/ / Language: Русский / Genre:adv_geo

В Магеллании

Жюль Верн

Роман «В Магеллании» известен у нас в переложении М. Верна, сына писателя, под названием «Кораблекрушение „Джонатана“». В оригинальном тексте большее место уделено географическим описаниям района Магелланова пролива, картинам быта индейцев, более резко осуждаются экстремистские общественные движения; автор активнее выступает за рациональное использование природных богатств и показывает пагубность неуемной страсти к наживе. Стремление к благу ближних способствует духовному перерождению героя романа, анархиста по убеждениям. Он превращается в политического деятеля, примирившегося с необходимостью поддержания общественного порядка…

Жюль Верн

В Магеллании

I

ГУАНАКО[1]

Грациозное животное с длинной шеей, удлиненными, мускулистыми ногами, рыжеватым телом в белых пятнах, коротким хвостом, покрытым густой шерстью туземцы называют гуанако. Издали стадо этих жвачных можно принять за всадников, мчащихся в строгом порядке по бескрайним равнинам. На сей раз гуанако был один. Остановившись на пригорке, посреди широкого луга, где шумели, качаясь, ситники[2], он повернул морду в сторону ветра и с беспокойством вдыхал запахи, приносимые с востока легким бризом. Опасаясь нападения, животное поводило навостренными ушами, готовясь при малейшем подозрительном шорохе пуститься наутек. Дальнобойное ружье в руках опытного охотника, несомненно, поразит это недоверчивое создание. Достать его может и стрела, если только стрелок укроется за кустами или за валуном. Но редко когда вокруг шеи гуанако затягивается лассо: благодаря молниеносной реакции и необыкновенно быстрому бегу он резко срывается с места и оказывается вне досягаемости.

Равнина вокруг пригорка была отнюдь не плоской. То там, то сям почва поднималась уступчатыми бороздами, какими-то вздутиями, которые остались после размывавших землю ливневых дождей. За одним из таких бугорков, в дюжине шагов от пригорка, прятался туземец, которого гуанако не мог видеть. Полуобнаженный, в рваной шкуре, составлявшей все его одеяние, гибкий как змея, индеец бесшумно полз в траве, приближаясь к желанной добыче. Малейший шорох — и она умчится. Между тем гуанако, почуяв опасность, стал выказывать признаки беспокойства. В этот момент в воздухе послышался свист брошенного лассо. Кинутое с близкого расстояния, оно раскручивалось в полете, но длинный ремень с камнем на конце даже не коснулся головы гуанако, а лишь скользнул по крупу. Охотник промахнулся. Гуанако, отпрянув, поскакал прочь.

Индеец поднялся на пригорок и проводил взглядом животное, которое скрылось в рощице, окаймлявшей равнину с противоположной стороны.

Но если гуанако теперь уже ничто не угрожало, то над индейцем нависла опасность. Смотав лассо, конец которого прикреплялся к поясу, охотник собрался было спуститься вниз, как вдруг в нескольких шагах от него раздалось яростное рычание. Крупный хищник мощно оттолкнулся и почти в то же мгновение приземлился у ног индейца, чтобы вцепиться ему в горло.

Это был один из американских тигров[3], менее крупных, чем их азиатские собратья, но не менее опасных, — ягуар[4], желтовато-серая кошка, размер которой от головы до хвоста достигает четырех-пяти футов[5], шея и бока у нее усыпаны похожими на глазные зрачки черными пятнышками, более светлыми в середине.

Туземец рванулся в сторону — он знал силу и свирепость ягуара, способного когтями разорвать грудь человека, а зубами в одно мгновение перекусить горло. К несчастью, отступая, охотник споткнулся и упал на землю. Судьба несчастного была решена, ибо при себе у него оказался лишь очень тонкий нож из тюленьей кости, который он все-таки успел выхватить из-за пояса.

Когда хищник бросился на индейца, тот нанес ему удар своим оружием, хотя вряд ли оно могло причинить вред столь грозному противнику. Ягуар, однако, слегка попятился, и туземец попытался подняться и занять более удобную позицию, но не успел. Слегка задетый ножом, разъяренный ягуар снова прыгнул и лапами сбил охотника на землю. В тот же момент раздался сухой треск выстрела, и зверь упал замертво — пуля поразила его в сердце.

В сотне шагов, над одной из скал обрывистого берега, поднималось легкое облачко белого дыма. Когда оно рассеялось, взору предстал человек, все еще прижимавший к плечу карабин. Убедившись, что повторного выстрела не потребуется, он опустил ружье, поставил на предохранитель и, повернувшись, посмотрел на юг, где за обрывистым берегом открывались морские просторы.

Наклонившись вперед, человек, явно не туземец, что-то громко выкрикнул, добавив несколько слов с гортанными звуками и удвоенной согласной «к». Во всем облике неизвестного угадывались черты европейца, возможно американца. Не видно было ни сплюснутого между глазницами носа, ни выступающих скул, ни низкого, резко уходящего назад лба, ни маленьких глазок, типичных для индейской расы. Кожа стрелка, несмотря на загар, не отливала бронзой, а интеллигентное лицо и высокий лоб, прорезанный множеством морщин, выдавали в нем человека, привыкшего мыслить. Волосы, уже седеющие, были коротко подстрижены, а борода, тоже тронутая сединой, еще раз подтверждала догадку: победитель ягуара — европеец, ведь у американских аборигенов борода почти не растет. Возраст незнакомца точно определить было нельзя: где-то между сорока и пятьюдесятью.

Высокий рост, крепкое телосложение, недюжинная физическая сила свидетельствовали о безупречном здоровье и большой внутренней энергии, которая, наверное, прорывалась время от времени вспышками гнева. Его степенность чем-то напоминала ту, что свойственна индейцам с Дальнего Запада Соединенных Штатов; а гордость, подлинная гордость, так не похожая на спесь самовлюбленных эгоистов, придавала особое благородство и жестам его, и всей манере держаться.

Через некоторое время крик повторился:

— Карроли!.. Карроли!..

Минутой позже в расширявшейся кверху расщелине скалы, доходившей до самого пляжа с усеянным черными камнями желтоватым песком, появился тот, кого звали этим именем, — индеец лет тридцати-сорока, мускулистый, широкоплечий, с могучим торсом, крупной квадратной головой на крепкой шее, пяти с половиной футов ростом, с очень темной кожей, очень черными волосами, со сверлящим взглядом из-под широких надбровий и реденькой бородкой из нескольких рыжеватых волосков. В общем, у этого существа низшей, если можно так сказать, расы животное начало вполне гармонично сочеталось с человеческим, и это природное начало было не хищным, а мягким и ласковым. Лицом он напоминал скорее добрую и верную собаку, из тех отважных ньюфаундлендов, которые становятся не только спутниками, но и друзьями человека. И как эти преданные животные с радостью бегут на зов хозяина, так индеец поспешил к позвавшему его и обменялся с ним рукопожатием.

Они тихо о чем-то поговорили на одном из индейских языков, делая частые вдохи, — казалось, на каждой половине каждого произносимого слова, затем направились к месту, где лежал раненый охотник.

Несчастный потерял сознание. Из груди у него все еще сочилась тонкой струйкой кровь. Но он открыл глаза, когда почувствовал, что чья-то рука касается его плеча и раздвигает грубую одежду из шкуры, обнажая еще несколько кровоточащих ран.

Раненый, конечно, узнал склонившегося над ним человека — взгляд индейца тут же просветлел, и с побелевших губ сорвалось:

— Кау-джер!.. Кау-джер!

Это слово на местном языке означает «друг», «благодетель».

Присутствие Кау-джера успокоило индейца. Он знал, что находится не в руках одного из тех колдунов, чародеев, торговцев амулетами, этих «якамучес», местных шарлатанов, переходящих из одного племени в другое и частенько получающих то, что, без сомнения, заслуживают, — упреки и нагоняи.

Однако, когда раненый с трудом поднял руку к небу, а затем приложил ее ко рту и слегка выдохнул воздух, как бы проверяя, не отлетает ли его душа, Кау-джер, уже успевший убедиться, насколько серьезны его раны, печально отвернулся.

Индеец закрыл глаза и, к счастью, не видел этого красноречивого жеста.

Карроли быстро спустился со скалы и вернулся с ягдташем, где находилась сумка с медицинскими инструментами и несколькими пузырьками, заполненными соками различных местных растений. Обнажив грудь раненого и держа его голову на коленях, Кау-джер промыл раны родниковой водой, стекающей с холма, вытер последние капли крови, наложил несколько тампонов из корпии, смоченных соком из одного пузырька, а затем отвязал свой пояс из шерстяной ткани и обмотал им грудь индейца, закрепив повязку.

Вряд ли Кау-джер надеялся, что раненый выживет. Ни одно лекарство не могло залечить раны от когтей, задевших желудок и легкие. Но ни при каких обстоятельствах он бы не оставил несчастного, пока в нем теплилась хоть искра жизни. Кау-джер решил доставить его в индейское стойбище, которое тот покинул, возможно, уже несколько дней назад в надежде добыть для семьи гуанако, нанду[6] или вигоня[7]. Но, ослабленный потерей крови, выдержит ли он трудности пути? Не откроются ли его раны во время длительного перехода по пересеченной местности?

Когда индеец вновь открыл глаза, Карроли спросил:

— Где твое племя?

— Там, там… — ответил тот, указывая глазами на восток.

— Это, должно быть, в четырех или пяти милях отсюда, на берегу пролива, — заметил Кау-джер. — Там стойбище валла[8]. Ночью мы видели огни.

Карроли утвердительно кивнул головой.

— Сейчас только четыре часа, — добавил Кау-джер, — скоро начнется прилив, мы сможем добраться до места лишь с восходом солнца.

— Пожалуй. Бриз дует с запада, — произнес Карроли, подняв руку. — Однако…

— Ветер слаб, и к вечеру он прекратится, — прервал его Кау-джер. — Но дойти до острова Пиктон[9] нам поможет течение.

Карроли был готов в любую минуту отправиться в путь.

— Поможем индейцу встать, — сказал Кау-джер. — Может быть, у него хватит сил спуститься к пляжу.

С помощью Карроли раненый попытался подняться, но колени у него подкосились и он вновь потерял сознание. Придется нести его на руках.

До подножия скалы было не так далеко — каких-нибудь шестьсот шагов. За убитым ягуаром Карроли предполагал вернуться после того, как индеец будет доставлен на берег.

За шкуру этого великолепного ягуара скупщики-иностранцы дадут хорошую цену. Ведь в этих краях шкуры — главный предмет купли-продажи, а визиты торговцев мехами очень часты.

Кау-джер и Карроли принялись за дело: один взял индейца за ноги, другой — под мышки. Для двоих сильных мужчин такой груз не был тяжелым. Они обогнули подножие пригорка и направились вдоль земляного уступа к расщелине, передвигаясь мелкими шажками, чтобы как можно меньше беспокоить раненого. Иногда, когда с губ несчастного срывался мучительный стон, они останавливались. Причин для спешки у них не было, так как добраться до становища валла, прежде чем взойдет солнце, они все равно не могли.

Впрочем, в это время года, в мае, соответствующем ноябрю Северного полушария, солнце не заходило за горизонт[10] и лишь пряталось на западе за горами. В тот день небо было чистое, едва подернутое легкой дымкой у горизонта.

Кау-джеру и Карроли потребовалось около четверти часа, чтобы достичь края скалы у расщелины, протянувшейся между каменными глыбами до самого берега. Чтобы не упасть на этом довольно крутом склоне, усеянном сползающими камнями и острым щебнем, надо было соблюдать величайшую осторожность.

Прежде чем начать спуск, Кау-джер решил сделать остановку. Индейца опустили на землю и прислонили спиной к крутому склону. Не открылись ли у него раны? Не сбилась ли повязка? И жив ли он? В последнем можно было усомниться, так как лицо его стало мертвенно-бледным, несмотря на темный естественный цвет.

Карроли, посмотрев на несчастного и, по-видимому, подумав, что тот умер, приложил руку ко рту раненого, затем поднял ее к небу — из бескровных уст вырвалось свистящее дыхание. Кау-джер стал на колени, наклонился к груди индейца и прислушался к биению сердца. Сердце работало, хотя его биение почти не ощущалось.

— Подождем, — сказал Кау-джер.

Он вынул из сумки пузырек, и влил несколько капель в рот раненому. Через некоторое время холодные щеки индейца слегка потеплели.

Карроли воспользовался остановкой, чтобы перенести тушу ягуара с пригорка на край скалы — откуда ее было удобнее перетащить вниз. Пуля, оставив едва заметное отверстие в левом боку, не повредила звериной шкуры. Не было на шкуре и ни единого пятнышка крови. Торговцы, объезжающие туземные племена в поисках звериных шкур, дадут за нее хорошую цену — в пиастрах[11] ли, табаком ли, а может быть, каким-нибудь другим меновым товаром. Карроли приподнял с земли животное, пригнулся и взвалил на спину. Несмотря на всю свою силу, он осел под тяжестью туши и, положив ее поудобнее, медленно двинулся с ношей. Длинный хвост хищника безжизненно волочился по земле.

Кау-джер, озабоченный состоянием раненого, едва взглянул на ягуара. Он еще раз приложил ухо к груди индейца, потом поднялся с колен и сделал несколько шагов в сторону гребня. Взобравшись на самую высокую точку, Кау-джер оглядел горизонт. Судя по всему, перед тем как спускаться, он хотел охватить взором бескрайние дали, расстилавшиеся перед ним, еще раз наполнить душу впечатлениями, воспарить, так сказать, над этим удивительным миром, зажатым между сушей и морем…

Внизу вырисовывалась причудливая путаница береговой черты, где черные скалы образовывали яркий контраст с желтым песком пляжа, обозначая границу пролива шириной в несколько лье. Противоположный берег проступал в виде неясной линии, изрезанной, насколько хватало глаз, бухтами и заливами. К востоку пролив, в его южной части, окаймляла россыпь островов и островков, их очертания выделялись на фоне небесных далей. На севере громоздились ледники; на юге простирался безбрежный океан.

Но выход из пролива не просматривался ни на востоке, ни на западе, а значит, невозможно было различить оба конца побережья, к которому обрывалась высокая и массивная скала.

Северную часть этой безлюдной земли занимали бесконечные луга и равнины, по которым текли реки. Они изливались в виде либо бурных потоков, либо водопадов, с грохотом низвергающихся со скал. На горизонте неясно рисовались скругленные очертания горной цепи, отдаленной на пять-шесть лье; ее вершины темными массами выступали на фоне ярко освещенного небосклона. В бескрайней пампе[12] выделялись темно-зеленые островки густых лесов, в которых было бы тщетно искать человеческие поселения. Сейчас, в лучах заходящего солнца, темные верхушки деревьев заалели, но уже скоро горная цепь, поднимавшаяся на западе, должна была скрыть светило.

С южной стороны рельеф обозначался значительно резче. У берегового обрыва скала поднималась вверх бесконечными уступами, а в дюжине лье от уреза воды резко вздымались островерхие пики, вонзавшиеся в небо. Ближе других к берегу находился один из шарообразных куполов с вершиной округленной формы, в чистом, разреженном воздухе он казался совсем близким. Но ни по величине, ни по высоте его нельзя было сравнить с горами, которые вырастали рядом из каменистых глыб, на мощном костяке орографической[13] системы хребтов со словно приклеенными к ним сверкающими ледниками. Эти горы поднимались до очень холодных слоев атмосферы и своими вершинами пронзали облака в шести тысячах футов над уровнем моря.

Впрочем, не создавалось впечатления, что необозримые пространства, которые открывались взору, необитаемы. Пустынны — да… необитаемы — нет! Сюда постоянно наведывались индейцы того же народа, что и раненый туземец. Они то вели оседлый образ жизни, то кочевали по лесам и равнинам, питаясь дичью, рыбой, съедобными кореньями, плодами, жили в хижинах из веток и дерна или под навесами из шкур, натянутых на колья.

На водной глади пролива глаз наблюдателя не обнаруживал ни суденышка, ни каноэ, ни пироги под парусом, и на всем побережье ни дымка — верного признака присутствия человека. Четвероногих животных здесь было не так-то и много, а гуанако, ускользнувший от лассо индейца, и ягуар, сраженный пулей Кау-джера, представляли собой скорее исключение, чем правило. Зато на пляжах забавлялись амфибии, множество пар голенастых птиц[14] поклевывали фукусовые водоросли[15], сохнущие на камнях, стаи крикливых птиц устроили свои гнезда в расщелинах скал.

В северной части равнины водились страусы нанду, менее рослые, чем их азиатские и африканские сородичи, но не менее пугливые и быстроногие. Печальное безмолвие нарушали приглушенные крики. Их издавали расположившиеся парами морские волки[16] — исключительно ловкие ластоногие, — способные взбираться по крутым склонам прибрежных скал, где их обычно подстерегали «молотильщики»[17].

Наконец, стаями, более многочисленными в воздухе, чем на земле или на поверхности воды, свистя, щебеча, наполняя округу шумом широких крыльев, проносились белые, словно лебеди, альбатросы, большие поморники с длинными цилиндрическими клювами, тираны водоплавающих птиц, длиннохвостые бакланы и другие виды лапчатоногих[18], которые резвились в последних лучах солнца, менее жарких, чем те, что лучезарное светило посылало, вставая из-за горизонта.

В час, когда все проникнуто легкой грустью, Кау-джер стоял на краю скалы, неподвижный как изваяние, и, казалось, не замечал ничего, что происходило вокруг.

Он был погружен в себя, и никто не имел права нарушить его одиночество. Ни один мускул не дрогнул на лице, ни один жест не прервал задумчивости. И вдруг с губ у него сорвалось:

— О нет! Ни Бога, ни властелина!

Эти слова в какой-то мере проливали свет на его загадочное молчание и тайные мысли.

II

ВДОЛЬ ПРОЛИВА

— Перенести индейца на шаланду мы сможем только вдвоем. Ягуара оставь пока здесь — вернешься за ним после, — как бы очнувшись, произнес Кау-джер, повернувшись к Карроли.

Их ждало трудное испытание — спуститься с раненым по расщелине к берегу; склон был очень крутой. Туземец не приходил в сознание. Его грудь слегка приподнималась от слабого и неравномерного дыхания. Пусть мертвым, но Кау-джер доставит охотника в стойбище валла.

— Возможно, он не выживет, — сказал Кау-джер, — зато соплеменники смогут проститься с ним.

Они двинулись в путь с большой осторожностью, стараясь не споткнуться и не упасть. Осыпавшиеся под ногами камни грозили нарушить равновесие. Потребовалось немало времени и сил, чтобы выбраться из расщелины и ступить на берег. Здесь сделали остановку, и Карроли вернулся за ягуаром. Он с трудом перетащил зверя к скале, слегка повредив при этом шкуру хищника.

Кау-джер еще раз послушал сердце индейца и молча поднялся.

По песчаному берегу, усеянному небольшими скалами и многочисленными раковинами, раненого перенесли к воде.

На водной глади плавно покачивалась удерживаемая якорем шаланда, на которой валялось с полдюжины шкур вигоней и гуанако, убитых на островах во время плавания. Это было суденышко с двумя мачтами, сильно отличавшееся от пирог туземцев, перекрытое настилом от форштевня[19] до кормовой мачты. Такелаж[20] несколько напоминал оснастку бретонских сардинщиц[21], у которых фок, обшитый с наружной стороны и удерживаемый в натяжении штагом[22], мог служить кливером[23]. Лучше оснащенная, чем каноэ туземцев, с парусами из циновок, балансирами и лопатообразными веслами, она могла плавать в открытом море.

Индейца перенесли на судно и поместили под настилом на охапке сухой травы. Раненый по-прежнему не приходил в себя.

Карроли вернулся на берег, взвалил на плечи ягуара и отнес на корму шаланды, паруса которой уже были подняты. Легкого дуновения ветерка оказалось достаточно, чтобы судно — теперь можно было прочитать его название: «Вель-Кьеж», что на языке аборигенов означало «Чайка», — отчалило.

Время приближалось к пяти, и отлив еще в течение шести часов будет гнать воду на восток. Шаланда держалась в кабельтове[24] от левого берега. Благодаря стихающему северо-западному ветру, шаланда двигалась довольно быстро. Порой, когда ветер порывом налетал из-за какого-нибудь выступа скалы, паруса округлялись. «Вель-Кьеж» тогда заметно кренился, и Карроли, стоявший у руля, отдавал шкот грота и приводил, если надо, руль к ветру[25]. Но солнце клонилось к горизонту, бриз стихал — через каких-нибудь полчаса они будут полностью зависеть от течения.

Мало-помалу скалы становились ниже, иногда они отступали, и тогда безжизненный скальный ландшафт сменялся равнинами, зелеными лугами, густыми лесами. Бухты, питаемые в основном водой рек, впадающих в пролив, становились более широкими, а берег — более изрезанным.

Кау-джер и Карроли хранили молчание. Время от времени Кау-джер заглядывал под настил, склонялся над индейцем, трогал его грудь, прислушивался к дыханию, смачивал бледные губы раненого целительным снадобьем. Затем возвращался на корму и вновь погружался в раздумье, которое его спутник даже не пытался нарушить.

«Вель-Кьеж» оставался во власти течения до восьми часов вечера. Исчез серп нарождающейся луны — ночь обещала быть темной. Надо было поторопиться скрыться за скалами, поскольку вот-вот должен начаться прилив.

Карроли направил шаланду к узкому заливчику, отгороженному от моря высоким каменистым выступом, о который с шумом разбивались волны. Он отдал кошку[26], оба паруса были взяты на гитовы[27] и притянуты к мачтам. Теперь настало время позаботиться об ужине.

Он принес несколько охапок валявшегося на берегу хвороста, сложил из двух камней очаг и развел огонь. Несколько рыбешек, выловленных утром, остатки бедра гуанако, утиные яйца, запеченные в золе, несколько галет из запасов, хранившихся на судне, — вот и вся еда. Пресной водой из ближайшего ручейка разбавили тростниковую водку. Поев, Карроли вымыл столовые и кухонные принадлежности и убрал их в ящичек, прикрепленный к борту с внутренней стороны. Пожелав доброй ночи Кау-джеру, он растянулся на корме и быстро заснул.

Стояла тихая, темная ночь, небосвод был усеян звездами, среди которых на середине расстояния между горизонтом и зенитом блестели бриллианты Южного Креста. Никаких звуков, кроме шипения пены на прибрежной гальке. Природа погрузилась в сон, бодрствовал лишь один человек — Кау-джер. Он сидел на корме, облокотившись на край борта. Ноги его от ночного холода были закутаны одеялом. Погруженный в свои мысли, он не забывал поглядывать на воду — не начался ли отлив, который позволит продолжить путь.

Несколько раз какие-то звуки прерывали его мысли. Он вставал, осматривался, прислушивался. Но, убедившись, что все в порядке, усаживался на прежнее место.

Вероятно, он задремал и спал до двух часов ночи. Одновременно с Карроли его разбудило покачивание шаланды, которая стала разворачиваться на якоре.

— Отлив, — коротко бросил Карроли.

— Пора в путь, — также коротко ответил Кау-джер и полез под настил.

Индеец дышал так слабо, что, только наклонившись совсем близко к его губам, можно было понять, что он еще жив.

Над гладью моря со стороны суши поднялся попутный бриз. Это означало, что с первыми лучами зари «Вель-Кьеж» будет у стойбища валла — цели их плавания.

Плыли в безмолвии по подернутой мелкими пятнами ряби воде, казалось, еще не отошедшей от сна. Судно по-прежнему держалось в нескольких сотнях футов от берега, смутно вырисовывавшегося на фоне светлеющего неба. В предутренней темноте тускло мерцали огни двух-трех костров. То тут, то там виднелись навесы. Под ними отдыхали индейцы. Всю ночь они поддерживали огонь, отпугивавший хищных зверей.

Плавание продолжалось уже несколько часов. Ветер посвежел, шаланда прибавила скорость, паруса слегка подрагивали вдоль ликтросов[28].

На востоке едва заметный свет окрасил горизонт. Туман над водой заалел, затем распластался по морской глади и исчез. Вскоре небольшие светлые пятна на небе сменились целой палитрой цветов, переходящих от красного к белому. Солнце появилось как-то внезапно, его золотистые лучи побежали по легкой морской зыби.

В шесть утра «Вель-Кьеж» достиг выхода из пролива. Здесь, на небольших островках, гагарки[29] били воздух своими недоразвитыми крыльями. С южной стороны три четверти видимого пространства занимал безбрежный океан, освещенный косыми лучами солнца. И только на севере чернел низкий берег, очень широкий и плоский, где произрастали леса из нотофагуса[30]. Кроны деревьев были похожи на большие зонтики. Насколько хватало глаз, берег уходил вдаль, смутно просматривалась его серповидная оконечность, которая загибалась в сторону Атлантического океана.

В этом месте, на берегу прозрачного ручья, петляющего между благовонными винтериями[31] и кустами барбариса, стояли шалаши на каркасах из кольев[32]. Заливистый лай собак возвестил о приближении шаланды. Невдалеке, на лугу, паслось несколько малорослых лошаденок. Тонкие струйки дыма вились над шалашами, а также над пятью или шестью крытыми листвой хижинами, видневшимися на ближайшей опушке, справа, где прибрежные деревья окунали свои корни в океан.

