оценил его позицию, — успокоил друга Жак. — Посмотри лучше!

Действительно, стрельба велась очень странно. Ядро по касательной входило в воду и, срикошетив, появлялось вновь на значительном расстоянии, отмечая свою траекторию снопами брызг. Жонатан, по правде говоря, имел все основания для беспокойства. Несколько дней спустя в аналогичной ситуации ядро угодило в самую корму именно «Принца Уэльского», на котором они сейчас плыли. Никто не пострадал, хотя это было бы так по-английски!

Вскоре «Принц Уэльский» обошел справа замок Росайт, древнее гнездо той ветви Стюартов, с которой была в родстве мать Кромвеля[178]. Любопытное совпадение, наводящее на размышления.

— Даже под проливным дождем, — как заметил Жак, которого в исторических местах всегда обуревал демон истории.

Замок Блэкнесс-Касл, до сих пор укрепленный согласно одной из статей договора об унии[179], и маленький порт Чарлстон, откуда вывозится известь из гигантских карьеров лорда Элджина, остались позади на левом берегу, и колокол «Принца Уэльского» возвестил остановку у пристани Крэмби-Пойнт.

Погода была отвратительная. Резкие порывы ветра разбивали струи дождя в водяную пыль. Кружа ее словно смерч, то и дело налетал ревущий шквал. В довершение всего судно не смогло подойти к дебаркадеру. Парижанам пришлось спуститься в утлую шлюпку на самой середине Форта, имеющего в этом месте две или три мили в ширину.

Жак попытался отыскать глазами оконечность мыса Крэмби-Пойнт и приметил смутный силуэт одиноко стоящей под широким зонтом фигуры.

«Принц Уэльский» продолжил путь, предоставив шлюпку самой себе. Перевозчик поставил маленький парус, чтобы добраться до Крэмби-Пойнт, и после долгих безуспешных маневров лодка достигла-таки мола. Чтобы взобраться на причал, пришлось карабкаться по вертикально уходившей в воду лестнице со ступенями, облепленными оставшимся после прилива фукусом и другими водорослями. Наконец, чуть было не свернув себе двадцать раз шею, промокшие насквозь, путники оказались рядом с преподобным мистером С., протягивавшим им руку сквозь потоки дождя.

— Добро пожаловать, господа, — обратился он к ним на безупречном французском языке, — и соблаговолите извинить за эту ужасную погоду!

— Путешественники вроде нас не обращают внимания на такие мелочи, — ответил Жак.

— Дождь усиливается, — продолжил мистер С. — Давайте войдем в харчевню на краю мола.

Жак и Жонатан последовали за пастором, вошедшим в уединенное строение. Здесь их встретили радушно и приветливо. Небольшой огонек в камине вскоре заполыхал ярким пламенем, и трое путников исчезли в густых клубах пара, поднимавшегося от мокрой одежды. Через несколько минут непогода, казалось, немного поутихла и мистер С. решительно двинулся в направлении О.

Пройдя около мили по дикому каменистому берегу Форта, плоскому и извилистому, путники свернули на дорогу, уходившую в глубь края под большими, мокрыми от дождя деревьями. Ни о какой беседе в этих условиях не могло быть и речи. Преподобный мистер С. шел впереди, следом за ним Жак, замыкал шествие Жонатан. Извилистая тропа змеилась по холмистой местности, в недрах которой залегали самые богатые в Шотландии месторождения каменного угля. Здешние тропы покоряются только маленьким местным лошадкам. С обеих сторон там и тут виднелись одинокие фермы, окруженные обширными пастбищами. Многочисленные стада мирно щипали траву под непрекращающимся дождем. Жак обратил внимание на безрогих коров и мелких овец с шелковистой шерстью, похожих на игрушечных барашков. Пастухов, следивших за несметными стадами, нигде не было видно. По всей вероятности, они укрывались от дождя под каким-нибудь выступом скалы; но вокруг стад бродили колли — собаки характерной для этой местности породы, прекрасные сторожа. Они собирали отбившихся животных.

Преподобный С. поведал гостям об удивительном плодородии земель, по которым они шли, все более удаляясь от Форта. В южных графствах, некогда щетинившихся елями и дубами, культуры пшеницы, ячменя и ржи возделываются очень успешно хотя в целом из-за слишком влажного климата шотландская почва по плодородию сильно уступает почвам Англии. Этот край ничем не напоминал сельскую местность Франции. В расположении полей, густых изгородей, групп деревьев, в самой атмосфере скорее угадывались, чем виделись и поддавались анализу, еле ощутимые различия, придававшие тем не менее общей картине особый характер. Жак испытывал то внутреннее ощущение нового, ради которого путешественники отправляются за пределы родной страны. После полутора часов ходьбы пастор сообщил, что О. близок. Парижане, сами того не замечая, уже шли по парку, думая, что все еще идут по полям. За окаймлявшими опушку дубами показалась посыпанная песком аллея, и под усилившиеся порывы ветра и дождя путники вошли через боковую дверь в жилище пастора, не сумев даже разглядеть дом снаружи.

Глава XXVIII

ПО СЛЕДАМ ВАЛЬТЕРА СКОТТА

Камердинер, а скорее что-то вроде управляющего, одетый с ног до головы в черное, встретил гостей в великолепной прихожей, уставленной ларями и очень красивыми креслами.

— Возьмите у этих господ плащи и приготовьте им что-нибудь сухое переодеться, — распорядился мистер С. — Но прежде всего выпьем в гостиной чего-нибудь согревающего.

Говоря так, он проследовал в сопровождении парижан в обширную залу. Свет в нее падал через огромные окна. Здесь были собраны образцы современной роскоши. Три рюмки были наполнены превосходной водкой, которую преподобный проглотил одним глотком. Жонатан из вежливости счел должным последовать его примеру, но чуть было не задохнулся от крепкого напитка и отделался ужасным приступом кашля.

— Теперь, господа, — продолжал мистер С., — вас проводят в ваши комнаты, где вы сможете переодеться в сухую одежду.

Жак и Жонатан по величественной лестнице поднялись на второй этаж в свои комнаты. Элегантная обивка стен, особый аромат, утонченность обстановки и изящество всего находившегося здесь указывали на то, что она предназначалась для дамы. На широких туалетных столиках, расположенных в полукруглом выступе башни, было все необходимое, чтобы удовлетворить любой женский каприз.

На кровати была разложена одежда, достаточно было протянуть руку, чтобы достать чулки, тапочки, брюки. Пастор предоставил в их распоряжение свой гардероб, и друзья не могли удержаться от смеха, натягивая слишком широкие короткие черные панталоны на широком поясе.

В этом довольно причудливом, но удобном, а главное, создающем чувство комфорта облачении гости спустились в цокольный этаж.

Великолепный салон, примыкающий с одной стороны к рабочему кабинету, а с другой — к оранжерее с редкими экзотическими цветами, образовывал вместе с двумя указанными помещениями просторную галерею. Трудно представить себе то обилие света, которого англичане добиваются, расширяя окна за пределы фасада, что дает возможность свободно охватить взглядом всю панораму. Это особенность характерна для всех построек Англии, где постоянные туманы заставляют изыскивать всевозможные способы получать больше света. Здесь, в галерее, парижане чувствовали себя как на открытом воздухе. Дождь прекратился, и отдельные солнечные лучи пронизывали самые высокие облака.

В большом, создающем уют камине весело потрескивали дрова; перед одним из окон стояло открытое пианино; разнообразных форм кресла красного, розового и палисандрового дерева прекрасно сочетались с декоративным фарфором и дорогими картинами. Великолепные полотна итальянской школы, привезенные из Рима самим мистером С., и несколько шедевров фламандской школы[180] составляли ценную коллекцию. Жак и Жонатан были поражены, встретив подобную роскошь в провинции, вдали от городов.

Судя по внутренним помещениям, замок был выполнен в готическом стиле, столь популярном среди саксов. Впрочем, изнутри он выглядел очень современно. Свободный полет фантазии архитектора, особенно если он англичанин, все подчиняет требованиям комфорта. Действительно, он сделает дверь там, где это будет удобней всего, он прорубит окно в месте, откуда открывается самый красивый вид, он расположит салоны и спальни самым удобным образом, он поднимет потолок залы и сделает его ниже в рабочем кабинете, очаровательный укромный уголок будет устроен рядом в высокой просторной галерее. Как результат всего этого — фасад, замечательный своей неправильностью. Пренебрегая строгими архитектурными линиями ради импровизации, обладающей собственными законами, английские зодчие создают очаровательные произведения, неповторимые в своей индивидуальности. Эти небольшие готические замки, столь многочисленные в Шотландии, как нельзя лучше подходят для климата страны и очень удобны для жизни их обитателей.

Обед соответствовал королевской роскоши обстановки. Преподобный потчевал гостей радушно, с любезной предупредительностью. Согласно обычаю, из уважения к гостям он предложил им самим разрезать стоящие перед ними блюда. Жак довольно неловко справился с задачей, искромсав курицу, плавающую в особом соусе, зато Жонатан блестяще разделил апельсиновое желе, трепещущее в фарфоровой вазе. В винах — хересе, портвейне, кларете[181] самых изысканных сортов — не было недостатка, равно как и в зельтерской воде[182], подававшейся в маленьких, похожих на детские, бутылочках, выстроившихся перед тарелкой каждого из сотрапезников. Нет смысла повторять, что основное блюдо составляла говядина в окружении вареных овощей.

В течение этого гомерического обеда, живо напомнившего Жаку ужин Уэверли у Фёргюса, мистер С. знакомил своих гостей с обычаями страны, которую они уже видели, которую им еще предстояло увидеть.

— Вы окажетесь, господа, словно в романе Вальтера Скотта и сами убедитесь, с какой скрупулезностью он описал эти исторические места, как тонко передал атмосферу этой земли. Вы почувствуете, что гений писателя превосходит все возможное и край этот достоин его.

— Но встретим ли мы еще знаменитых хайландцев? — спросил Жонатан. — Остались ли следы старых могущественных кланов?

— Вне всякого сомнения, — заверил почтенный священник, — если кланы и не существуют в политическом смысле, они, безусловно, сохранились с точки зрения истории. Определенные кланы, по традиции, главенствуют, и Мак-Грегоры, Мак-Дугласы, Сазерленды, Мак-Дональды, Кэмпбелы по-прежнему сохранили феодальное господство над краем. Их вассалы, равные им по закону, признают себя подданными и данниками, и каждый клан различается цветами и тартаном.

— К несчастью, из-за нехватки времени мы не сможем подробно ознакомиться с этим любопытнейшим явлением, — посетовал Жак, — придется ограничиться общим взглядом на эту еще живую среди озер и гор графств Стерлинг и Аргайл историю.

— Не сомневаюсь, что с таким вожатым, как Вальтер Скотт, господин Жак, можно весьма серьезно все изучить и понять, так как романист уже познакомил вас со всеми красотами средневековья. Вы уже видели старую Кэнонгейт его романов, так точно им описанную. В горах и на озерах он будет верным вашим гидом.

Жак расспросил священника о религиозных устоях Шотландии и узнал, что в крае, как и в Англии, постепенно распространялся католицизм, несмотря на определенные ограничения закона. Католические священники с неустанным рвением, неизменной учтивостью и святой благодатью рано или поздно возьмут верх над сухостью и строгостью протестантских священнослужителей. Все сказанное в большей мере относится к Шотландии, нежели Англии.

К концу обеда дворецкий доложил преподобному мистеру С., что его просят навестить больного. Несмотря на непогоду и дальний путь, священник немедленно все оставил и, извинившись и попрощавшись с гостями, доверил их заботам хранителя замка, поручив тому показать молодым людям парк. Последнее рукопожатие — и он удалился.

— Самоотречение и преданность — вот его девиз, — произнес Жак, вставая из-за стола.

Глава XXIX

В ПОЕЗДЕ НА ГЛАЗГО

Часовой у Оклея, в коротких бархатных полосатых штанах, в кожаных гетрах и шотландской шапочке, имел гордый вид. Ему явно не хватало перекинутого через плечо пледа и кинжала у пояса. Должно быть, это был потомок верных ленников, преданных господину душой и телом. Он предоставил себя в полное распоряжение парижан. Жонатан с трудом понимал его полугэльский-полусаксонский язык. Тем не менее композитор сумел разобрать, что сын этого славного человека принимал участие в Крымской войне[183] и сражался бок о бок с французами. Шотландец был этим очень горд. Вначале смотритель провел молодых людей по замку, не упустив во время экскурсии ни одной детали. Туристы осмотрели все: строгую и спокойную библиотеку и кабинет естествознания с огромным, набитым соломой чучелом тигра в центре. Жонатан, шедший первым, никак не ожидал встретиться нос к носу с подобным зверем. От неожиданности француз вскрикнул. Суровый шотландец потешался над этим происшествием, как, наверное, никогда в Шотландии.

Над площадкой одной из башен вытянул длинную трубу мощный телескоп, затянутый в кожаный чехол. Оптический прибор мог вращаться на подставке так, что его можно было нацелить на любую точку небосклона. С этой высоты взгляд охватывал огромные пространства, переходя с диких и суровых крепостей на возделанные поля. За замком, на расстоянии примерно двух миль спокойно дымили трубы угольной шахты. Этот рудник принадлежал мистеру С. и наряду с изрядной добычей каменного угля поставлял газ для освещения замка и парка. Аллеи последнего были украшены пилястрами с изящными газовыми фонарями на них. В Англии, как и в Шотландии, не найдется ни одной мало-мальски приличной фермы, которая не освещалась бы благодаря разработке угольных месторождений. В этой такой щедрой земле достаточно просверлить дыру, и тут же забьет неиссякаемый источник тепла и света.

Внешний фасад замка с широкой зеленой лужайкой перед ним очаровывал причудливой неправильностью очертаний, множеством различных форм надстроек, фонарей, коньков крыш и готических башенок. Все это имело чрезвычайно ухоженный вид и содержалось в образцовом порядке. На память приходили новенькие, свежевыкрашенные игрушечные домики, только что извлеченные из коробки. Каприз, согласно которому замок поместили в это место, казалось, столь же легко может перенести его в один прекрасный день в любое другое и там поставить по прихоти владельца.

— Мой милый друг, — обратился Жак к Жонатану, — хотел бы ты поселиться в этой подобной жемчужине прелестной долине? Как чудесно было бы здесь работать! Какой спокойной и приятной была бы жизнь! Как доступно здесь истинное счастье!

— Для такого закоренелого парижанина, как ты, презирающего деревню, подобные рассуждения довольно непоследовательны.

— Я презираю деревню в окрестностях Парижа, потому что это по большому счету тот же город, только с меньшим количеством деревьев, поскольку их вывозят оттуда, чтобы посадить на бульварах. Но здесь! Взгляни на эту природу, на густые леса, вдохни ветер, благоухающий диким вереском и всеми ароматами гор! Он принес свежесть горных потоков из глубоких долин. Вслушайся в жалобную песнь волынок и скажи, походит ли это на прилизанную, причесанную и гладко выбритую природу департамента Сена! Все запахи там слишком цивилизованны, и в чахоточной атмосфере не может родиться здоровый ветер высоких земель. Если счастье когда-либо улыбнется мне, я куплю в этих краях какой-нибудь свеженький коттедж и буду жить здесь как настоящий горец.

— Пустые фантазии, — ответил Жонатан. — Тебе придется поискать пристанище в другом месте. Иностранцы не имеют права обладать ни малейшим клочком земли Старой Англии.

— Как это несправедливо!

Обойдя замок со всех сторон и измерив шагами все длинные, посыпанные песком аллеи парка, смотритель направился к оранжереям, примыкающим к «lodges»[184], где разместились конюшни. В прекрасно расположенных и хорошо оснащенных оранжереях выращивались самые красивые плоды в мире. Виноградные лозы гнулись под тяжестью налитых, золотистых, казалось, прозрачных гроздей. Это была природная лаборатория, в которой самые ранние фрукты созревали на радость обитателям замка.

Покинув хрустальный дворец, услужливый вожатый предложил молодым людям сходить на шахту и посмотреть на добычу угля, но время было позднее, и решено было вернуться в-замок. Жак и Жонатан сняли хозяйские одежды, перемежая смех и шутки со словами благодарности, и облачились в свои, уже совершенно сухие костюмы. Дворецкий провел гостей в столовую и предложил им виски «на посошок», по-шотландски «doch and dorroch». Друзья из вежливости согласились, а затем направились к станции Оклей, откуда проходящий поезд из Данфермлина должен был доставить их через Стерлинг в Глазго. Они долго благодарили своего приветливого гида за заботу, проявленную скорее с французским, нежели британским радушием. Наконец они покинули пределы чудесного поместья возле самой железнодорожной станции.