Весть о прибытии шаланды мгновенно разнеслась среди индейцев, и они сразу же узнали «Вель-Кьеж». Более полусотни мужчин и женщин в домотканой одежде, с наброшенными на плечи одеялами из шкур гуанако, высыпали из шалашей и побежали к берегу. За ними неслись полуголые ребятишки, которые, казалось, не ощущали холода, несмотря на довольно свежий бриз. Как видно, в этом становище Кау-джер был желанным гостем. Не первый раз навещал он индейские семьи, как в оседлых племенах, так и в кочевых, как внутри страны, так и на берегах пролива.

Когда шаланда подошла к берегу в узкой бухточке, Карроли бросил кошку прямо на пляж, и один из туземцев поспешил вдавить ее в песок. Паруса были спущены, и Кау-джер сошел на берег.

Его тут же обступили, горячо жали руки. В оказанном ему приеме чувствовалась искренняя сердечность и глубокое уважение. Видимо, немало услуг оказал им Кау-джер, если они называли этого человека, прибывшего, несомненно, из далеких заморских краев, своим благодетелем.

Он говорил на их языке, заходил то в один шалаш, то в другой. Какая-то женщина отвела его к больному ребенку. Кау-джер осмотрел малыша и дал выпить несколько глотков настойки из своей походной аптечки. То же самое проделал он и в других семьях, и все матери, ободренные и успокоенные появлением Кау-джера, горячо его благодарили. Вскоре он уже и не знал, кого слушать. Каждый в нем нуждался, требовал ухода. Его тащили за собой, хотели, чтобы он обошел все стойбище, словно ожидали его в течение нескольких месяцев. Казалось, эти индейцы, предоставленные самим себе, хотели запастись добрыми услугами на все время до его следующего приезда.

Кау-джер направился к одной из хижин, приютившихся возле леса, — и совсем не с целью нанести визит самой значительной персоне племени. Вождей здесь не признавали. Он жестом остановил следовавших за ним индейцев и вошел в нее. Несколько минут спустя он вышел в сопровождении двух женщин. Одной из них было около пятидесяти, но сморщенное лицо и согнувшееся тело сильно старили ее, другой — не больше двадцати; она была среднего роста, с правильными и приятными чертами лица, шею ее украшало ожерелье из бусин, а на руках красовались браслеты из раковин.

Молодая женщина скорее плелась, чем шла. Лицо ее было не таким улыбчивым, как веселые физиономии других индианок валла. Придавленная горем, она дала выход своей отчаянной боли, прорвавшейся наружу слезами и криками.

Кау-джер вернулся к шаланде. Не покидавший судна Карроли получил короткое распоряжение и вытащил из-под настила тело индейца. Еще два часа назад, несмотря на принятые Кау-джером меры, охотник испустил дух. Его мертвенно-белое лицо исказила предсмертная судорога.

Как только тело покойного вынесли на пляж, обе женщины — мать и жена — бросились на колени и, рыдая, обняли его.

Обитатели стойбища собрались вокруг. Соплеменники знали, что накануне, забрав лук, стрелы и лассо, их собрат отправился охотиться на гуанако на западные равнины, и вот «Вель-Кьеж» привез матери, жене, ребенку мертвеца.

Кау-джер вынужден был рассказать о случившемся. Он воспользовался языком аборигенов, которым владел необычайно легко, подробно описал место, где произошла схватка индейца с ягуаром, рассказал о своем запоздавшем выстреле, ибо когти зверя уже разодрали грудь охотника, нанеся ему смертельную рану.

И, когда по приказу Кау-джера ягуара выбросили на берег, туземцы с яростными криками и бранью набросились на него: одни поволокли по песку, другие швыряли в хищника камни, а жена и мать, стоя на коленях, предавались своему горю.

Кау-джер не препятствовал столь бурному проявлению чувств мести, но Карроли вряд ли одобрял его, понимая, какой ущерб будет нанесен шкуре животного.

Между тем молодая женщина, склонившись над телом мужа, приоткрыла рот покойного. Она как бы освобождала душу от телесной оболочки и наблюдала за ее полетом в небесные дали.

Кау-джер отступил на несколько шагов и отвернулся.

Неожиданно вдова, ритмично двигая рукой, жалобно запела полную неизбывного горя песню, то и дело прерываемую рыданиями.

Значит, эти туземцы имели какое-то представление о загробной жизни, о своем пребывании после смерти в высшем мире. Но какому божеству они поклонялись? Не одному ли из языческих идолов, которым обычно приносят жертвы дикие племена? Или индейцы уже исповедовали христианскую религию, влияние которой постоянно возрастало благодаря деятельности миссионеров, проникающих в самые отдаленные районы Атлантического и Тихого океанов?

В любом случае — вырваны ли они уже из плена атавистического идолопоклонства, дотла ли до них христианская вера — этим они обязаны не Кау-джеру. Он посещал индейцев как благодетель, а не как апостол. Не надо забывать ту атеистическую и анархическую фразу, что сорвалась с его губ накануне, когда он, забравшись на вершину скалы, оглядывал окрестности.

Нет! Этот белый европейского или американского происхождения — какого именно, никто не знал — не прочтет последнюю молитву над телом индейца и не поставит крест над его могилой.

Он сделал что мог и должен двигаться дальше. Кау-джер уже собрался подняться на борт своего суденышка, предоставив туземцам самим заниматься похоронными делами, как вдруг индейцы, стоявшие на опушке леса, засуетились.

Дюжина индейцев только что поднялась по левому берегу речки и увидела двоих мужчин, остановившихся на опушке, у последних деревьев.

Это были белые из апостольских миссий: одному явно перевалило за пятьдесят, борода и волосы на голове у него уже поседели; другой был помоложе. Оба — в длиннополых сутанах и широкополых шляпах.

Эти миссионеры, канадцы по происхождению, принадлежали к католической колонии, обосновавшейся здесь, на краю света. Тут они отчаянно и с успехом боролись против влияния проповедников из различных протестантских, методистских[33] или уэслианских[34] сект, столь ожесточенных в своих пропагандистских кампаниях.

А таких пылких проповедников много было на соседних, принадлежащих Великобритании, островах[35]. Эти колонии обзавелись даже мелкими паровыми судами, на которых совершали религиозно-торговые — если можно так выразиться — каботажные плавания[36].

Они развозили зерно, скот и великое множество экземпляров Библии не только на английском, но и на местных языках. Миссионеры приспосабливали тексты Священного Писания к образу жизни туземцев и даже к особенностям сурового климата. Они придумали для страдающих от зимних холодов рыбаков необычный ад, где грешников сжигают не на вечном огне, а мучают жесточайшим морозом — на шкале Фаренгейта[37] для него даже не нашлось отметки.

Карроли уже подтаскивал к боту довольно потрепанного ягуара, и Кау-джер занес было ногу, чтобы взобраться на шаланду, готовую к отплытию. В этот момент он обернулся, и его взгляд остановился на опушке леса. После некоторого колебания Кау-джер опустил ногу и остался на берегу.

Туземцы приняли миссионеров с той же сердечностью и радостью, с какой встречали Кау-джера.

Отец Атанас и отец Северин не раз посещали как стойбище валла, так и другие поселения, разбросанные на огромной территории. Каждый год евангелические дела вели их от одного племени к другому — к индейцам, проживавшим и во внутренних районах, и на побережье пролива, и на соседних островах. У этих святых отцов французская кровь смешалась с саксонской, и в борьбе за паству они отважно противостояли протестантским проповедникам.

Оба миссионера не раз встречались с Кау-джером. Они делали для душ туземцев то же, что он делал для тел, и, хотя святые отцы и Кау-джер выполняли свою работу с одинаковым усердием и одинаковым милосердием, миссионеры напрасно пытались раскрыть инкогнито этого таинственного персонажа. Когда они приблизились к лежавшему на песке телу индейца, Кау-джер не выразил ни малейшего желания вступить с ними в разговор. Он, со своим вольнодумством, с презрением к любому религиозному обряду, не мог благосклонно отнестись к вмешательству миссионеров.

Между тем священнослужители подошли к двум женщинам, еще стоявшим на коленях перед усопшим. Старший из них — отец Атанас — наклонился над телом, и ему в нескольких словах поведали о том, скольких усилий стоило Кау-джеру доставить тело индейца в стойбище. «Надо бы поблагодарить его», — подумал миссионер.

Тогда отец Атанас поднялся, подошел к шаланде, остановился перед Кау-джером и обратился к нему на английском языке, которым оба владели свободно:

— Вы сделали все что могли для этого несчастного, — сказал отец Атанас. — Мы знаем, как вы милосердны, как преданы этим бедным туземцам…

— Я всего лишь выполнил свой долг, — произнес Кау-джер, давая понять, что его поступок не заслуживает похвал.

— Но если вы, сударь, выполнили свой долг, — ответил миссионер, — то мы должны выполнить свой.

Вернувшись к женщинам, он преклонил колени и принялся молиться об упокоении души, чтобы по христианскому обряду предать земле тело индейца, обращенного в христианскую веру. Потом труп подняли с земли и понесли на руках. Мать, жена и другие женщины последовали за ними. Держа в руках распятие и читая молитвы, миссионеры во главе похоронной процессии направились к лесу, где под сенью деревьев будет похоронен усопший.

Кау-джер и Карроли забрались на борт, подняли паруса, и «Вель-Кьеж», подгоняемый легким северо-западным бризом, стал удаляться от берега.

III

В МАГЕЛЛАНИИ

События, о которых мы только что рассказали, происходили на южном побережье Огненной Земли. Современные географы включают в понятие Магеллании многочисленные острова (вплоть до незначительных), расположенные между Атлантическим и Тихим океанами, у южной оконечности Американского континента. Самая отдаленная от экватора часть этого континента, то есть Патагония, продолженная двумя большими полуостровами — Землей Короля Вильгельма[38] и Брансуиком, — заканчивается на последнем из названных полуостровов мысом Фроуард. Все, что не относится к Патагонии и отделено от нее Магеллановым проливом, образует область, справедливо носящую имя этого великого португальского мореплавателя XVI века.

Магеллания охватывает Огненную Землю, острова Десоласьон, Кларенс, Осте, Наварино, архипелаг мыса Горн, включающий острова Греви, Вулластон, Фрейсине, Эрмите, Хершел, Десит и множество островков и рифов, расположенных на самом краю обитаемого мира, и занимает пятьдесят тысяч квадратных километров, из которых примерно двадцать тысяч приходится на Фуэгию, или Огненную Землю.

Чтобы разобраться в перипетиях нашего повествования, необходимо знать, как была открыта Магеллания, каково ее географическое положение и, наконец, каковы ее связи с Чилийской и Аргентинской Республиками.

Известно, что целое столетие отделяет открытия Магелланова пролива (1520 год) и мыса Горн (1610 год). Португальский мореплаватель обогнул крайнюю точку Американского континента, а голландский моряк Биллем Схоутен обогнул знаменитый мыс, назвав его именем своего родного города.

В эпоху, когда Магеллан прошел проливом между Америкой и Магелланией с востока на запад, можно было подумать, что новый Американский континент, ничуть не менее протяженный, чем только что познанный, доходит почти до Южного полюса.

На самом же деле южнее Магелланова пролива находилась лишь Огненная Земля с прилегающими к ней большими и малыми островами, последний из которых заканчивался мысом Горн.

Вследствие таких географических представлений ни одно государство вплоть до 1881 года (дата, с которой начинается наше повествование), кажется, не имело права претендовать на эту часть Нового Света, как справедливо выразился один из спутников Дюмон-Дюрвиля[39] по плаванию на «Астролябии» и «Зеле» в Магеллановом проливе. Никто не мог польститься на эти земли, даже соседние государства — Чили и Аргентинская Республика, оспаривавшие друг у друга территорию Патагонии. Магеллания не принадлежала никому. Колонисты могли селиться на ней и оставаться полностью независимыми. Даже Англия, которая в 1771 году захватила Фолклендские, или, как их еще называют, Мальвинские, острова[40], лежащие к востоку от материка, никогда не заявляла о своем праве на какой-либо из островов Магелланийского архипелага.

Вход в Магелланов пролив из Атлантического океана открывается между мысом Вирхенес[41] и мысом Эспириту-Санто. Далее пролив расширяется, образуя два залива, — Посесьон на севере и Ломас на юге. Затем, перед первой горловиной[42], он сужается.

Это внутреннее море эскадра Магеллана пересекла 21 октября 1520 года. Португальский мореплаватель выслал на разведку три корабля. Первый не смог противостоять мощным течениям и взбунтовавшейся команде. Судно было вынуждено повернуть обратно, в Европу. Второй корабль, попав на мелководье и рискуя разбиться о подводные камни, также прекратил рекогносцировочное плавание[43].

Только третьему кораблю — под командованием Магеллана — удалось пройти весь пролив. В течение двадцати двух дней он плыл по глубокой воде между берегами Патагонии и Огненной Земли. Своим названием Патагония обязана патагонцам, то есть «людям с большими ногами», обитателям этой части Американского континента, которые носили сапоги, сшитые из шкур гуанако[44]. Берег, на котором путешественники увидели множество огней, стал именоваться Огненной Землей, а жители — огнеземельцами. По обе стороны пролива зеленели луга, шумели леса, текли пресноводные реки, а на западе поднимались высокие горы, покрытые снегом.

Преодолев многочисленные препятствия и борясь с ветром, почти всегда встречным, Магеллан вышел в неизвестный океан, поразивший его удивительным спокойствием, за что и был наречен Тихим.

Путь был проложен. Оставалось только идти по следам знаменитого мореплавателя — плавание в целом было опасным и особенно трудным для парусных судов, когда они пытались пройти с востока на запад, против господствовавших в проливе ветров.

В самом деле, три года спустя последователь Магеллана, капитан Ладрильеро, находившийся в подчинении у чилийского губернатора Хорхе Мендосы[45], хотя и вошел в пролив с запада, вынужден был повернуть обратно из-за постоянно налетавших штормов.

В 1525 году вице-адмирал Себастьян Кано достиг Тихого океана лишь после труднейшего трехмесячного плавания[46].

В 1540 году из трех кораблей эскадры Альфонсо де Камарго только одному удалось ценой огромных усилий преодолеть пролив[47].

В том же году Франсуа[48] Дрейк, посланный английской королевой Елизаветой для грабежа испанских владений, вошел в пролив 20 августа и 6 сентября, не встретив особых преград, вышел в открытый океан[49].

Перуанец Педро Сармьенто[50], в распоряжении которого имелись лишь два корабля, вынужден был сразиться с английской эскадрой. Он покинул порт Кальяо и вошел в пролив с запада. Именно благодаря ему были собраны самые полные сведения об этом районе. (Правда, рассказ о вояже Педро содержит много преувеличений.) Войдя в пролив Сан-Исидро, Сармьенто от имени испанского короля принял во владение прибрежные земли, достиг второй горловины, сразился с туземцами, которым причинил гигантский ущерб, и в конце концов достиг Европы. После благополучного прибытия он получил под свое командование уже двадцать три корабля и отправился основывать колонию в Магеллановом проливе. Но от четырех тысяч человек, бывших в его распоряжении, скоро, после гибели нескольких судов, осталось всего четыреста, и продовольствия у них было на восемь месяцев.

Построив форт у входа в пролив[51], он смог добраться до его середины, где стали строить город Филиппвиль[52], который впоследствии получил очень красноречивое название — Порт Голода (Пор-Фамин)[53]. На обратном пути Сармьенто был схвачен англичанами и доставлен в Англию. Колонию, им основанную, он покинул в то время, когда она находилась в отчаянном положении: в ней оставались только двадцать три мужчины и две женщины. Эти несчастные пытались через Патагонию добраться до Ла-Платы. Выжил только один колонист по имени Эрнандо. Его подобрал англичанин Томас Кэндиш[54], который проходил в 1587 году мимо Филиппвиля. Взяв беднягу на борт, Кэндиш обогнул мыс Фроуард и вышел в Тихий океан. Его плавание по проливу продолжалось пятьдесят два дня, и ему пришлось отразить атаку людоедов.

Спустя четыре года Томас Кэндиш вернулся в Порт Голода. После двух безуспешных попыток выйти в Южное море[55] он, уступая течению и ветрам, был вынужден отказаться от плавания по проливу и вернулся назад, в Европу.

На долю экспедиции Джона Чилдли, организованной в 1590 году, выпало не меньше бед. После захода в Порт Голода он раз десять тщетно пытался обогнуть мыс Фроуард, но ветры вынудили его корабли отправиться в Европу, а один из них был выброшен на берег Нормандии.

К Ричарду Хокинзу[56] судьба отнеслась благосклоннее. Открыв в 1593 году Фолклендские острова[57], он взял курс на запад и вошел в пролив 10 января 1594 года, дошел до мыса Фроуард, где не смог высадиться, а потом благополучно достиг Тихого океана.

С целью разграбления испанских владений Симон де Кордес, голландец, командовавший пятью кораблями, покинул Роттердам 27 июня 1598 года. 6 апреля следующего года он подошел к проливу и до 23 августа стоял на якоре в бухте, носящей теперь его имя. Лишения, унесшие жизнь сотни моряков, и схватки с дикарями крайне омрачили его пребывание в этих краях. 3 сентября он покинул пролив, но, боясь затеряться, вернулся на место стоянки и в январе 1600 года возвратился в Европу[58].

Оливир ван Норт[59] после пяти рискованных попыток пройти по проливу стал на якорь сначала у мыса Форленд, затем в Порте Голода, от которого остались одни развалины, далее в бухте Морис. В конце концов он успешно прошел по проливу.

Самой удачной из всех была экспедиция, возглавлявшаяся Йорисом ван Спильбергеном[60]. Подняв 16 мая 1614 года паруса на шести кораблях, он 25 мая вошел в пролив, доплыл до Порта Голода, сделал остановку в бухте Кордес и 6 мая уже бороздил воды Тихого океана.

За два года до этого Ле-Мер и Схоутен[61] открыли новый, южный, путь из одного океана в другой, пройдя между Огненной Землей и островом Эстадос на восточной окраине Магеллании. Этот пролив получил название пролива Ле-Мер.

Гарсия де Нодаль[62], посланный королем Испании для изучения нового пути, исследовал в 1618 году пролив Ле-Мер, открыл острова, образующие архипелаг мыса Горн, и прошел на запад Тихого океана, а потом вернулся Магеллановым проливом. 9 июля 1619 года он привел свои корабли в Севилью, завершив блистательный поход, в котором не потерял ни одного человека.

В 1669 году остров Элизабет, бухту Агуафреска и Порт Голода посетил Джон Нарборо[63]. Он достиг пролива Сен-Херонимо, вышел в Тихий океан, поднялся до Вальдивии, затем вернулся в Магелланов пролив и после двухгодичного плавания прибыл в Европу. Благодаря его плаванию эти места были нанесены на карту.

В эпоху, о которой мы говорим, грабеж испанских колоний в Южной Америке был очень популярен. Неудивительно, что французы не пожелали остаться в стороне. 3 июня 1695 года из Ла-Рошели с эскадрой в шесть кораблей вышел капитан де Женн[64]. 11 февраля следующего года он обогнул мыс Вирхенес, сделал остановку в бухте Буко у острова Сан-Грегорио, бросил якорь в Порте Голода, затем в бухте Сан-Николас, переименованной во Французскую бухту. Однако дальше он продвинуться не смог и в апреле 1697 года вернулся в Европу.

В 1698 году по стопам своего соотечественника отправился Бошен-Гуэн. Шесть месяцев спустя, лишь на одном из своих шести кораблей, ему удалось обогнуть мыс Вирхенес. Какое-то время он простоял в Пор-Галане, а затем, несмотря на постоянное противодействие ветров и течений, он благодаря своему упорству вышел в Тихий океан.

Шестьдесят шесть лет спустя, 21 июня 1764 года, коммодор[65] Байрон[66] привел корабли «Долфин» и «Тамар» к мысу Вирхенес, установил дружеские отношения с патагонцами и стал на якорь в Порте Голода. Чтобы посетить Фолклендские острова, он взял курс на восток, 18 февраля вновь появился в Магеллановом проливе, 21 февраля опять зашел в Порт Голода и 9 апреля 1765 года вышел в Атлантический океан.

В то же время французский капитан Бугенвиль 16 февраля 1765 года на корабле «Эгль» дошел до мыса Вирхенес, обогнул его, 21 февраля сделал остановку в небольшой бухте, которая была названа его именем, и, взяв на борт строительный лес, в марте вернулся в свою колонию на Мальвинских островах.

В следующем году капитаны Дюкло-Гюйо и Ла-Жироде на кораблях «Эгль» и «Этуаль» добрались до Порта Голода. На полуострове Брансуик им пришлось отбивать нападение туземцев, хотя ранее на мысе Сан-Грегорио с патагонцами был заключен союзнический договор.

Между тем Бугенвиль, передав свою колонию испанцам, направился, в соответствии с полученными им в 1767 году инструкциями, в Южные моря через Магелланов пролив. Он вошел в него 5 декабря того же года, задержался на некоторое время у мыса Посесьон, причем между ним и патагонцами установились прекрасные отношения. 16 декабря он достиг Порта Голода, а 18-го — бухты Бугенвиль. Двадцать шесть дней он пробыл в Пор-Галане и 26 января следующего года при попутном ветре вышел из пролива.

Наконец, английский капитан Самьюэл Уоллис[67], покинувший Плимут 22 июня 1766 года с флотилией, состоявшей из трех судов — линкора, флейты[68] и шлюпа[69], вошел в пролив 16 ноября, наладил добрые отношения с патагонцами, прибыл в Порт Голода, где запасся водой и дровами, и, отважно преодолев многочисленные опасности, в ночь с 10 на 11 апреля вошел в воды Тихого океана.

С этого момента о проливе забыли надолго, вплоть до 1826 года, когда капитан Уоллис[70] получил от правительства Великобритании задание провести здесь гидрографические исследования. Мореплаватель блестяще справился с поставленной задачей. Дальнейшим изучением этих мест занялся в 1834 году капитан Фицрой[71], а с 1837 по 1840 год капитан Дюмон-Дюрвиль, который на корветах «Астролябия» и «Зеле» тщательно обследовал восточную часть пролива между мысом Вирхенес и Пор-Галаном.

С подробностями этого памятного и почетного для Франции похода познакомиться небезынтересно.

Инструкции морского министра, датированные 26 августа 1837 года, формулировали, что целью новой экспедиции является пополнение данных, уже собранных капитаном Дюмон-Дюрвилем и другими мореплавателями, по этим, все еще недостаточно описанным, районам Южных морей, которые необходимо детальнее изучить в гидрографическом, коммерческом и научном отношении.

Седьмого сентября 1837 года «Астролябия» и «Зеле» отправились из Тулона к острову Тенерифе. Там они простояли на якоре с 30 сентября по 12 октября, затем пересекли Атлантический океан и зашли в Рио-де-Жанейро. Вновь выйдя в море 14 ноября, корабли миновали утром 12 декабря мыс Вирхенес, а затем, оставив позади мыс Данджнесс, в тот же день при свежем северном бризе подошли к проливу Примера-Ангостура.

Далее корветы направились в бухту Сан-Фелипе, где во время прилива чуть было не потеряли друг друга из виду. Огни костров по обеим сторонам пролива свидетельствовали о присутствии на северных землях патагонцев, на южных — рыбников. Две последующие недели мореплаватели посвятили обследованию мыса Негро, островов Элизабет и Санта-Магдалена, мысов Монмут, Валентино и Исидро, после чего бросили якорь в Порте Голода. Стоянка Дюмон-Дюрвиля в этом месте продолжалась с 16 по 28 декабря. За это время французы тщательно исследовали местоположение колонии Сармьенто: был обнаружен прекрасный источник пресной воды, установлено, что вода в реке Седжер — целебна, в окрестных лесах растет нотофагус, дримис Винтера[72], барбарис. Окружавшая путешественников великолепная растительность свидетельствовала о правильности выбора перуанского мореплавателя, хотя от его творения осталось одно зловещее имя. Не забывали французы и про гидрографию[73]. Офицеры произвели массу определений долгот, метеорологических наблюдений, определений температуры воды и приливных уровней. Охота приносила множество куликов, дроздов, гусей, уток и другой водоплавающей дичи, рыбная ловля — бычков, кефаль, корюшку, миногу, особенно обильных здесь мидий, пателл[74], мурексов[75], фиссурелл[76]. Офицеры нашли на ветвях дерева «почтовый ящик» — бочонок с записями предшественников. А Дюмон-Дюрвиль установил на самой высокой точке полуострова Санта-Ана столб с настоящим почтовым ящиком, изнутри обитым жестью.

Команда искала встреч с туземцами Патагонии, о которых в то время ходило немало легенд. Путешественники углублялись к югу от Порта Голода, и, хотя им часто попадались развалины хижин, лошадиные скелеты и другие следы индейских стойбищ, увидеть туземцев они так и не смогли.

На заре 28 декабря «Астролябия» и «Зеле» снялись с якоря; предварительно начальник экспедиции положил в почтовый ящик, установленный по его приказу, отчет о проделанной работе. Корабли шли мимо бухт Игл, Гииз-Индиен, Бушаж, Бурнан, Бугенвиль, мимо залива Сан-Николас. Взору мореплавателей открывались лесистые берега, которые террасами уходили вверх, подбираясь к белым вершинам гор Тарн[77], пику Нодалес[78] и горной цепи мыса Фроуард[79]. На юге побережье Огненной Земли было гористое, вздымались вверх причудливые скалы в форме пирамид, куполов, зубцов. Но сразу же после того, как корабли миновали мыс Фроуард, растительность стала скудной и малорослой.

Двадцать девятого декабря эскадра подошла к бухте Фортескью, образующей прекрасную гавань у входа в Пор-Галан. Для этого времени года погода в этих широтах была теплой — термометр показывал не менее четырнадцати градусов в тени.

Пор-Галан стал последним пунктом рекогносцировки Магелланова пролива, хотя он находился лишь на середине пути. Карта была составлена весьма точно, а мореплавателям надолго запомнились живописные берега и величественные горы, увенчанные снежными шапками.

Считая, что благоприятный период для плавания в Тихом океане закончился, и по-прежнему надеясь встретить патагонцев, капитан Дюмон-Дюрвиль покинул Пор-Галан 31 декабря, отказавшись от намерения пройти до Тихого океана. Обогнув мыс Фроуард, мореходы остановились, чтобы набрать воды в речке Женн, поохотиться и пособирать целебные травы. Бухту Сан-Николас Бугенвиль назвал Французской[80].

Второго января 1838 года «Астролябия» и «Зеле» подняли якоря и направились к острову Нассау и далее к мысу Сан-Исидро. Подойдя к Порту Голода около мыса Санта-Ана, Дюмон-Дюрвиль выслал вперед шлюпку, чтобы опустить в почтовый ящик второй отчет. Кораблям пришлось задержаться здесь на всю ночь, но уже утром 3 января при спокойном море и благоприятном южном бризе они шли вдоль Огненной Земли с ее низкими берегами, усеянными крупными валунами. Но как на полуострове Брансуик путешественники не заметили ни одного патагонца, так на Огненной Земле они не увидели ни единого рыбника. Лишь несколько гуанако да бесчисленное множество бакланов оживляли пейзаж.

Проверив долготу Порта Голода, нанесенную на карте Кинга, Дюмон-Дюрвиль повел корветы вдоль Патагонии и вдруг заметил палатки. Над поселением реял американский флаг. Наконец представился долгожданный случай установить контакт с местными жителями. Суда, слегка задев килем грунт, вошли в бухту Пеккетт и встали на якорь.

Всем офицерам было разрешено высадиться на сушу, где патагонцы оказали им весьма дружественный прием. Шлюпка доставила на борт «Астролябии» троих туземцев; роста они были среднего: от 162 до 166 сантиметров, пропорционального сложения, со смуглой кожей, длинными черными волосами, низким и покатым лбом, узкими глазами, выдающимися скулами и отсутствием какой-либо растительности на лице у мужчин — такими они предстали перед мореплавателями. В одежде из шкур гуанако, туземцы невозмутимо взирали на пришельцев.

Среди патагонцев находились швейцарец и англичанин. Они, устав от жизни среди дикарей, получили у Дюмон-Дюрвиля разрешение подняться на корабль и покинуть эти края.

Несколько дней спустя путешественникам удалось увидеть и рыбников, которые, несомненно, принадлежали к тому же народу, что и патагонцы, но производили впечатление слабых, измученных людей, выросших в рабстве.

Итак, 8 января «Астролябия» и «Зеле» закончили исследование Магелланова пролива и вновь оказались в водах Атлантики, откуда и направились в приполярные моря. Так началось плавание к Южному полюсу двух корветов под командованием капитана первого ранга Дюмон-Дюрвиля.

Длина Магелланова пролива, разделяющего Патагонию и Огненную Землю и омывающего острова Досон, Кларенс, Десоласьон, составляет пятьсот шестьдесят километров. Если идти проливом, то это сократит путь из Тихого океана в Атлантический на много миль. Французские мореплаватели исследовали две третьих его протяженности, составили с десяток планов бухт и портов, собрали богатейший материал, представляющий большую научную ценность. Во время всего плавания погодные условия благоприятствовали им, не считая бури, которая обрушилась на них в бухте Пеккетт. Не следует забывать, что корветы — парусные суда и что Магелланов пролив легко проходим лишь с запада на восток благодаря господствующим в нем западным ветрам.

Безусловно, в наше время пароходам с их мощными машинами легче преодолевать все препятствия, которые ожидают их в плавании по проливу. Кроме того, в проливе теперь есть удачно расположенный порт, которому сулят хорошее будущее — как в навигационном, так и в коммерческом плане. Это — не старый порт Сармьенто, хотя там и были отличные места для якорных стоянок, от него не осталось даже развалин. Мы имеем в виду колонию Пунта-Аренас, находящуюся на том же побережье полуострова Брансуик, только несколько севернее.

Все, что находится к югу от пролива, принадлежит Магеллании — архипелагу, состоящему из больших, маленьких и совсем крошечных островов и являющемуся как бы продолжением Американского континента между двумя океанами. Внимание научного и коммерческого мира было приковано к событиям, положенным в основу этого повествования. Что же касается мыса Горн, этого близкого родственника мыса Доброй Надежды, находящегося близ оконечности Африки, то скорее именно он заслуживает называться мысом Бурь[81].

IV

ЗАГАДОЧНАЯ ЖИЗНЬ

На севере и на западе Огненная Земля имеет весьма изрезанное побережье, с выступающими мысами Орендж, Каталина, Номбре, Сан-Диего, бухтами Сан-Себастьян, Агирре, — от мыса Эспириту-Санто до пролива Магдалены[82]. Над западной частью Огненной Земли возвышается гора Сармьенто[83]. Юго-восточная часть Земли заканчивается мысом Сан-Диего, напоминающим присевшего на задние лапы сфинкса, хвост которого погружен в воды пролива Ле-Мер.

Южное побережье Огненной Земли омывается проливом Бигл, по другую сторону которого расположились острова Гордон, Осте, Наварино и Пиктон. Еще дальше к югу разбросаны острова своенравного архипелага мыса Горн.

Именно по проливу Бигл, направляясь в стойбище валла, шла шаланда с телом раненого индейца. После того как печальная процедура была завершена, Кау-джер и его спутник, простившись с туземцами, направились к одному из островов, который располагался у выхода из пролива. Видимо, именно здесь находился приют этого таинственного персонажа, поселившегося почти за пределами обитаемого мира.

Судя по всему, Кау-джер поддерживал отношения только с жителями Огненной Земли — рыбниками, названными так потому, что главным их занятием было рыболовство. В самом деле, никто не видел, чтобы Кау-джер наведывался в Патагонию или во владения Аргентинской Республики, расположенные севернее, или в чилийские провинции на западе. Возможно, что «Вель-Кьеж» никогда не заходил в Магелланов пролив и не становился на якорь перед какой-либо местностью полуострова Брансуик.

В тот период и Аргентина, и Чили претендовали на Патагонию, и, хотя границ между республиками еще не существовало, их претензии касались только северного берега пролива, и вся Магеллания считалась независимой территорией, где жили кочевые и оседлые племена индейцев якана[84]. Это была свободная земля, еще не присвоенная ни одной державой — далее Англией, соседкой с Фолклендских островов, по большей части не заселенных; их немногочисленные обитатели[85] не могли заявить своего права на владение островами.

Не эта ли независимость Магеллании привлекла сюда чужестранца и побудила здесь осесть? По какой причине, — вероятно, очень серьезной — покинул он родину? По своей или чужой воле расстался с ней? Во всяком случае, никому из огнеземельцев и в голову не приходило спросить его об этом. А если бы кто и поинтересовался, то скорее всего ответа не получил бы.

Впервые индейцы увидели этого человека на побережье лет пять-шесть назад и дали ему имя — Кау-джер, что означало «благодетель». Скорее всего он приплыл на одном из английских кораблей, совершающих каботажное плавание между Фолклендами и островами Магеллании. Такие рейсы парусников и паровых судов были довольно часты, хотя и нерегулярны. Они давали возможность иностранцам вести торговлю не только с туземцами, живущими в самых отдаленных уголках обширного Магелланийского архипелага, но и с английскими, французскими, немецкими колонистами, обосновавшимися на больших островах Тихого океана — Ганновер, Веллингтон, Чилоэ, на архипелаге Чонос, соседствующих с Чили.

В обмен на шкуры гуанако, вигоней, морских волков, кожу и перья страусов-нанду огнеземельцы получали необходимые им в хозяйстве вещи. Наконец, китобойный промысел, происходивший как в магелланийских широтах, так и в полярных морях, привлекал определенное количество судов, свыкшихся с извилинами этого морского лабиринта. Разумеется, прибытие этого чужака можно было объяснить и таким образом, но, повторяем, оно произошло лет пять-шесть назад, как раз тогда он начал бродячую жизнь среди яканских и прочих огнеземельских племен.

Кто этот чужестранец? Какой национальности? Из Старого или Нового Света? Эти вопросительные знаки всегда сопутствовали ему. О нем никто ничего не знал: ни его происхождения, ни настоящего имени. Впрочем, на этих свободных территориях, где не было никакой власти, в этой независимой Магеллании, кто бы стал задумываться над подобными вопросами? Ведь здесь не было полиции, которая любит интересоваться прошлым людей, под ее властью невозможно долго оставаться неизвестным… Ни на Огненной Земле, ни в соседних архипелагах не встречалось представителей хоть какой-нибудь державы, а полномочия губернатора Пунта-Аренаса еще не распространялись на другую сторону Магелланова пролива. Следовательно, никто не мог принудить этого иностранца удостоверить свою личность. Редко встречаются страны, а скоро их не останется совсем, где можно жить, не подчиняясь ничьим обычаям и законам, быть совершенно независимым и не стесненным какой-либо общественной связью.

Первые два года своего пребывания на Огненной Земле Кау-джер даже не пытался поселиться в каком-то определенном месте. Он проводил время в обществе туземцев, жил их жизнью и сторонился колонистов разных национальностей, создававших фактории. Он переходил от стойбища к стойбищу, от одного племени к другому, и всюду его ждал теплый прием, ибо все видели в нем доброго и отзывчивого человека. Он питался продуктами охоты и рыбной ловли, жил то среди прибрежных семейств, то в племенах внутренних районов, разделяя с индейцами места в хижинах, вигвамах, навесах.

Он обладал большой физической силой, железным здоровьем, необыкновенной выносливостью и, будучи человеком из породы Ливингстонов[86], Стенли[87] и Нансенов[88], мог бы совершать великие деяния, если бы был одержим страстью к открытиям. Но тогда бы ему понадобилась иная сцена, а не магелланийская область, где после работ Фицроя и Кинга открывать было уже нечего.

Вне всякого сомнения, Кау-джер был образованным человеком, и прежде всего в экспериментальных науках. Он, вероятно, очень тщательно изучал медицину, был неплохим натуралистом, знающим растения и их лечебные свойства, изъяснялся на многих языках: английском, французском, немецком, норвежском, испанском. И каждый говорящий на любом из этих языков мог бы принять его за своего соотечественника. Впрочем, после первых же вопросов о национальности, которые ему сначала еще задавали и которых он избегал, о проникновении в его тайну не было и речи. Следует добавить, что этот загадочный персонаж не преминул выучить ягон, язык якана, самый распространенный в Магеллании; миссионеры пользовались им, чтобы переводить отрывки из Библии; вскоре Кау-джер уже бегло говорил на нем. Впрочем, в контакт с судами, вставшими на якорь в каком-нибудь месте Магелланова пролива, или пролива Бигл, или прочих проходов архипелага мыса Горн, он вступал исключительно для того, чтобы пополнить запасы пороха и пуль, а также лекарственных средств. Все это он либо выменивал, либо покупал за испанские песеты и английские фунты, недостатка в которых, видимо, не испытывал. Впрочем, в своих потребностях он был весьма скромен и удовлетворялся тем, что добывал на охоте и рыбалке.

Но если уединиться в этом затерянном мире его побудила мизантропия[89], непреодолимая неприязнь к обществу себе подобных, чем тогда объяснить его доброту, самоотверженность, великодушие по отношению к туземцам Магеллании? По серьезному и печальному лицу Кау-джера можно было заключить, что жизнь не уберегла его от многих разочарований, может быть, от крушения амбициозных планов, которые не смогли реализоваться, возможно, от отказа реформировать общество, которое он не мог принять… И кто знает, не усилилась ли от всего этого его ненависть ко всему человеческому роду, за исключением жалких индейцев с Огненной Земли?..

Первое время — примерно в течение полутора лет — Кау-джер не покидал главного острова, на который высадился. И все это время росли доверие индейцев к нему и его влияние на туземные племена. К нему приезжали советоваться жители других островов: Осте, Наварино, Вулластон, заселенных индейцами, несколько отличающимися от народности якана; их прозвали каноэ, или индейцы на пирогах; подобно своим собратьям, они жили охотой и рыболовством. Эти индейцы приезжали к своему благодетелю, когда тот оказывался в каком-либо становище на побережье пролива Бигл. Кау-джер никому не отказывал ни в совете, ни в уходе. Часто, в особо серьезных случаях, когда какая-нибудь эпидемия поражала то или иное поселение, где туземцы жили рядом с миссионерами, он устремлялся на борьбу с этим бедствием, сохраняя крайнюю сдержанность во всем, что касалось его самого. Вскоре он стал известен по всей стране. Его слава перешагнула Магелланов пролив. И на том берегу узнали, что некий иностранец, поселившийся на Огненной Земле, получил от признательных рыбников прозвище Кау-джер. Его не раз просили приехать в Пунта-Аренас и наладить отношения с жителями этого чилийского поселения, но Кау-джер неизменно отвечал отказом, и ничто не могло заставить его изменить решение. Казалось, он не хотел ступать на землю, которую не считал свободной.

Именно тогда, через восемнадцать месяцев, произошел инцидент, последствия которого в какой-то мере изменили образ жизни чужеземца.

Кау-джер упорно не хотел появляться на полуострове Брансуик, который относился к Патагонии, зато патагонцы без стеснения вторгались на Огненную Землю — им не составляло никакого труда перебраться на лодках на противоположный берег Магелланова пролива. Там они устраивали временные стоянки и на лошадях совершали «большие рейды» — пробеги от одной оконечности Огненной Земли до другой.

Неутомимые всадники, патагонцы, преодолев обширную горную область на севере Огненной Земли, появлялись то у мыса Орендж, у начала второй горловины[90], то у мыса Эспириту-Санто, у самого входа в пролив. Продвигаясь от бухты к бухте вдоль побережья Атлантического океана, они требовали от огнеземельцев уплаты дани, а если встречали сопротивление, то нападали на них и забирали пищу, захватывали в плен детей и увозили в племена патагонцев, где держали в рабстве до совершеннолетия. Иногда они добирались до мыса Сан-Диего, до пролива Ле-Мер, последнего рубежа Огненной Земли. Кау-джер неоднократно видел их, когда они шли проливом Бигл, направляясь к полуострову, диковинным образом изборожденному отрогами горных массивов Дарвин и Сармьенто, но уклонялся от встреч, а если обнаруживал их следы вблизи стойбищ огнеземельцев, то предупреждал последних об опасности. До сих пор он никогда не вступал в контакт с этими жестокими грабителями, на которых не могли найти управу власти Чили и Аргентины.

Между патагонцами и огнеземельцами существуют довольно заметные этнические различия как в антропологическом, так и в бытовом отношении: патагонцы относятся к народу техуэльче[91], огнеземельцы — к якана. Возможно, прежде якана жили в Патагонии, расположенной между Чили, Аргентиной и Атлантикой. Но сильные всегда правы, и гонимые огнеземельцы были вынуждены оставить континент и искать спасения на островах.

Пора покончить с легендами, созданными Сармьенто, и разрушить сложившиеся представления относительно патагонцев и, в частности, их роста. В среднем они не выше 173 сантиметров, хорошо сложены, кожа у них смуглая, волосы черные, поддерживаемые на лбу повязкой, а сзади падающие на плечи; у них нет ни усов, ни бороды. У них широкие скулы, узкие и раскосые, напоминающие монгольские, глубоко посаженные глаза, приплюснутый нос.

На Американском континенте, по ту сторону Магелланова пролива, и то лишь на самом побережье и, возможно, в западной части Патагонии, сплошь занятой лесами и горами, еще, может быть, и встречаются рыбники. Вся же остальная территория с ее бескрайними равнинами и необозримыми прериями принадлежит патагонцам. Этим храбрым и неутомимым всадникам нужны огромные территории: пастбища для выпаса лошадей, охотничьи угодья, где водятся гуанако, вигони и страусы.

И еще об одном отличии между этими индейскими народами следует сказать.

Патагонцы объединены в компактные племена, подчиняющиеся власти вождя — касика, типа знаменитого Конгре, о котором упоминает Дюмон-Дюрвиль. В отличие от них рыбники лишены социальной организации и живут семьями в общем поселении. И они вовсе не охотники, а рыболовы. Большую часть своей жизни они проводят не на спине лошади, а на воде, плавая в своих пирогах по бесчисленным извилистым проливам Магеллании.

Огнеземельцы немного уступают патагонцам в росте. У них большая квадратная голова, выдающиеся скулы, редкие брови. Углубление на черепе у них выражено сильнее. Их считают довольно примитивными существами, однако, если судить по количеству детей, вымирание им не грозит. То же самое можно сказать и о собаках, кишащих вокруг их стоянок.

В наши дни, как и во времена плавания «Астролябии» и «Зеле», рыбники страдают от соседства патагонцев, которые часто вторгаются на Огненную Землю.

Однажды, это было в ноябре 1874 года[92], судьба странника забросила Кау-джера на западное побережье Огненной Земли, примыкающее к Магелланову проливу, и он вынужден был вмешаться, чтобы остановить нападение на рыбников в Баия-Инутиль.

Этот залив, обрамленный с севера болотистыми берегами, глубоко вдается в сушу почти напротив того места, где Сармьенто основал свою колонию Порт Голода.

Группа индейцев техуэльче высадилась на южном берегу Баия-Инутиль и напала на стойбище якана, насчитывавшее не более двадцати семей. Нападавшие были хорошо вооружены и численно превосходили своих противников — их было около сотни, — а потому никаких шансов спастись у якана не оставалось.

Однако они попытались сопротивляться и действовали мужественно благодаря индейцу племени каноэ, который только что прибыл на своей пироге в стойбище. Его звали Карроли. Он был лоцманом и сопровождал каботажные суда, идущие проливом Бигл или через архипелаг мыса Горн.

Возвращаясь из Пунта-Аренаса, куда Карроли провел норвежское судно через пролив Дарвина, он, перед тем как войти в пролив Бигл, сделал остановку в Баия-Инутиль. Карроли организовал оборону и с помощью якана попытался отбросить нападавших. Но силы были слишком неравными. Рыбники не могли оказать серьезного сопротивления. Лагерь был взят, шалаши разбросаны, полилась кровь. Ничто не могло помешать грабежу и изгнанию семей внутрь острова.

Десятилетний сын Карроли — Альг — в пироге ждал отца, который никогда не расставался с мальчиком после смерти жены, жительницы Огненной Земли, умершей несколько лет назад.

Внезапно около лодки появились два патагонца. Ребенок не хотел оттолкнуть пирогу от берега, что спасло бы его, но лишило бы отца надежды на спасение.

Один из патагонцев прыгнул в лодку и схватил мальчика.

В это время Карроли увидел, что враг уносит сына, и бросился вдогонку. Около его уха просвистела стрела, выпущенная другим патагонцем, но не задевшая его… И в то же мгновение прогремел выстрел. Смертельно раненный похититель покатился по земле, а освобожденный ребенок бросился к отцу. Оставшийся в живых бросился в сторону стойбища…

Выстрел был произведен человеком, только что подоспевшим к месту сражения. Это был Кау-джер.

Нельзя было терять ни мгновения. Все трое быстро столкнули пирогу в воду и прыгнули в нее. Она находилась уже в кабельтове от берега, когда подбежавшие патагонцы выпустили тучу стрел, одна из которых попала в ребенка. Что касается стойбища, то оно было полностью разрушено, многие якана погибли в схватке, а остальные разбежались по округе. Таковы были обстоятельства, при которых близко сошлись Кау-джер и индеец-каноэ. Они уже знали друг друга, встречались, когда «благодетель» во время бесконечных поездок по Огненной Земле оказывался в береговых поселениях.

Полученная мальчиком рана внушала некоторые опасения, поэтому Кау-джер решил не оставлять мальчика, пока тот будет нуждаться в его помощи. Отец же, стоя на коленях, повторял:

— Вылечи его, вылечи…

— Вылечу, — отвечал Кау-джер, убедившийся, что рана не смертельна.

Подняв парус, пирога при благоприятном северном бризе вышла из Баия-Инутиль. Обогнув мыс Валентайн на оконечности острова Досон, лодка прошла по Магелланову проливу, затем по проливу Кларенс, обойдя остров того же названия, и, наконец, через пролив Кокберн вошла в пролив Бигл. Спустя двое суток она остановилась в хорошо защищенной бухточке Исла-Нуэвы, острова, расположенного у восточного входа в пролив Бигл.

Мальчик уже был вне опасности — рана затягивалась. Карроли не знал, как и благодарить Кау-джера, дважды спасшего жизнь сыну.

Привязав лодку, индеец отвел Кау-джера в сторону.

— Там мое жилище, — сказал он. — Хочешь его посмотреть?

— Да, Карроли.

— Если решишь побыть у нас несколько дней, будешь дорогим гостем. Затем на пироге я отвезу тебя на ту сторону пролива. Если же пожелаешь остаться навсегда, мой дом станет твоим домом и я стану твоим другом. Здесь ты будешь у себя…

— Что ж, пожалуй, — ответил Кау-джер, глубоко тронутый словами индейца.

Сыну Карроли исполнилось десять лет. Для своего возраста Альт был сильным и хорошо владел трудным ремеслом отца. Когда Карроли проводил по проливу корабли, сын обычно сопровождал его. Но, когда прошло несколько лет, ему часто случалось оставаться на Исла-Нуэве, и, как мы помним, его не было с отцом, когда Кау-джер и Карроли везли индейца, раненного ягуаром, в стойбище валла.

С тех пор Кау-джер не покидал больше Исла-Нуэву и не расставался с Карроли и его сыном. Их дом стал обителью Кау-джера, и жизнь для них изменилась к лучшему: жилище было немного переоборудовано и благоустроено благодаря деньгам Кау-джера. Но это новое существование не оторвало «благодетеля» от благотворительных дел. Число его визитов в туземные племена не уменьшилось, и, когда за Кау-джером присылали, Карроли чаще всего сопровождал его. Непрочную пирогу Карроли вскоре сменил на добротную шаланду «Вель-Кьеж», приобретенную после кораблекрушения одного норвежского судна в проливах возле острова Вулластон. Работать стало легче и безопаснее. Карроли, отличный моряк, получил тем самым судно, выдерживающее длительные переходы, и смог расширить свою лоцманскую практику на всю восточную часть Магелланова пролива.

Так прошло несколько лет, и трудно было предположить, что эта независимая жизнь, добровольно избранная Кау-джером, каким-либо образом может измениться. Но однажды неожиданное и невероятное событие нарушило ее размеренное течение.

V

ИСЛА-НУЭВА

Остров Исла-Нуэва, имевший форму неправильного пятиугольника, невелик — всего два лье в длину и одно в ширину; он служил форпостом для тех, кто входил в пролив Бигл с востока. Здесь росли даже деревья: нотофагус, дримис Винтера, миртовые, попадались кипарисы средней величины. Равнины заросли колючим кустарником, остролистом, барбарисом, низкорослым папоротником. В защищенных от ветра местах проглядывала плодородная почва, пригодная для выращивания огородных культур. Там же, где слой гумуса был недостаточен, особенно у песчаного берега, природа выткала ковер из лишайников, мхов и плаунов.

И вот на таком острове, на внутреннем склоне высокой скалы, обрывавшейся к морю, индеец Карроли жил уже лет десять. Кроме него, других поселенцев не было, по крайней мере постоянных, потому что в теплое время года сюда наведывались огнеземельцы за тюленями и другими ластоногими, издавна облюбовавшими эти места. Охотники ставили шалаши в глубине бухточки, и Карроли их присутствие никогда не причиняло хлопот. С наступлением же первых холодов они исчезали, на Исла-Нуэву возвращалось обычное спокойствие.

Вот уже шесть лет, как на острове одним жителем стало больше: после встречи с Карроли бродячая жизнь Кау-джера закончилась. Жилище индейца племени каноэ стало его домом, где Кау-джер проводил все свое время, свободное от поездок по Магеллании.

Впрочем, Карроли, учитывая его профессию лоцмана, не смог бы выбрать лучшего поселения.

Все корабли, оставлявшие за кормой пролив Ле-Мер, проходили в виду Исла-Нуэвы. Те, кто хотел достигнуть Тихого океана, обогнув мыс Горн, не нуждались в лоцмане. Те же, кто прибыл в эти края торговать, а значит, должен был воспользоваться многочисленными проливами, чтобы дойти от Десита до Эрмите, от Фрейсине до Греви, от Хершела до Вулластона и даже до Осте и Наварино или пройти по всему проливу Бигл, не могли обойтись без лоцмана, а самым искусным, самым опытным, лучше всех знающим проливы и проходы этого лабиринта, был индеец Карроли с Исла-Нуэвы.

Однако в Магелланию приходило не так уж много судов, и лоцманское ремесло не могло прокормить индейца и его сына. Поэтому им приходилось заниматься охотой и рыбной ловлей. Шкуры жвачных животных, мех ластоногих, перья страуса они обменивали на самое необходимое: оснастку пироги, одежду и пищу. Если бы Карроли платили за работу пиастрами, он бы мог потратить их в Пунта-Аренасе, единственной в те времена чилийской колонии в Магеллании. Колонии Ушая[93] тогда еще не существовало. Лишь несколько лет спустя аргентинское правительство основало ее на побережье пролива Бигл.