Спустя некоторое время поезд въезжал в Стерлинг, где туристам предстояло сделать пересадку. В Стерлинге они ничего не увидели. Миновав вокзал по крытому мосту, под которым пыхтели и фыркали паровозы, они вышли на другую платформу. Жонатан взял билеты второго класса по цене три шиллинга и три пенса каждый и, из-за некомпетентности и невнимательности служащих, с трудом отыскал нужный поезд. Вместе с Жаком они вошли в купе, уже набитое до отказа английскими дамами, не выказавшими ни малейшего восторга по поводу мужского соседства. А когда Жонатан обмолвился, что едет в Глазго, почтенные пожилые миссис радостно поторопились ему сообщить, что он ошибся поездом. Действительно, этот состав возвращался в Оклей. Друзья спешно выбрались из вагона в тот самый момент, когда уже раздавался свисток локомотива на Глазго, и бросились в купе с чисто французской импульсивностью.

После Стерлинга железнодорожный путь удаляется от Форта, отделяющего Нижнюю Шотландию от Горной, так что залив даже называют «уздой горцев». Вальтер Скотт в романе «Роб Рой» пишет, что у Форта вид скорее английской, чем шотландской, реки. Жак, к величайшему своему сожалению, не смог удостовериться в справедливости данного замечания. Поезд увозил его на юг, и, внутренне сопротивляясь этому, он испытывал чувство сожаления, ибо все помыслы его постоянно обращались к северу. Но Жонатан утешил его, сообщив, что экскурсия на озера позволит подняться высоко в горы.

В нескольких милях от Стерлинга железная дорога проходит вблизи поселка Баннокберн, где Роберт Брюс разгромил короля Англии Эдуарда II. Далее путь лежит вдоль судоходного канала Форта. Множество плоскодонных судов бороздят его воды, и в сумерках мачты сливаются с деревьями на берегу. Вечерело, когда показался Каслкери, где еще видны остатки знаменитой римской стены, воздвигнутой Агриколой[185] для защиты от независимых каледонцев Севера. Покорители мира принуждены были остановиться перед гордым, отважным народом, стонущим под владычеством англичан. Наконец поезд вошел в длинный тоннель и остановился в самом центре Глазго.

Глава XXX

ЗАПАХ ЧЕСТЕРА

Выйдя из здания вокзала, путешественники оказались на очень красивой площади с зеленым сквером, украшенным колоннами со статуями. Однако опустившиеся сумерки не позволили французам что-либо рассмотреть. Пришлось ограничиться тем, что Жонатан с трудом разобрал в темноте название площади, где они находились: Сент-Джордж-сквер. Прямо перед собой они увидели «Комрис-Роял-отель». Здесь молодые люди были встречены очень милыми, предупредительными девушками. Жак, посягая на права друга, пробормотал несколько слов, имевших самые честные и искренние намерения быть английскими; молодые мисс проявили максимум снисходительности и не без усилий смогли понять, что приезжим требовалась комната с двумя кроватями. Гости были препровождены в номер на первом этаже.

После длительных омовений новые постояльцы вошли в салон и сели за большой стол, изъявив желание поужинать. В ожидании ужина Жак с интересом рассматривал развешанные по стенам картины с видами Эдинбурга. Ему доставляло удовольствие вновь представлять себя на этих улицах, им исхоженных, и гордо повторять про себя:

«Я тоже был там!»

Весь во власти этого занятия он переходил от одной картины к другой, как вдруг был выведен из состояния мечтательности странным, если не сказать тошнотворным, запахом, достигшим его ноздрей.

— Что бы это могло быть, друг Жонатан?

— Не имею ни малейшего понятия, но это «что-то» весьма неприятно. Можно подумать, что ты на борту парохода в сильную качку, когда морская болезнь…

Любезный музыкант рассуждал со знанием дела. Говоря так, он достиг угла зала и указал Жаку на полку стойки:

— Вот источник зла!

— Что же это?

— Кем-то оставленный здесь огромный честер.

Когда появился официант, друзьям удалось, хотя и с трудом, убедить его вынести из зала этот кошмарный продукт.

Поглотив достаточное количество холодной баранины, Йоркского окорока и чая, друзья ринулись навстречу неизведанному — посмотреть на вечерний Глазго. Довольно красивые площади, черные дома, темные, как пустые магазины, и унылые, как заводы; во всем облике ночного города ощущалось сходство с Ливерпулем, проистекающее от малопоэтических нюансов индустриального центра. Это бросалось в глаза в первую очередь.

— Это не Шотландия, — грустно заметил Жак, — и завтра мы проснемся под грохот молотов, вдыхая заводской дым.

Случай, это капризное божество, покровительствующее бродягам и путешественникам, привел парижан на берег Клайда, к мосту Глазго. Множество торговых судов, парусных и пароходов, стояли на якоре возле моста, последнего перед слиянием реки с северным каналом. Глядя отсюда на город, друзья заметили на небе яркое красное зарево. Тщетно пытались они понять причину происходящего. Колоссальную часть неба занимала пылающая дуга, непрерывно пронзаемая молниями и озаряемая вспышками. Жонатан считал это заревом от большого пожара, Жак склонялся к индустриальному объяснению феномена. Он полагал, что наблюдается отсвет каких-то высоких печей в разгаре топки. И тот и другой ошибались. Лишь позже друзья узнали, что присутствовали при интереснейшем природном явлении — знаменитом северном сиянии 30 августа 1859 года. Парижане вернулись в «Комрис-Роял-отель» по широким пустынным улицам. На домах одной из них Жаку посчастливилось разобрать название — Аргайл-стрит, другая называлась Бьюкенен-стрит. Туристы несколько подустали после дня дождя, ветра и солнца, а кроме того, хотели пораньше встать, чтобы перед поездкой на озера успеть осмотреть крупный индустриальный центр Шотландии.

Широкие кровати, ширина которых подчеркивалась узостью простынь, ожидали их в просторной спальне с крашеными балками потолка. Комната была несколько мрачновата, и Жонатан не удержался от сравнения себя и друга с детьми Эдуарда. Ему припомнилась картина Поля Делароша[186], а композитор не без содроганья думал о тени свирепого лорда Тиррела. Но поскольку наши герои были не настолько царственными особами, чтобы быть умерщвленными во сне, а среди их предков не имелось ни малейшего Ричарда III, они благополучно проспали ночь и проснулись с рассветом, как самые обычные путешественники. Расплатившись по счету, парижане покинули «Комрис-Роял-отель».

На улицах уже царило шумное оживление, что весьма удивило Жонатана. Но его изумление прошло, когда Жак сообщил ему, что с начала века население города возросло с 75 тысяч до 350 тысяч жителей. Теперь, при дневном свете, они увидели, что их ночные впечатления подтвердились — Глазго был точной копией Ливерпуля по характеру и атмосфере. Множество общественных зданий, претендующих на монументальность, почерневшие от туманов и угольной пыли, представляли собой довольно грустное зрелище. В центре Джордж-сквер стояли памятники Вальтеру Скотту и Джеймсу Уатту[187]. Двое великих людей были увековечены рядом, причем подписи на памятниках отсутствовали, так что романиста можно было принять за изобретателя паровой машины, а инженера — за автора «Пертской красавицы»[188]. В довершение всего внешне они были очень похожи.

Начало дня было пасмурным и серым. С неба сыпался обычный для Англии мелкий дождь, который скорее пачкает, чем мочит. Тем не менее, поскольку наши друзья приехали смотреть достопримечательности, Жак направился к довольно известному собору по Сент-Джордж-стрит.

— Всегда и везде одни и те же имена и одни и те же улицы, — заметил он.

В этот утренний час крестьяне и фермеры из окрестных мест везли на городские рынки горы фруктов и овощей, погоняя лошадей «whig a more, whig а тоге», что значит: «пошли быстрее». Либеральная партия Англии позаимствовала это восклицание погонщиков в качестве лозунга. Что же касается тори, или монархистов, то название их партии происходит от «tory me», что в точности соответствует девизу французских воров: «Жизнь или кошелек».

Когда на пути достойных представителей крестьянства Западной Шотландии, шествующих по улицам Глазго, встречался черный городской ручей, они, нимало не смущаясь, снимали ботинки, храбро шлепая по липкой, вонючей грязи.

— Конечно, чтобы перейти ручей, туфли ни к чему, — рассуждал Жонатан, — но я предпочитаю не менять привычек.

Кафедральный собор Глазго посвящен святому Мунго, в нем нашли отражение разные эпохи готической архитектуры. Высоко в небо вознес он тяжелую колокольню. Это единственный религиозный памятник Шотландии, который пощадили фанатики реформы, и с этой точки зрения представляет несомненный интерес. Жак, к своему величайшему сожалению, не смог увидеть его внутреннее убранство. Дверь была заперта, и сколько молодые люди ни стучали, никто не откликнулся. Протестантская вера, похоже, не следует принципу: «Стучите, и отворят вам». Туристам пришлось удовлетвориться осмотром некрополя, расположенного на соседнем холме, и вызвать в памяти великолепные описания великого романиста. Ибо именно сюда направились лорд Осбалдистон и старый Эндрю Ферсервис по прибытии в Глазго, куда скрылся Роб Рой. Вот прибежище скорби, где на могилах Вальтеру Скотту виделись слова пророка: «Стенания, сожаления и несчастья!»

Глава XXXI

СОСИСКИ И ЗОНТИКИ

Закончив созерцание одинокого, печального, навевающего меланхолию места, туристы отправились на поиски экипажа, поскольку хотели как можно больше успеть осмотреть за оставшееся до экскурсии время. Широкая карета, обитая утрехтским бархатом, вскоре предоставила им уютный приют. Жонатан дал понять кучеру, что вначале они хотят проехать в порт, затем прокатиться и осмотреть улицы и парки города. Кучер подчинился желанию пассажиров, и лошади затрусили к порту Глазго.

В торговой части города туристы увидели действительно очень красивые улицы: банки, общественные здания, музеи, приюты, убежища, больницы, Биржа, библиотека, клубы, залы для собраний и другие постройки встречаются здесь во множестве. Здания изобилуют массивными, часто неудачно расположенными колоннами. Пристрастие англичан к этим архитектурным элементам может сравниться только с их любовью к лошадям, а пожалуй, даже превосходит последнее. Нередко обе страсти объединяются, и случается увидеть бронзовых коней на каменных колоннах, что не добавляет монументальности памятнику. Порт Глазго отличается большой коммерческой активностью. Огромные пакгаузы протянулись вдоль набережных Клайда и хранят горы и горы товаров. Но после Ливерпуля Глазго уже не ошеломлял, и фиакр, нигде не останавливаясь, быстро проследовал дальше.

Куда же теперь смышленый кучер повез своих седоков? В какие районы города направил он их пытливые изыскания? Этого они никогда не смогли узнать. Они вспоминали потом красивые кольца аллей, случайный парк на верхушке холма с великолепными, почти совсем новыми сооружениями, какие-то памятники, здания, изгибы незнакомых улиц… Когда впоследствии Жак изучал план Глазго, пытаясь понять, где же они были, он так и не смог узнать этот парк и отнес его к тем пленительным, волшебным уголкам страны сновидений, в которую в юности уносит нас по ночам воображение.

Как бы там ни было, два часа спустя путешественники оказались снова на Сент-Джордж-сквер. Жонатан щедро заплатил любезному автомедону[189] и справился, не найдется ли поблизости кафе, чтобы позавтракать. Искомое находилось неподалеку от Биржи. Завтрак был ничем не примечательным, если не считать того, что холодная лососина была подана под уксусом и без капли масла. После пиршества и до самого отправления французы фланировали по окружающим вокзал улицам, и Жак читал все вывески, делясь с другом довольно своеобразными идеями:

— У англичан все-таки великолепные названия, с полнокровными звучными слогами, приятными на слух и на вид. Я нахожу, что они превосходят наши французские имена.

— Тебе так кажется, потому что ты — иностранец, — возразил другу Жонатан, — но для самих англичан эффект абсолютно другой. А кстати, ты хотел бы зваться, например, мистер Тэйлор, мистер Бекон или мистер Фокс?

— Конечно, нет ничего достойнее!

— А это между тем, как если бы ты звался господин Портной, господин Сало или господин Лис. Вполне вероятно, что обычное простонародное французское имя придется по вкусу в Англии и что имя господин Уложилошадь покажется очень благозвучным.

— Все это сбивает меня с толку.

— То же можно сказать про любой язык. Послушай, как хорошо звучат испанское Акуадо, итальянское Буонкомпаньи, Циммерманны и Шнайдеры немцев и так до Ротшильда, чье настоящее имя — Майер, а для немцев он всего-навсего господин барон Красного щита!

— Что я могу возразить? — сдался Жак. — Твоя эрудиция меня приводит в замешательство.

Так, беседуя о том о сем, путешественники очутились перед колбасной лавкой, где работала необычная машина, движимая паром. Это был удивительный механизм. На одном его конце ставили живого поросенка, а на другом тот появлялся в виде очень аппетитных сосисок.

— Какой народ! Какое гениальное применение пара в гастрономии! — воскликнул пораженный Жак. — И еще удивляются, что подобная нация становится владычицей мира! Вот увидишь, в один прекрасный день будет изобретена машина в пятьсот лошадиных сил, способная цивилизовать дикарей Океании!

— Это будет, безусловно, не хуже английских миссионеров. Одно другого стоит, — скептически заметил менее восторженный Жонатан.

— После такого зрелища нам уже не остается ничего другого как уехать; хочу покинуть Глазго, унося в душе это потрясающее впечатление.

Сказано — сделано, и друзья тут же отправились на станцию железной дороги Глазго — Эдинбург. Оттуда они поехали поездом, идущим через Дамбартон и Баллох к южной оконечности озера Ломонд.

Жонатан за одиннадцать пенсов взял билеты третьего класса, и французы вошли в купе, в котором ухоженный домашний скот чувствовал бы себя неуютно. Там не было не только дверей, но и стекол, так что ввиду усиливавшегося дождя путешественникам пришлось укрыться под раскрытыми зонтами.

— Надо заметить, — произнес Жонатан, — что в Англии столь мало привыкли к солнечному свету, что зонты для англичан не что иное, как приспособление для получения тени — «umbrella»![190]

Глава XXXII

НА БОРТУ «ПРИНЦА АЛЬБЕРТА»

Между торговой столицей Шотландии и южной оконечностью озера Ломонд не более двадцати миль. Железная дорога проходит через Дамбартон, королевский город и столицу графства. Удачно расположенный на месте слияния Клайда и Ливена, все еще укрепленный согласно договору об унии, замок живописно венчает обе вершины огромного базальтового утеса. Отсюда, из Дамбартона, уезжала Мария Стюарт, чтобы стать королевой Франции[191]. И еще одно историческое обстоятельство делало это место знаменательным в глазах французов. Здесь в 1815 году английское правительство намеревалось заточить Наполеона: Дамбартон или Святая Елена — и здесь и там мрачная скала, предназначенная британской ненавистью доверившемуся врагу.

Вскоре поезд остановился в Баллохе, возле деревянной эстакады, спускавшейся к самому берегу озера Лох-Ломонд.

— Вот оно, первое озеро в моей жизни! — воскликнул Жак.

— И первая гора, — поддержал его Жонатан, — ибо то, что ты видел до сих пор, были игрушечные несерьезные горы — горы для парижан, карманные горы.

Туристы поспешили со станции, спустились к озеру и заняли места на борту пассажирского парового судна «Принц Альберт», взяв билеты до Инверснайда, на северной оконечности озера, и заплатив за них два шиллинга и шесть пенни за каждый.

— Дороговато за пробег в какие-то тридцать миль, зато какое плаванье! Дружище Жонатан, подумать только, ведь мы в стране Мак-Грегора![192]

Озеро Ломонд предстало перед туристами вначале группой мелких живописнейших островков самых разнообразных форм и очертаний, рассыпавшихся по водной глади. «Принц Альберт» огибал обрывистые берега, пробираясь в проливах между ними, и перед путниками открывались то плодородные равнины, то дикие ущелья, ощетинившиеся вековыми утесами, то пустынные долины. Тысячи видов сменяли друг друга. У каждого из этих островов есть своя легенда, и история этой страны читалась в каждой детали ее пейзажа. Озеро, вероятно, достигает в этой части четырех-пяти миль в ширину. Своими очертаниями и характером оно напомнило Жаку Онтарио — озеро тысяч островов, так замечательно описанных соперником Вальтера Скотта[193] Казалось, природа призвала на помощь все свое воображение, создавая острова озера Ломонд: одни — каменистые, дикие, без признака зелени — вздымали ввысь острые пики скал рядом с округлыми зелеными спинами других; березы и лиственницы последних как будто протестовали своими пышными кронами против пожелтевшего, иссохшего вереска первых; а воды озера с равным спокойствием омывали подножие тех и других. Вскоре показалась Балма — врата в горную страну Хайленд. Неподалеку Жак заметил несколько могил, в которых были погребены представители древнего клана Мак-Грегор.

С приближением к маленькому порту Ласс берега озера, еще довольно широкого, стали обнаруживать явную тенденцию к сближению. Двое друзей, несмотря на сильный дождь, упорно оставались на палубе, не упуская из открывавшихся им картин ни одной детали. Жак вглядывался в туман, высматривая вершину Бен-Ломонда. Он чувствовал, как проникается духом сильной, дикой поэзии края, и среди обрывистых берегов и черных спокойных вод озера погружался в атмосферу любимых книг. Легендарные герои Шотландии населяли в его воображении прекрасную страну гор.

Покинув поселок Ласс, «Принц Альберт» взял курс прямо на Бен-Ломонд, расположенный на противоположном берегу. Наконец Жак заметил гору, подножие которой омывалось водами озера, а вершина терялась в облаках. Вначале юноша не хотел верить, что высота Бен-Ломонда превышает тысячу метров. Он все еще не привык к перспективе и ожидал от такой цифры совсем другого эффекта. Однако вскоре макушка Бен-Ломонда освободилась от висевшего на ней облака, и гора предстала во всем своем великолепии.

— Как прекрасно! — воскликнул Жак, схватив друга за руку. — Какое дикое величие! Посмотри на это гигантское подножие! С вершины, наверное, открывается вид на всю Южную Шотландию!

— Как досадно, что у нас так мало времени, — откликнулся Жонатан, — мы всю жизнь будем сожалеть, что не смогли подняться на Бен-Ломонд!

— Подумать только, что вся эта красота принадлежит герцогу Монтрозу![194] Его светлость владеет целой горой, как парижский буржуа — клумбой в своем цветнике! Но, посмотри, Жонатан, посмотри же!

«Принц Альберт» приближался к Бен-Ломонду, и озеро постепенно сужалось. Бен-Ломонд — последний пик в одной из цепей Грампианских гор, среди которых пролегли длинные пустынные лощины, именуемые гленами. Бен, глен и ден — слова кельтского происхождения. Здесь, у восточного берега озера, у самого подножия горы обычне жил клан Мак-Грегор. В ясные ночи окрестности освещает своим таинственным светом бледная луна, называемая в старых легендах «фонарем Мак-Фарлена»[195]. Эти места были свидетелями подвигов легендарных героев. Невдалеке отсюда пустынные ущелья не раз обагрялись кровью в стычках между якобитами и ганноверцами. Местное эхо до сих пор повторяет бессмертные имена Роб Роя и Мак-Грегора Кэмпбелла![196]

«Принц Альберт» подошел к селению Тарбет на противоположном берегу озера, где высадил пассажиров, направляющихся в Инверери. Отсюда Бен-Ломонд открывался взгляду во всем своем великолепии — от зеленого подножия до голой вершины. Его огромные склоны изрезаны потоками, сверкающими на такой высоте, словно ленты расплавленного серебра. Этот эффект, производимый водопадами, низвергающимися из невидимой трещины в неведомые пропасти, произвел на друзей довольно сильное впечатление.

По мере того как «Принц Альберт» огибал гору, ландшафт менялся. Склоны становились все более обрывистыми, берега озера — скалистыми и голыми. Лишь изредка попадались деревья, в том числе ивы, чьи гибкие прутья в старину использовали как виселицу для людей низкого сословия, чтобы сэкономить на пеньке.

— Вальтер Скотт называет Лох-Ломонд самым прекрасным из озер, а Бен-Ломонд — королем гор, — заметил Жак. — Он прав, и я полностью разделяю его поэтическое восхищение этим краем.

Глава XXXIII

ПАССАЖИРЫ ИМПЕРИАЛА

Наконец показалась пристань Инверснайд, на которой друзья высадились на берег. Совсем рядом с причалом в озеро с большой высоты низвергался поток, разбухший от недавних дождей. Он казался нереальным, скорее декорацией, возведенной каким-нибудь деятельным предпринимателем для развлечения туристов. В клубах водяной пыли над его струями повис зыбкий мостик. Жак увлек туда приятеля: он хотел посмотреть на пенящийся каскад с узкой ненадежной переправы. Через несколько минут друзья оказались напротив водопада. Над ним стояло облако пара и мелких водяных брызг, а под ногами они слышали рев бушевавшей водяной стихии. С этой высоты взгляд охватывал большую часть озера, на поверхности которого «Принц Альберт» казался лишь точкой.

Однако время поджимало; экипажи, обеспечивающие сообщение между озерами Ломонд и Кетрин, уже ждали. Лошади были запряжены, и следовало немедленно отправляться в гостиницу Инверс-найд.

Там Жак, больше из желания пополнить свои впечатления, чем из жажды, захотел освежиться стаканом «асквибо» — шотландской разновидностью виски. Привлекало название, так поэтически звучавшее в самом сердце Хайленда, но сам напиток не стоил своего гэльского имени. Это было всего-навсего виски с сильным горьким привкусом барды. Парижанин скорчил гримасу, расхваливая прелести национального хайлендского питья.

Регулярное сообщение между озерами было организовано маркизом Бредалбейном, чьи предки некогда снабжали водой и дровами изгнанника Роб Роя. Экипажи отличались всеми удобствами, какими славятся изделия английских каретников. Нижняя площадка дилижанса с гербом семьи Бредалбейн на дверцах осталась свободной; несмотря на непрекращающийся дождь, все пассажиры расположились на империале и устроились так, чтобы не пропустить ни один из открывающихся в дороге видов. Даже англичанки, не обращая ни малейшего внимания на непогоду, завернувшись в длинные шали, тартаны из кашемира, старые, местами потертые, забрались по лестнице на крышу. Кучер, в ливрее с красными отворотами, собрал в левой руке вожжи великолепной четверки, и экипаж стал медленно взбираться вверх по склону вдоль русла извилистого потока.

Дорога была очень крутая. По мере подъема форма окружающих вершин словно менялась. Жак видел, как постепенно на другом берегу озера гордо вырастала вся горная цепь и над ней — вершины Аррохара, господствующие над долиной Инверюглеса. Слева возвышался Бен-Ломонд, неожиданно открывший крутые обрывы своего северного склона. Вся местность была пронизана духом старой Шотландии. Это были места, некогда называвшиеся страной Роб Роя, горный пустынный край между озерами Ломонд и Кетрин. Долина сообщалась узкими ущельями с гленом Аберфойла. Там, на берегах маленького озера Ард, разыгралась драма шотландского романа. Там высились зловещего вида утесы из известняка с каменистыми вкраплениями, словно цемент затвердевшего под действием климата и времени. Меж разрушенных овечьих загонов виднелись жалкие хижины, похожие на звериные логовища, называющиеся «bourrochs»; трудно было понять, чьи это жилища — людей или диких зверей. Белоголовые ребятишки провожали экипаж изумленными взглядами. Жак обращал внимание Жонатана на все эти любопытные детали, рассказывая попутно историю загадочных долин, по которым пролегал их путь. Здесь добродетельный олдермен Николь Джарви, достойный сын своего отца — декана, был схвачен людьми графа Ленокса под командованием герцога Монтроза. Вот на этом самом месте он повис, зацепившись штанами, которые, к счастью, были сшиты из добротного шотландского сукна, а не из легкого французского камлота![197] Неподалеку от истоков Форта, питаемого ручьями Бен-Ломонда, еще можно найти брод, которым переправился Роб Рой, ускользнув от солдат герцога Монтроза. По этой стране, замечательной во многих отношениях, нельзя ступить ни шагу, не столкнувшись с историями прошлого, вдохновившими Вальтера Скотта, когда он перелагал в великолепные строфы боевую песнь клана Мак-Грегор.

Взобравшись на крутой берег потока, экипаж спустился затем в лежащую ниже безводную, безлесную долину, покрытую жестким, тощим вереском. В нескольких местах виднелись сложенные пирамидой груды камней.

— Это «керны», — пояснил Жак другу, — в старину каждый прохожий должен был принести сюда камень, чтобы почтить память героев, спящих под этими надгробиями. Ведь старинная гэльская поговорка гласила: «Горе тому, кто пройдет мимо керна, не положив на него камня вечного спасения!» Если бы сыновья сохранили веру и поэзию отцов, то эти каменные груды превратились бы уже в холмы. Какая страна! Все в этих краях способствует развитию врожденной поэтичности! Это характерно для всех горных стран. Чудеса природы возбуждают воображение, и если бы греки жили среди равнин, они никогда не создали бы античной мифологии!

Вскоре дорога углубилась в узкую долину, замечательно подходящую для проделок домашних духов Шотландии, домовых, «brownies» великой Мег Меррилиз. Английские туристы на все смотрели холодно и безразлично, не выказывая каких-либо признаков восхищения или удивления. Никакие чувства не отражались на их бесстрастных лицах. Они совершали экскурсию как некую обязанность, потому что она входила в программу путешествия.

«Какая жалость, что мы не одни, — подумал Жак. — Только в уединении можно почувствовать поэзию этих долин и гор!»

Маленькое озерцо Артлет осталось на правом берегу, и экипаж по крутой извилистой дороге подъехал к озеру Кетрин, к постоялому двору Стронахлахар. «Принцу Уэльскому» понадобилось два с половиной часа, чтобы проплыть тридцать километров озера Ломонд, экипажу потребовался целый час, чтобы преодолеть пять миль, отделяющие Инверснайд от озера Кетрин. Дав чаевые кучеру маркиза Бредалбейна, настойчиво их требовавшему, двое друзей спустились с империала на землю.

Глава XXXIV

ОТ ОЗЕРА КЕТРИН ДО СТЕРЛИНГА

В нескольких метрах от постоялого двора на волнах покачивался небольшой пароходик, курсировавший по озеру. Разумеется, он носил гордое имя «Роб Рой». Пассажиры «Принца Альберта» заняли теперь места на борту этого судна, смешавшись с толпой туристов, прибывших из Аберфойла. Среди них двое путников вызвали зависть Жонатана: рюкзаки у них за спиной и длинные палки в руках указывали на то, что они прошли через горы пешком. За кормой «Роб Роя» заработал винт; паровая машина, без холодильника, периодично, как паровоз, выпускала пар; пароход дал гудок и отчалил.

Берега озера Кетрин, не превышающего в длину десяти миль, в начале маршрута — дикие и безлесые. Ближайшие холмы не лишены величия и поэзии. Вальтер Скотт выбрал это озеро с тихими, спокойными водами в качестве сцены для изображения основных событий «Девы Озера». Порой так и кажется, что по поверхности воды скользит легкая тень прекрасной Елены Дуглас.

Жак пребывал во власти чудесных грез, когда звуки волынки оторвали его от мечтательного созерцания. Какой-то шотландец в национальном костюме хайлендера пробовал на корме свой инструмент.

— Кошмар! — пришел в отчаяние Жонатан. — Сейчас он сыграет нам что-нибудь из «Трубадура».

— Ну, это будет кощунством, — откликнулся Жак.

Однако на сей раз парижане счастливо избегли «трубадурной» эпидемии и отделались легким испугом. Деревенский музыкант заиграл простую грустную мелодию, нежную и бесхитростную, как все песни, в которых запечатлелась душа страны и которые, как казалось, не имели конкретного автора. Они были рождены дыханием ветров, шепотом озер, шелестом листьев. Жонатан приблизился к музыканту и в путевом блокноте записал по цифровой системе, указывающей относительную, а не абсолютную высоту тона, следующую мелодию:

2/4 — 176 5671 33542 1135 176 5671

33543 1, 544 3135 1·7671 756 х 4

5567 176 5671 33542 1·.

Затем композитор внимательно рассмотрел народный инструмент. Он обратил внимание, что шотландская волынка имеет три бурдонные трубки, различающиеся размером, из коих большая настроена на звук соль, вторая звучит в терцию[198], а самая маленькая — в октаву[199] с первой. Что до мелодической трубки, имеющей вид свирели, то в ней просверлено восемь отверстий, и она дает гамму соль мажор с фа-бекаром[200]. Музыкант отметил все эти детали с возможными сочетаниями звуков, предполагая, что когда-нибудь сможет ими воспользоваться.

Западные берега озера Кетрин, не столь крутые, более обжитые и зеленые, вырисовывались в обрамлении двух высоких гор — Бен-Ана и Бен-Венью. Тенистые тропинки петляют по берегам, углубляясь в густой подлесок. Вид этой долины резко отличался от всего, что туристы видели до сих пор. Парижане достигли самой северной точки маршрута.

«Роб Рой» высадил пассажиров в маленькой уютной бухте, с мшистыми дорогами и веселыми, плодородными берегами. Экипажи из Калландера ждали, уже запряженные и готовые к отправлению. Пришлось немного пробежаться, чтобы успеть занять место, и вскоре наши туристы устроились на верхней скамье, рядом с кучером. Жак напоследок обернулся и бросил прощальный взгляд на чудесные долины, чье величественное очарование не способно создать самое богатое воображение.

От озера Кетрин до Калландера восемь-девять миль. Дорога очень неровная, и лошади на всем протяжении пути могут идти только шагом. Примерно в полутора милях от озера возвышается отель «Троссакс», нечто вроде современного замка, имеющего, однако, весьма жалкий вид. На террасе перед гостиницей иностранные дамы демонстрировали пышные кринолины, любуясь миниатюрным озерцом Лох-Ахрей, расположенным в очаровательной, абсолютно правильной формы долине.

Во время дальнейшего пути кучер, человек, безусловно, незаурядной эрудиции, исполнял обязанности чичероне. Громким голосом он перечислял названия руин, гор, долин, кланов, через чьи земли или мимо которых пролегал путь. Он прекрасно говорил на чистом шотландском наречии, и Жонатан с трудом улавливал лишь обрывки его интересных комментариев. Тем не менее музыканту удалось понять, что долина Гленфилас простирается дальше на север и что заросли чахлого кустарника тянутся вплоть до тенистых берегов озера Венахар. Столь подробные пояснения вполне заслуживали щедрых чаевых, востребованных ученым возничим по прибытии. Вскоре дорога описала полукруг, и глазам путников открылись новые перспективы. По каменному мосту туристы пересекли поток с темными водами, бурлящими на черных камнях, и очутились на Длинной улице Калландера.

Недавно построенная железная дорога соединяет это местечко со Стерлингом. Парижане могли отправиться прямо в Эдинбург, но они предпочли заночевать в Стерлинге, с тем чтобы следующим утром осмотреть этот замечательный город.

Жак, мучимый жаждой, увлек Жонатана в таверну, где друзья освежились пинтой обычного, однако превосходного пива, называемого «два пенни».

Поезд должен был отправиться с минуты на минуту; наши туристы уселись в купе второго класса и уже через час были на вокзале Стерлинга.

Прежде всего друзья хотели поужинать, что было вполне естественным желанием, ибо, кроме раннего, весьма скромного завтрака в Глазго, за весь день продолжительного путешествия у них не было во рту ни крошки. Прибыв в Стерлинг в восемь часов вечера, французы уже испытывали настоящее чувство голода. Жак отправился на поиски гостиницы. «Золотой Лев», казалось, отвечал всем его требованиям, и спустя некоторое время туристы в компании других путешественников уже сидели за столом, уставленным блюдами с ветчиной, говядиной и чайными приборами. Жака привел в восторг один почтенный англичанин, который, отужинав и покончив с десертом, велел принести еще яйцо всмятку, которое с удовольствием поглотил в заключение трапезы. Француз не удержался от искушения последовать его примеру и с тех пор был убежден, что свежее яйцо — единственный достойный способ завершить ужин.

После чая хорошенькая смешливая девушка проводила наших друзей в смежные комнаты на верхнем этаже. Усталость и сытный ужин быстро сморили путешественников, те заснули под балдахином с длинным белым полотняным пологом.

Глава XXXV

НА ЧТО ПОХОЖ ХАЙЛЕНДЕР

На следующее утро само солнце взяло на себя труд заглянуть к парижанам, чтобы разбудить их. И приятели не устояли перед приглашением мягких, теплых лучей. Прежде всего они обсудили план возвращения из Эдинбурга в Лондон. Мечты Жака сесть на пароход в Грентон-пирс встретили серьезные и обоснованные возражения со стороны Жонатана. Во-первых, уже не оставалось времени попасть в Грентон-пирс до отплытия ближайшего парохода, во-вторых, путешествие грозило затянуться, в то время как, сев на поезд в восемь часов вечера, можно было оказаться в Лондоне уже на следующий день. Было решено возвращаться по железной дороге.