Итак, Карроли добавил к профессии лоцмана ремесло охотника и рыбака. Последнее, впрочем, было широко распространено среди островитян и требовало постоянного передвижения по архипелагу.

Рыбная ловля всегда давала хороший приработок, но охота стала приносить желаемые результаты только после того, как у него поселился Кау-джер. Конечно, на Исла-Нуэве с ее ограниченными размерами не только было очень мало гуанако и вигоней, на которых охотились ради меха, но и пернатых, кроме нескольких нанду, ни на пляжах, ни внутри острова практически не водилось. Следовательно, обширных охотничьих угодий остров просто-напросто не мог предоставить, но по соседству, на более крупных островах — Наварино, Осте, Вулластон, Досон, не говоря уже об Огненной Земле с ее огромными равнинами и густыми лесами, водилось множество травоядных и хищных зверей.

За несколько часов на пироге Кау-джер и Карроли могли перебраться с одного острова на другой и пересечь пролив Бигл, высадившись на побережье Огненной Земли. Домой они возвращались с богатой добычей, привозя туши животных, сраженных пулями и стрелами. Позднее, когда они обзавелись шаландой, друзья добирались до островов Кларенс и Десоласьон, плавая по всей западной части Магелланова пролива. В Пунта-Аренас «Вель-Кьеж» заходил для продажи мехов, а также приобретения необходимых в хозяйстве вещей и пополнения запасов пороха и пуль. Заметим, что во время этих стоянок Кау-джер никогда не появлялся на палубе шаланды и никогда не высаживался на берег Брансуика. И разумеется, губернатор чилийской колонии, который был немало наслышан о «благодетеле» и о его растущей популярности среди племен Огненной Земли, ни разу не удостоился его визита.

И, когда его превосходительство все-таки пожелал познакомиться с Кау-джером и направил ему приглашение посетить Пунта-Аренас, Кау-джер не приехал, отказавшись от каких-либо связей с чилийской колонией. Тогда губернатор попытался получить более подробные сведения о «благодетеле» индейцев, но так ничего и не узнал о нем. Возможно, если бы Магеллания была владением Чили или Аргентины, власти потребовали бы от Кау-джера указать свою национальность и причины, побудившие его выбрать эти отдаленные края местом своего пребывания.

Климат Магеллании гораздо менее суров, чем об этом принято думать. Буйная растительность довольно хорошо свидетельствует о его мягкости. Лето жаркое, а зимы не такие холодные, как в других странах, расположенных на той же широте, например в Северной Америке — в Канаде и Британской Колумбии. Даже в самые сильные холода льды в этих краях не появлялись и не мешали плаваниям шаланды, по крайней мере, в проливе Бигл. Стало быть, поездки Кау-джера прерывались редко, и, если море не штормило, индейцы Огненной Земли могли рассчитывать на обычный визит.

Иногда, на время этих поездок, мальчишка оставался на Исла-Нуэве один. Впрочем, отсутствие взрослых было непродолжительным — не более недели; иногда лоцманские обязанности уводили Карроли с сыном далеко от пролива Бигл, и тогда на острове оставался только Кау-джер.

Исла-Нуэва, как и большинство островов, рожденных неистовым напором теллурической[94] революции, которая раздробила оконечность Американского континента, была сложена из песчаных пород, покоящихся на гранитном основании.

Жилище было построено у подножия одного из высоких холмов, защищавшего от ветров. Долгое время Карроли жил в пещере, образовавшейся в гранитном массиве, что в целом предпочтительнее, чем навес, вигвам или яканская хижина. Она располагалась в глубине маленькой бухточки, куда не докатывались морские волны и где стояла в безопасности пирога. Индейцу и его сыну пещеры было вполне достаточно. Но с прибытием Кау-джера налево от нее мало-помалу поднялся одноэтажный дом, на сруб которого пошли местные деревья, пригодились и обломки скал, а известь получали из мириад раковин теребридов[95], мактров[96] и тритоний[97].

Дом построили рабочие с Мальвинских островов, а все расходы оплатил Карроли из собственных сбережений. Каждую из трех комнат освещало окно с прочными ставнями. Посредине находился общий зал с огромным камином. Слева — комната. Кау-джера, неприхотливо обставленная: кровать, стулья, столы и несколько полок. Справа — еще скромнее обставленная комната Карроли и Альга. Вдоль торцовой стены устроили уютную кухню с чугунной плитой и разнообразной утварью.

Навигационный инвентарь, снаряжение для рыбной ловли и охоты, запасы дров — выброшенные на берег стволы и деревья из местных лесов — хранились в пещере, как, впрочем, и приготовленные на обмен меха и шкуры.

Как-то раз, после длительного отсутствия, шаланда наконец появилась вблизи острова. Альг, за которым с радостным лаем бежал его верный пес Золь, бросился навстречу отцу и Кау-джеру. Прибывшие обняли юношу, затем, поставив «Вель-Кьеж» на якорь в глубине бухты, Карроли с сыном перенесли в пещеру меха, шкуру ягуара, такелаж.

Кау-джер направился к дому, вошел в свою комнату и открыл окна и ставни, впустив поток света и воздуха.

Благодаря заботам Альга в доме царили чистота и порядок. На этого понятливого и трудолюбивого мальчика можно было положиться и спокойно оставить дом. Впрочем, в холодное время года никто не высаживался на остров, а летом только огнеземельцы наведывались по какому-нибудь срочному делу.

Кау-джер, казалось, вернулся в свою комнату с определенным удовлетворением. Он нашел там свои бумаги, стоящие на полке книги, по большей части труды по медицине, политической экономии и социологии. В шкафу расположились различные склянки и хирургические инструменты. Туда же Кау-джер положил походную аптечку, которую вынул из охотничьей сумки, в угол поставил ружье. Сев наконец за стол, он достал записную книжку и занес в нее все события, которые произошли во время последнего плавания на Огненную Землю.

Переодевшись, Кау-джер вышел из дому. К этому времени Карроли и Альг уже закончили свою работу. Юноша тут же покинул взрослых, отправившись на кухню, где занялся разведением огня, ожидая дальнейших распоряжений отца.

Кау-джер и Карроли направились к небольшому, огороженному участку земли, расположенному у подножия холма. Деревянный забор защищал участок от вторжения многочисленных грызунов. Там, на площади двух-трех акров[98], виднелись грядки с плодородной землей, пригодной для выращивания овощей, капусты, картофеля, особенно много было сельдерея, который как противоцинготное средство очень ценится в высоких широтах, салата, а также азореллы[99], растения с желтыми цветками, похожего на азореллу камеденосную с Мальвинских островов. Корни азореллы заменяют туземцам хлеб, но они, хотя имеют довольно приятный сахаристый вкус, в сущности, малопитательны.

Лорантусы[100] — ярко цветущие деревья — украшали участок, клумбы пестрели голубоватыми и фиолетовыми солончаковыми астрами, желтоватым дороником, кальцеоляриями, стелющимся по земле ракитником. Благодаря усердию Альга на участке царил такой же порядок, как и в доме. Впрочем, отсутствие взрослых длилось не более двух недель. Если не возникнет непредвиденных обстоятельств, Кау-джер намеревался покидать остров только ради охоты и рыбной ловли.

Начинался май — месяц, соответствующий ноябрю в Северном полушарии. Приближалась зима с ее снегами и заморозками. Работы, впрочем, хватит, потому что приближалось время самого успешного лова, или, точнее сказать, охоты на морских волков.

Окончив осмотр огорода, Кау-джер и Карроли направились в пещеру, служившую теперь складом товаров. Здесь хранились шкуры пум, ягуаров, гуанако, вигоней и кожи нанду, а потому пол тут был посыпан слоем мелкого песка, а стены обиты сухими, не пропускающими сырость досками.

Эта пушнина, а особенно шкуры гуанако, обработанная по патагонскому методу, отличалась удивительной мягкостью и могла служить плащом — такие носят касики[101], когда облачаются в национальный костюм. Из этих шкур делали даже ковры, которые пользовались таким же спросом, как и ковры из кожи страуса, и высоко ценились заезжими купцами. Больше всего было тюленьих шкур. Охота на этих ластоногих, столь многочисленных в проливах архипелага, могла бы приносить Магеллании огромную прибыль, когда бы лежбища стали объектом необходимой регламентации. Но охота эта трудна и даже опасна, поскольку морские волки любят забираться на береговые обрывы и самые неприступные гребни, и, чтобы они не ушли, надо перекрыть им путь к морю. Поэтому зверобои должны быть сильными и ловкими, ибо риск упасть очень велик. Зато за свой труд они получают хорошую плату. Беда в том, что большинство охотников относятся к числу авантюристов худшего сорта, к людям без стыда и совести, для которых не существует норм поведения и которые стоят не больше, чем золотоискатели. И они долго еще будут наведываться в магелланийские края, ибо, хотя золотоносные месторождения региона исчерпаны, стада морских волков, все еще исчисляемые тысячами, будут поставлять ценный груз в трюмы судов.

Таково было поселение на Исла-Нуэве, после того как Кау-джер устроил там свою резиденцию рядом с Карроли и его сыном. Они не нуждались ни в чем. Гуанако обеспечивали всех троих сытным питанием. Их мясо, такое вкусное в жареном виде, не менее великолепно, если его завялить. Для этого его нарезают ломтями, отбивают меж двух камней, дают немного протухнуть, потом коптят и оставляют на несколько недель на открытом воздухе.

Бухты острова изобиловали рыбой — краснобородками[102], корюшкой[103], вьюнами; песчаные пляжи — съедобными моллюсками, в том числе мидиями, запасы которых неистощимы, а водоплавающая дичь заполняла все побережье.

Пресную воду брали из небольшой речки, которая текла с юго-западной стороны и была столь стремительна, что ни одна пирога не могла подняться против течения. Ее исток находился под высокими нотофагусами на склоне поднимавшегося на двести пятьдесят футов холма. В море она впадала слева от пещеры, а ее узкое глубокое устье, зажатое между двумя мысами, служило прекрасной гаванью для «Вель-Кьежа».

Приближался зимний сезон, и в домике на Исла-Нуэве возобновилась размеренная жизнь. Лишь несколько фолклендских каботажников завернули на остров, чтобы забрать очередную партию мехов, до того как снежные бури сделают плавание в этих краях невозможным. Шкуры были выгодно проданы или обменены на провизию и боеприпасы, необходимые в суровое время, с июня по сентябрь, хотя и тогда температура воздуха не опускается больше чем на десять градусов ниже нуля.

В последнюю неделю мая на острове остался Кау-джер с Альгом. Лоцманские услуги Карроли потребовались датской шхуне, которая, пытаясь избежать опасностей у мыса Горн, шла из Атлантического океана в Тихий по проливу Бигл. При благоприятном ветре «Вель-Кьежу» ничто не грозило.

Кау-джер очень привязался к юноше, которому уже исполнилось семнадцать лет. Альг отвечал ему искренней сыновней привязанностью. И кто знает, может быть, именно эти добрые чувства, которые испытывал Кау-джер к Карроли и его сыну, были теперь единственной связующей нитью с человечеством[104], после стольких разочарований, причину которых никто не знал.

Как бы то ни было, Кау-джер стал развивать умственные способности мальчишки, обучая его тому, что паренек мог понять. И, разумеется, отец и сын, вырванные, так сказать, из состояния дикости, многим отличались от других туземцев Магеллании, столь далекой от цивилизованного мира.

Само собой разумеется, Кау-джер воспитывал юношу в духе свободы и независимости, которые он сам ставил превыше всего. Карроли и его сын должны были видеть в нем равного себе, а не господина, ведь тот, кто достоин звания человека, не может иметь хозяина. Поэтому нас не должно удивлять, что Кау-джер, верный своим принципам, пытался искоренить в них чувство религиозности, присущее самым отсталым народам. Он не желал больше терпеть власть господина, как не принимал и существования Бога.

Как мы уже говорили, во время своих поездок миссионеры не раз встречались с Кау-джером, чьи неисчерпаемое милосердие и неустанная преданность несчастным рыбникам не могли не вызывать у них восхищения, и они даже пытались завязать с ним знакомство. Один из них пожелал поговорить с «благодетелем» и отправился на Исла-Нуэву. Но после встречи с человеком, столь непреклонным в своих убеждениях и отвергавшим любые дискуссии на социальные и религиозные темы, миссионеру ничего не оставалось, как убраться восвояси. Вспомним также эпизод с посещением отцами Атанасом и Северином стойбища валла во время похорон индейца. На слова благодарности, адресованные Кау-джеру миссионерами, он ответил: «Я только выполнил свой долг», — и тут же уехал.

Наступил июнь — на Магелланию резко обрушилась зима. Морозы не были сильными, но вся область продувалась штормовыми шквалистыми ветрами. Исла-Нуэва, как и другие острова архипелага, исчезла под снегом. Жестокие бури сотрясали эти края, и в Пунта-Аренас, затерянный в своем одиночестве на полуострове Брансуик, больше не заходило ни одно судно. В такое время корабли не осмеливались входить в пролив.

Так пролетели июнь, июль и август. К середине сентября заметно потеплело. Фолклендские каботажники вновь появились в проливах архипелага.

Девятнадцатого сентября у входа в пролив Бигл показался американский пароход. Он поднял на фок-мачте вымпел, запрашивая лоцмана. Оставив на острове Кау-джера и Альга, Карроли взялся провести корабль вдоль чилийского побережья к архипелагу Чонос.

Он отсутствовал с неделю, а когда вернулся обратно, Кау-джер стал, как обычно, расспрашивать друга, как прошло плавание, не было ли каких происшествий.

— Ничего не случилось, — ответил Карроли. — В проливе было тихо, ветер, северо-восточный бриз, благоприятствовал.

— Он держался все время?

— Да.

— Где ты сошел с парохода?

— В проливе Кокберн у крайнего мыса острова Кларенс. Там мы встретились со сторожевым судном, которое шло к Огненной Земле.

— А в открытом море?

— В открытом море было сильное волнение.

Кау-джера, по-видимому, интересовало только то, что могло произойти между Исла-Нуэвой и островом Кларенс. Но о событиях в Старом и Новом Свете, о которых Карроли мог узнать на борту американского судна, Кау-джер ничего не спросил. Все, что происходило вне Магеллании, его не касалось. Он был намеренно глух ко всему, что могло оживить в нем воспоминания о прошлом.

И все же Кау-джер задал Карроли еще несколько вопросов об американском судне.

— Откуда был пароход? — спросил он.

— Из Бостона.

— Куда направлялся?

— К островам Чонос.

На этом расспросы закончились.

Однако Карроли счел своим долгом вновь заговорить о сторожевом судне, которое повстречалось ему в проливе Кокберн. Он сообщил, что, покинув пароход, направил шаланду к проливу Бигл и непрерывно шел вдоль той части южного побережья Огненной Земли, над которой возвышалась гора Сармьенто. Там, в небольшой бухточке, он увидел сторожевое судно, с которого высаживался отряд солдат.

— Что за солдаты? — поинтересовался Кау-джер.

— Чилийцы и аргентинцы.

— Что их привело туда?

— Они сопровождают двух комиссаров, которые объезжают Огненную Землю и соседние острова и уже побывали на полуострове Брансуик.

— Откуда они?

— Из Пунта-Аренаса. Губернатор предоставил в их распоряжение сторожевик.

— Сколько времени они намерены оставаться там?

— Пока не закончат дела.

Получив эту информацию, Кау-джер задумался. Что означало появление комиссаров в этой части Магеллании? Что им здесь нужно? Может быть, это какая-нибудь географическая или гидрографическая экспедиция? Но что исследовать в этих краях после работ капитанов Кинга и Фицроя и тем более капитана Дюмон-Дюрвиля? Может быть, речь шла о более строгой проверке прежних съемок, которую эти комиссары осуществляют в интересах судоходства?..

Тень беспокойства легла на лицо Кау-джера. Не распространится ли съемка на весь архипелаг? Не доберется ли сторожевик до Исла-Нуэвы?..

По правде сказать, его несколько беспокоило, что экспедицию послали чилийское и аргентинское правительства, что достигнуто согласие между двумя республиками по поводу района, на который обе предъявляли права — впрочем, необоснованные.

После короткого разговора с Карроли Кау-джер уединился на вершине холма. Его взгляд охватывал все пространство и был обращен к югу — в направлении последних земель Американского континента близ мыса Горн. И, когда он преодолел их, воображение увлекло его; мысленно он пересек Полярный круг и затерялся в таинственных пустынях Антарктики, ускользающих пока от глаз самых отважных исследователей…

Между тем казалось, что Карроли что-то хочет сказать Кау-джеру, потому что, закончив разгрузку «Вель-Кьежа», он направился к холму. Впрочем, индеец вроде бы колебался, а Кау-джер, погруженный в раздумье, не заметил стоявшего внизу индейца. Когда через несколько минут Кау-джер спустился на пляж, он направился к дому, где, по обыкновению, собирался уединиться.

Карроли подошел к нему.

— Кау-джер… — сказал он.

Кау-джер остановился и вопросительно посмотрел на него.

— Мне надо еще кое-что сказать тебе, — промолвил индеец.

— Говори, Карроли.

— Когда я был в лагере комиссаров, один из них, чилиец, спросил меня: «Кто ты?» — «Лоцман», — ответил я. «Лоцман Карроли с Исла-Нуэвы?» — «Да». — «Ах, вот как! Там живет Кау-джер… этот благодетель, о котором идет столько разговоров?..» Я ничего не ответил. К нам подошел другой комиссар и добавил: «Ну что ж, может быть, мы встретимся с этим человеком, и, когда у него спросят, кто он такой, ему придется ответить!»

VI

ПУНТА-АРЕНАС

Утром 17 декабря 1880 года сторожевой корабль «Грасьас-а-Дьос», несший на гафеле[105] чилийский флаг, маневрировал у западного побережья Магелланова пролива, чтобы, воспользовавшись началом прилива, войти в порт Пунта-Аренаса.

Сторожевик пришел из бухты Хенте-Гранде, расположенной напротив, на побережье Огненной Земли. Ему потребовалось лишь несколько часов, чтобы пересечь пролив, ширина которого в этом месте не превышала двенадцати лье.

Кораблем командовал лейтенант военно-морского флота. Под своим началом он имел около двадцати человек, включая механика и кочегаров. Кроме того, на борту находился десантный отряд в составе тридцати солдат аргентинской и чилийской милиции, а также два пассажира: комиссар чилийского правительства Идьятре и комиссар провинций Ла-Платы и Аргентинской Республики Эррера.

Оба комиссара получили от своих правительств задание провести демаркационную линию по территории Магеллании, на которую претендовали оба государства. Этот спор, длившийся уже немало лет, все еще не смогли разрешить ко всеобщему удовлетворению.

Надо сказать, что во время этой совместной экспедиции комиссары так и не смогли прийти к соглашению. Чем ближе сторожевик подходил к Пунта-Аренасу, тем более суровыми становились их взгляды и все менее желанными встречи на полуюте[106]. Нетерпеливый Идьятре нервно прохаживался по палубе слева, в то время как возбужденный Эррера вышагивал взад-вперед у противоположного борта. Лейтенант, ходивший туда-сюда по капитанскому мостику, видимо, уже привык к поведению этих господ и не обращал на них внимания. Он руководил маневрами сторожевика, чтобы отдать якорь, как только позволит прилив.

Около четверти одиннадцатого якорь «Грасьас-а-Дьоса» пошел на дно возле самого берега, перед первыми домами Пунта-Аренаса. Правда, грунт здесь держал не лучшим образом, да и защиты от волн не было. В этом отношении Порт Голода, расположенный южнее, на том же берегу пролива, был гораздо предпочтительнее. Суда там были лучше защищены от северных и восточных ветров, да и места для маневрирования хватало. Кроме того, в источниках вдоль реки Женн много превосходной воды, а разгружаться судам очень легко.

Все это побудило в свое время чилийское правительство восстановить пришедшую в упадок колонию, прежний Сьюдад-Реаль-дель-Фелипе, которая стала местом ссылки, и Порт Голода вновь обрел вид поселения. Но так продолжалось недолго. В 1850 году в Вальпараисо вспыхнула революция; одни колонисты высказались за старую власть, другие — за новую, которая поддерживала двух соискателей на пост президента Чили, и в конце концов губернатор Порта Голода был убит. Правительству все-таки удалось подавить бунт в чилийской колонии, но с этого момента начался ее упадок, и больше восстанавливать ее не стали, а выбрали другое место, как раз там, где ныне находится Пунта-Аренас.

Чилийское правительство добивалось главным образом того, чтобы над западным побережьем Магелланова пролива реял флаг его страны, и новый порт (который решено было сделать беспошлинным) стал единственным связующим звеном между двумя океанами. Порт имел большое значение еще и потому, что на смену парусным судам приходили паровые, и навигация стала практически безопасной, несмотря на господство западных ветров. Наконец, окончательное обоснование колонии прекращало всякие претензии Аргентинской Республики, по меньшей мере на полуостров Брансуик, естественное продолжение патагонской территории.

Когда с постановкой на якорь было закончено, оба комиссара, не обменявшись ни единым словом, спустились в шлюпку. Они высадились на узкой земляной насыпи, служившей причалом. Затем господа Эррера и Идьятре, держась на расстоянии друг от друга, поднялись по дороге, поддерживаемой в образцовом состоянии и ведущей к поселку с невысокой церковной колокольней, выступавшей из-за деревьев.

Поселок, а в будущем город, начинался с простой деревушки. Ее главную улицу обрамляли примыкавшие один к другому дома с верандами по всему фасаду. На улице было только два общественных здания: церковь, увенчанная шпилем, который пробивал зелень и рисовался на фоне гор, и губернаторский дворец, представлявший из себя довольно уютную резиденцию. Пройдет еще несколько лет — и счастливый соперник Порта Голода обогатится новыми строениями, его население вырастет, а торговля благодаря связям с Америкой и Европой значительно расширится.

Великолепные естественные пастбища для скота, экспорт которого приносил немалые прибыли, окружали со всех сторон Пунта-Аренас. Все это сулило немалые выгоды. Чилийское правительство рассчитывало на то, что, предоставив Пунта-Аренасу статус свободного порта, сможет предложить купцам лучшие и более дешевые товары, чем Буэнос-Айрес, а значит, торговые суда предпочтут разгружаться и загружаться здесь, а не в портах Аргентинской Республики. Не говоря уже о других льготах Пунта-Аренаса, эти купцы экономили на подвозе товаров и таможенной пошлине, тогда как морской переход не превышал полутора тысяч миль.

Не вызывало никаких сомнений, что жителей Пунта-Аренаса ждало благоденствие. Хотя уже и сейчас жизнь людей изменилась к лучшему. И все это благодаря многочисленным отделениям, основанным английскими и чилийскими торговыми домами, и регулярным морским связям с Фолклендскими островами, соседям Магеллании. Здесь была построена каторжная тюрьма, приносившая государству немалые доходы.

Чилийское и аргентинское правительства отстаивали свои права на территории Патагонии и Магеллании, остававшиеся, как известно, не поделенными между этими государствами. Этот вопрос никак не могли урегулировать, он порождал бесконечные споры. Ввиду этого Огненную Землю и прилегающие к ней архипелаги с полным правом можно было считать независимыми.

Но такое положение, если оно продолжится, грозило вызвать какой-нибудь серьезный конфликт, так как затрагивались политические и торговые интересы разных стран, а потому требовалось решение, которое смогло бы удовлетворить обе стороны. Надо отметить, что существование колонии Пунта-Аренас создавало впечатление преимущественного права Чили на земли Магеллании.

И вот для окончательного урегулирования территориального спора обе республики назначили комиссаров. Медлить было нельзя, поскольку в эти края устремились переселенцы, привлеченные природными богатствами. И потом, ненасытная Англия была недалеко. Со своего Фолклендского архипелага она могла протянуть руки к Магеллании и быстро пересечь морской пролив, отделяющий ее владения от Американского континента. Английские каботажные суда то и дело появлялись в пределах Магелланийского ахипелага, а миссионеры не переставали усиливать свое влияние среди туземцев Огненной Земли.

Именно эти обстоятельства вынудили господ Эрреру и Идьятре отправиться в плавание на сторожевом корабле «Грасьас-а-Дьос», предоставленном чилийским правительством. Два месяца тому назад сторожевик вышел из Пунта-Аренаса, и комиссары добросовестно обследовали все большие и малые острова от мыса Пилар на острове Десоласьон у западного входа в Магелланов пролив до мыса Ванкувер на оконечности острова Эстадос за проливом Ле-Мер, включая последний островок, на котором между Тихим и Атлантическим океанами возвышался мыс Горн. Сторожевым кораблем командовал офицер, прекрасно знавший все проходы и проливы. Сначала комиссары исследовали Патагонию и Огненную Землю, чтобы наметить на этих территориях демаркационную линию. Затем они посетили остальные крупные острова: Кларенс, Десоласьон, Досон, потом острова средней величины: Стюарт, Лондондерри, Наварино, Осте, Гордон, Вулластон — и, наконец, самые маленькие: Гилберт, Эрмите, Греви, Фрейсине, Десит, Горн, не забыв и Исла-Нуэву. Однако в то время, когда они высадились на Исла-Нуэве, Кау-джер, Карроли и Альг отсутствовали, так что ни Эррера, ни Идьятре не смогли познакомиться с таинственным обитателем острова.