Королевская крепость Стерлинг высится в глубине залива Форт. Город расположен на холмистой местности. Улица, проходящая мимо «Золотого Льва», круто поднимается вверх и устремляется к вершине холма, украшенного памятниками, чье назначение Жак не мог уловить, — то ли это было кладбище, то ли парк для гулянья. Впрочем, в Шотландии разница между тем и другим невелика. С этого возвышенья хорошо виден укрепленный замок Стерлинга. Там когда-то короновалась Мария Стюарт. Крепость имела честь быть осажденной Кромвелем и генералом Монком. У старого замка гордый вид, он похож на старого, бывалого солдата, твердо стоящего на ногах. Туристам пришлось преодолеть довольно крутой склон, чтобы добраться до потерны. На часах у дверей замка стояли горцы в парадной форме — точной копии старинного национального костюма, только без таджа, маленького кожаного щита со стальным острием в центре. На головах у часовых были маленькие шотландские шапочки, украшенные пером на серебряной пряжке. Короткий, ярко-красный камзол позволяет видеть бесчисленные складки килта — разновидности клетчатой зеленой юбки, спускающейся до колен. Ноги при этом остаются совершенно голыми, и отсюда произошла поговорка: «С горца штанов не снимешь». Голени горцев обтянуты клетчатыми гольфами и перевязаны лентами, которые Роб Рой мог, не нагибаясь, завязать своими длинными руками. Плед, или плащ из тартана, пристегнутый на металлической пряжке-паук, спускается от плеча к поясу. Завершает костюм philibey — сумка из козьего меха, украшенная кистями. Прикрепленная к поясу, она свисает спереди килта. Карман сумки, способный вместить все состояние горца, называется спорен, как узнал Жонатан от часового замка. Кинжал, или дирк, засунут за пояс. Офицеры этих великолепных полков носят длинный клеймор — палаш своих предков.

С эспланады замка видны равнины Нижней Шотландии. На северо-западе Жак разглядел Бен-Ломонд и Бен-Леди, смутно вырисовывавшиеся на горизонте. Юноша послал им последний привет. Небо соизволило наконец очиститься, и вершины гор отчетливо проступили сквозь утренний туман. На востоке плавно катил свои воды Форт. Сверху был виден старинный, XII века, мост при въезде в город. В назначенное время, бегло осмотрев город, воспетый Вальтером Скоттом в «Уэверли», и ознакомившись с общим видом и планировкой Стерлинга, французы снова были на вокзале.

Там их ожидал приятный сюрприз. Они увидели роту горцев при полном параде и вооружении. Ожидалось прибытие ее всемилостивейшего величества из Эдинбурга, где накануне по этому поводу был праздничный салют. Шотландские солдаты были великолепны! Их лица, весьма характерные, имели более воинственное выражение, чем лица англичан. Офицер, командующий взводом, блистал в огненно-алой форме; его левая рука лежала на сверкающей рукояти палаша. Ни горнисты, ни барабанщики, ни флейтисты не отмеряли шаг роты, зато волынщик на блестящей вычищенной волынке наигрывал веселые пиброки[201].

Вскоре раздался свисток к отправлению, и поезд, увозящий друзей из Стерлинга, на всех парах помчался к Эдинбургу. Жак глядел во все глаза, надеясь не пропустить королевский поезд. Но все, что он увидел: это немного шума в стремительном вихре, пронесшемся навстречу.

Шотландская Центральная железная дорога позволяет преодолеть весь путь за час с четвертью, несмотря на небольшое отклонение в сторону, чтобы попасть в Полмонтский разъезд.

Оттуда, миновав Линлитгоу, маленький городок на берегу озера, в котором родилась Мария Стюарт, и развалины Нидаерского замка, где несчастная королева отдыхала после бегства из Лох-Ливена, промчавшись по виадуку из тридцати шести арок через Алмонд и оставив позади Пентлендские холмы, поезд на всех парах влетел в Эдинбургский тоннель и остановился на Дженерал-Рейлвей-стейшн возле памятника Вальтеру Скотту.

— Прежде всего надо позавтракать, — предложил Жак, — затем идем за чемоданами. Поскольку мистер Б. с семьей уехал, надо убедиться, что мы можем попасть в дом.

Где же позавтракать, как не в ставшей уже привычной забегаловке на Хай-стрит. Подававшееся там холодное мясо было вполне приличным, хлеб — неважным, как и во всей Англии, а пиво весело пенилось в металлических пинтовых кружках. После завтрака друзья решили добраться до Инверлайт-роу другой дорогой. Они хотели посмотреть Лейтс — эдинбургский порт на реке, носящий то же имя, — практически отдельный город, который, совсем как столица, разделен на старую и новую части. Французы отправились туда, свернув по Лейтс-уок в конце Принс-стрит, и дошли до бухты, способной вместить изрядное количество кораблей. На гафеле[202] бизань-мачты одного из судов молодые люди с радостью заметили трехцветный развевающийся на ветру вымпел. Жак поднял глаза и увидел такое же пламя, полыхающее выше на верхушке мачты.

— Это французский корабль, более того, военный корабль!

В самом деле, сторожевое судно, предназначенное для охраны рыбачьих шхун, было пришвартовано к набережной. Местные зеваки внимательно и со знанием дела, что является отличительной чертой этой породы человечества, наблюдали за маневрами моряков, проводивших учения на палубе. Жак не удержался и поднялся на борт, чтобы пожать руку соотечественникам. Впечатлительный юноша упорно продолжал считать, что находится за тридевять земель от родного края, где-нибудь в Индии или Китае, и вел себя соответствующим образом. Он спросил командующего судном; того на борту не оказалось, зато помощник капитана любезно принял двух соотечественников в кают-компании, и между двумя бокалами сотерна, в клубах табачного дыма французских сигар они говорили о Париже и Эдинбурге. Женщин тоже не забыли, и после обсуждения со всех сторон парижанки, как всегда, были провозглашены королевами мира.

После приятной часовой беседы и осмотра корабля Жак и Жонатан закончили прогулку по городу. Они побывали на том месте, где высадилась Мария Стюарт, когда после смерти Франциска Второго[203] покинула Францию, которую ей уже не суждено было никогда больше увидеть. Всегда и везде эта очаровательная королева, которой, конечно, многое будет прощено!

Глава XXXVI

ЛОНДОНСКИЙ ПОЕЗД

С дамбы порта, уходящей на целую милю в море, залив Форта открывается в новом, неожиданном, но своеобразном интересном ракурсе. Дорога идет вдоль пирса до Ньюхейвена, болтливость рыбачек которого вошла в поговорку. Там начинается улица, по которой Жак и Жонатан когда-то прогуливались в обществе мисс Амелии и ее родителей. Это уважаемое семейство покинуло коттедж на Инверлайт-роу, оставив на попечение слуг чемоданы, сложенные в вестибюле. Жонатан, боявшийся, что не сможет забрать багаж из запертого дома, успокоился. Он договорился, что зайдет за вещами к вечеру, перед тем как ехать на вокзал. Теперь, когда план дальнейших действий был ясен, друзьям оставалось узнать на вокзале расписание поездов на Лондон. Так что туристы вернулись на Дженерал-Рейлвей-стейшн, куда приходили поезда Северной Британской железной дороги. С огромным трудом им удалось выяснить, что поезд отправлялся в восемь часов вечера. Наскоро пообедав на Хай-стрит, где Жаку непременно хотелось попробовать mock-turtle (суп из черепахи), в котором почтенная представительница панцирного царства была заменена головой теленка, плавающей в щедро сдобренном специями бульоне, молодые люди распрощались с очаровавшими их местами, которые им предстояло покинуть через несколько часов.

С тяжелым сердцем друзья спустились по старой Кэнонгейт, попрощались с дворцом Холируд, прошли по Северному мосту, купили у хорошенькой торговки несколько вещиц из тартана: брошь, кошелек, подушечку для булавок и саше для марок, различавшихся по цветам известных кланов, таких как Мак-Грегор, Мак-Дональд, Мак-Лин, Стюарт и Колкхэм, и вернулись на стоянку экипажей на Принс-стрит. Час спустя путешественники уже подъезжали с багажом к вокзалу, и взволнованный Жак бросал последние взгляды на Эдинбургский замок.

На вокзале Северной Британской железной дороги приятелей сразу же подхватил водоворот огромной толпы. Кассы, осаждаемые в прямом смысле этого слова, не могли удовлетворить всех желающих получить билеты. В зале стоял невнятный гул, перекрываемый время от времени какими-то отдельными выкриками. Жонатану стоило неимоверных усилий пробиться к окошку кассы. Он спросил два билета на Лондон и заплатил за них, так никогда и не осознав истинную величину стоимости.

Предполагая взять чемоданы с собой в купе, как прежде в Ливерпуле, он, бросив взгляд в угол, куда их положил носильщик, ничего там не обнаружил.

— Жак, что ты сделал с багажом? Ты что, не следил за ним, пока я брал билеты?

Жак не знал, что ответить. Пока его взгляд блуждал под темными сводами, он видел краем глаза, как чемоданы исчезли в каком-то отверстии, в черной бездне, о глубине которой ничего нельзя было сказать.

— Похоже, что здесь положено сдавать багаж. Не волнуйся.

Но на просьбу выдать багажную квитанцию, видимо, очень нескромную, служащие ответили категорическим, чтобы не сказать негодующим, отказом.

— Если мы когда-нибудь увидим наши чемоданы, — мрачно произнес Жонатан, — значит, нам повезло. И зачем я положил паспорт на дно своего?

Однако времени на пустые рассуждения не оставалось. Толпа заполняла каменную лестницу, ведущую на перрон. Казалось, пенистый поток нес великое множество разнообразных голов.

— Это каскад Инверснайд, только еще более шумный, чем водопады в горах, дружище Жонатан, но в сторону шутки — ведь мы лишь две капли в этом потоке.

Наконец после долгих усилий друзья, сильно помятые в толпе, пробились к длинному составу. Почти все купе были уже переполнены. Жак побежал в одну сторону, Жонатан — в другую. Тщетно они заглядывали во все двери, нигде не находя свободных мест. Вагоны были уже набиты до отказа, и поезд вот-вот должен был тронуться. Досаду туристов усиливала невозможность забрать свои чемоданы. И вот в тот самый момент, когда паровоз пронзительно засвистел, Жак приметил два свободных места в вагоне третьего класса. Он бросился туда, не обращая внимания на негодование пассажиров. Жонатан не отставал ни на шаг. Пришлось даже объясниться на языке кулаков, понятном во всех частях света, чтобы пробиться к вожделенной свободной скамье. Но вот состав тронулся, увозя эту огромную толпу в столицу Англии.

Чудовищный, шумный, бесконечный поезд был, увы, туристским. Он возвращал в Лондон толпу английских зевак. Жак с ужасом думал о предстоящей перспективе: провести пятнадцать часов в подобном обществе. Кошмар!

Весь вагон представлял собой один отсек, сорок человек были втиснуты, как сельди в бочку. Деревянные скамьи со спинками, по мягкости сравнимыми с дубом, были испытанием для усталых членов, высокие узкие окна не позволяли воздуху свободно циркулировать согласно требованиям элементарной гигиены. Но эти недостатки были ничто по сравнению со сборищем шумных кокни, достойных сыновей Джона Булля, грузных, беззастенчивых субъектов. Толстые мужчины с огромными животами, какие можно найти только в Англии, с массивными бычьими головами, раскрасневшимися одутловатыми лицами, с претенциозно сардоническим выражением и грубой веселостью, черпаемой в потоках виски и джина; крупные нескладные женщины с угловатыми фигурами, в одеждах, таких же тусклых и бесцветных, как они сами; дети всех возрастов, от грудного до разумного, кричащие, плачущие, ноющие, — таков состав общества туристского поезда в Англии. Здесь были целые семьи, состоящие из ворчливых супругов, молодых мисс с голубыми, наивными, как у кукол, глазами и наследников семейства с признаками явной умственной недостаточности. Все это ело, спало, кричало, нисколько не заботясь о соседях, с апломбом и бесцеремонностью людей, везде чувствующих себя как дома. Это был Ноев ковчег[204] с полным собранием всех разновидностей двуногих, но гора Арарат была еще так далеко!

— Если это и есть лорды хлопка и князья торговли, — заметил Жак, — мне не с чем поздравить Старую Англию. Если выпало несчастье очутиться в такой компании, лучшее, что можно сделать, — это попытаться уснуть. Давай спать.

Глава XXXVII

В УГОЛЬНОМ КОРОЛЕВСТВЕ

Трудно уснуть, когда тело не имеет другой точки опоры, кроме жесткой скамьи, и если вздрагиваешь оттого, что твоя голова коснется вызывающего омерзение плеча. Все же Жак сумел, отрешившись от всего окружающего, задремать, пристроив голову на шляпной коробке. Время от времени он просыпался — затекала спина или ноги. Он отталкивал соседа, наваливавшегося всей чудовищной массой, и снова засыпал. Жак ощущал, как состав, не делая ни одной остановки на всем пути следования от Эдинбурга до Лондона, с бешеной скоростью уносит его в ночь. Железная дорога вышла к побережью и пересекла шотландскую границу в городе Берик-он-Туид. Поезд ехал по территории графства Нортумберленд. В Ньюкасле Жонатан, который так и не заснул, в приоткрытое окно смог увидеть краешек этой равнины, выглядящей довольно жутко в темной ночи. Глазам предстало царство каменного угля, пылавшего в буквальном смысле слова. Огненные султаны развевались на высоких заводских трубах. Это — «деревья» Нортумберленда, грязной, черной равнины, образующие в совокупности огромный мрачный «лес», освещающий окрестности темно-красными всполохами. Непрерывный гул исходит от изрытой шахтами земли. В недрах угольных бассейнов непрерывно, днем и ночью, идет подземная работа, и латеральные шахты расходятся во всех направлениях на мили и мили, проникая даже под морское дно и бросая вызов бессильным волнам. Порт Ньюкасл, город угля, способен обеспечить топливом весь мир, используя свои торговые суда водоизмещением двести тонн.

Поезд продолжал свой стремительный бег, и вскоре огненная земля скрылась во мраке. Ночные часы пролетели, так и не утихомирив и не усыпив несносных англичан.

Жак спал. Он уже довольно удобно устроился, когда, проезжая через Йорк, сосед толкнул его в бок:

— Город Йорк.

Жак пришел в неистовый гнев. В бешенстве он осыпал докучливого толстяка самой отборной французской бранью, исчерпав в конце концов весь свой словарный запас. А сосед невозмутимо, с блаженной улыбкой, слушал обрушившуюся на него ругань. Никогда еще Жак так не жалел, что не знает английского. Он даже обратился за помощью к Жонатану, чтобы тот перевел британцу слово в слово сказанное, но музыкант категорически воспротивился. Все происходящее он теперь воспринимал с невозмутимостью истинного философа и беспокоился только о паспорте, закрытом в исчезнувшем чемодане.

Через несколько часов солнце встало над графством Лестершир. Остатки античных памятников, какие-то древние руины, полусаксонские-полуроманские, созерцали в окно путешественники, пока состав пересекал плодородную, покрытую обширными зелеными пастбищами равнину. Повсюду их взгляд натыкался на лежащих в утренней росе огромных быков — славу и утеху английских желудков. Здешние края восхитительны; коттеджи становятся все многочисленней, и длинные вереницы одинаковых домиков вытягиваются вдоль дорог, содержащихся в образцовом порядке. Легкая туманная дымка окутывает однообразную равнину, придавая ей своеобразие и очарование.

С наступлением дня шум в вагоне усилился. Съестные припасы, благоухающие на весь вагон, были извлечены из укромных уголков. Походные фляги открылись, и амбре молодой водки и старой свинины распространилось в духоте вагона. Жаку запахи съестного причиняли немалые страдания, потому что ему очень хотелось есть и пить без какой-либо перспективы в ближайшем будущем удовлетворить столь естественные потребности организма. Он попытался было открыть одно из окон, но, встретив решительные возражения соседей, отказался от своего намерения. Англичане путешествовали в термостате[205] и прекрасно себя чувствовали.

Странствие, и так затянувшееся, в такой обстановке показалось бесконечным. Оно было бы совсем непереносимо, если бы не тысячи семейных сцен, детали нравов, привлекавших внимание наблюдателей. После шумной бессонной ночи лица пассажиров предстали во всем многообразии их выражений. Некоторые ездили в Эдинбург для собственного удовольствия, но большинство эмигрировали, или скорее иммигрировали, пользуясь дешевизной проезда, со всей своей нищей семьей и всем состоянием, умещавшимся в свертках, завязанных платками или дырявыми тартанами. Еще несколько несчастных для большого города!