К моменту возвращения сторожевика в Пунта-Аренас комиссарам так и не удалось договориться о демаркации границы ни в Патагонии, ни в Магеллании. Они в целом хорошо защищали позиции ожесточившихся одна против другой республик, очень ревнивых к своим правам. В ходе экспедиции то и дело разгорались ожесточенные споры, разыгрывались достойные сожаления сцены. Много раз командир судна своим авторитетом предотвращал рукоприкладство; но на суше не закончится ли конфликт дуэлью этих пылких борцов за интересы своих стран?.. И не приведет ли это к тому, что обе страны — Чили и Аргентина — встанут горой за своих комиссаров, и не вспыхнет ли война из-за Магеллании? Ну, а если в спор между Сантьяго и Буэнос-Айресом по поводу границ вмешается бог войны, то вряд ли в стороне останутся и Европа и Америка.

К счастью, губернатор Пунта-Аренаса господин Агире был человеком здравомыслящим и во всех ситуациях действовал разумно и хладнокровно. Он прекрасно знал эти края, ему была известна суть вопроса и, не прибегая к услугам комиссаров, губернатор напрямую поддерживал связь с президентами Чили и Аргентины.

Узнав, что переговоры не привели ни к каким положительным результатам, и желая утихомирить страсти, он пригласил комиссаров к себе в резиденцию на следующий день после их прибытия. Комиссары приняли приглашение господина Агире.

Губернатор с трудом сдерживал улыбку при виде разъяренных противников, бросающих друг на друга испепеляющие взгляды и готовых пустить в ход кулаки. Уместно напомнить, что оба были испанцами по происхождению и в их жилах текла кровь донов Диего и донов Гомесов.

— Господа, — обратился к ним господин Агире, — я получил от чилийского и аргентинского правительств приказ как можно скорее завершить дело, касающееся демаркации границ. Будьте добры сообщить мне результаты вашей миссии. Мне известно, что вы работали с усердием, и я не сомневаюсь, что мы достигнем…

— С господином Эррерой нет никакой возможности договориться, — прервал губернатора Идьятре.

— Что касается меня, то я отказываюсь иметь дело с господином Идьятре, — отпарировал Эррера.

— Вы позволите мне закончить, господа? — примирительным тоном продолжал губернатор. — Зачем возобновлять дискуссии, которые ни к чему не приводят? И не стоит переходить на личности, когда рассматриваются вопросы государственной важности. Прискорбно, что вы так ненавидите друг друга, но личные пристрастия только тормозят решение проблемы, в срочном урегулировании которой заинтересованы и Чили, и Аргентина.

Комиссары промолчали, а господин Агире продолжал:

— Итак, господа, забудьте на время о личной неприязни, и давайте рассмотрим вопрос, не теряя самообладания. Изложите свои аргументы. На мой взгляд, нам следует обсудить два вопроса: один — о Патагонии, другой — о Магеллании.

— Вопрос о Патагонии! — воскликнул Идьятре. — Для меня, как представителя интересов Чили, такого вопроса не существует. Разве жизнь не решила наш вопрос?

— Конечно, решила, — не пожелал остаться в долгу Эррера. — Но только в пользу Аргентины!

— Господа… — Слово снова взял губернатор, видя, что инициатива ускользает из его рук.

— Но, — резко прервал его Эррера, — посмотрите на карту, и вам сразу же станет ясно, что Патагония — это Аргентина: тот же климат, та же почва и у нее нет никаких других географических границ, кроме границ Американского континента! Чили же — простая прибрежная полоска земли, и от патагонской территории ее отделяют Анды. С географической точки зрения Чили не имеет никакого права переступать через эту горную цепь.

— Вот как! — воскликнул Идьятре. — Вы, сударь, выдвигаете необоснованные требования, противоречащие как здравому смыслу, так и праву! И совершенно недопустимо, чтобы в решении вопроса принимал участие губернатор Пунта-Аренаса, чилиец по национальности!

— Забудем, господа, что я чилиец. — Господин Агире повысил голос. — В споре между двумя вашими странами я, как мне и приказано, занимаю нейтральную позицию. Я знаю, что правительство Буэнос-Айреса всегда рассматривало Патагонию как принадлежащую исключительно Аргентине. Замечу, однако, что Чили владеет на территории Патагонии колонией Пунта-Аренас, и этот факт опровергает подобные притязания. Поэтому, оставляя в стороне доводы, которые оба государства с равным основанием могли бы привести в свою пользу, я считаю, что на патагонской территории необходимо установить демаркационную линию, которая сохранила бы за каждой стороной то, на что она вправе претендовать.

— Никакие уступки в отношении Патагонии недопустимы, — заявил Идьятре.

— Никакие, — подтвердил Эррера.

Оба говорили тоном, не терпящим возражений.

— Однако необходимо, чтобы этот вопрос был решен без промедления, — сказал губернатор. — И он будет решен без вас, если вы будете упорствовать и не пойдете на компромисс.

На столь недвусмысленное заявление господина Агире комиссарам нечего было сказать. Раз они не смогли договориться, то для чего же их посылали в двухмесячную миссию на спорные территории?..

Губернатор продолжал:

— Повторяю, необходимо как можно скорее прийти к соглашению как по первому, так и по второму вопросу, касающемуся раздела Магеллании. Да, влияние наших государств всегда ощущалось на территории Патагонии. Но на Огненной Земле и прилегающих к ней архипелагах индейцы всегда пользовались полной свободой. Можно сказать, что Огненной Землей пока еще не владеет ни Чили, ни Аргентина. Англия, несомненно, жаждет присоединить к себе эту область, соседкой которой она стала с того момента, как Фолкленды стали частью ее колониальной империи. Ее корабли появляются у островов Магеллании, ее купцы наладили торговые связи с рыбниками, ее миссионеры с завидным упорством обхаживают туземное население. Скоро появятся английские фактории на берегах как Магелланова пролива, так и пролива Бигл. Если все останется как прежде, если наши республики не закрепят свои права на эти территории, если земли не будут поделены между нами, а значит, никому не будут принадлежать, хозяева найдутся. И первым, кто приберет их к рукам, будет Соединенное Королевство. Давайте же сообща помешаем Великобритании утвердиться в Южной Америке. Достаточно и того, что у нее уже есть колонии на Антильских островах и доминион в Северной Америке!

Эти мудрые слова полностью соответствовали принципам доктрины Монро[107]. Опасности можно избежать, только провозгласив право собственности на эти южноамериканские земли, только справедливо разделив Патагонию и Магелланию между двумя сопредельными государствами. Но, чтобы добиться такого результата, обе стороны должны прийти к согласию. Но на это надеяться не приходилось.

— Господин губернатор, — перехватил инициативу Эррера, кусая при этом губы. — У вашего превосходительства есть очень простой способ решить данную проблему — простой, естественный и логичный. Но господин Идьятре даже слышать о нем не хочет.

— Что же это за способ? — поинтересовался господин Агире.

— Я предлагаю отдать все территории Патагонии Аргентинской Республике, а все земли Магеллании — Республике Чили.

— Вы только послушайте! — вскричал Идьятре, и его глаза сверкнули гневом. — Пятьсот двадцать тысяч квадратных километров Аргентине и гораздо меньше Чили!

— Оба владения равноценны.

— Неужели?! — едко возразил Идьятре. — Ваш учитель арифметики просто крал ваши деньги.

— Я не потерплю, — прошипел Эррера, — чтобы кто-то учил меня считать.

— Господа! — Губернатор был вынужден встать между комиссарами, дабы избежать драки.

— К тому же, — не унимался Идьятре, — есть обстоятельство, делающее неприемлемым ваше предложение.

— Нет! Такого обстоятельства не существует! — Голос у Эрреры дрожал.

— Еще как существует, сударь! — заявил Идьятре. — Если Патагонию отдать Аргентине, то ей будет принадлежать и полуостров Брансуик. А это значит, что Чили потеряет Пунта-Аренас, быстро-развивающуюся колонию, эту чилийскую, архичилийскую колонию, которая насчитывает уж две тысячи жителей и перед которой открывается великолепное будущее.

— Берите себе ваш полуостров, а если потребуется, то его несложно превратить и в остров, перерезав перешеек, — сказал Эррера, которого не сбил с толку этот в общем-то справедливый довод и у которого на все был готов ответ.

— Господа, господа! — умиротворяюще произнес губернатор. — Прошу вас успокоиться. Оставим все так, как создано природой! С нас достаточно суэцкой и панамской афер![108] К тому же, на мой взгляд, предложение господина Эрреры неприемлемо, даже если полуостров Брансуик отойдет к Чили. Логично и справедливо, чтобы и Чили и Аргентина владели равными долями Патагонии и Магеллании. Это удовлетворит интересы всех.

Вне всякого сомнения, устами его превосходительства говорила сама мудрость. Любое другое решение было бы противоестественно и чревато дальнейшими конфликтами. К достижению такого результата и следовало прилагать усилия.

Но тщетно господин Агире пытался примирить противников, упорно стоявших на своем. Ни тот, ни другой не желали умерить свои притязания. По окончании встречи они, казалось, еще больше возненавидели друг друга, и можно было ожидать, что ссора закончится взрывом.

Очевидно было одно: поскольку оба государства претендовали на независимые территории — Патагонию, с одной стороны, Магелланию — с другой, — их интересы должны были учитываться в равной степени. Разумеется, речь шла не о том, чтобы спрашивать у теуэльетов и рыбников, хотят они быть чилийцами или аргентинцами. (Не проводить же, в самом деле, референдум!) Вопрос должен быть решен между двумя республиками. Сможет ли Аргентина перешагнуть через реку Негро, левый берег которой уже принадлежал ей? Удастся ли Чили перебраться через Анды, западный склон которых уже чилийский? Где, наконец, пройдет линия, разграничивающая территории?

К сожалению, господа Эррера и Идьятре не могли урегулировать этот вопрос. Доклады, которые они направят своим правительствам, естественно, не помогут принять правильное решение, и нет сомнения, что государственные мужи двух республик постараются получить сведения от более надежных и более уравновешенных людей.

Господин Агире, кстати, ничего не смог узнать от комиссаров о Кау-джере, оказывавшем влияние на огнеземельцев, якана и другие племена. Им не удалось повидать его ни на Огненной Земле, ни на каком-либо другом острове Магелланийского архипелага. Но, так как Исла-Нуэва, где живет этот человек, несомненно, отойдет к Чили, губернатор намеревался непременно установить личность таинственного «благодетеля».

Короче, из новостей, полученных господином Агире от комиссаров, которых он расспрашивал по отдельности, нельзя было заключить, каким образом добиться всеобщего согласия, как при сложившихся обстоятельствах заложить основы договора, по которому предстояло высказаться парламентам двух государств. Отношения же между господами Эррерой и Идьятре продолжали обостряться. Губернатор пытался склонить их к уступкам — тщетно, это только распаляло их взаимную ненависть. Кончилось же все дуэлью, в которой Идьятре получил пулю в правый бок, а Эррера — в левое плечо. К счастью, извлечь пули оказалось делом куда более легким, чем примирить неуступчивых противников.

После столь неудачных переговоров решением вопроса занялись в Сантьяго и Буэнос-Айресе. Тем временем Соединенное Королевство предприняло несколько угрожающих демаршей: флаг Великобритании все чаще появлялся в проливах Магеллании. И не было никаких гарантий, что однажды его не водрузят на каком-либо острове, а заставить англичан спустить свой флаг — дело не из легких.

Наконец 17 января 1881 года в Буэнос-Айресе чилийский и аргентинский комиссары подписали договор. Конечно, это были не Эррера и не Идьятре, иначе бы воз и поныне был там.

Следует напомнить, что на патагонской территории уже существовала демаркационная линия между Чили и Аргентиной. Она проходила по Андам, разграничивая западный и восточный склоны[109], и прерывалась на пятьдесят втором градусе южной широты.

Итак, вот какое окончательное решение приняли оба правительства.

Начиная с пятьдесят второго градуса разграничительная линия шла в восточном направлении вдоль соответствующей этому градусу параллели до пересечения с семидесятым меридианом (72°20′21″ к западу от Парижского меридиана). От этой точки естественной границей служили вершины холмов Патагонии, идущие параллельно Магелланову проливу до мыса Данджнесс и мыса Вирхенес[110].

Так была поделена Патагония. С Магелланией дело обстояло несколько иначе.

На территории Огненной Земли граница шла по долготе мыса Эспириту-Санто и далее к югу вдоль шестьдесят восьмого меридиана[111] (70°34′21″ к западу от Парижского меридиана) до пролива Бигл.

Таким образом, все территории, расположенные к западу, отходили к Чили, все, расположенные к востоку, — к Аргентине.

Что касалось архипелага, находившегося к югу от пролива Бигл, на самом южном островке которого находился мыс Горн, то он полностью становился чилийским, за исключением острова Эстадос, отделенного проливом Ле-Мер от восточной оконечности Огненной Земли, отошедшей к Аргентине.

Статус Магелланова пролива не вызвал никаких споров — пролив оставался нейтральным и открытым для кораблей Старого и Нового Света.

Таков был договор, одобренный и утвержденный обоими парламентами и подписанный президентами обеих южноамериканских республик.

Но если он покончил с ничейностью территории, если он зафиксировал права обоих государств, то Патагония, с одной стороны, и Магеллания — с другой, потеряли свою независимость. Исла-Нуэва теперь принадлежала Чили. Что станет с Кау-джером? Ведь теперь его нога не будет ступать по свободной земле.

VII

МЫС ГОРН

О заключении договора на Исла-Нуэве стало известно только 29 января.

За две недели до этого русский корабль, следовавший в Пунта-Аренас, появился на открытом рейде у пролива Бигл и запросил лоцмана. Судя по тому, что судно шло таким курсом в чилийскую колонию, сильный встречный ветер обрушился на него у входа в Магелланов пролив между мысом Вирхенес и мысом Эспириту-Санто. Отгоняемый течением, корабль спустился до пролива Ле-Мер, пройдя который оказался под прикрытием Огненной Земли. Карроли сел на корабль у Исла-Нуэвы, удачно провел его и вернулся обратно. Он-то и привез известие о том, что после раздела все острова к югу от пролива Бигл находятся в юрисдикции чилийского правительства.

Услышав столь неожиданную новость, Кау-джер не смог сдержать негодования. В его глазах закипела ненависть, а рука в угрожающем жесте протянулась к северу. Он не проронил ни слова, но, будучи не в силах совладать с волнением, сделал несколько неуверенных шагов. Казалось, он потерял точку опоры и почва уходит у него из-под ног.

Карроли с сыном даже не пытались вмешаться.

Наконец Кау-джеру удалось собраться. Его лицо, только что сведенное судорогой, вновь обрело спокойное и холодное выражение. Подойдя к Карроли и скрестив на груди руки, он спросил твердым голосом:

— Ты не ошибся?

— Нет, — ответил индеец. — Я узнал эту новость в Пунта-Аренасе от моряков только что прибывшего китобойного судна… У входа в Магелланов пролив на Огненной Земле подняты два флага: один — чилийский — на мысе Орендж, другой — аргентинский — на мысе Эспириту-Санто.

— И все острова к югу от пролива Бигл принадлежат Чили? — задал еще один вопрос Кау-джер.

— Все.

— Даже Исла-Нуэва?

— И Исла-Нуэва.

— Это должно было случиться, — тихо проговорил Кау-джер, но голос выдал его негодование.

Затем он вернулся в дом и заперся в своей комнате.

Теперь, и более решительно, чем когда-либо, следует заняться вопросами: «Кто же этот человек?.. К какой национальности себя причисляет?.. Какие причины, без сомнения очень серьезные, вынудили его покинуть один из обитаемых континентов и похоронить себя в чуждой Магеллании?.. Почему человечество свелось для него к нескольким племенам огнеземельцев, к этим несчастным рыбникам, которым он отдавал всего себя?..»

И почему, когда Магеллания лишилась независимости и стала составной частью Чилийской Республики, этот чисто географический факт так сильно взволновал Кау-джера?.. Почему теперь земля Исла-Нуэвы горела у него под ногами?..

«Это должно было случиться!» — вот последние слова, которые от него услышали.

Можно утверждать, что после 17 января 1881 года, вследствие подписания договора, положение Кау-джера должно было измениться, и, может быть, серьезно. Об этом красноречиво свидетельствовала его реакция на известие, привезенное Карроли. Не исключено, что из-за вполне оправданных опасений он покинет Исла-Нуэву, и даже Магелланию вообще, поскольку здесь уже не будет для него безопасного убежища, где можно закончить свои дни, ни с кем не объясняясь, не раскрывая своего инкогнито.

Ответ на некоторые вопросы даст дальнейшее повествование. Однако любопытство, которое вызывает у читателя modus vivendi[112] человека, пожелавшего жить вне общества и нашедшего пристанище на самом краю обитаемого мира, будет удовлетворено лишь наполовину. Придется отказаться от попыток узнать его имя, личность, происхождение, потому что грядущие события не позволят их раскрыть. Но что касается владевших им идей, то занавес, их прикрывающий, можно приподнять.

Кау-джер принадлежал к той категории непримиримых анархистов, которые доводят свои доктрины до крайностей. Человек большого достоинства, глубоко изучивший как общественные, так и естественные науки, мужественный и деятельный, полный решимости претворить в жизнь свои подрывные теории, он был не первым ученым, который сверзился в бездны социализма, и каждый вспомнит имя какого-нибудь из этих опасных реформаторов.

Совершенно справедливо социализм был определен как «доктрина людей, претендующих ни больше ни меньше как на изменение существующего состояния общества и на его основательное переустройство в соответствии с проектом, новизна которого не исключает и не извиняет насилия».

Такую цель ставил перед собой и Кау-джер. Он хотел достичь ее любыми средствами, даже если для торжества своих идей ему пришлось бы лишиться состояния и пожертвовать жизнью.

Теории социалистов, оставивших неизгладимый след в истории своего времени, хорошо известны.

Сен-Симон[113] требовал отмены привилегий родовой знати, ликвидации института наследования, хотел, чтобы каждый получал вознаграждение в соответствии с результатами своего труда.

Фурье[114] ратовал за создание объединений, «фаланг», в которых все способности использовались бы для достижения общественного блага.

Прудон[115], следуя своему знаменитому принципу отрицания частной собственности, призывал к созданию основанного на взаимопомощи общественного порядка, при котором каждый человек, принявший принципы крайнего индивидуализма, был бы постоянно ограничен только собственной выгодой.

Другие идеологи, более современные, всего лишь поддержали эти идеи коллективизма, подкрепляя их обобществлением средств производства, уничтожением частного капитала, отменой конкуренции, заменой индивидуальной собственности на общественную. И никто из них не хотел считаться с реальной жизнью; их доктрина требовала немедленного и прямолинейного применения; они требовали массовой экспроприации; навязывали всеобъемлющий коммунизм. И этим знаменем Лассалей[116] и Марксов размахивали не только немецкие руки. Таков был Гед[117], вождь анархического коммунизма, призывавший к массовым экспроприациям. И эти опасные мечтатели усердствовали перед замороченными народами во имя конечной формулы: экспроприация буржуев-капиталистов.

Может быть, они разыгрывали непонимание, называя кражей то, что по справедливости должно именоваться накоплением, являющимся основой существования любого общества?..

Следует признать, что некоторые из этих утопистов, из тех, что не старались удовлетворять собственное политическое честолюбие, искренне верили в свои идеи. Они распространяли их пером и словом, никогда не меняли книгу на бомбу, никогда не занимались пропагандой действием. Анархистами они были только в теории, на практике же — никогда.

Именно к таким социалистам принадлежал Кау-джер. Он никогда не скомпрометировал себя анархистским насилием, отметившим конец XIX века. Человек этот был наделен душой непримиримой, необузданной, не переносящей какой-либо власти над собой, не способной повиноваться, не подчиняющейся всем тем законам, которые при несомненном несовершенстве отдельных из них все же необходимы людям, призванным жить сообща.

Вот этой-то необходимости никогда и не хотели признавать анархисты, потому что стремились к уничтожению всяких законов, превозносили теории абсолютного индивидуализма, боролись за ликвидацию общественных связей.

Таких же принципов придерживался и Кау-джер, приехавший неизвестно откуда и ставший добровольным изгнанником. Чувство сострадания и милосердия руководило им, когда он помогал индейцам. В ответ он получил их благодарность и уважение. В его лице как бы объединились святой Венсан де Поль[118] и Лассаль, потому что Кау-джер был сама доброта, блуждающая в системах самого продвинутого коллективизма, но он также относился к таким людям, которые, казалось, оправдывали все средства для улучшения общественного порядка.

И точно так же, как он отвергал любую власть людей, Кау-джер отвергал власть Бога. Он был как анархистом, так и атеистом, что, бесспорно, логично. Как мы видели, он прикрывался той формулой, которую бросил с высоты огнеземельской скалы, откуда, казалось, обнимал небо и землю: «Ни Бога, ни властелина!»

В связи с такой неизменной убежденностью можно ли было думать, надеяться, что придет день, когда в душе этого человека произойдет переворот и он признает ложность и в то же время опасность доктрин, абсолютно противоречащих необходимости такого порядка, когда общество зиждется на социальном неравенстве, когда в обществе действует закон естественного отбора, от которого человечество не властно избавиться? А если в этом мире нет абсолютных равенства и справедливости, то существуют ли они в мире ином?

Возможно, решение покинуть родину возникло у него в результате глубокого разочарования. Видя, как социалистическая партия распадается, а бывшие соратники становятся непримиримыми врагами, ему ничего не оставалось делать, как бежать. Может быть, он счел невозможным добиться торжества идей, ставших делом его жизни? Может быть, разуверился в достижении цели, к которой так неуклонно стремился?

Не потому ли, испытав отвращение к обществу себе подобных, ужаснувшись их образу жизни, не изгнанный из Франции, Англии, Германии или Соединенных Штатов, отвергший их так называемую цивилизацию, он поспешил сбросить с плеч груз любой власти и ринулся на поиски земли, где мог почувствовать себя свободным. То, что он не мог найти ни в Европе, ни в Азии, ни, может быть, в Африке или на островах Океании, предложила ему Магеллания, страна у крайних пределов Южной Америки, населенная рассеянными, не связанными между собой племенами.

Он продал свое скромное состояние, тайком покинул Ирландию, место своего последнего пристанища, сел на корабль, идущий к Фолклендским островам, и стал ждать случая, чтобы добраться до какого-нибудь острова Магеллании. Судьба привела его на южный берег Огненной Земли, к индейцам-якана, где он стал охотником и рыболовом. Движимый чувством сострадания и милосердия, он посвятил им всего себя и в ответ получил горячую благодарность.

И вот уже шесть лет, как Кау-джер жил вместе с лоцманом Карроли и Альгом. Он мечтал только о том, чтобы ничто не нарушило его уединения в доме друзей, над дверью которого он мог бы написать: «Sollicitae jucunda oblivia vitae»[119].

И вот в 1881 году Чили и Аргентина подписали договор, в результате которого произошел раздел территорий Патагонии и Магеллании. По этому договору вся часть Магеллании к югу от пролива Бигл отошла к Чили и весь архипелаг попал под власть губернатора Пунта-Аренаса, в том числе Исла-Нуэва, где нашел убежище Кау-джер.

Сидя в своей комнате перед небольшим столом, подперев голову рукой, он никак не мог прийти в себя после удара, нанесенного неумолимой судьбой. Так молния поражает до самых корней цветущее дерево!

Наконец он встал, подошел к окну и распахнул его. У подножия холма стояли Карроли и его сын, готовые выполнить любую просьбу или приказание своего друга. Но Кау-джер не позвал их.

Он думал о будущем, которое теперь не сулило спокойной жизни. Он знал, что власти и раньше проявляли интерес к нему, к его отношениям с туземцами, ко всему, что касалось его личности. А уж теперь-то чилийский губернатор не оставит его в покое, примется выспрашивать, кто он такой, откуда прибыл, вынудит Кау-джера раскрыть свое инкогнито, которое тот ставил превыше всего…

Так прошло несколько дней. Кау-джер больше не заговаривал о происшедшем, но он был мрачнее тучи. О чем он думал? О том, чтобы покинуть остров, расстаться с верным другом-индейцем, с юношей, к которому привязался всем сердцем? Но куда идти? Где найти утраченную свободу, без которой не представлял себе жизни? И, даже когда он убежит на последние магелланийские скалы, на сам мыс Горн, ускользнет ли он от чилийских властей?.. Неужели ему придется бежать все дальше и дальше, вплоть до необитаемых антарктических земель?..

Было только начало февраля. Еще пару месяцев продлится теплое время года. Обычно Кау-джер использовал его для того, чтобы побывать в индейских стойбищах, пока зима не сделает непроходимыми пролив Бигл и другие проходы архипелага. Однако на этот раз он, по-видимому, не собирался пускаться в плавание на «Вель-Кьеже». Неоснащенная шаланда была брошена в глубине бухты. В виду острова не показывались корабли, а значит, в лоцманских услугах Карроли никто не нуждался. Да и случись выйти в море, он сделал бы это с неспокойной душой.

Карроли чувствовал, что происходило в душе Кау-джера, как тяжело у него на сердце. И скорее всего он не решился бы оставить друга в таком подавленном состоянии. Он боялся, что по возвращении уже не найдет его.

Седьмого февраля, во второй половине дня, Кау-джер поднялся на вершину холма и устремил взгляд на запад. Он стоял неподвижно, всматриваясь в даль, как бы стараясь разглядеть, не направляется ли к острову чилийский сторожевой корабль. Но ничего внушающего опасения не увидел. Спустившись на пляж, Кау-джер сказал Карроли:

— Подготовь шаланду к завтрашнему дню, к самому раннему часу.

— Поездка займет несколько дней? — спросил индеец.

— Да! — ответил Кау-джер.

Карроли позвал сына и тут же принялся за дело. Чтобы оснастить «Вель-Кьеж» до наступления темноты, в его распоряжении оставалось всего несколько часов. Отец с сыном принесли паруса, снасти, погрузили провизию, которой хватило бы на целую неделю. Не вздумал ли Кау-джер еще раз посетить огнеземельские племена до наступления холодов, или высадиться на аргентинскую часть Огненной Земли, или в последний раз повидаться с рыбниками? Но ни одного вопроса Карроли не задал.

— Альг поедет с нами? — только спросил он.

— Да.

— А собака?

— И Золь тоже.

К вечеру приготовления были закончены. Кроме запаса провизии на шаланду погрузили все необходимое для рыбной ловли и охоты.

На рассвете следующего дня «Вель-Кьеж» снялся с якоря. С востока дул довольно свежий ветер. Сильный накат разбивался у подножия холма, а море покрылось длинными волнами.

Если бы Кау-джер решил подойти к Огненной Земле через пролив Ле-Мер, «Вель-Кьежу» не поздоровилось бы, ибо, по мере того как солнце поднималось над горизонтом, ветер крепчал. Но по его команде шаланда, обогнув крайнюю точку Исла-Нуэвы, взяла курс на остров Наварино, двойная вершина которого смутно вырисовывалась на западе в утренней дымке.

В тот же день, до захода солнца, «Вель-Кьеж» стал на якорь у южной оконечности этого острова, среднего по размеру в Магелланийском архипелаге. Для шаланды нашлась спокойная бухточка с весьма обрывистыми берегами.

Карроли с сыном поймали на удочку несколько крупных рыбин и собрали множество съедобных моллюсков — ужин был обеспечен. Можно, конечно, поохотиться на тюленей и других ластоногих, которые резвились на берегу, но что с ними делать, если возвращение домой отложится надолго. Они ничего не знали о планах Кау-джера, а он хранил молчание, погруженный в раздумье, будто его терзала какая-то навязчивая мысль. Он даже не сошел на берег и не прилег отдохнуть на палубный настил. Прислонясь спиной к фок-мачте, он неподвижно простоял до самого утра.

Весь следующий день они провели в бухте. Карроли и Альг занимались приборкой шаланды, пополнением запасов рыбы и моллюсков. Кау-джер тоже сошел на берег, но ни охота, ни рыбалка его не занимали. Возможно, ему хотелось взглянуть — может, в последний раз? — на некоторые уголки острова Наварино, где он неоднократно бывал, как и на соседнем острове Осте. В эту пору на острове было безлюдно, или, лучше сказать, не видно индейских стойбищ — потому что индейцы не селились там на долгое время, — и, кажется, зверобои тоже давно не посещали Наварино.

Кау-джер провел на острове почти весь день, бродя по лугам, под сенью молчаливых лесов. Иногда он поднимался на какой-нибудь холм — внизу оставалась кипень деревьев — и оглядывал открывающиеся перед его взором морские просторы. На юго-востоке в окружении мелких островков виднелся остров Леннокс и обширный залив Нассау, глубоко врезавшийся в остров Осте. И быть может, он думал, что там, вдали, проливы расширяются, архипелаг дробится все больше, а море омывает лишь рифы, для него — беглеца и скитальца — за мысом Горн места не будет…

Вернувшись вечером на борт, Кау-джер поужинал. Он нехотя отвечал на вопросы, которые задавали два самых преданных ему человека, к которым и он привязался всей душой. Временами он поглядывал на них и, казалось, готов был рассказать, почему покинул Исла-Нуэву и отправился в края, где воды Атлантики сливаются с водами Тихого океана.

На следующий день после спокойно проведенной ночи шаланда снялась с якоря, пересекла залив Нассау и направилась к острову Вулластон, ограничивающему залив с юга. В море прилично штормило. Если с запада залив был защищен высокими скалами острова Осте, а на юго-востоке островками Эвуот, то на открытом пространстве между этими островками и Ленноксом его одолевали морские волны. Кау-джер встал за штурвал, а Карроли с Альтом схватили шкоты фока и грота, потому что надо было маневрировать против довольно сильного бриза и брать рифы[120].

Вечером «Вель-Кьеж» встал на якорь у северной оконечности острова Вулластон, вдающейся в залив Нассау.

Внутренние районы этого острова с весьма изрезанными берегами были сложены обширными равнинами и не отличались столь контрастным рельефом, как на островах Осте и Наварино. Мирно текущие речки, окруженные бореальными[121] породами деревьев, луга, покрытые сочными травами, делали его пригодным для разведения скота, чем скорее всего и займется чилийское правительство, следуя примеру Великобритании, создавшей на Фолклендских островах сельскохозяйственные угодья.

Шаланду укрыли от сильного прибоя за мысом, и ее не очень болтало. Кау-джер решил провести ночь в пещере одной из скал, где скопившиеся сухие водоросли могли служить подстилкой. Возможно, спать там ему было спокойнее, чем под настилом «Вель-Кьежа». Карроли же, предчувствуя приближение роковой развязки, не мог сомкнуть глаз. Несколько раз, когда шум моря заглушал его шаги, он выходил на пляж и убеждался, что Кау-джер все еще спит в пещере.

Около трех часов ночи индеец увидел его на берегу и подошел к нему.

— Оставь меня, мой друг, — сказал Кау-джер тихим и печальным голосом. — Я хочу побыть один. Пойди отдохни до рассвета.

Карроли пришлось вернуться на борт, а Кау-джер направился в глубину острова. Впрочем, в одиннадцать он пришел позавтракать, а к пяти вечера вернулся на ужин.

Погода между тем ухудшилась. Бриз, перейдя на северо-восточное направление, свежел, на горизонте сгущались темные тучи. Приближалась буря. Поскольку «Вель-Кьеж» по-прежнему держал курс на юг, приходилось искать проливы, защищенные от ветра. Повернув шаланду на запад, Карроли провел ее между островом Вулластон и островом Бейли и проследовал вдоль западного побережья последнего, с тем чтобы войти в пролив, отделяющий остров Эрмите от острова Хершел.

Собственно говоря, все эти острова составляли архипелаг мыса Горн, включающий главный остров Вулластон, а также острова Греви, Бейли, Фрейсине, Эрмите, Хершел, Десит, небольшие островки Вуд, Уотермен, Хоп, Хендерсон, Ильдефонсо, Барневелт и последний из них — остров Горн, на гранитной спине которого расположился устрашающий мыс.

Глядя на карту этой части суши, такой неспокойной, разорванной, будто бы при падении она разбилась на тысячи кусочков, нельзя не вспомнить слова Дюмон-Дюрвиля: «При виде этой завораживающей картины хаотично разбросанных кусков земли воображение невольно наталкивает на мысль о мировом катаклизме, мощные силы которого искромсали южную оконечность Америки, придав ей форму архипелага, названного Огненной Землей. Но какой же способ избрала природа, чтобы добиться такого результата, — огонь, воду или простое перемещение полюсов?»

Этот вопрос, поставленный знаменитым французским мореплавателем, так и остался нерешенным — ни географы, ни геологи пока не нашли на него ответа[122].

Но не эта проблема волновала Кау-джера, когда он пробирался на «Вель-Кьеже» к крошечным островкам архипелага, ставшего владением Чилийской Республики. Нет! Ни на минуту нельзя было усомниться, что им владела только решимость покинуть закабаленные земли, что он отказывался ступать по земле, переставшей быть свободной. Но что он предпримет, когда достигнет крайней точки архипелага, когда ступит на мыс Горн, где перед ним откроются просторы безбрежного океана?

И вот после полудня 15 февраля, преодолев серьезные опасности в море, разбушевавшемся под воздействием урагана, шаланда добралась до упомянутой оконечности архипелага. Потребовалась вся ловкость Карроли, его умение выбирать самые безопасные проходы, чтобы не погибнуть в пучине или не разбиться о рифы. Но вряд ли Кау-джер обратил внимание на риск, которому подвергался «Вель-Кьеж». Да и кто знает, окажись он один в такую бурю, не предпочел бы он смерть в месте столкновения двух океанов, у подножия мыса Горн…

Шаланда укрылась в глубине узкой бухты у южной оконечности острова. Карроли и Альт приняли меры, чтобы обезопасить суденышко, занеся якорь-кошку на берег; паруса взяли на гитовы, предполагая, что стоянка будет непродолжительная.

Высаживаясь на берег, Кау-джер даже не заикнулся о своих намерениях. Он отослал увязавшуюся за ним собаку, оставил на берегу индейца с сыном и направился к мысу.

Остров Горн представляет собой хаотическое нагромождение скал, облепленных принесенными течениями стволами деревьев и гигантскими ламинариями[123]. Сотни рифов, макушки которых то прятались в пене прибоя, то выныривали из нее, окружали остров.

Мыс возвышался всего на шестьсот метров над уровнем моря. Это был громадный утес с округлой вершиной, на которую не представляло большого труда подняться с северной стороны по очень пологому склону, напоминающему извилистые склоны Гибралтара. Отличие состояло лишь в том, что на острове Горн отвесная часть скалы была обращена к морю.

Пройдя по берегу семьсот — восемьсот шагов, Кау-джер начал подниматься по тропинке, ведущей к самой высокой точке мыса. Временами восхождение становилось трудным, и Кау-джеру приходилось цепляться за пучки растительности, пробивавшейся из расщелин в скале. Иногда почва осыпалась, и тогда камни, подпрыгивая, катились по откосам вниз.

Что влекло Кау-джера наверх? Желание окинуть взором бескрайние просторы? Но что он мог увидеть, кроме полосы безбрежного океана, которая протянулась более чем на одиннадцать градусов по меридиану, за Южный полярный круг?

По мере того как Кау-джер поднимался, его все сильнее обдавало порывами ветра. Воздух, пропитанный молекулами воды, окутывал его и проникал под одежду, как будто он только что избавился от соседства с мощным вентилятором. И, если бы одежда не была стянута поясом, ее разорвало бы в клочья. Но он не останавливался, продолжал подниматься.

Снизу Карроли и Альг видели все уменьшавшуюся в размерах фигуру. Они понимали, какую упорную борьбу ведет он с порывами ветра. Друзья хотели бы пойти вместе с ним, помочь взобраться на вершину, на которую, возможно, еще не ступала нога человека. Но Кау-джер велел им остаться на берегу.

Это мучительное восхождение длилось не менее двух с половиной часов, и, когда Кау-джер достиг цели, был седьмой час вечера. Он поднялся на вершинный гребень и там, выдерживая напор ветра, стоял неподвижно, устремив взгляд к югу.

На востоке стало темнеть, но противоположную сторону горизонта еще освещали последние лучи солнца. Мимо с ураганной скоростью проносились тучи, разорванные ветром, смешанным с водяной пылью.

Перед глазами Кау-джера простирались необъятные водные дали, гладь которых не нарушал ни один риф, а с этой высоты островки Диего-Рамирес[124] различить было невозможно.

Но что, в конце концов, собирался здесь делать этот столь глубоко взволнованный человек? Может быть, его преследовала с некоторых пор мысль свести счеты с жизнью?.. Возможно, он приказал себе идти вперед, пока не кончится под его ногами земля, которой он больше не хотел, твердо решив найти смерть в волнах, бьющихся о скалы. Еще один шаг — в этих глубоких водах он даже не наткнется на какую-нибудь подводную скалу и тело его станет добычей двух океанов…

Да! Лишенный последнего пристанища на магелланийской земле, он решил поступить именно так.

— Ни Бога, ни властелина! — вскричал он в свой последний час.

Кау-джер уже готов был сделать шаг в пустоту, как вдруг далекая молния разрезала небо и раздался выстрел.

Стреляли с корабля, терпящего бедствие у мыса Горн.

VIII

КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

Было половина седьмого. На поверхность моря, казалось раздавленного тяжелыми тучами, упала ночная тьма. Произошло это мгновенно, будто солнце внезапно угасло. Его уже не было видно, но гребни бушующих волн освещались непонятно откуда идущим светом.

Юго-восточный ветер, не встречая никаких преград, дул с неудержимой силой. Любому кораблю, который попытался бы обогнуть в ту ночь крайнюю точку Америки, грозила гибель.

И только что прогремевший пушечный выстрел взывал о помощи. Конечно, судно могло пройти между мысом Горн и небольшими островами Диего-Рамирес по разделяющему их широкому проливу, однако, чтобы идти против ветра, оно должно было нести достаточно парусов. Но под шквальными ударами стихии, при ослепляющих вспышках молний, мог ли корабль сохранить столько парусов, сколько необходимо, чтобы удерживать нужный курс? Как сможет он сопротивляться такому буйству стихий, а если это парусник, то не лишится ли он мачт?..

Послышался второй пушечный выстрел. Яркая вспышка, вырвавшаяся из жерла ствола, ударила в глаза, как луч прожектора.

Кау-джер был уже не один на вершине скалы. При первом же выстреле индеец и его сын, хорошенько закрепив якорный канат, стали карабкаться по склону, хватаясь за растущие в трещинах пучки трав, чтобы лезть побыстрее, и, проявив столько же энергии, сколько и ловкости, они достигли вершинного плато.

Дождя не было, но, несмотря на высоту, водяная пыль пропитывала воздух, потому что досюда долетали брызги прибоя. Порывы ветра иногда разгоняли туман, и тогда из волн выныривало судно, терпящее кораблекрушение. Это был большой четырехмачтовый парусник; его черный корпус кренился то на один, то на другой борт. Корабль шел с запада, борясь с встречным ветром.

— Ему не обогнуть мыс, — сказал Карроли.

— Скорей всего, — подтвердил Кау-Джер. — Море слишком разбушевалось, и течение сносит его к югу.

— Знает ли он, что земля рядом? Видит ли берег с такого расстояния? — продолжал индеец.

— Он не может увидеть берег в таком мраке, — заметил Кау-джер, — иначе капитан, зная, что ветер сносит его к берегу, взял бы мористее…

— Пожалуй, он этого сделать не в состоянии. Он потерял часть парусов, и, похоже, у него остались лишь марсели[125] на нижнем рифе. Его бросит на скалы, если он не использует рыскание ветра[126].

Но на это рассчитывать не приходилось — ветер рыскал всего на несколько румбов и упорно дул с юга. Судя по всему, никто — ни офицеры, ни матросы — не подозревали, что суша совсем рядом и буря несет их на скалы.

В этот момент, в секундном затишье, разделяющем шквалистые порывы, раздался многократный треск. Если бы судно было ближе, можно было бы подумать, что оно наскочило на рифы.

— Это конец! — вскрикнул Карроли.

Действительно, обе кормовые мачты сломались у самого основания, увлекая за собой снасти. Если команде не удастся поставить штормовые стаксели, корабль останется без кормовых парусов и не сможет ни держаться против ветра, став к нему носом, ни уйти от берега. А, поскольку южный ветер дул с ураганной силой, судьба судна, казалось, была решена, хотя оставалась еще одна возможность спастись — войти в один из проходов справа или слева от мыса.

Снова два пушечных выстрела перекрыли рев бури. На этот раз корабль был не более чем в полутора милях от суши. На какую помощь рассчитывал он в этих широтах? Вероятно, экипаж знал, что судно находится недалеко от мыса Горн, и надеялся заметить его, несмотря на окружающий мрак.

Но, раз с корабля не видят мыс, надо указать его положение, чтобы корабль попытался избежать рифов и, может быть, нашел укрытие в проливах Магеллании со стороны либо острова Хершел, либо острова Эрмите, где ему наверняка будет легче справиться со стихией.

— Огня… огня! — закричал Кау-джер.

— Скорей сюда, — подозвал отец сына.

И оба кинулись собирать на склонах сухие ветки, которыми ощетинились кусты, высокие травы, наметенные ветрами в углубления почвы, водоросли, разбросанные среди скал. Они быстро принесли собранное топливо и сложили на округлой вершине скалы костер.

Между тем прогремели новые выстрелы, дважды или трижды усиленные эхом. И Кау-джер по их отблескам определил, что корабль приблизился к берегу на целую милю.

Было восемь часов вечера. В глубокой тьме свирепствовал ветер, и моря совсем не было видно.

Кау-джер высек огонь — трут загорелся; занялись травинки, и пламя, раздуваемое потоками воздуха, словно мощным вентилятором, охватило всю кучу сушняка.

Меньше чем за минуту огненный столб поднялся над мысом, освещая все ярким светом. Густые клубы дыма понесло на север, а к завываниям бури добавился треск горящих веток, похожий на разрывы патронов, брошенных в костер. Магеллания, погруженная во тьму, разрываемую вспышками огня, поистине оправдывала свое название — Огненная Земля.

Лучшим местом для маяка, безусловно, являлся мыс Горн, примостившийся на стыке двух океанов. И когда-нибудь маяк вознесется над мысом Горн: для безопасного плавания он просто необходим. Свой свет уже посылает маяк, построенный на мысе Ванкувер острова Эстадос, но он очень удален и виден лишь кораблям, плывущим с востока, через Атлантику.

Несомненно, костер, зажженный Кау-джером, уже заметили с борта корабля, терпящего бедствие. Теперь гибнущие понимали, что земля находится не более чем в миле от них, с подветренной стороны, и что буря несет их к берегу. Если капитан днем определял местонахождение корабля, он должен был знать, что находится на траверзе[127] мыса Горн. По-видимому, он попытался его обогнуть, но, гонимый ветром и относимый течениями, не смог уйти в открытое море. Теперь же, когда судно наполовину вышло из строя, спастись оно могло только в одном из проходов, расположенных по обе стороны острова Горн.

Но в любом случае в непроглядной темноте корабль подстерегали страшные опасности. Кау-джер и Карроли с трудом различали судно, только отблески пушечных выстрелов давали им ориентир. И если подходы к отвесному берегу были свободны, то справа и слева от него начиналась полоса рифов. Только тот, кто хорошо знал эти места, мог бы провести корабль и найти ему укрытие за островом. Более того, даже самому опытному лоцману потребовались бы неимоверные усилия и вся его сноровка, чтобы провести судно в темноте, которая рассеется только с рассветом.

Между тем костер продолжал гореть. Карроли и Альг все время поддерживали огонь. Топлива им должно было хватить до утра.

Стоя спиной к костру, Кау-джер пытался определить положение корабля. Он размышлял над тем, как помочь кораблю, как предотвратить его столкновение с рифами и указать ему единственно верный путь. Он уже не думал о том, чтобы покончить счеты с жизнью. Все мысли были направлены на то, как выручить людей, попавших в беду. Когда взгляд Кау-джера падал на индейца и его сына, он видел на их лицах готовность выполнить любое его приказание.

— Скорее на борт! — крикнул он наконец.

Все трое, рискуя жизнью, сбежали по откосу вниз, за считанные минуты достигли пляжа и заняли свои места в шаланде. Якорь выбрали, суденышко вышло из бухты. Альг стал к рулю, Кау-джер и Карроли взялись за весла — ни клочка парусины поднять было невозможно, да и ветер отбросил бы «Вель-Кьеж» к северу.

Главное — выбраться за полосу рифов, с обеих сторон подходивших к подножию мыса; океанские волны разбивались о них с неописуемой яростью. Резкие крики птиц пронизывали напитанный водяной пылью воздух.

Водоворотов, бурливших вокруг рифов, шаланда избежала с трудом, хотя весла были в крепких руках. За рифами бушевало море. Волны обрушивались на суденышко с яростью и грохотом, словно уже натолкнулись на дно, хотя лот показывал глубину в несколько сотен футов. «Вель-Кьеж» сотрясало так, что, казалось, он разваливается; шаланду подбрасывало, кренило то на один, то на другой борт, так что порой весь форштевень — как говорят моряки — выталкивало из воды, а потом суденышко грузно плюхалось обратно.

Тяжеловесные волновые пакеты[128] захлестывали нос, обдавали каскадами брызг настил, прокатывались до кормы. Отяжелевшей под грузом воды шаланде грозила опасность затонуть. Альгу пришлось оставить руль и ковшом вычерпывать воду, иначе она могла заполнить всю не защищенную настилом часть суденышка. Отважный юноша умело справлялся с этой задачей, успевая время от времени выправлять руль. Он привык к трудному ремеслу лоцмана в проливах Магелланийского архипелага.

Между тем шаланда, насколько это было возможно, шла прямо к кораблю, уже были видны его ходовые огни. Впрочем, гонимое шквальным ветром судно с еще большей скоростью приближалось к шаланде. Всего через несколько минут Кау-джер и его спутники оказались у борта корабля.

Они заметили подбрасываемую подобно гигантскому бую черную массу, выделявшуюся на фоне темного моря и темного неба. Две кормовые мачты, удерживаемые бакштагами[129], волочились за кормой, тогда как фок- и грот-мачта описывали дуги в четверть окружности, разрывая тучи водяной пыли. Эти увлекаемые кораблем мачты были очень опасны: вода могла поднять их, бросить на корпус и пробить обшивку.

— Куда смотрит капитан? — не удержался Карроли. — Почему он до сих пор не отделался от этого хвоста? Как он потащит его по проливам?!

Кау-джер ничего не ответил. Скорее всего, подумал он, офицеры и вся команда просто потеряли голову, а может быть, на борту уже и не было капитана.

Конечно, Карроли был прав — прежде всего надо обрубить снасти, которые удерживали упавшие в воду мачты. Но, по-видимому, экипаж охватила паника, и никому это не пришло в голову. И скорее всего, никто уже не командовал судном и никто им не управлял. Ни одного человека не видно на вантах[130], никто не карабкался по выбленкам[131] на две оставшиеся мачты.

А между тем экипаж не мог дольше игнорировать близость земли, до которой осталось всего десять кабельтовых; скоро корабль разнесет вдребезги. Костер, зажженный на вершине мыса Горн, еще, отбрасывал языки пламени, вихрившиеся огромными космами под порывистым дыханием бури.

— Нет, что ли, никого на борту? — сказал индеец, как бы отвечая на мысли Кау-джера.

По всей видимости, корабль покинут пассажирами, офицерами, командой. Скорее всего, эти несчастные сели в шлюпки и попали в водовороты, которые делают подступы к мысу Горн опасными, а порой и непреодолимыми. В моменты короткого затишья друзья не слышали ни крика о помощи, ни отчаянного зова. Не превратился ли корабль в огромный плавучий гроб, несущий в своем чреве лишь мертвых и умирающих?

Наконец «Вель-Кьеж» вплотную подошел к кораблю. В тот же момент судно резко повернуло вправо, едва не потопив их, но Карроли поворотом руля помог шаланде проскочить вдоль корпуса корабля, где висели концы кабельтова[132] перлиня[133]. Индеец ловко схватил один из них и быстро привязал его к носу «Вель-Кьежа».

Потом Карроли, Альг и Кау-джер вскарабкались по этому тросу, перелезли через планширь[134] и оказались на палубе судна. Они ошиблись в своем предположении — корабль не был покинут. На нем находились обезумевшие пассажиры. Мужчины, женщины, дети хватались за переборки в коридорах; несчастных, охваченных ужасом, насчитывалось несколько сотен. При такой невыносимой качке было невозможно удержаться на ногах.

В темноте никто не заметил двух мужчин и юношу, которые поднялись на корабль и перелезли через фальшборт[135] около фок-мачты.

Карроли бросился на корму, надеясь найти рулевого на месте.

Но у штурвала никого не было. Лишенный парусов, корабль плыл по воле волн и ветра.

Неужели, нарушив свой долг, капитан и офицеры трусливо покинули судно?

Наконец Кау-джер увидел матроса, пробегавшего мимо него. Он схватил его за руку и спросил по-английски:

— Где капитан?

Матрос даже не обратил внимания, что к нему обращается посторонний, хотя лицо Кау-джера освещали отблески костра на мысе Горн, и только пожал плечами.

— Где капитан? — повторил Кау-джер.

— За бортом. Его и еще десяток матросов утащило с мачтами.

— А старший помощник? — допытывался Кау-джер.

— Старший помощник? — переспросил, немного помолчав, матрос. — На нижней палубе, лежит с перебитыми ногами.

— А лейтенант, боцманы… Где они?

Матрос о них явно ничего не знал.

— Кто же, наконец, командует кораблем? — вскричал Кау-джер.

— Вы! — сказал подошедший Карроли.

— Тогда — к штурвалу! — приказал Кау-джер. — И пошли к проливу!

Они бросились на корму. Кау-джер встал за штурвал и попытался направить судно к западу от мыса Горн.

Что это за корабль? Куда шел? Станет известно позже. А название и порт приписки можно было прочесть на рулевом колесе при свете принесенного Альтом фонаря: «Джонатан — Сан-Франциско».

Резкие скачки ветра затрудняли маневрирование, корабль почти не слушался руля — парусник дрейфовал на волне. Кау-джер и Карроли все же попытались направить его в пролив. Костер на мысе Горн еще вздымался последними языками пламени, но скоро он погаснет…

Через несколько минут корабль достиг пролива между островом Эрмите и островом Горн. Если он минует несколько рифов, выступающих из воды в средней части пролива, ему, возможно, удастся дойти до стоянки, укрытой от ветра и волн. Там судно сможет дождаться рассвета…

Но сначала сделали самое необходимое. Карроли, прихватив нескольких матросов, направился на корму. Никому из них не приходило в голову, что ими командует индеец. Чтобы предотвратить удары сломанных мачт по корпусу корабля, он приказал рубить ванты и бакштаги правого борта. Важно было предотвратить возможность сокрушительного удара; хотя корпус и был железным, мачты могли его пробить.