Наконец местность мало-помалу начала меняться. Тропинки превратились в улицы, деревни — в кварталы. Сгустившаяся атмосфера наполнилась темным туманом. Все чаще стали мелькать заводские трубы, щедро изрыгающие в грязное небо клубы дыма и копоти. Теперь железнодорожное полотно то пересекало улицы, то погружалось в сумрачные тоннели. Наконец поезд стал. Жонатан кинулся на перрон выяснить судьбу багажа, во что бы то ни стало стремясь вернуть свой чемодан. Ворох узлов и свертков, гора саквояжей и баулов предстала его взору. Все было перемешано, раздавлено, перевернуто. В полном противоречии с законом тяготения большие пакеты громоздились на маленьких, тяжелые предметы — на картонных ящиках и коробках. В Англии не существует какого-либо порядка, регламентирующего выдачу багажа. Каждый может брать все, что захочет. После непродолжительных поисков Жонатану удалось из завалов багажа извлечь свое весьма помятое и деформированное имущество, без лишних слов вместе с Жаком он вскочил в кеб (эти экипажи в большом количестве стояли прямо на вокзале), и спустя несколько мгновений друзья пересекали Нью-роуд, покинув вокзал Северной железной дороги. За пятнадцать часов они совершили путешествие в триста девяносто пять миль.

Глава XXXVIII

ПРИБЫТИЕ В ЛОНДОН

По совету семьи Б. французы отправились к Лондонскому мосту. В «Лондон-Бридж энд Фэмели-отель» они оказывались рядом с Брайтонским вокзалом, откуда и должны были уезжать во Францию. Друзей поместили в большую темную комнату, с двумя широкими кроватями с белыми занавесками. В номер можно было попасть по одной из немыслимых, но столь обычных для Англии лестниц. За утренним туалетом Жак разглагольствовал:

— Путеводитель Ришара[206] да и многие другие проявили массу изобретательности, составляя оптимальные маршруты по Лондону, позволяющие осмотреть столицу за предельно короткое время. Самые дерзкие предлагают варианты: английская столица за пять дней. В нашем распоряжении только сорок восемь часов. Ну что же, осмотрим Лондон за два дня.

— Не будем терять времени и справимся прежде всего на почте о письмах, которые могли прийти на наше имя.

У Жака был план города. После его тщательного изучения экскурсия началась.

На Лондонском мосту, который друзьям надлежало пересечь, в этот час царило необычайное оживление. В четыре ряда двигались транспортные средства всевозможных видов, форм и назначений. Омнибусы, кебы, купе[207], фиакры, телеги для перевозки бочек, подводы, двухколесные тележки, двуколки запрудили проезжую часть. Лошади в блестящих сбруях были великолепны. Тротуары заполнили толпы пешеходов, спешащих, озабоченных, молчаливых, и все попытки перейти с одной стороны улицы на другую практически были обречены на провал. И так продолжается в течение многих часов. Лондонский мост — последний из вереницы подобных сооружений, переброшенных через Темзу до ее устья. Большие корабли останавливаются перед ним, и выше по реке ходят только юркие пароходики да шаланды. Вполне естественно, что мост, соединяющий Сити с южной частью города, заполнен невероятной толпой. Жак с изумлением наблюдал за потоком экипажей — незначительной частью всего транспортного парка города, насчитывающего три тысячи омнибусов и четыре тысячи кебов. Справа воды совсем не было видно из-за скопления пароходов под флагами самой разной принадлежности. Слева река кишела маленькими паровыми судами, осуществлявшими перевозки по Темзе. На первый взгляд их было сорок или пятьдесят, шныряющих по широкому руслу, однако не сталкивающихся и не мешающих друг другу. Они торопились к пристани, и спешащие пассажиры не дожидались, пока перекинут мостки с палубы на причал, а перелезали через борт судна, еще достаточно далеко находившегося от понтона, и всей толпой сыпались на берег, как клоуны через барьер в цирке.

Лондонский мост, перекинувший через Темзу пять гранитных пролетов, выходит на Кинг-Уильям-стрит. Эта улица идет мимо памятника огню — высокой колонны с каннелюрами и урной с пламенем наверху, итало-витрувианского дорического ордера, как утверждают сами англичане. Колонна установлена на том самом месте, где был остановлен большой пожар 1666 года, превративший в пепел большую часть города. Жак читал яркое описание этой катастрофы в «Уайтфайнерз» — романе неизвестного автора. Впоследствии выяснилось, однако, что главным назначением памятника стало предоставление англичанам возможности вместе со своим сплином бросаться с капители[208] вниз головой на мостовую. А поскольку это занятие стало слишком модным, балюстраду окружили металлической сеткой, позволяющей видеть окрестности, но не дающей возможности упасть. С тех пор на памятник никто не поднимается. Об одном лондонце, всеми уважаемом негоцианте[209], рассказывают, что, когда фортуна повернулась к нему спиной и дела его пошли совсем неважно, он поднялся на платформу с самыми серьезными намерениями в тот самый день, когда по воле судьбы вершину колонны заключали в клетку. Не имея возможности свести счеты с жизнью так, как было задумано, сей достойный муж вернулся к себе в контору и еще раз попытал счастья в биржевых спекуляциях. Став мультимиллионером, он теперь считает, что сетка прекрасно смотрится на вершине памятника.

Вереница длинных улиц ведет от Уильям-стрит к почтамту, находящемуся в самом центре Сити. У лавочек здесь вид магазинов, а у лавочников — почтенных коммерсантов; оживление на улицах поражает. Совсем не видно гуляющих и праздношатающихся, вокруг одни только деловые люди, каждый из которых выглядит способным основать коммандитное товарищество[210] с миллионным уставным капиталом для разработок неизвестно чего. Здесь нет ни молодых, ни сформировавшихся зрелых, ни пожилых людей — одни только негоцианты, хлопковые лорды, шерстяные герцоги, сахарные маркизы, свечные графы, одним словом, принцы торговли. Сити-набобы[211] незаметно, скрытно проникают в свои маленькие таинственные конторы, в скромные офисы, вершат дела и судьбы текущего дня и возвращаются в роскошные особняки Риджент-стрит или Бельграв-сквер. Надо заметить, что эти миллионеры самым естественным образом соприкасаются с nihil-ионерами[212] среди хаоса шумных улиц Сити. Нищета здесь столь же откровенна, как и богатство, и если богач не подает бедняку, то только потому, что последний не может сдать сдачи с миллионной купюры, лежащей в кармане у первого.

Главный почтамт выстроен в виде греческого храма с портиком из дорических колонн[213]. Время отложило на гранях антаблемента[214] и скульптурах фронтона[215] черный слой копоти. Не задерживая внимания на деталях здания, Жонатан подошел к окошку почты с надписью «до востребования» и получил на свой запрос отрицательный ответ. Теперь нужно было побыстрее позавтракать. Жак приметил скромную таверну, вошел туда вместе со своим спутником и уселся в плохо освещенной комнате между двух отдельных кабинетов — закутков, отделанных темным красным деревом. Импозантный официант в черном костюме предложил свои услуги, и двое друзей проглотили из одной тарелки микроскопическую часть из двухсот пятидесяти тысяч быков и семнадцати тысяч баранов, поглощающихся огромной столицей ежегодно. Они также выпили две пинты из тех сорока трех миллионов галлонов пива, что с трудом утоляют жажду горожан.

В течение этого времени за соседними столиками несколько раз менялись посетители, торопливо завтракая статьей из «Таймс» или «Морнинг кроникл» и чуть подслащенными несколькими каплями чая, подаваемыми в крошечных чашечках.

«Если это все, с чем они ждут обеда, — подумал Жак, — то мне их искренне жаль».

После куда более серьезной, чем у англичан, трапезы путешественники встали из-за стола и направились к собору Святого Павла, чей купол возвышался над окрестными домами.

Глава XXXIX

СЕНТ-ПОЛ И ТЕМЗА

Собор Святого Павла — это не совсем точная копия собора Святого Петра в Риме, монумент скорее внушительный, чем красивый. Здание было построено вместо великолепного готического собора Иниго Джонса[216], погибшего в пламени пожара 1666 года. Внешний вид памятника отличает сложный коринфский стиль. Многочисленные колонны устремляются ввысь, поддерживая свод купола. Сочетание черного от дымной копоти цвета с обилием белых теней (ибо здесь белый цвет создает тень), образовавшихся на выступах, подверженных порывам северного ветра, производит странное впечатление: как будто снег симметрично лег на горельефы[217] антаблемента, на лепку колонн, на выступы капителей в форме акантовых листьев. Две маленькие башенки, изящные, несмотря на массивность, обрамляют портик с двух сторон. На одной установлены часы, на другой — набатный колокол. Обе увенчаны малохудожественными позолоченными сосновыми шишками. Снаружи здание достигает тридцати семи метров в высоту, но эту цифру подавляет мощь всего монумента. Элегантная галерея, покоящаяся на колоннах барабана, венчает антаблемент и поддерживает купол, заканчивающийся башенкой, также окруженный круглой галереей. Позолоченный шар и крест взлетают над ней еще на тридцать семь метров.

Жак внимательно изучил все пропорции собора, отказываясь в них верить. Поэтому, несмотря на нехватку времени, усталость и скептицизм спутника, он решил подняться на купол так высоко, как только сможет. Собор Святого Павла, подобно многим другим церквам Англии, был окружен небольшим кладбищем, на котором еще совсем недавно хоронили усопших. Но вот уже несколько лет, как были организованы финансовые компании по созданию кладбищ в Лондоне: одна из них, «Кенсил-грин-семитри-компани», произвела ряд великолепных операций, и ее акции, безусловно, будут высоко котироваться на Лондонской бирже.

Жак и Жонатан вошли внутрь собора. Они были поражены его холодным светом и грандиозной пустотой. Никакой росписи, лишь несколько несерьезных памятников да малоценных статуй великих людей. Жак мельком бросил взгляд на это внутреннее кладбище и подошел к дверце, скрывающей лестницу, ведущую наверх. Попросив разрешения подняться в верхнюю башенку, он получил его за один шиллинг и шесть пенсов. После бесконечного вращения вокруг столба по винтовой лестнице с деревянными ступенями двое восходителей достигли внутренней галереи у основания барабана. Ее называют галереей шепота, и маленький человечек, состарившийся на этой достойной службе, прошел в самый конец галереи, чтобы там вздохнуть. Его вздох достиг ушей изумленных туристов, подобно шуму урагана. Вскоре в окне показался свет, и друзья вышли на галерею антаблемента.

Вид, открывающийся сверху, простирался бы на многие километры, если бы вечные туманы не скрывали горизонт. В обычный день можно проследить течение Темзы от доков до Вестминстерского дворца, причем башни последнего скорее угадываются, чем просматриваются в туманной дымке. У подножия Святого Павла взгляду предстает очаровательный ансамбль зданий, пронизанный бесчисленными шпилями трех сотен церквей. Создается впечатление, что все пространство, насколько хватает глаз, как гигантская шахматная доска уставлено пешками. Собор Святого Павла на этой доске — король, а башня Парламента — королева.

Жак, полюбовавшись несколько мгновений окрестностями, освещенными английским солнцем, чей свет льется на город, словно через матовое стекло, вновь увлек Жонатана на узкую спираль лестницы. Друзья добрались до галереи башенки. Там, оставив шляпы у «высших», как их назвал композитор, служащих, они устремились по еще одной лестнице или, скорее, ее подобию к самому шару. Здесь пришлось уже поработать и руками и ногами, цепляясь за выбоины и неровности бронзы. Музыкант отстал, а его отважный спутник добрался до внутренней полости шара, имеющего два метра в диаметре, в которой с трудом могли поместиться восемь человек.

Оседлав железную перекладину, являющуюся осью шара, он повел следующую речь, обращаясь к подошедшему Жонатану:

— Друг мой, я думаю, что настал момент сейчас или никогда сообщить тебе габариты некоторых знаменитых памятников, согласно Стендалю[218]. Святой Петр в Риме достигает в высоту четырехсот одиннадцати футов, Страсбургский собор — четырехсот двадцати шести, большая пирамида — четырехсот тридцати восьми, шпиль Дома инвалидов в Париже — трехсот двадцати четырех, а шар, в котором я сижу, как на насесте, в данный момент на триста девятнадцать футов возвышается над лондонской мостовой. Ну, теперь можем спускаться.

Обратный путь был довольно легок, и вскоре друзья уже были на берегу Темзы у Лондонского моста. Каменные лестницы привели туристов к причалу пароходиков. И набережные и причалы были заполнены группками полуголых детей, просящих милостыню, продающих спички или химический трут. Приятели, заплатив пенни, заняли места в одном из быстроходных катеров, курсирующих от Лондонского моста до Вестминстерского. Суда эти быстро заполняются пассажирами, и поразительна оперативность, с которой запускаются их мощные вибрирующие машины. «Ситизн», что в переводе означает «Горожанин», отчалил от берега, встретив «Сан», или «Солнце», спускающееся по реке. Хозяин корабля, стоя на кожухе, подает открытой или сжатой в кулак рукой все команды, которые передаются механику звонким, пронзительным голосом ребенка. Раздалось «Полный вперед!», и пароход двинулся вверх но течению.

У Темзы нет набережных, что придает ей странный вид. Большие магазины, заводы, газгольдеры[219], фабрики, пакгаузы[220] выстроились вдоль берегов, и воды реки подступают прямо к подвалам, где и осуществляется погрузка или разгрузка товаров. Многие из складов украшены высокими башенками, на которых большими буквами всех форм указано назначение здания. На правом берегу преобладают заводы. «Ситизн», приспустив на треть складную трубу, прошел под гигантскими чугунными арками Саутуорк-бридж и Блэкфрайерз-бридж, проследовал вдоль свежих и опрятных садов Темпла[221] с саксонскими памятниками, мимо большого дворца Сомерсет-хаус[222], где расположены Департаменты почтовых марок, королевской печати и другие. С реки туристы смогли любоваться красивыми линиями венецианской архитектуры дворца. Отсюда он смотрелся очень импозантно и монументально. Время и влажность изъели арки внутренних сводов и наложили на них отпечаток искусственной древности. Мост Ватерлоо[223], чей правый настил покоится на девяти изумительных арках, развернул великолепные линии протяженностью в двести футов. Мост одет корнуэльским гранитом и производит впечатление нерушимого творения. Еще выше очень элегантный подвесной мост смело пересекает Темзу, паря над водой. Наконец, на излучине реки показался старый Вестминстерский мост, половина которого в ходе реставрации была изготовлена из металла. В дальнейшем, после ремонта, мост обещал быть великолепным. «Ситизн» прибыл в конечный пункт. Пароход остановился, и туристы устремились на набережную, чтобы полюбоваться фасадом нового дворца Парламента[224].

Глава XL

ПАРЛАМЕНТ, ВЕСТМИНСТЕР, УАЙТХОЛЛ, ТРАФАЛЬГАРСКВЕР

— Сколько чудесных элементов! — воскликнул Жак, разглядывая искрящийся стиль парламентского дворца. — Взгляни только, какая расточительная щедрость на украшения, какое множество гербов, увенчанных коронами, какое обилие резных орнаментов, какие кружева на фризах[225], архитравах[226], карнизах! Какое цветение флоры Ренессанса! Можно подумать, на огромное здание наброшена вуалетка из английских кружев. Это стиль саксонских миллионеров!

Новый дворец Парламента, открытие которого состоялось лишь в 1847 году, действительно являет собой фантастическое зрелище. Множество башен и башенок возвышаются над крышей: на одной из них, с острым верхом — огромные часы. Четыре гигантских циферблата, обращенные на четыре стороны света, видны из всех кварталов города. Другая башня — Виктория-Тауэр, такая же высокая, как купол Святого Павла, поражает толщиной и мощью. При этом она снизу доверху украшена тончайшей ювелирной резьбой и покрыта гербами и геральдическими[227] надписями с девизами, и все это необычайной красоты. Фасад дворца, выходящий на площадь, имеет неправильную форму. Отдельные части постройки здесь и там выступают вперед, разворачивая пламенеющие богатства готических[228] окон. С реки вид архитектурной линии длиной в 1000 футов в высшей степени величествен. Возможно, излишество деталей и украшений несколько снижают художественную ценность великолепного дворца, но смотреть на него равнодушно невозможно. Взгляд и воображение поражены этой тропической растительностью, пышно расцветшей под туманным небом Англии. Трудно оторваться от изумительного зрелища. Многие критики осуждали нагромождение скульптуры и резьбы, но и сами не могли сохранять бесстрастность при виде такого великолепия. Это, если угодно, роскошный ковчежец или монументальная рака средневековья, это феерический сон, запечатленный в камнях, каждый из которых — бесценное произведение искусства, созданное самым индустриальным народом в мире. С чудесами Ренессанса резко контрастирует Вестминстерское аббатство, обдавая зрителей холодом. Церковь жуткого темного цвета построена по образцу поздней эпохи готики и внутри представляет собой обширное кладбище со множеством надгробий, отличающихся полным отсутствием стиля, вкуса, и аллегорическими фигурами, вызывающими улыбку. Можно лишь пожимать плечами, глядя на все восхваляющие барельефы, которые за золото может воздвигнуть в Вестминстерском аббатстве любое частное лицо. Это не святые первых времен христианства, почитаемые в протестантских храмах, но просто добрые малые, которых богатство привело к бессмертию. Наиболее интересная часть некрополя — уголок поэтов, где среди статуй и бюстов Мильтона[229], Аддисона[230], Драйдена[231], Грея[232], Голдсмита[233], Батлера[234], Спенсера[235], Гаррика[236] возвышается памятник Шекспиру. Лицо великого человека красиво и вдохновенно. В часовнях, окружающих хоры, находятся гробницы знаменитых мужей и королей и королев Англии. Там покоятся двое детей Эдуарда[237], Мария Стюарт и Елизавета[238] объединились в примиряющем сне. Близость этих двух могил заставляет биться сердце даже самого бесстрастного посетителя. Красивейшая из капелл построена Генрихом VII[239]. Чудо скульптуры, с которым ничто не может сравниться, — драгоценное украшение, созданное гением Бенвенуто Челлини[240]. Это высшая степень совершенства, доступная Ренессансу.

Покидая мир архитектурных чудес и абсурдностей, посетители вынуждены были отбиваться от толпы нищих, продающих описания и изображения различных памятников. Туристы с трудом от них отделались, но Жак не удержался и дал несколько пенсов несчастным подметальщикам, очищающим дорогу перед идущими господами. Нищенство в Англии очень изобретательно. Это и профессия, и своего рода коммерция.

Спустившись по улице Парламента, можно оказаться перед Уайтхоллом, дворцом с мрачным прошлым, полностью перестроенным со времени казни Карла I. Это здание, украшенное ионическими колоннами, не относится к разряду высших архитектурных ценностей, скорее оно занимает среднее положение.

— Не будем отвлекаться на обсуждение знаменитого окна, под которым был воздвигнут эшафот для несчастного короля. У нас нет времени, да это и не так уж интересно.

— Я только что собирался попросить тебя об этом же, — отозвался Жонатан, который, казалось, уже был утомлен навязанной ему экскурсией. — Где мы?

— На Черинг-Кросс, где раньше происходили коронации королей Англии. А вот Трафальгарская площадь. На моем плане здесь указана Национальная галерея[241]. Думаю, это музей. Скверная постройка — большего я не могу сказать из вежливости. А теперь, дорогой Жонатан, взгляни на эту дорическую колонну со статуей Нельсона на капители[242]. Обрати внимание, что великий моряк как бы разделен на две части пересекающим его громоотводом. Вот она, английская справедливость. Адмиралу ставят памятник за победы при Абукире и Трафальгаре и в то же время сажают его на кол за частные преступления. Ну что же, оставим площадь, столь же гористую, сколь малопримечательную, и отправимся к парку Сент-Джеймс. Мои глаза должны отдохнуть на какой-нибудь зелени. Заглянем мимоходом на Пэлл-Мэлл и его клубы.

Английские клубы — это настоящие дворцы, и ни в одной стране мира не найти им подобных, возведенных с таким вкусом и тщанием. В Лондоне их множество, и расположенные на Пэлл-Мэлл Юнайтед-Сервис-клуб, Консерватив-клуб-хаус, Этенеум-клуб просто великолепны. Стоит ли удивляться такому скоплению памятников в одном городе? Девяносто одна корпорация, такие как галантерейщики, суконщики, торговцы рыбой, ювелиры, скорняки, кабатчики и другие, имеет свой собственный Дом. К этим предназначенным для собраний зданиям, и без того очень монументальным, присоединяются и благотворительные дома для неимущих, принадлежащих к тому же кругу. Кроме того, насчитывается по меньшей мере сорок ученых обществ всевозможных наименований, и каждое со своим собственным помещением, с колоннами и антаблементом. Клубы столь же многочисленны, сколь и общества. Все выставляется напоказ, удобно устраивается, дает пищу воображению английских архитекторов и приумножает английские памятники.

— Давай, — предложил Жак, — посмотрим место, где проходят парады конных гвардейцев. Туда ведет лестница площади Ватерлоо. Обрати внимание, Жонатан, на колонну герцога Йоркского. Ты можешь подняться на нее за шесть пенсов, а если бы тебе не было полных трех лет, так и вовсе бесплатно.

— Но на кой черт мне понадобилось бы лезть туда в два с половиной года?

— Понятия не имею. Таково правило. Это напоминает мне объявление в нантском омнибусе: «Дети до трех лет, путешествующие одни, имеют право бесплатного проезда, при условии, что они сидят на коленях у взрослых». Вот что можно прочитать в департаменте Нижняя Луара.

Глава XLI

БУКИНГЕМСКИЙ ДВОРЕЦ, ГАЙД-ПАРК, ПИКАДИЛЛИ, СТРЭНД

Площадь перед дворцом Конной гвардии — место для развода и парадов кавалерийских гвардейских полков. Каждое утро там можно услышать музыку, обычно звучащую в парижских кабачках. Но сейчас было уже поздно, маневры закончились, и Жонатану не удалось насладиться вариациями какой-нибудь темы из «Трубадура» в английском духе.

Парк Сент-Джеймс предлагает гуляющим солнечные лужайки и красивые тенистые уголки. Его пересекает небольшой ручей, протекая под тяжелым подвесным мостом. В одном конце парка расположен Букингемский дворец[243], резиденция королевы Виктории, в другом — дворец Сент-Джеймс. Последний, представляющий мало интереса для историка и археолога, служит для церемоний, приемов и придворных праздников. Здание очень красиво, особенно та часть его, которая выходит в закрытые сады. Однако снаружи туристам трудно судить о красоте орнаментов. Парк Сент-Джеймс переходит в Грин-парк, и лужайки сменяются лугами, а газоны — пастбищами. Множество барашков, гуляющих здесь и мирно щиплющих городскую траву, придают окрестностям буколический вид. Лондонские мясники арендуют здешние земли для выпаса своих огромных стад.

Как правило, за всеми этими парками, раскинувшимися в самом центре огромного индустриального города, создающими ощущение свежести, умиротворения, ухаживают весьма посредственно. Напротив, каждый волен свободно гулять по газонам, ничем и никак не огороженным.

В конце Сент-Джеймса виден монументальный вход в Гайд-парк, перед ним — Триумфальная арка.

— Жонатан, посмотри хорошенько на конную статую на площадке арки. По безвкусице и уродству она превосходит все, что только можно вообразить. Я бы сказал, что она перешла все границы хорошего тона. Лошадь под всадником явно пьяна, ей немалого труда стоит нести на спине герцога Веллингтонского[244], владельца вон того особняка. Престарелый герой имел возможность любоваться собой из окон столовой, и он поистине незаурядная личность, если это зрелище не портило ему аппетит. Но так как английский кумир должен был видеть себя и из спальни, лондонские дамы установили со стороны Гайд-парка изображение полководца в виде гигантского Ахилла. Зачем надо было выбирать этого крикуна и баламута древности, храбрость которого не может быть поставлена ему в заслугу, не знаю. Причем Веллингтон — совсем голый, и от этой наготы в дрожь бросает. Кроме того, статуи, бюсты и портреты герцога наводнили Британские острова. Положительно, англичане здесь явно злоупотребляют, так же как в свое время они злоупотребляли Ватерлоо!

Гайд-парк — огромный зеленый массив с широкими аллеями, бесконечными газонами, гигантскими деревьями, большой рекой и великолепным каменным мостом. Это своего рода клуб лондонского света. Сюда стекается великое множество карет, и это при том, что респектабельные экипажи этот район не посещают. Зачастую на козлах здесь сидят члены клуба «Четверка в руках», мнящие себя первыми кучерами в мире. В разгар сезона, когда из-за летней жары вся провинциальная аристократия устремляется в город, толпы буржуа, совершающих конные и пешие прогулки, представляют собой весьма любопытное зрелище. Целые семейства — отец, мать, юные девушки и молодые люди — гарцуют на дорогих лошадях; старые лорды приезжают сюда выгуливать свою ежедневную скуку, перед тем как перенести ее в верхнюю палату, где она благополучно усыпляет сих почтенных государственных мужей. Судебный исполнитель будит досточтимых пэров[245] в момент голосования. В Гайд-парке можно встретить очаровательных англичанок, кстати, женщин тут больше, чем мужчин. Впрочем, это характерно для Британских островов, и в ближайшем будущем Англия столкнется с серьезной проблемой.

Последнее замечание Жонатана очень понравилось Жаку.

— Таким образом, — сделал вывод молодой человек, — старые девы не редкость среди островитянок, и при желании совсем не проблема жениться на богатой наследнице, уставшей от одиночества. Необходимо только обращать внимание на гербы на дверцах карет. Например, ромб — своего рода вывеска зрелой девицы.

— Я слишком устал, — ответил композитор, — и потом, у нас нет времени. Давай лучше присядем.

— Ну уж нет! Пошли, пошли! Сейчас возьмем кеб на выходе из Гайд-парка и отправимся обедать в нашу маленькую таверну.

Ехать туда было далеко, но, как друзья ни высматривали, они так и не увидели на всем пути ни одного заведения, где можно было бы поесть. Несколько раз, правда, им попались boarding house и eating house — меблированные комнаты со столом и харчевни, у них у всех был такой унылый, если не сказать безжизненный, однако, вид, а двери были так плотно закрыты, что и речи не могло быть, чтобы переступить порог.

Кеб, управляемый очень импозантным кучером, по виду — настоящим пэром Англии, поехал по Пикадилли — широкой улице с разномастными домами, зачастую низкими и темными, но тем не менее свидетельствующими о богатстве и роскоши. Каждая семья занимает отдельный коттедж с большим балконом, с прорезями в полу. Это может создавать некоторые неудобства при современной моде на кринолины, но англичанки из соседних окон и, надо сказать, даже англичане с улицы не обращают на это никакого внимания. Подобная система устройства коттеджей и частных жилищ объясняет, почему Лондон насчитывает двенадцать тысяч улиц и двести тысяч домов, и г-н Гораций Сэй был прав, когда сказал: «Лондон не город, это провинция, застроенная домами».

В красивых кварталах Пикадилли, Риджент-стрит, Хай-маркет царит оживление, хотя и меньшее, чем в Сити. Жонатан с интересом созерцал особенности английской жизни, проезжая по Пикадилли и торговым кварталам Стрэнда: почтальон, одетый в красное, довольствуется двумя сухими ударами молотком в маленькие двери домов; джентльмены комильфо оповещают о своем приходе пятью медленными ударами, а элегантные дамы, наносящие визит, объявляют о своем прибытии семью быстрыми ударами. Таким образом, каждый заранее знает, какого рода посетитель стучится и какова цель его прихода. Жак был поражен обилием сапожников и модных торговцев, наводнивших столицу. Их было по меньшей мере несколько тысяч. Что до торговцев сигарами, обладающих полной свободой коммерции, то им нет числа, но их товар ничего не стоит. Курильщиков завлекают броскими надписями и заманчивыми вывесками, которым, однако, ни в коем случае не следует доверять.

Миновав Трафальгар-сквер, кеб проехал перед особняком герцога Нортумберлендского, старым саксонским зданием с неординарным видом. В одном из салонов дома в рамке на стене висит знаменитая банкнота в пятьсот тысяч франков, которую герцог выдает за шедевр.

Стрэнд представляет собой широкую торговую магистраль, соединяющую кварталы Парламента и Сити. Движение на ней крайне оживленно. Стены, дома, даже тротуары пестрят афишами и рекламами всех видов. Прогуливаются «живые тумбы» — люди, носящие на себе плакаты в виде конусов или пирамид, исписанные объявлениями, возбуждая любопытство и покупательный азарт публики. В Англии свирепствует самая настоящая эпидемия рекламной лихорадки.

Глава XLII

ЖАК И ЖОНАТАН ПОСЕЩАЮТ ТЕАТР

Стремительно мчащийся кеб, направляемый ловкими руками кучера, ловко лавировал среди толчеи ярко окрашенных, странных форм экипажей. Туристы проехали перед дорическим фасадом Сомерсет-хауса и прибыли в Темпль-бар — единственный уцелевший фрагмент древней границы города — ворота в форме триумфальной арки, всегда открытые и закрывающиеся только перед одним человеком в целом свете — ее всемилостивейшим величеством королевой Англии, когда она намеревается направиться в этот квартал Лондона. Чтобы пройти в ворота, она должна получить специальное разрешение лорд-мэра. Если же королева захочет украсить свой наряд брильянтами английской короны, хранящимися в Тауэре, ее величество должна дать лорд-мэру расписку, ибо эти драгоценности принадлежат английскому народу, в том числе и этому нищему, бредущему по мостовой с мутным взглядом и пустым желудком, и мертвецки пьяному матросу, что ломится в двери пивной.

— В былые времена, — продолжал рассказывать приятелю Жак, — на воротах Темпль-бар выставлялись головы казненных. Я слышал, что сейчас во время всенародных праздников этот памятник украшают головами из картона, прекрасно имитирующими настоящие и кровоточащими, как ростбифы, столь милые сердцу Джона Булля.

— Охотно верю. Он на все способен. Но посмотри, Жак, какое стечение народа! Мы на Людгейт-стрит, и уже показался купол Святого Павла. А сколько детей! Можно подумать, что мы в Ливерпуле.

— А это во всей Англии так, Жонатан, и теперь мне понятно, почему английские писатели жизнеописания своих героев всегда начинают с самого раннего возраста: перед их глазами постоянно снует детвора.

Церкви в этой части города очень многочисленны. У французов было слишком мало времени, чтобы их посетить. Но, кстати сказать, двери соборов, похоже, всегда на запоре. Табличка на решетке сообщает имя священника, его адрес, а также род коммерции, которой он занимается, в окружении семейства — миловидных детей и супруги.

По Флит-стрит и Олд-Бейли — улицам, названия которых с трудом можно было разобрать на табличках, что, впрочем, характерно для столицы, друзья доехали до Ньюгейтской тюрьмы — сравнительно недавней мрачного вида постройки. Английские архитекторы в совершенстве владеют мастерством придавать постройкам подобный колорит. Туристы проследовали до банка и Биржи. Эти два здания построены в греческом или римском стиле и ничем особенно не примечательны. Английский банк, похоже, охраняет себя сам, во всяком случае, там не видно когорты солдат и инвалидов, как в Париже. Нью-Роял-иксчейндж[246] напоминает церковь. В самом деле, разве он не является первым в мире храмом в царстве индустрии спекуляций?

— У англичан, — заметил Жак, — любопытная манера различать два типа биржевых игроков: bear и bull — медведь и бык. Покупающий, смелый и дерзкий, доверяющий, производящий и созидающий — это бык. Пессимист же, тот, кто неизменно считает, что все потеряно, одним словом продающий, — это неуклюжий, печальный медведь, медведь, которого покупатель часто заставляет плясать под свою дуду. Я нахожу это прозвище очень метким.

Проигнорировав новую конную статую Веллингтона и потратив несколько секунд, показавшихся друзьям вечностью, на созерцание шести коринфских колонн господина лорд-мэра, парижане вернулись в маленькую таверну, где важный официант вскоре подал им обед, для французских желудков не слишком обильный. На вечер Жак запланировал театральную программу. Молодой человек предложил приятелю посмотреть «Макбет» в Театре Принцессы на Оксфорд-стрит. Не теряя ни минуты, друзья вскочили в омнибус, не без труда определив среди тысячи названий на дверце станцию назначения. Наконец, в половине восьмого французы уже выходили из экипажа перед театром. Жонатан взял два билета в партер, по два шиллинга каждый, и-получил на входе в зал следующую программу.

Акт I

Лагерь под Форресом. Степь, поросшая вереском.

Комната в замке Макбета в Инвернессе. Перед замком Макбета.

Акт II

Инвернесс. Двор замка Макбета.

Акт III

Парк неподалеку от Инвернесса. Комната во дворце Форрес.

Глен возле дворца.

Тронный зал дворца.

Акт IV

Пещера Ахерон.

Англия. Римская стена перед королевским дворцом.

Акт V

Комната в замке Макбета в Дунсинане.

Двор замка.