Когда снасти были обрублены и Карроли убедился, что мачты удаляются от корабля, он занялся «Вель-Кьежем» — подтянул шаланду к корме, чтобы она не билась о борт судна. Затем вновь вернулся к рулю.

Около рифов ярость волн возросла. Огромные валы перехлестывали через фальшборт, что еще больше приводило в ужас и смятение пассажиров. Им бы следовало укрыться в надстройке или на нижней палубе, но разве эти несчастные могли внять голосу рассудка! Об этом не стоило и мечтать, а между тем волны уже сбили с ног кое-кого из пассажиров, и они беспомощно катались по палубе от одного борта к другому.

Наконец после нескольких ужасных поворотов, раз за разом подставлявших борта атакам моря, судно обогнуло мыс, слегка задев зону рифов, выступавших из воды западнее скалы, и пошло на север, вдоль побережья острова Горн. Скалы, возвышавшиеся над извилистыми бухточками, в какой-то мере защищали корабль от бешенства урагана. Катастрофы избежали в последний момент. На носу подняли кусок парусины, заменивший кливер[136]. Карроли, стоявший у штурвала, с помощью нескольких моряков и боцмана прилагал все усилия, чтобы удержать корабль в нужном направлении. Боцману он коротко отрекомендовался: «Лоцман!» И тот больше ни о чем не спрашивал.

Но опасность еще не миновала. У северной оконечности острова на парусник вновь обрушатся волны и ветер, несущиеся по проливу между островом Горн и островом Хершел. Обойти это место стороной никак не удастся и укрыться «Джонатану» негде — ни одного заливчика, ни одной бухты, где бы он мог отдать якоря. Кроме того, ветер, который все больше уходил к югу, скоро сделает эту часть архипелага непригодной для корабля. Во всяком случае, Кау-джер надеялся, что благодаря инстинкту и лоцманскому мастерству Карроли, может быть, удастся убежать на запад — при условии, что руль сохранит кое-какую подвижность. Остров Холл может прикрыть судно от ветра, и тогда оно достигнет южного берега острова Эрмите. Это побережье, протянувшееся на дюжину миль, довольно открытое, но все-таки там можно найти убежище, куда не доходят штормовые волны, и там «Джонатан» сможет переждать бурю, даже если она продлится сутки или двое. Когда же море успокоится, Карроли рискнет при попутном ветре пройти между островами Осте и Наварино до пролива Бигл и далее до Пунта-Аренаса, хотя судно почти разваливалось.

Но сколько опасностей встретится на пути к острову Эрмите! Как избежать многочисленных рифов, которыми усеяны эти воды? Как обеспечить маневренность корабля в кромешной тьме, с куском кливера вместо парусов, да и тот может быть сорван ветром в любое мгновение?..

Прошел ужасный час. Скалы острова Горн остались позади, и тогда море взялось за корабль по-настоящему. Он так стремительно кренился то на один борт, то на другой, что одного кливера было недостаточно. Боцман с помощью дюжины матросов попытался поставить на фок-мачте штормовой парус.

Это был штормовой стаксель[137] из толстой парусины, обшитый крепкими ликтросами и уже побывавший в сильных бурях. Самым трудным было подтянуть его через блок к рею[138], на котором сохранились ванты и штаги, потом закрепить и развернуть по ветру.

На эту операцию ушло не менее получаса. Ценой невероятных усилий, под хлопанье парусины, напоминавшее выстрелы, стаксель занял свое место. Конечно, для корабля с таким водоизмещением действие этого куска парусины было едва заметно, однако при сильном ветре сгодился и он. Расстояние в семь-восемь миль, отделяющее остров Горн от острова Эрмите, было пройдено менее чем за час.

Кау-джер и Карроли уже ликовали, полагая, что «Джонатану» удастся обогнуть выступавший к югу мыс и найти за ним укрытие, как вдруг, перекрывая завывания бури, раздался оглушительный треск.

Фок-мачта надломилась в десяти футах от палубы и упала, увлекая за собой часть грот-мачты, снасти которой не выдержали. Стеньги, брамсели и реи рухнули, раздавив ограждение левого борта.

Фок-мачта обрушилась на пассажиров и матросов, послышались душераздирающие крики. В довершение всего «Джонатан» дал такой крен, что едва не опрокинулся, зачерпнув бортом массу воды. Мощный поток хлынул от носа к корме, стекая через шпигаты[139] и пробитый фальшборт. К счастью, снасти порвались, и остатки мачт, смытые волной, не угрожали больше корпусу. Корабль был еще на плаву, хотя больше не слушался руля. «Джонатан» стал игрушкой в руках стихии.

— Мы погибли! — крикнул один из матросов.

— И шлюпок нет! — вторил другой.

В самом деле, шлюпки смыло в море.

— Есть шаланда лоцмана! — подсказал кто-то из команды.

Все бросились на корму, где на буксире за кораблем следовал «Вель-Кьеж».

— Всем оставаться на местах! — раздался голос Кау-джера. Приказ был отдан таким повелительным тоном, что ни боцман, ни матросы не посмели ослушаться.

Оставалось лишь ждать развязки, то есть катастрофы. Если даже кораблю посчастливится миновать остров Эрмите, то течения растущего прилива увлекут его на запад и он все равно разобьется о небольшие острова Санто-Ильдефонсо. Впрочем, на что могло рассчитывать судно без руля и без ветрил в разгневанном Тихом океане?;

Час спустя Карроли различил огромную массу. Это был остров Вулластон, вершины которого едва вырисовывались на севере. Но в проходах, где бушевали волны, пригнанные с востока, уже хозяйничал прилив, и Вулластон почти сразу остался по правому борту.

«Джонатан» мог бы пройти между островами Эрмите и Осте, и он уже шел в этом направлении, как вдруг, незадолго до полуночи, удар чудовищной силы сотряс корпус судна. Оно внезапно остановилось и накренилось на левый борт… Американское судно было выброшено на берег возле той оконечности острова Осте, которая носила название Ложный Горн.

IX

«ДЖОНАТАН»

Кораблекрушение произошло в ночь с 15 на 16 февраля. За две недели до этого американский клипер[140] «Джонатан» покинул Сан-Франциско и направился из Калифорнии к южной оконечности Африки. При благоприятном ветре и спокойном море быстроходный корабль может покрыть это расстояние за пять недель.

«Джонатан», парусный корабль водоизмещением в две тысячи пятьсот тонн, был оснащен четырьмя мачтами: фок- и грот — с прямыми парусами и бизань- и топсель[141] — с латинскими[142]. Он был построен на судоверфях компании «Шерри энд Форстер» и считался первоклассным судном. Его искусно удлиненный металлический корпус, водоизмещение, набор парусов, механизмы для различных палубных работ давали полную гарантию безопасности в быстротечном плавании.

Кораблем командовал капитан Леккар, превосходный моряк во цвете лет. В его подчинении находились старший помощник Масгрейв, лейтенанты Фарнер и Меддисон, боцман Том Сенд и команда из двадцати семи матросов. Все были американцами.

«Джонатан» уже дважды пересекал Тихий океан с грузами для Австралии и Британской Индии. Рейсы из Калькутты и Сиднея проходили при благоприятных погодных условиях, хотя в Южных морях ему пришлось испытать яростные атаки стихии. Владельцы корабля, господа Блаунт и Фрейри, были довольны результатами плаваний как с мореходной, так и с коммерческой точек зрения.

Что касается последнего рейса, закончившегося катастрофой, то на этот раз «Джонатан» был зафрахтован не для перевозки грузов. Корабль взял на борт девятьсот переселенцев, отправлявшихся в Южную Африку для создания колонии, которую предполагалось образовать в соответствии с договором, заключенным с португальским правительством, согласившимся выделить колонистам участок земли у залива Лагоа в своих южноафриканских владениях.

Большинство переселенцев — жители Северных штатов, среди них было несколько ирландских и немецких семей из числа американизированных европейцев, которыми наводнены Иллинойс и Калифорния. Общество помощи переселенцам города Сан-Франциско обратилось с призывом ко всем, кто желает попытать счастья за пределами Соединенных Штатов, поселиться на обширных плодородных землях, полученных в концессию. Тайная же цель создания колонии — противостоять распространению английского влияния из Капской колонии[143].

Объединить людей столь разных — и по национальной принадлежности, и по традициям — дело непростое. Оно требует строгой дисциплины, которую переселенцы ощутили уже на борту «Джонатана». Четырехмачтовик переоборудовали для перевозки пассажиров — мужчины, женщины и дети смогли удобно разместиться в надстройках и на нижней палубе. Впрочем, переход обещал быть недолгим. В это время года «Джонатан», пройдя вдоль американского побережья, оказался бы посреди южного лета и не должен был подвергнуться — в феврале и марте — ни в Тихом, ни в Атлантическом океанах суровым штормам, свойственным зимнему сезону.

На борту клипера — помимо продовольствия — имелось все, что требуется колонии для обустройства. Запасы муки, консервов, алкогольных напитков были рассчитаны на несколько месяцев. «Джонатан» вез также палатки, сборные домики, простейшую мебель, домашнюю утварь. Общество помощи переселенцам позаботилось о том, чтобы снабдить колонистов сельскохозяйственным инвентарем, саженцами деревьев, семенами зерновых и овощей. Несколько голов свиней, крупного и мелкого рогатого скота были загружены в трюмы. Не забыли и оружие, на случай нападения племен намаква и бушменов[144], ведущих непрерывную войну с другими готтентотскими племенами. Будущее новой колонии было, таким образом, гарантировано на достаточное время. Впрочем, колонистов не собирались предоставлять исключительно самим себе. Предполагалось, что, вернувшись в Сан-Франциско, «Джонатан» возьмет вторую партию колонистов: в Америке немало бедных людей, для которых жизнь на родине слишком тяжела, а порой и невыносима, и они не против попытать счастья в дальних краях.

Рейс начался не очень удачно. Почти сразу после выхода из Сан-Франциско, еще не достигнув широты Сан-Диего, города на юге Калифорнии, «Джонатану» пришлось вступить в борьбу со встречным, юго-западным, ветром. Опасаясь, что судно прибьет к берегу, капитан Леккар принял решение уйти подальше в море. Несколько дней спустя клипер попал в жестокий шторм и был вынужден лечь в дрейф на траверзе мыса Коррьентес в мексиканских широтах.

Переселенцы очень страдали от тесноты. Мучения становились невыносимыми в штормовую погоду, когда выйти на палубу не представлялось возможным. Бурное море, к счастью, не нанесло «Джонатану» никаких серьезных повреждений, и капитан, после того как несколько дней уходил на запад, лег на прежний курс к Галапагосским островам, через которые проходит экватор.

Все шло как обычно: то штили, то штормы. Тяготы путешествия не могли не сказаться на душевном состоянии пассажиров. То тут, то там слышались жалобы, раздавались даже угрозы. Капитан Леккар и его старший помощник Масгрейв должны были принять строгие меры, чтобы предотвратить попытку мятежа. Среди переселенцев объявились люди, склонные к беспорядкам, авантюристы, готовые на любые крайности, что, конечно, не предвещало ничего хорошего для будущей колонии.

Стоит ли удивляться тому, что в столь разношерстном обществе нашлись несколько постоянно борющихся с законами профессиональных революционеров, врагов имущих классов, движущих сил беспорядка, терпеть которых не может ни одна цивилизованная страна. Наиболее опасными среди них были братья Джон и Джек Мерриты, ирландцы по происхождению, члены революционной организации фениев[145], против которой Англия принимала самые суровые меры. Изгнанные из Соединенного Королевства, довольно терпимо относившегося к агитаторам любой национальности, оба брата, одному из которых было сорок, а другому сорок пять лет, присоединились к переселенцам, направлявшимся на «Джонатане» в Южную Африку. С какой целью? Возможно, провоцировать беспорядки, воспользовавшись которыми они могли проводить в жизнь свои идеи. Мерриты были людьми действия. Этим братья и отличались от Кау-джера, убежденного противника всякого насилия.

Анархисты даже не стали дожидаться прибытия клипера в пункт назначения. Среди нескольких сотен пассажиров они нашли людей, которые поддались их влиянию: ведь несчастные и обездоленные легко откликаются на призыв к бунту. Когда же смутьяны попытались нарушить корабельную дисциплину, подавляющее большинство переселенцев их не поддержало. Однако капитану Леккару неоднократно приходилось вмешиваться, чтобы утихомирить подстрекателей.

Между тем «Джонатан», уже изрядно потрепанный бурями, продолжал свое плавание по Тихому океану. К счастью, в этих районах, находящихся между тридцатыми параллелями по обе стороны от экватора, дули пассатные ветры. Без сомнения, в результате суточного движения Солнца, дули они с завидным постоянством и регулярностью с востока на запад[146], никогда при этом не достигая штормовой силы. Клипер мог продолжать свой путь на юг, держась как можно ближе к берегу. Впрочем, ему не надо было долго идти в открытом океане. Он шел то в десяти, то в тридцати милях от американского побережья — от широты Лимы в Перу до широты Вальпараисо в Чили — не слишком торопясь, хотя приходилось постоянно бороться с волнами. 11 февраля он находился в шестистах морских милях от мыса Пилар у западного входа в Магелланов пролив, через который капитан Леккар решил выйти в Атлантику.

Известно, что пароходам плыть Магеллановым проливом легче, чем парусным судам, поскольку парусники должны часто менять направление, следуя изгибам фарватера, а эти маневры лучше выполняют паровые суда. Но когда парусное судно заходит в пролив с запада, природные условия ему благоприятствуют, оно уже покинуло область пассатов, дующих, как уже говорилось, с востока — в Магеллановом проливе попутные ветры дуют с запада на восток, то есть от мыса Пилар к мысу Вирхенес. Следовательно, капитан имел все основания избрать путь, где бриз будет постоянно наполнять паруса клипера.

Чтобы войти в пролив, капитан, достигнув пятьдесят второго градуса южной широты, повел судно вдоль западного побережья острова Аделаида от мыса Исабель до мыса Паркер, миновав опасный архипелаг сэра Джона Нарборо. Мыс Пилар остался бы в таком случае точно на западе, у оконечности острова Десоласьон.

Именно между этими двумя островными участками суши — архипелагом Королевы Аделаиды и островом Десоласьон — находится западный вход в пролив, соединяющий два океана и напоминающий латинскую букву «S».

Но в тот день капитану Леккару не повезло: разразилась страшная буря, на корабль обрушился шквальный ветер, причем он резко сменил направление с западного на северное.

Требовалось срочно убрать верхние паруса, взять на марселях нижний риф и править так, чтобы волна приходилась в скулу[147], избегая бортовой качки.

В ночь с 13 на 14 февраля у команды не было ни минуты передышки. Капитан и штурман не покидали свои посты. Весь день 13-го небо было серое, так что провести обсервацию[148] не удалось; но по счислению[149] можно было предположить, что клипер находился на траверзе пролива.

Однако, поскольку заход в пролив крайне осложнен непогодой, а корабль, проскочив вход, рискует оказаться перед опасным побережьем, действовать надо крайне осторожно. И кто знает, не лучше ли повернуть на запад и выйти в открытое море, чтобы там дождаться окончания бури и установления благоприятных ветров?

«Джонатан», вероятно, вошел бы в пролив, если бы на побережье был хоть один маяк, который помог бы точно определить положение мыса Пилар, потому что между этим мысом и мысом Паркер ширина пролива составляет около тридцати километров. Но на мысе Пилар, как и на мысе Горн, маяка не было. Эта часть побережья совсем не освещена, и, повторяем, надо идти до острова Эстадос, чтобы увидеть первый огонь Атлантики.

Тем не менее нет сомнений, что «Джонатан» достиг входа в пролив, но, если бы сигнальщики на носу и на корме не вели наблюдения за морем, он разбился бы о скалы мыса Пилар. Они вовремя различили во мраке огромный бесформенный массив, поэтому рулевой успел развернуть судно достаточно рано, чтобы его не выбросило на берег.

Правда, в тех условиях, при яростном северном ветре и море, гнавшем волну с противоположного направления, поворот мог не получиться. Клипер находился всего в полукабельтове от утесов, когда перемена курса почувствовалась. Надо было привести руль к ветру и быстро поставить на корме штормовой парус.

Наконец-то разворот удался, и «Джонатан», избежав опасности, взял курс в океан.

Только спустя несколько часов после рассвета капитан Леккар смог определиться. Он установил, что берег находится в семи-восьми милях к востоку, но мыс Пилар остался уже далеко позади. Буря продолжала свирепствовать с прежней силой, а «Джонатан» с уменьшенной парусностью не мог идти против северного ветра. Борясь с волнами, с этими пенными валами, то и дело заливавшими палубу, он каждую минуту мог погибнуть.

И капитану Леккару пришлось изменить свои планы. Ветром, ярость которого все возрастала, клипер был отнесен на юг, дальше залива Отуэй, где рисковал разбиться об островки Уик. После того как корабль прошел мыс Тейт на острове Десоласьон, было невозможно вернуться к мысу Пилар. А потому не оставалось ничего другого, как отказаться идти через Магелланов пролив и двигаться на юг, в обход мыса Горн, к Атлантическому океану.

На совете, в котором приняли участие все офицеры, капитан отдал приказ уйти мористее под взятыми на нижний риф марселями, идя крутым бакштагом[150]. Это было разумно — парусные суда не ходят вдоль этих островов и островков, о которые бешено бьется море и которые защищены сотнями скал. К магелланийскому побережью до пятьдесят шестой параллели лучше не приближаться, а тогда оставить мыс Горн по левому борту, имея справа островки Диего-Рамирес. Возможно, в Атлантике «Джонатан» встретит более благоприятные ветры, которые помчат его к мысу Доброй Надежды.

Конечно, Магелланов пролив более короткий и относительно более легкий для прохождения парусных судов, плывущих с запада на восток. Поэтому капитан Леккар еще раз детально изучил все ходы и выходы в пролив. Его интересовало, можно ли войти в Магелланов пролив, не возвращаясь при этом к мысу Пилар. Лоцман, хорошо знающий архипелаг, — такой, например, как Карроли, — смог бы выполнить столь сложную задачу, он провел бы корабль по проливу Кокберн южнее острова Десоласьон, обогнул бы остров Кларенс либо у его северо-западной, либо юго-восточной оконечности. Затем, не выходя в открытое море, достиг бы мыса Фроуард на полуострове Брансуик. Отсюда «Джонатан» мог бы подняться к северу и, пройдя мимо Порта Голода, Пунта-Аренаса и через две узкие горловины, вышел бы из пролива в Атлантический океан между мысами Вирхенес и Эспириту-Санто на пятьдесят второй параллели. Это было вполне реально. Но без опытного провожатого было бы опрометчиво пускаться в плавание по лабиринту островов и островков, даже имея очень точные карты, и капитан Леккар поступил правильно, отказавшись от этой возможности. А потому «Джонатан» продолжал спускаться по меридиану, постоянно отклоняясь к юго-востоку, насколько позволяло состояние моря, и держась на расстоянии свыше тридцати миль от островов Стюарт, Гилберт и Лондондерри. После суток очень трудного перехода, 15 февраля, он был на траверзе островков Санто-Ильдефонсо.

К несчастью, бешенство бури еще не утихло, и открытое пространство являло собой арену, где сталкивали свои воды Тихий и Атлантический океаны. Должно быть, капитан Леккар все больше сожалел о том, что не попал в пролив, где он к тому же нашел бы много удобных мест для стоянки. Наступал вечер. Ветер свирепствовал. Бушующее море нещадно трепало судно, приходилось то и дело уменьшать парусность. Ночь с 15 на 16 февраля была жуткой. С обоих побережий Америки по косой налетали шквалы, сталкиваясь между собой у мыса Горн, где клипер боролся с двумя океанами.

К шести часам утра налетел шквал такой силы, что обе бизань-мачты сломались и рухнули на фальшборт. Неверный поворот руля, которого не удалось избежать, — и несколько человек покатились по палубе, а корабль развернуло лагом[151] к волне. Он резко накренился на правый борт, грозя опрокинуться. Показалось даже, что «Джонатан» не сможет выровнять крен, потому что массы воды перекатывались по палубе, не успевая выливаться через шпигаты. Между тем ему удалось выпрямиться, и его марсели, поспешно обнесенные[152] по приказу лейтенанта Фарнера, помогли судну развернуться по волне.

Но произошло непоправимое — волной унесло капитана Леккара. Спасти его не удалось. Двое матросов исчезли вместе с ним. Падающая бизань-мачта смертельно ранила старшего помощника Масгрейва и лейтенанта Меддисона.

Положение было таково: корабль стал неуправляем, капитан пропал, старпом и один из лейтенантов получили смертельные травмы, погибли несколько матросов! Из командиров остались лейтенант Фарнер, молодой офицер двадцати трех лет, старший боцман Том Сэнд и два младших боцмана, а для маневрирования — не больше семнадцати человек! Из пассажиров, отказавшихся оставаться в трюме или в надстройке, многие тоже погибли, а среди обезумевших живых царила паника, прекратить которую было некому.

Внезапно, около семи часов, наступило затишье, и, хотя волнение на море продолжалось, северные ветры внезапно прекратились, словно в атмосфере с той стороны совсем не осталось воздуха. Однако уже через несколько минут порывы ветра возобновились с удвоенной силой, и на этот раз они неслись на несокрушимые массивы американского архипелага с юга.

Беда, которая теперь обрушилась на корабль, привела к тому, что на лишившемся кормовых мачт судне было невозможно поставить паруса, чтобы держать курс и выдержать натиск новой бури, примчавшейся из далеких антарктических просторов. Кроме того, шедшая с севера волна сталкивалась с гонимыми южным ветром валами, так что поверхность моря пришла в полнейший беспорядок. Казалось даже, что с новым усилением бури мрак, и без того кромешный, стал еще беспросветнее.

Корабль несло к берегу, и — в этом теперь не было никаких сомнений — ничто уже не могло изменить ход событий. Но как далеко суша? Лейтенант Фарнер и боцман Том Ленд[153] полагали, что земля почти рядом, милях в десяти. Этой землей была Магеллания, где так много тихих бухт, готовых укрыть «Джонатан». Но кораблю было суждено погибнуть, прежде чем он достигнет спасительного убежища.

Оставшиеся в живых надеялись оттянуть катастрофу до рассвета — при свете дня могли появиться хоть какие-то шансы на спасение. Лейтенант и боцман сняли два последних марселя, оставив корабль без парусов. Но корпус этого крупного четырехмачтовика представлял слишком хорошую цель для ветра и волн, так что корабль приближался к берегу с достаточно высокой скоростью. Судя по всему, он налетит на скалы мыса Горн глубокой ночью.

И тогда — хотя какой помощи можно было здесь ожидать и откуда она могла прийти? — посреди ужасающего рева ветра и волн раздался пушечный выстрел, сигнал бедствия. Кромешную тьму разорвала вспышка пороха, но береговые скалы были достаточно далеко и не ответили на выстрел эхом.

«Джонатан» продолжал дрейфовать к берегу…

Читатель уже знает, что произошло, когда корабль был всего в нескольких милях от берега, когда на вершине скалы был зажжен костер, а Кау-джер, вместо того чтобы покончить жизнь самоубийством, вступил в борьбу со смертью, прилагая ради спасения сотен жертв отчаянные усилия подойти к кораблю на шаланде Карроли, сотни раз рискуя при этом потонуть во взбесившихся волнах.

Известно, как «Вель-Кьежу» удалось пристать к клиперу, как индеец и его сын обрубили тащившиеся за кормой мачты, как двое мужчин и мальчишка бросились на палубу в охваченную ужасом толпу, в то время как капитана смыло, а его главные помощники были смертельно ранены…

Известно, что Карроли по приказу Кау-джера схватил штурвал и, поставив все на карту, повел клипер по проливу у острова Эрмите, оставив мыс Горн справа…

Известно, наконец, что катастрофы избежать было нельзя, что «Джонатан», сначала уведенный на север, под прикрытие острова Горн, потом снова вышел в бурное море, что на носу поставили штормовой парус, дабы выдерживать курс и привести судно на якорную стоянку у острова Эрмите, что падение грот-мачты и фок-мачты привело к новым жертвам, что клипер, лишившись последних парусов, был предан ярости ветра и моря, а потом выброшен возле той точки острова Осте, которой дали имя Ложного Горна…

Было три часа утра, и первые проблески зари еще не разорвали глубокого мрака. От удара о скалы «Джонатан» завалился на правый борт, а скрежет раздираемого металлического корпуса перекрыл рев бури.

Людей охватила паника: некоторые сами прыгали за борт, других выбросило силой удара. Но тех, кто оказался в воде, волны подхватывали и с яростью кидали на камни.

Уткнувшись в берег, корабль лежал неподвижно. Он сел на дно в полную воду[154]. С началом отлива вода уйдет на восток.

Кау-джеру, лейтенанту Фарнеру и боцману Тому Ленду не без труда удалось успокоить эмигрантов, которых неподвижность «Джонатана» в конце концов убедила в том, что теперь остается только дождаться наступления дня.

X

ОСТЕ

Осте — средний по величине остров Магелланийского архипелага. Половину его северного побережья, тянущегося вдоль пятьдесят пятой параллели, омывают воды пролива Бигл. Здесь побережье представляет собой почти прямую линию, довольно неправильную с других сторон. На западе побережье образует почти прямой угол у входа в пролив Дарвина, отделяющий Осте от острова Гордон[155]. С юга вырисовывается узкая бухта, заканчивающаяся мысом Де-Ру, перед которым вечно бушует прибой у рифов острова Уотермен. Дальше берег становится изрезанным, ощетинивается мысами, защищенными от открытого моря цепью островов: Вуд, Хоп и Хендерсон. На востоке глубоко врезается в сушу залив Нассау, открывающийся между островами Наварино и Вулластон, на юго-востоке в море выступает полуостров Харди, имеющий форму ятагана, острие которого образует мыс Ложный Горн.