Равнина возле Дунсинана. Местность близ Дунсинана.

Под стенами замка.

В заключение вечера фарс

В течение вечера

Вальс «Лестница Купидона» — Монтгомери

Следующая суббота,

14 сентября,

Бенефис мистера Джеймса Андерсона и последний вечер, завершающий сезон

Бельэтаж — 5 ш. Ложи — 4 ш. Задние ряды партера — 2 ш. Балкон — 1 ш. Передние ряды партера — 6 ш. Частные ложи — 1 ф. 2 ш. 6 п.; 2 ф. 2 ш. и 1 ф. 11 ш. Двери открыты с половины седьмого, представление начинается в 7 час.

Аккредитованные агенты по продаже билетов в ложи и партер:

Мистисейл. Роял Лайбрери, Гукхам, Олд-Бонд-стрит; Сенд, Сент-Джеймс-стрит; Лидер энд Кок, Чепэлл, Сабб, Нью-Бонд-стрит; Эбберс, Олд-Бонд-стрит; Крамер энд Бик энд Хаммонд, Риджент-стрит; Картер, 12, Риджент-стрит; Кейт, Боулес и Кº, Чипсайд

Кассы открыты ежедневно с 11.00 до 16.45.

Зал Театра Принцессы был невелик, но изысканно и красиво оформлен, авансцена сделана с безупречным вкусом. Жак оказался сидящим в окружении дам в вечерних туалетах, с цветами в волосах и с типично английским, очень смелым декольте. Когда парижане вошли в зал, свободных мест было очень много, но после девяти часов публики должно было заметно прибавиться, так как цена на билет снижается вдвое. В Англии с ее полной свободой на все каждый волен основать театр, открыть новый городской маршрут омнибусов, организовать бал или кафешантан, издавать газеты на свой вкус. В этом последнем англичане весьма преуспели: в стране выпускается семьсот восемьдесят одна ежедневная газета и четыреста восемьдесят литературных и иллюстрированных журналов. Из этой беспредельной свободы проистекает тот факт, что директор театра в своих действиях никому не подотчетен и по своему усмотрению может менять стиль и направление репертуара своего театра, так же как и цены на билеты. Он — сам себе судья во всем.

Глава XLIII

НЕЗАБЫВАЕМАЯ ЛЕДИ МАКБЕТ

Спектакль начался. Жак не понимал ни слова, происходящее на сцене ему казалось пантомимой. Жонатан улавливал обрывки фраз и, пытаясь их понять, упускал оставшуюся половину реплики или тирады. Игра труппы была по-мещански сентиментальна и патетична, но тем не менее убедительна. Пытаясь донести до зрителей все вольности и смелые решения великого английского драматурга, актеры оглашали зал ужасающими воплями. Однако скованные и претенциозные движения служителей Мельпомены[247], их утрированная мимика, типично английская внешность, по-видимому, нравились большинству зрителей. Поединок Макбета с шотландскими баронами определенно был похож на перепалку канатных плясунов. Шотландский король делал все возможное, чтобы наносить удары строго в определенном ритме, а Макдуф каждый раз терпеливо ждал, чтобы нанести ответный выпад.

Мисс Элсворти, исполнявшая роль леди Макбет, выглядела проще и сдержанней. Она была естественной среди необузданно-романтических эмоций своих коллег. Игра хоров была скрупулезно точной; три ведьмы испускали погребальные заунывные вопли под музыку Лока, эмоциональную окраску и колорит которой Жонатан оценил весьма высоко.

Декорации — разрисованные панно, установленные на сцене, менялись с завидной скоростью. Жак был очарован небольшими шотландскими городками в районе Инвернесса. Недавнее путешествие сделало разыгрываемую актерами историю близкой его сердцу.

Произносился ли на сцене подлинный текст Шекспира? Подлаживали ли артисты под английские условности реалистическую бесцеремонность поэта или исполняли его дословно в его великолепной грубости? Вот вопрос, на который было трудно ответить и который живо интересовал Жака. Он прекрасно знал трагедию по переводам. В театре во Франции пьеса всегда исполняется сильно измененной, с купюрами. Жак указал Жонатану на знаменитое место во втором акте после убийства Дункана, когда Макдуф спрашивает у привратника, какие три вещи вызывают жажду. Но сколько Жонатан ни вслушивался, как ни напрягал все свои способности в указанный момент, он ничего не смог разобрать. Но вот на один из ответов стража ворот зал прореагировал взрывом хохота.

— Браво! — воскликнул Жак. — Они воспроизводят подлинный текст великого поэта, искусство ставят выше условностей. Браво!

— Непристойность, друг Жак, заключается не в том, чтобы произнести, а в том, чтобы вырезать слова поэта. Они абсолютно правы, эта британцы. Играйте Шекспира дословно или вовсе не касайтесь его творчества.

Великая трагедия, слабо исполненная, была встречена довольно жидкими аплодисментами. Впрочем, английская публика выражает свои эмоции вообще очень сдержанно. Во время антракта исполнялся вальс Монтгомери, который никто не слушал. Вскоре занавес вновь поднялся: вечер завершался фарсом.

С первых же сцен Жак в «Первой ночи» узнал «Отца комедиантки»[248], переведенного довольно точно. Директор театра с большим воодушевлением и живостью исполнил роль Ахилла-Тальма Дюфара, позволив себе тысячу остроумных импровизаций и добавлений к тексту. Говорил он наполовину по-французски, наполовину по-английски, а временами — даже по-итальянски. Вот исполнитель процитировал неизвестно зачем первую строку поэмы «Георгики» Вергилия[249], и парижане схватились за бока от смеха, слушая, как артист произносил:

— Taytayre tiou potiouloe ricioubance sioub tigmini faidjai[250].

Жак никогда не задумывался над тем, в каком виде латынь выходит из английского рта. Пьеса прошла гладко, и дочь директора мисс Мария Гаррис разделила с отцом успех вечера.

Усталые, засыпающие на ходу французы покинули театр в одиннадцать часов вечера. Какой насыщенный день после бессонной ночи в туристском поезде! Они спустились по Риджент-стрит, чтобы нанять экипаж. Но улицы были почти пустынны — и это здесь, в час, когда в Париже все залито светом и заполнено шумной толпой! Лондонские магазины, закрытые с восьми часов вечера, погружены во мрак. Лишь кое-где луч света пробивался сквозь матовое стекло какого-нибудь погребка, где можно выпить пива или виски. Полицейские бесшумно, как привидения, фланировали по тротуарам вдоль стен с маленьким зажженным фонариком на поясе. Проходя мимо дверей, они ударом кулака удостоверялись в том, что они заперты. Иногда стражи порядка встречались, шептали что-то друг другу на ухо и расходились в разные стороны.

Подъехавших к Хай-маркет туристов поразила резкая перемена: тишина сменилась шумом, пустынность — оживлением. Сотни женщин, одетых в немыслимые туалеты, заполнили один из тротуаров широкой улицы. Своим сомнительным ремеслом они занимались со свободой, дерзостью и вызовом, как бы говоря, что им нечего бояться полиции. Для них наступил час рынка и биржи, и в ход шли все приемы и уловки городских негоциантов, чтобы сбыть товар. В этот вечер среди несчастных существ была большая конкуренция. Предложения превышали спрос, и сделки заключались по более низкой цене, чем обычно.

Сколько среди этих женщин совсем еще молодых девушек, уже увядших от дебоша! Сколько свежих, красивых созданий оставили свою юность и красоту в публичных домах и кабаках, где любовь омывается джином и водкой. Эти заведения остаются открытыми до утра и предоставляют диваны и напитки опустившимся хай-маркетским Лаис[251].

По мере приближения к Темзе в узких грязных улочках количество продажных женщин остается прежним, но их бедность становится заметнее. В этих кварталах сцены пьянства и дебоша мешаются с кровавыми сценами убийства и грабежа.

Жак и Жонатан, брезгливо взирающие на тошнотворное зрелище, нашли наконец экипаж, который и доставил их в «Лондон-Бридж-отель». Там они мгновенно погрузились в царство Морфея, не страшась никакой бессонницы, — так они были утомлены и измучены.

Глава XLIV

НА ПАРОХОДИКЕ ПО ТЕМЗЕ

Утром Жак разбудил Жонатана:

— Это наш последний день в Британии. Идем! Мы теперь как Вечные Жиды[252] туризма. Это уже не просто удовольствие, это долг! Все время смотреть, еще смотреть и снова смотреть — вот наш девиз.

— Кстати, ты обратил внимание, что большинство девизов городов и орденов в Англии пишутся по-французски? «Бог и долг» с герба Англии, «Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает» — девиз ордена Подвязки.

— Странно.

— Это идет еще со времен завоевания Британии норманнами. В течение двух веков добрые островитяне говорили на нашем языке!

— Что ж, на их произношении это никак не отразилось. Твое замечание, Жонатан, очень интересно, но оно только выиграет, если ты будешь развивать его на свежем воздухе. Поторопись, надо идти. Я уже прикинул программу на сегодня. Она обещает быть весьма насыщенной.

Через несколько минут друзья были готовы, они покинули гостиницу, пересекли Лондонский мост и сели на один из пароходов, спускающихся по Темзе до Гринвича. Река на подступах к мосту была запружена пакетботами и каботажными судами. Большинство из них спешили воспользоваться утренним отливом и на всех парах и парусах спешили вниз по реке.

Гринвичский пароходик на большой скорости удалялся от моста. Он оставил слева Кастом-хаус — таможню, монументальное здание с тремя обширными портиками ионического ордера, с колоннами, изъеденными испарениями Темзы. Вода в реке не тинистая и не илистая, однако напоминает зловонную жижу канализации. Впрочем, Темза и есть не что иное, как огромная сточная канава. Дважды в день прилив заставляет отступать нечистоты большого города, Северное море не хочет их принимать. Это, кстати, постоянный источник инфекций. Надо ли удивляться при таком положении вещей, что чума шесть раз опустошала Лондон, унеся, например, в 1665 году сто тысяч жизней? Во время сильной жары в июне и июле испарения от реки становятся просто невыносимы, и каждый год парламент по этой причине бывает вынужден прервать свои заседания.

Рассекаемые пароходом воды реки с трудом вспенивались, до того они были тяжелые и вязкие. Вскоре показались доки, ощетинившиеся пятнадцатью тысячами мачт кораблей, в них заключенных. Но после созерцания портовых сооружений Ливерпуля Жак решил, что вполне можно обойтись без осмотра лондонских. На излучине реки французы увидели плывущего гиганта. Это был «Левиафан»[253], усилиями инженеров оказавшийся наконец в родной стихии. К большому огорчению Жака, этого монстра нельзя было посетить. Он стоял на якоре немного ниже Гринвича, в котором несколько мгновений спустя остановился пароход с нашими приятелями.

Гринвич расположен примерно пятью милями ниже Лондонского моста. Это настоящий город. Жак мельком взглянул на великолепный дворец, отданный под госпиталь для моряков. Он тщетно попытался показать Жонатану знаменитый английский меридиан, проходящий через обсерваторию, и затем увлек своего компаньона к лодке. Молодой человек хотел вернуться к «Левиафану» и осмотреть его со всех сторон. Двухвесельная шлюпка поднялась по течению, прошла мимо неоснащенного трехмачтового судна, служащего дополнением к госпиталю и своими скромными габаритами еще больше подчеркивающего необъятность «Левиафана». Жак смог получить представление о размерах гиганта, пройдя вдоль кожухов, которые сами по себе были настоящим монументом судостроению. Во время экскурсии Жонатан окунул палец в Темзу и весь следующий день сожалел о своем легкомысленном поступке.

Обогнув «Левиафан», этот плавучий город, лодка вернулась к набережной. Путешественники снова сели на пароход, который возвращался вверх по Темзе, и вышли на причале у тоннеля на левом берегу. Подойдя ко входу этого бесполезного чуда, задуманного и исполненного французским инженером господином Брюнелем, друзья спустились по спирали лестницы в широкий колодец. Его стены были украшены картинами с видами разных стран, нарисованными с апломбом колористов, отличающим английских художников. В низу колодца начинаются две галереи, тянущиеся на четыреста метров. Для публики открыта только правая. По ней за один пенни можно пройти под ужасными водами Темзы. Длинный узкий проход мрачен, от него тянет могильной сыростью. Газовые рожки время от времени разрезают темноту. Между двумя галереями, объединенными аркадами, множество лавочек, в которых самые красивые в мире продавщицы торгуют дорогими безделушками, не забывая добавить при этом, что сами являются частью своих товаров.

В тот самый момент, когда Жак и Жонатан входили в галерею, на другом конце какой-то промышленник, обладатель корнет-а-пистона, начал издавать под длинными сводами тоннеля, к великому удовольствию публики, странные завывания. Вначале медные звуки были плохо различимы, но вскоре Жонатан, шедший впереди, остановился и схватил Жака за руку.

— Слушай! — воскликнул он. — Слушай!

— В чем дело?

— Не слышишь?! Не узнаешь?!

Ужасный инструмент выводил с мощью, на какую только был способен, мелодию из «Трубадура»: «Ah! l’amor, l’amorond’ardole!»[254]

— Даже здесь, в тоннеле!

— Не понимаю, как он не обрушится, — просто ответил Жонатан. — Идем, Жак, бежим!

Друзья вернулись к началу тоннеля и в одной из лавочек заметили маленькую паровую машинку, размером не больше ладони, работающую от пламени газового рожка. Механизм приводил в движение ручку шарманки. К счастью, инструмент молчал, ибо одному Богу известно, что бы она сыграла.

Жак с облегчением вышел на дневной свет и, согласно намеченной заранее программе, направился к Лондонской башне — Тауэру[255]. Путь был не близким, и ввиду отсутствия экипажа пришлось проделать его пешком. После долгих блужданий, не раз сбившись с пути и заблудившись в запутанной сети многочисленных торговых улочек, соседствующих с доками, заметив мимоходом железнодорожные пути, пересекающие город по прямой линии через церкви и дома, вдоволь полюбовавшись на поезда, на всей скорости проносившиеся над крышами и башенками, двое Друзей, усталые до изнеможения, добрались наконец до Лондонской башни.

Глава XLV

ЛОНДОНСКАЯ БАШНЯ, РИДЖЕНТ-ПАРК

Говорят, лондонский Тауэр был построен Вильгельмом Завоевателем[256]. Эта башня — символ Старой Англии с ее традициями, почтением к древним обычаям, любовью к вещам былых времен. В самой древней цитадели нет ничего интересного, но служители, показывающие ее туристам, безусловно заслуживают внимания, так как предстают в старинных костюмах с гербом на груди и гирляндами на шляпах, что привело Жонатана в восторг. Таким образом, создавалось полное впечатление, что они были современниками Ричарда III[257] или Генриха VIII[258] и очевидцами кровавых драм, о которых рассказывали.

Под водительством одного из этих пиковых валетов группа посетителей, в которой были и наши парижане, прошла в широкий двор крепости. Экскурсовод мимоходом указал на Кровавую башню, где были умерщвлены дети Эдуарда, на башню Бошан, государственную тюрьму, где томились Джейн Грей[259] и Анна де Болейн[260], на Векфилдскую башню, где убили Генриха VII. Недостатка в убийствах тут не испытывали. Таков был основной политический прием в арсенале государей Англии, и те частенько к нему прибегали — как в отношениях со знатью, так и в кругу своей собственной семьи. Можно сказать с полным основанием, что история Англии написана кровью.

Зал доспехов, куда вскоре пришла группа экскурсантов, выглядел весьма забавно. Доспехи надеты на манекены, изображающие английских королей. Их позы, выражение и жесты вызывают смех. Один монарх потрясает копьем, угрожая потолку, другой поднимает палицу, готовый размозжить голову собственному коню, третий, замахнувшийся топором, при попытке опустить оружие отрубит себе левую руку! Вся экспозиция свидетельствует о плохом вкусе устроителей и напоминает скорее ярмарочный балаган, чем научный музей.

В арсенале королевы Елизаветы демонстрируются два топора на двух плахах: одним была отрублена голова Анны де Болейн, другим обезглавлен граф Эссекский. Жак с содроганием провел пальцем по историческому лезвию и попытался сосчитать зарубки, оставленные на плахе королевской политикой.

Выйдя из арсенала, французы, не затрудняясь пересчитыванием спящих во дворе пушек, немедленно покинули замок. Время шло, и они вернулись к Лондонскому мосту, завизировав по дороге паспорта на Кинг-Уильям-стрит. Затем друзья поспешили к причалу. Как и накануне, они поднялись вверх по течению, но теперь их путь был более продолжительным. Приятели проплыли под аркой, ощетинившейся балками нового моста Парламента. И вот фасад дворца, выходящий на Темзу, открылся им во всем своем великолепии, как на картине Жюстена Уврие[261]. Перо бессильно описать все величие этой картины. Впечатление таково, будто Лондон где-то далеко, за тысячу лье отсюда. Архитектурные линии поразительной чистоты гордо несут щиты с историческими гербами, и со стороны реки дворец являет глазу идеально правильные формы. Башни Виктории и Часовая возвышаются с двух сторон над величественной неподвижной громадой здания. От впечатляющего зрелища трудно оторваться.

Берега реки в этом месте очень живописны. На противоположном берегу Темзы прекрасно смотрится дворец Ламбет, окруженный пышными садами с деревьями, затеняющими зеленые лужайки, и множеством построек различных стилей и направлений, но обязательно англосаксонского типа — настоящий средневековый ландшафт, затерявшийся на берегах Темзы. Здесь находится резиденция архиепископа Кентерберийского. В Лондоне только одно епископство и один епископ. Когда пресвитерианцы и пуритане Шотландии проходят мимо этих поистине царственных хором, они с презрением отворачиваются.

Пароход остановился у Воксхолл-Бридж в Ламбет. Высаживаясь на пристани Миллбанк, Жак обратил внимание своего спутника на странной формы здание на левом берегу. Это Пенитеншери, мрачного вида темница. Тюрьмы в Лондоне наводят ужас, а эта похожа на тяжелый огромный мрачный склеп с толстыми стенами. Здесь содержатся злодеи, которых раньше приговаривали к ссылке, а теперь — к пожизненному заключению. Отсюда кеб за час довез путешественников до Риджент-парка, на который им непременно хотелось взглянуть, хотя бы мельком. Они стремились удержать в памяти мимолетные впечатления. По дороге к парку кеб пересек самые красивые кварталы Лондона. Дома Пимлико, красивые, светлые, выстроившиеся ровными рядами, несут бросающийся в глаза отпечаток достатка и роскоши. Почти каждый из них окружен тенистым сквером, где могут прогуливаться только обитатели дома. На площади Бельграв-сквер демонстрируются полное единство стиля и архитектуры. Все здания, как одно, просторные, красивые, без каких-либо пристроек. Можно подумать, что огромные уединенные особняки удалены за сто лье от доков и деловых кварталов города.

Кеб остановился на Парковой площади у входа в Риджент-парк — огромное зеленое пространство, площадью четыреста пятьдесят акров, усеянное аристократическими виллами, изрезанное широкими аллеями, обсаженное деревьями, с большими лужайками. Здесь же разместились зоологический и ботанический сады, но Жонатан наотрез отказался их осматривать и совершенно без сил рухнул на одну из высоких зеленых скамей, протестующих против обычного английского «comfortable»[262]. «Птичий полет» двух путешественников подходил к концу. Форсированные марши, чрезмерная усталость, постоянное перенапряжение при обилии новых впечатлений привели к полному изнеможению. И вот теперь, прилагая неимоверные усилия, поддерживая и подбадривая друг друга, Жак и Жонатан доплелись до Риджент-стрит. Прекрасная улица была запружена экипажами. Наступил час прогулок и развлечений для обитателей фешенебельных кварталов. Началось паломничество в магазины дам в шикарных туалетах. Внимательному взгляду эти наряды объяснили бы необходимость в сорока тысячах продавщиц модных товаров в столице Англии.

Усталого Жака повергала в ужас одна только мысль об обеде в маленькой таверне в Сити, которая казалась бесконечно далекой и недосягаемой. К счастью, в Квадранте удалось обнаружить французский ресторан. Молодой человек увлек друга в зал, и там они в течение двух часов пытались побороть голод и усталость всеми доступными им способами. Кухня была французской, но с английским привкусом.

Глава XLVI

ПОСЕЩЕНИЕ МУЗЕЯ ТЮССО

— Вот мы и приближаемся к завершению нашего великолепного путешествия! — сказал Жонатан за десертом.

— И сколько же всего мы смогли посмотреть! Если наши глаза останутся при этом недовольны, значит, им трудно угодить!

— Друг Жак, признаюсь, мне не терпится вернуться в Париж. Я дошел до состояния полной невосприимчивости, уже ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не воспринимаю, и за последние дни мои чувства совершенно притупились.

— Должен признать, в чем-то ты прав. Ну еще одно небольшое усилие!

— Что, неужели надо опять куда-то идти?

— Не волнуйся, это уже последнее. Моя программа подходит к концу, но я непременно хочу выполнить ее до последнего пункта.

— О, боги! Куда ты меня теперь поведешь?

— Увидишь.

— Твое «увидишь» меня пугает.

— Идем!

— Ну пойдем.

И два пилигрима вновь взялись за дорожные посохи. Они снова прошли по тем же, но теперь уже темным в восемь часов вечера, улицам. Жак, тщательнейшим образом изучивший план Лондона, уверенно направился к Оксфорд-стрит, свернув с Риджент-стрит налево. Не отвечая на вопросы приятеля, он проследовал по этой Широкой магистрали до Бейкер-стрит.

Проходя мимо протестантской церкви, неутомимый турист не удержался, чтоб не заглянуть в нее, заверив при этом музыканта, что это еще не конечная цель их прогулки.

Строгая внутренняя обстановка суровой часовни, погруженной в полумрак, наводила тоску. Несколько рассеянных по деревянным скамьям верующих замерли в безмолвной молитве. В глубине, облокотясь о кафедру, освещенную маленькой лампочкой, проповедник читал вслух Библию. Стихи, произносимые монотонным торжественным голосом, гулко отдавались под мрачными сводами. Холод леденил душу, сковывал все чувства, пробирал до мозга костей.

— Идем отсюда, Жонатан.

— Не стоило сюда заходить!

Через несколько шагов ярко освещенный подъезд на Бейкер-стрит привлек внимание друзей. Жак, направляясь туда, сказал:

— Это здесь! Изволь приготовить два шиллинга.

Жонатан послушался и получил в обмен на деньги два билета, дающих приятелям право проникнуть в ослепительно сияющий салон.

— Где мы?

— У мадам Тюссо, внучки знаменитого Курциуса![263]

— Как! Кабинет восковых фигур!

— Нет! Музей, да такой, каких ты никогда не видывал. В последний раз раскрой пошире глаза, смотри и запоминай!

Плотные толпы заполняли залы, и, если бы не яркие костюмы, порой было бы трудно отличить посетителей от посещаемых.

Здесь были показаны сцены из жизни прошлых веков и современности, причем персонажи были выполнены в натуральную величину. Английский двор был представлен в парадных костюмах. Королевы, принцессы, герцоги — все знаменитости были здесь; сидящие в естественных позах, они, казалось, беседовали. Ордена, ленты, кресты — вся история знаков отличия блистала у них на груди. Бриллианты сверкали в волосах королев и на рукоятках шпаг королей. Французский двор также был показан в полном составе. Два огромных зала с трудом вмещали толпу суверенов и полководцев. Пантеон наполеоновских королей — ничто по сравнению с толпой теснящихся здесь венценосцев.

Все эти персонажи занимали середину салонов, в то время как в амбразурах окон, на помостах вдоль стен сидели на тронах, принимая участие в параде монархов, предки английского двора. Там приводил в изумление необъятный Генрих VIII в окружении своих шести жен — Екатерины Арагонской, Анны де Болейн, Жанны Сеймур, Анны Клевской, Екатерины Говард и Екатерины Парр. Этот огромный мясник в кругу своих несчастных жертв производил сильное впечатление. Далее необыкновенной красотой сияла Мария Стюарт. И настолько совершенны были представленные произведения, эти шедевры из воска, что реальность не выглядела бы более захватывающей. Красота шотландской королевы превосходила все, что может себе представить самое пылкое воображение.

Жак и Жонатан с трудом прокладывали дорогу среди заполнявшей залы неоднородной толпы — из воска и из плоти. Французы подошли к совсем новенькому Гарибальди[264], выставленному на всеобщее обозрение. Немного поодаль Уильям Питт и Шеридан[265] с невозмутимостью английских джентльменов вели неторопливую беседу.

Жак хотел узнать имя сидящего в роскошном кресле священника, выделявшегося среди прочих фигур. Молодой человек обратился к одному из посетителей, но не получил ответа.

— Должно быть, он меня не понял. Переведи, пожалуйста, — попросил он друга.

Жонатан перевел, но также безуспешно. Жак рассердился было, если б не взрыв хохота окружавших их посетителей. Невежливый собеседник оказался восковым!

Совершенство фигур доведено до такой степени, что очень часто зрители впадают в подобные заблуждения, тем более что многие персонажи одеты по современной моде. Некоторые из них просто стоят в зале, смешиваясь, если так можно сказать, с толпой зрителей, ходящих вокруг. Жонатан, напротив, поймал себя на том, что внимательно рассматривает и трогает за руку ни о чем не подозревающего вполне живого джентльмена, которого он принял за экспонат.

Помимо двух основных салонов, в музее открылся специальный зал, в котором были выставлены личные вещи Наполеона. Почти все они были собраны на поле боя Ватерлоо. Здесь и коляска, в которой император, побежденный предательством, покинул поле сражения. Каждый посетитель, будь то мужчина или женщина, старик или ребенок, почитал своим долгом войти в экипаж и посидеть там несколько мгновений, покидая его затем гордым и довольным. Образовалась бесконечная процессия. Но Жонатан и Жак воздержались от участия в этом ритуале.

Глава XLVII

ГИЛЬОТИНА НА АНГЛИЙСКИЙ МАНЕР

— До сих пор все было очень интересно, — обратился Жонатан к другу, — но на этом закончим. У меня больше нет сил. Даже присесть негде — все стулья только для господ из воска.

— Терпение, друг Жонатан. Достань еще двенадцать пенсов из кармана и следуй за мной.

— Как, еще?! Но…

— Никаких «но». Следуй за мной, тебе говорят, а потом ты будешь свободен.

Третий зал находился в самом дальнем конце здания. У входа собралась толпа. Зал представлял собой огромную комнату, задрапированную темными портьерами и очень слабо освещенную.

Друзья бросили беглый взгляд вокруг и содрогнулись. Две или три сотни отрубленных голов, аккуратно расставленных по полкам, смотрели на них в упор мертвыми глазами. Экспонаты, каждый с этикеткой, были тщательнейшим образом препарированы и несли на себе ужасные следы преступлений и страданий. Лабокарми, Ласенер, Кастен, Папавуан, Пейтель, мадам Лафарж, Бастид, Жорион, Бенуа-отцеубийца, Палмер, Бёрк обратили к посетителям жуткие лица. Все нации — американцы, французы, англичане — были представлены отсеченными головами в этом ужасном паноптикуме. Жестокие преступления, искупленные смертной казнью, приходили на память, и в целом зрелище производило странное впечатление.

В центре зала Марат[266], получивший смертельный удар от Шарлотты Корде, умирал в ванне, выставляя на обозрение страшную зияющую рану, из которой еще струилась кровь; далее Фиески[267] подносил огонь к своей адской машине. Поодаль мирно беседовали другие преступники, смешавшись с толпой зрителей, невольно спрашивавших себя, не принадлежат ли они сами к этому сборищу негодяев.

— Где мы, Жак?

— В музее ужасов.

— Подобные зрелища не для меня, все это кажется весьма сомнительного вкуса.

— Ладно, зато это очень по-английски. Но посмотри в эту сторону, да смотри же!

— Гильотина! — отшатнулся Жонатан.

Действительно, в дальнем конце зала стояло ужасное орудие казни, первое, в котором механике была поручена роль палача высшего творения. И какая гильотина! Та самая, девяносто третьего года, та, которая ощущала смертельную дрожь стольких жертв в своих железных объятиях, та, которая отсекала головы Людовика XVI[268] и Робеспьера, Марии-Антуанетты[269] и Дюбарри[270], Дантона[271] и Андре Шенье[272], Филиппа Эгалите[273] и Сен-Жюста![274] Прикрепленный к машине сертификат, написанный по всей форме, подлинный, с серьезными подписями, доводил до сведения публики, что сам Самсон[275] продал гильотину после революции, после террора! Ничего не может быть подлинней, ничего — ужасней!

Там же в собранном виде демонстрировался и весь эшафот. Толпа сгрудилась на ступеньках лестницы. Жак, увлекая за собой друга, последовал за другими любопытными. Он взошел на платформу, на которой крепились два красных столба, поддерживающие нож в форме неправильного параллелограмма. Железный стержень, прилаженный к столбу на высоте руки, удерживал тяжелое лезвие. Правда, нижний конец на всякий случай был также закреплен с помощью замка, чтобы какому-нибудь англичанину не пришла в голову мысль опробовать механизм. Перед столбами было установлено коромысло. Жак не устоял перед искушением и поднялся на подножку, с ужасом рассматривая восхитительную в своей простоте машину. Вдруг раздались приглушенные крики, какие-то нечленораздельные звуки. Толпа замерла. Каждый невольно поднял глаза к чудовищному ножу. К счастью, он был неподвижен. Просто какому-то толстому британцу, более любопытному и большему любителю острых ощущений, чем другие, взбрело в голову засунуть означенную часть тела в окошко гильотины, и теперь он задыхался, не в силах вытащить ее обратно, зажатую под весом верхней планки отверстия. Жак кинулся толстяку на помощь и приподнял обитую железом и выщербленную по краям планку, давившую на шею островитянина. Тот вздохнул с облегчением.

— Чтобы успокоить тебя, — заметил Жак, — хочу поделиться своей догадкой.

— Какой же?

— А такой, что этим механизмом ты бываешь задушен прежде, чем гильотинирован!

— Спасибо, Жак, — ответил Жонатан, — теперь я могу спать спокойно!

— А теперь пошли! Последний взгляд, последняя мысль — и покинем Англию, поприветствовав гильотину Франции.

Двое посетителей с наслаждением вдыхали свежий вечерний воздух. Они напоминали двух осужденных, которым на эшафоте зачитали помилование.

Экипаж принял их в свое лоно и час спустя, совершенно осоловевших от сна, высадил у «Лондон-Бридж-отель». На следующее утро друзья отправились на Брайтон-Рейлвей-Дьюк-стрит. Благодаря переводчику все прошло легко и гладко, чемоданы были на этот раз помещены в надежное место. Приятели сели в вагон первого класса, и Жак, проезжая по городу, бросил прощальный взгляд на Темзу и собор Святого Павла. На мгновение перед молодым человеком промелькнул фасад феерического дворца Сиденхам, но это мимолетное видение было подобно вспышке молнии. Спустя два часа поезд остановился в Брайтоне, этой северной Партенопее[276], так расхваливаемом Теккереем[277]. Ветка железной дороги соединяет Брайтон с маленьким портом Ньюхейвен. Путешественники добрались туда за полчаса и увидели две огромные дымящие трубы лайнера «Орлеан», готового к отплытию во Францию.

Друзья ринулись на палубу.

— Вот мы и покидаем Англию, — вздохнул Жак.

— For ever! For ever![278] — отозвался эхом Жонатан.

«Орлеан» медленно поднял якорь и взял курс на Дьепп. Море было спокойным, а плаванье коротким. Через пять часов на горизонте показались скалы французского берега.

— Ты что-нибудь чувствуешь, вновь видя Францию? — поинтересовался Жак.

— Абсолютно ничего, — отозвался композитор. — А ты?

— Я тоже ничего!

Глава XLVIII

ОТНЫНЕ ВООБРАЖЕНИЕ БУДЕТ ИХ ВОЖАТЫМ

Так завершилось знаменательное путешествие в Англию и Шотландию. Несмотря на все препятствия, трудности, задержки, тревоги, заботы, порой отчаяние, насмешки, оно закончилось.

После семнадцати дней, потерянных в Бордо, и четырех дней плавания в распоряжении путешественников была всего неделя на прогулки по интереснейшим местам Соединенного Королевства! Что останется от мимолетного проезда, бешеной скачки, птичьего полета? Жак и Жонатан… Вынесли ли они что-либо, способное развеять скуку в праздные часы досуга?

Друзья бороздили Атлантический океан, проплыли вдоль берегов Франции и Британских островов, проехали через всю Англию, пересекли Туид и пробежались по Шотландии. Они лишь только слегка почувствовали Ливерпуль, мельком взглянули на Эдинбург, краем глаза приметили Глазго, угадали Стирлинг, предположили Лондон, дотронулись до гор и озер. Они скорее вообразили, чем узнали, новые нравы и обычаи, географические особенности, странные привычки, национальные различия. Они всего коснулись, но, по сути дела, ничего не видели.

Значит, только теперь, по возвращении, начнется настоящая экскурсия, в которой воображение будет им верным гидом, и друзья будут путешествовать в воспоминаниях.