Именно сюда был выброшен «Джонатан» — он лежал под углом к берегу: нос — на суше, корма — в воде.

Если судить по картам Кинга и Фицроя, остров Осте протянулся приблизительно на двадцать пять лье вдоль пролива Бигл при ширине (с севера на юг) не более десяти. В эти расчеты не включен полуостров Харди, очень узкий от самого основания; длина его, если измерять по кривизне, составляет около двенадцати лье.

На рассвете сквозь утренний туман, быстро рассеянный последними порывами бури, потерпевшие кораблекрушение увидели отвесные скалы полуострова, рассеченные расщелинами.

Гребень мыса был образован холмом, отвесно обрывавшимся к морю; вершина холма соединялась с другими возвышенностями полуострова, а подножие выстилали покрытые липким ковром бурых водорослей, в том числе фукусовых, черноватые скалы, по большей части заливавшиеся приливом, но открытые при малой воде[156]. Крупными светлыми пятнами среди скал выделялись несколько площадок белесого песка — еще мокрого, обильно усыпанного ракушками: всеми этими теребридами, фиссуреллами, морскими блюдечками, тритониями, турителлами, мактрами, венерками[157], столь частыми на магелланийских пляжах.

Теперь пассажиров трудно было удержать на палубе корабля. Нетрудно себе представить желание потерпевших кораблекрушение поскорее вступить на твердую землю и покинуть судно, неподвижно лежащее на прибрежных камнях.

Все спустились через носовую часть на берег. Человек сто направились в глубину полуострова, в северо-западном направлении, другие, которым не терпелось выяснить ситуацию, попытались взобраться на довольно крутые склоны, высота которых (две сотни футов) позволяла окинуть взглядом более или менее обширную часть острова.

Кау-джер и Карроли предложили лейтенанту Фарнеру и старшему боцману осмотреть место кораблекрушения и убедиться, не сможет ли «Джонатан» с приливом обрести плавучесть. К ним присоединился один из пассажиров — мистер Гарри Родс. Это был мужчина примерно пятидесяти лет; его общественное положение было явно выше, чем у большинства эмигрантов. Жена Родса и его дети, сын и дочь, остались на судне.

Надо сказать, что Кау-джер тщетно пытался помочь старпому Масгрейву и лейтенанту Меддисону. Оба они были мертвы. Из всех офицеров клипера выжил только Джон Фарнер.

Земля, на которой оказались пассажиры «Джонатана», на первый взгляд не произвела на них благоприятного впечатления. Ничего тоскливее этого Ложного Горна нельзя было представить. Если такая иссушенная земля продолжается и дальше, то потерпевшие кораблекрушение не смогут выжить: припасы с «Джонатана» рано или поздно закончатся. К тому же через месяц начнет чувствоваться приближение зимы, довольно ранней на широте Магеллании; если только случай не приведет в эти проливы какой-нибудь корабль, если не поступит никакой помощи из Пунта-Аренаса, придется смириться с мучительной зимовкой на побережье острова Осте.

Именно об этом вели разговор Кау-джер, лейтенант Фарнер, Том Ленд и Гарри Родс.

— В какой части Магеллании потерпел крушение «Джонатан»? — спросил лейтенант.

— На острове Осте, — ответил Кау-джер.

— В Магеллановом проливе? — поинтересовался мистер Родс.

— Нет. В проливе Бигл, отделяющем остров от Огненной Земли…

— Значит, мы от нее недалеко, — сказал боцман. — И если бы наши шлюпки не унесло, мы могли бы добраться до нее…

— Но у нас осталась шаланда, на которой вы добрались до клипера, — заметил лейтенант Фарнер, обращаясь к Кау-джеру.

— Она в хорошем состоянии? — спросил мистер Родс.

— Да, в полном порядке, — ответил Карроли, думая о том, чтобы скорее вернуться на «Вель-Кьеж», где оставались его сын и пес Золь.

— Перевезти на шаланде несколько сотен пассажиров — дело непростое. Это займет много времени, а если погода не улучшится… — сказал Кау-джер. — К тому же придется оставить продовольствие, инструменты…

Не стоит и говорить, что беседа велась на английском языке, на котором Карроли говорил благодаря своему лоцманскому ремеслу. Выслушав предложение покинуть остров, он сказал:

— Вряд ли стоит перебираться на Огненную Землю. Здесь пассажиры ни в чем не будут испытывать недостатка и вполне смогут перезимовать.

— Я тоже придерживаюсь этого мнения, — добавил Кау-джер, — и советую поступить именно так.

Слушая Карроли, Гарри Родс внимательно всматривался в него и понял, что перед ним — индеец.

— А вы кто? — спросил он, опередив лейтенанта Фарнера, который хотел задать тот же вопрос.

— Лоцман Карроли.

— В таком случае, лоцман, позвольте поблагодарить вас от имени пассажиров и экипажа. Вы рисковали ради нас жизнью, и мы обязаны вам своим спасением.

Затем Родс обратился к Кау-джеру:

— С кем имею честь…

— Не имеет значения, — ответил Кау-джер.

— А может быть, мы — соотечественники?

— Я — друг огнеземельцев. Живу в Магеллании уже несколько лет, — уклонился от ответа Кау-джер.

Мистер Родс больше не стал задавать вопросов, понимая, что столкнулся с какой-то тайной, и решил отнестись к ней с уважением, но при этом не преминул выразить Кау-джеру чувство признательности за самоотверженное поведение. Если бы Кау-джер не догадался разжечь костер на вершине мыса, если бы не бросился с друзьями на помощь «Джонатану», если бы Карроли не взял штурвал в свои руки и не провел судно сквозь узкий проход в защищенное место, «Джонатан» разбился бы о скалы острова Горн и погибли бы все, кто на нем находился. А если клипер все-таки выбросило на остров Осте, то это случилось не по вине лоцмана.

Что до погибших — то их, конечно, немало! Но жертвы исчислялись бы сотнями, если бы корабль разбился у мыса Горн.

Отлив продолжался. Лейтенант и его спутники спустились с холма, чтобы осмотреть корпус корабля, почти полностью оказавшийся на обсохших скалах. Гарри Родс присоединился к жене и детям. Кау-джер, желая, видимо, держаться в стороне, направился к оконечности полуострова.

При осмотре «Джонатана» сразу же стало ясно, что корабль ни на что не годен. По всей длине правого борта зияло не менее двадцати пробоин, заделать которые не представлялось никакой возможности, поскольку корпус клипера был не деревянный, а металлический. С мыслью о том, что «Джонатан» с приливом обретет плавучесть, пришлось расстаться. Море не замедлит закончить разрушения.

— Нам остается, не тратя времени даром, браться за спасение груза — перенести его в укрытое место, — сказал Том Ленд. — С приливом вода зальет трюмы с продуктами. И они придут в негодность.

— Да и не только продукты, — поддержал его лейтенант Фарнер. — На острове нам понадобится все: и строительные материалы, и инструменты, и хозяйственная утварь. Кто знает, может быть, придется зимовать здесь.

— В таком случае — за работу, — скомандовал боцман.

Разгрузка «Джонатана» действительно была неотложным делом — первый же шторм неизбежно уничтожит корабль со всем содержимым. Спасти груз — значит обеспечить проживание на этом острове, безо всякой связи с Чили или Аргентиной. А добраться даже до Пунта-Аренаса пока не представлялось возможным, хотя в любом случае надо пытаться связаться с чилийскими властями, чтобы с наступлением весны покинуть эти места.

Лейтенант и боцман возглавили разгрузку судна. Люди разных национальностей — немцы, американцы, ирландцы, — понимая сложность ситуации, энергично принялись за дело. Чего только не было в трюмах клипера: палатки, разборные домики, легко собираемые и удобные в использовании, строительные материалы под склады. Рабочих рук хватало, и дело спорилось.

К тому же весть о кораблекрушении быстро распространилась по всей Магеллании. В надежде подзаработать с соседних островов и с Огненной Земли прибывали огнеземельцы, рыбники. Эти миролюбивые и мягкие по характеру туземцы не представляли опасности, не то что воинственные патагонцы, любители поживиться за чужой счет.

Скоро работа по подготовке к зимовке была успешно закончена. Лейтенанту Фарнеру, поддержанному мистером Родсом и несколькими переселенцами, пользовавшимся у сограждан уважением, удалось установить строгую дисциплину, ничем не отличающуюся от корабельной. Недалеко до трагедии, когда среди людей разных национальностей возникают распри и они отказываются подчиняться какой-либо власти.

А опасаться неповиновения, бунта Гарри Родс и те колонисты, которые его поддерживали, имели основания. Еще не стерлись из их памяти события, которые произошли на «Джонатане» во время перехода через Тихий океан: попытка мятежа, подстрекательские действия братьев Джона и Джека Мерритов, сумевших подчинить своему влиянию кое-кого из колонистов, и решительные меры, принятые блаженной памяти капитаном Леккаром, который был вынужден изолировать этих зачинщиков бунта — и не раз, — запрещая им всякое общение с пассажирами. И не существовало никакой гарантии, что они не рискнут воспользоваться обстоятельствами и не попытаются вновь поднять мятеж.

Поначалу поведение братьев Меррит не вызывало подозрений — анархисты понимали, что за ними наблюдают. Впрочем, им было позволено покинуть место зимовки и увести своих сторонников в любую другую точку острова, предъявив права на часть груза. Бунтовщики этого не сделали. Вместе с другими пассажирами они под руководством лейтенанта и боцмана разгружали корабль. Но это не означало, что во время долгих месяцев зимовки они не внесут смуты в души переселенцев.

Правда, никто не собирался основывать колонию на острове Осте. Здесь оказались не эмигранты, прибывшие на место назначения, а люди, потерпевшие кораблекрушение, спасение которых могло произойти не раньше, чем через несколько месяцев; единственной заботой этих несчастных стало обеспечение своего существования во время зимы.

Впрочем, люди эти находились в гораздо лучших условиях, чем те, кого судьба забрасывает на клочок суши, ни названия, ни местоположения которого потерпевшие не знают, например, на один из уединённых тихоокеанских островков вдали от посещаемых морских путей.

Нет, катастрофа произошла в Магелланийском архипелаге, на полуострове Харди острова Осте, нанесенного на карты, хорошо известного Кау-джеру и лоцману Карроли, в той части архипелага, которая принадлежала теперь чилийскому правительству, не более чем в сотне лье от Пунта-Аренаса, столицы чилийской Магеллании. Про кораблекрушение скоро узнают, и, как только позволит погода, за ними пришлют корабль — либо из какого-нибудь южноамериканского порта, либо из Калифорнии, из Сан-Франциско, откуда вышел несколько недель назад «Джонатан».

К тому же для обустройства жилищ все было под рукой, продовольствия также хватало. И если бы не суровый климат, жизнь этих людей ничем не отличалась бы от той, которая ждала их в первые месяцы пребывания на африканской земле.

Спустя три недели после кораблекрушения (а разгрузили корабль дней за восемь), 17 марта, на полуострове Харди был разбит лагерь, и приход зимы уже не так пугал переселенцев.

Само собой разумеется, что прилегающая к лагерю местность была тщательно обследована. Если унылый — вплоть до безжизненных скал Ложного Горна — вид полуострова Харди глаз не радовал, то совсем не так выглядели зеленеющие холмы на северо-западе. Со скалами, покрытыми бурыми морскими водорослями, с лощинами, поросшими вереском, соседствовали обширные луга, настоящие девственные пастбища, обрамлявшие лесистые холмы у подножия гор Сентри-Боксиз, являвшихся остовом полуострова. Все заросло дороникумом с желтыми цветами, голубыми и фиолетовыми солончаковыми астрами, метровым крестовником, кальцеоляриями, вьющимся ракитником, анцистром с крупными плодами, костром, ковылем, бедренцом. Кончались одни пастбища — начинались другие, с роскошными мягкими травами, на которых могли бы прокормиться сотни голов скота. И в самом деле, крупный и мелкий рогатый скот с борта «Джонатана» вволю наедался этими травами.

Как-то раз мистер Родс и несколько переселенцев решили осмотреть окрестности и прошагали дюжину миль в северо-западном направлении. Гидом был Кау-джер. Они дошли до залива Буршье на западном побережье, до заливов Орендж и Скочуэлл и даже до полуострова между бухтой Текеника и заливом Понсонби, который впоследствии назовут именем Пастера. Горы на этом полуострове были покрыты вечными снегами.

Путешественники не переставали удивляться и восхищаться увиденным. Богатые пастбища свидетельствовали о плодородной почве, которую насыщали влагой многочисленные ручейки, впадающие в небольшую речку с чистой, прозрачной водой, стекающую с холмов, расположенных в центральной части полуострова. Леса, окаймлявшие бескрайние луга, состояли в основном из стройного нотофагуса, крепко цеплявшегося корнями за торфянистую почву. Подлесок почти полностью отсутствовал, а его место иногда занимали ветвистые мхи. В лесных зарослях можно было встретить немало дримисов, достигавших у основания двух метров в обхвате, барбарисы с чрезвычайно прочной древесиной и особый, похожий на кипарис вид хвойных высотой в тридцать — сорок футов.

Под зелеными сводами резвились полчища пернатых — тинаму[158] шести видов, одни величиной с перепела, другие — с фазана, певчие и черные дрозды; этих птиц можно бы было назвать полевыми. Побережье изобиловало водоплавающими: гусями, утками, бакланами, чайками. Нанду, гуанако и вигони оживляли луговые просторы.

Лагерь разбили в полумиле от места кораблекрушения. Здесь протекала речка с тенистыми берегами, вбиравшая в себя множество ручьев и впадавшая в небольшую бухту, которая в случае необходимости могла служить гаванью, так как была закрыта от ветра грядой холмов, поднимавшихся на высоту более шестисот метров.

Кау-джер и Карроли, указавшие переселенцам это место, успокаивали их и говорили, что холодный сезон, продолжающийся за пятьдесят второй параллелью с апреля по октябрь, не столь страшен, как может показаться. Сильных морозов, обычных для полярных областей, здесь не бывает, а при снежном покрове, который держится в течение нескольких месяцев, холод переносится легко.

Конечно, несчастье причинило жестокие страдания пассажирам «Джонатана». Они в это время должны были находиться посередине Атлантики, приближаться к мысу Доброй Надежды, а вместо этого надолго застряли на одном из островов Магелланийского архипелага. Но, в сущности, помимо скорби о погибших при кораблекрушении им грозила всего-то задержка на несколько месяцев.

Мистер Родс, который часто вел беседы с Кау-джером, его жена, серьезная и благоразумная женщина, и их дети — восемнадцатилетний сын Эдуард и пятнадцатилетняя дочь Кларри — питали к Кау-джеру добрые чувства, хотя и не находили объяснения его образу жизни. Кау-джер также благожелательно относился к семье, почитаемой многими другими колонистами. Вне всякого сомнения, мистеру Родсу была уготована роль миротворца.

Тем не менее Кау-джер держался, по обыкновению, замкнуто, хотя и не отказывал никому в советах, за которыми к нему обращались и которым следовали. Никаких отношений с ним не поддерживали только братья Меррит и еще несколько колонистов, не подозревавшие, что он также был противником любой власти, любого социального порядка. Но теперь, когда Кау-джер вернулся к жизни, чтобы помочь людям, попавшим в беду, продолжит ли он свой путь к мысу Горн или останется на земле ставшей чилийской?

Лагерь у Яканы (так назывался водный поток на Осте) приобретал все более жилой вид, зато корабль с каждым приливом все больше разрушался. Палатки и домики возвели на левом берегу реки, и достаточно было пройти вверх по течению всего полмили, чтобы добраться до лугов, занимавших восточную часть острова. В склады, установленные под густой кроной высоких нотофагусов, перенесли все продукты питания, которые были предназначены для колонии в устье реки Оранжевой. Построили курятники и свинарник, для коров, коз и овец на пастбищах отгородили загоны.

Волею судеб люди разных национальностей оказались в трудных условиях. Их жизнь зависела от многого, в частности от дисциплины, без которой могло произойти что угодно. И вряд ли роль блюстителя порядка подходила молодому лейтенанту. Если бы капитан Леккар или хотя бы старший помощник Масгрейв остались в живых, им, возможно, и удалось бы сохранить порядок среди переживших кораблекрушение, как они поддерживали его среди пассажиров. Но старшие офицеры погибли, а из оставшихся в живых никто, казалось, не был предназначен для командования другими. Кроме того, по-прежнему следовало опасаться, как бы братья Меррит не пробудили в людях недоброе, не вызвали беспорядки вместо послушания!

Впрочем, чилийское правительство, без сомнения, захочет вмешаться. Ведь остров принадлежит Чили, и к кому же, если не к властям этой страны, обращаться за помощью потерпевшим кораблекрушение? Постановили поэтому отправить Карроли с сыном в Пунто-Аренас, с тем чтобы поставить в известность его превосходительство господина Агире.

Сопровождать лоцмана вызвался мистер Родс. Действительно, американцу Родсу более пристало вести переговоры с представителями чилийского правительства, чем индейцу. Джон и Джек Мерриты поначалу воспротивились этой поездке. Они сочли, что такой демарш отдаст переселенцев во власть чилийцам. Однако их удалось переубедить. Кау-джер, к которому обратились за советом, поддержал принятое решение, хотя сам намеревался покинуть остров до прибытия полицейских чиновников из Пунта-Аренаса.

Простившись с семьей, мистер Родс 20 марта присоединился к Карроли. «Вель-Кьеж», обогнув оконечность полуострова Харди, пересек залив Нассау, вошел в узкий проход Магрей между островами Осте и Наварино, затем в пролив Бигл и взял курс на запад к острову Кларенс, чтобы выйти в Магелланов пролив. Предполагалось, что «Вель-Кьеж» вернется через три недели, то есть до начала зимы, которая затруднит, а то и сделает невозможным плавание по узким проливам архипелага.

За время отсутствия мистера Родса и Карроли жизнь в лагере наладилась. Только братья Меррит и несколько их приспешников демонстративно отделились от переселенцев, но беспорядков они не устраивали.

Девятого апреля, во второй половине дня, шаланда появилась на горизонте. Как только она пристала, мистер Родс спрыгнул на берег и оказался в объятиях родных и друзей.

В Пунта-Аренасе он виделся с господином Агире, который уже знал о кораблекрушении «Джонатана». Чилийское правительство решило помочь переселенцам, но в данный момент не было ни одного корабля, который мог бы доставить такое количество людей в Вальпараисо или какой-нибудь другой южноамериканский порт. К тому же положение потерпевших кораблекрушение не было безвыходным: колонисты имели годовой запас продовольствия и крышу над головой. Самым лучшим, следовательно, было смириться и остаться на несколько месяцев на острове Осте. Губернатор обещал не забывать о зимовщиках и в случае необходимости поддержания порядка выслать сторожевой корабль из Пунта-Аренаса. Таков был результат поездки мистера Родса. Колонисты могли рассчитывать на добрую волю чилийского правительства, гарантировавшего им спокойную жизнь в ожидании корабля для репатриации. Значит, не стоит бояться зимы, которая вскоре укутает снегом Магелланийский архипелаг.

XI

ЗИМОВКА

Зима заявила о своем приходе сильными атмосферными бурями в первых числах апреля, но не застала врасплох пассажиров «Джонатана», ставших временными колонистами на острове Осте и устроившихся так, чтобы им не докучали ни порывы ветра, ни холод. Большинство колонистов жили в тщательно закрывавшихся домах. В них сложили печки, а дрова заготовляли в соседних лесах. Таким образом люди защищались от холодов, впрочем, в Магеллании очень незначительных.

До наступления холодов какая-то часть переселенцев — не более сотни — еще предпочитала жить на корабле — в надстройке и трюмах, хотя они стали мало подходящими для этой цели. Но два или три пришедших с юга шторма нагнали через проливы воду, и она обрушилась на полуостров Харди. Корпус клипера, и так уже сильно поврежденный, получал одну пробоину за другой. Дни его были сочтены. Оставаться на нем стало небезопасно, и люди заняли свободные палатки, которые ни в чем не уступали вигвамам огнеземельцев. Все, что хоть как-то могло пригодиться в хозяйстве, сняли с судна и перенесли в лагерь.

Свою шаланду Карроли укрыл в небольшой скалистой бухточке недалеко от устья Яканы. Морские волны, разбиваясь о рифы, не доходили до «Вель-Кьежа», и друзья обосновались на нем, потихоньку готовясь к отплытию, дату которого еще не назначили.

После юго-западного шторма бури прекратились. Импровизированная деревня, раскинувшаяся на левом берегу реки, за холмом, почти не пострадала: ни домишкам, ни палаткам не был страшен даже самый сильный ветер. Однако, когда температура понизилась, мороз дал о себе знать.

Кау-джер пытался успокоить людей, рассказывая им о погодных условиях края, о том, что зима здесь не такая долгая и суровая, как в Канаде, Ирландии или северных районах Соединенных Штатов, откуда родом большинство колонистов, и что климат в Магеллании напоминает климат южных областей Африки. Беседы эти часто велись в семье Родса, которая все больше привязывалась к Кау-джеру. Как же она будет сожалеть, когда наступит день расставания! Стоит ли говорить, что мистер Родс был хорошо воспитанным человеком, здравомыслящим, глубоко верующим, как и вся его семья, которая до отъезда проживала в Мэдисоне, в штате Висконсин. Решение покинуть родину он принял, когда дела его пошли из рук вон плохо. Попытать счастья мистер Родс хотел не столько ради себя, сколько ради детей. Миссис Родс, женщина серьезная и волевая, поддержала мужа и была готова разделить с ним тяжелую жизнь эмигрантов. Они покинули Мэдисон вместе с детьми, которых обожали и которые отвечали им тем же. В колонии эта семья завоевала, можно сказать, всеобщую симпатию, и со временем ее влияние будет постоянно возрастать.

Домик Родсов стоял на правом берегу реки среди двух десятков других; ухоженное пространство между ними и берегом реки образовывало маленькую площадь. Этот прообраз деревни затеняли нотофагусы и березы[159]. Домик представлял собой четыре дощатые стены с крышей, выданные Обществом помощи переселенцам. Обустройством занимались сами колонисты — расставляли кой-какую мебель, кровати, хозяйственную утварь.

У Родсов Кау-джер проводил все свободное время, остававшееся от прогулок вместе с мистером Родсом и другими колонистами в различные части острова. С наступлением ночи он возвращался на шаланду, где его ждали Карроли с сыном, в любую минуту готовые к отплытию.

Да, но куда плыть? Вопрос для Кау-джера непростой. Вернуться на Исла-Нуэву? Но он покинул остров навсегда. И как можно забыть те мысли, которые обуревали его на пути к мысу Горн? Его внутренняя тревога выражалась в том, что он часто говорил о скором отъезде. Как-то мистер Родс сказал ему:

— Вы стали другом нашей семьи. Почему вы хотите покинуть нас? Почему бы вам не остаться с нами на время зимовки?

Кау-джер промолчал.

— Дождитесь хотя бы прибытия корабля. Мысль о скором расставании просто невыносима, — вступила в разговор миссис Родс.

— Вы спасли нам жизнь, — добавил Марк[160].

— О, останьтесь, пожалуйста, господин Кау-джер! — взмолилась Кларри.

Кау-джер решительно покачал головой.

— Я не могу этого сделать. Я должен уехать как можно скорее. Да, как можно скорее…

— Чтобы вернуться на Исла-Нуэву? — спросил мистер Родс. — И там охотиться, ловить рыбу, продавать шкуры. Но этим вы можете заниматься и здесь… Что же вам мешает провести эту зиму с нами?..

На все уговоры Кау-джер продолжал давать уклончивые ответы, а то ссылался на Карроли: якобы индеец и его сын не могут оставить жилище на Исла-Нуэве. Там они выбрали место для поселения, там Кау-джер решил разделить их одинокое существование. К тому же этот остров наилучшим образом подходит для Карроли с его ремеслом лоцмана. Оттуда капитаны, намеревающиеся пройти проливом Бигл, вызывают его, поднимая белый флаг, обшитый голубой каймой. Если Карроли оставит свой пост на Исла-Нуэве, корабли будут искать другие пути.

— Но корабли не заходят зимой в эти края и с марта по октябрь работы для лоцмана нет. Навигация прекращается по меньшей мере месяцев на пять, и можно вернуться на остров только к концу марта, — не уступал мистер Родс.

Кау-джер продолжал под благовидными предлогами отнекиваться, и у гостеприимных хозяев появлялось ощущение, что этот человек скрывает какую-то тайну.

— А почему индеец с сыном не могут вернуться одни?

— Нет, — ответил Кау-джер. — Я не хотел бы расставаться с ними… Нашей дружбе уже много лет, и для него это будет таким же ударом, как и для меня.

— Тогда пусть он останется здесь, — сказала миссис Родс. — И перестаньте думать об отъезде. Вы видите, как вы нам нужны. Здесь много женщин, детей, которые нуждаются в лечении, и им требуется ваша помощь. Пришла зима, и кто знает, что она принесет.

— Зима вам не страшна, миссис Родс. Эти края я хорошо знаю и уверяю, что даже в июле, в самый разгар зимы, сильных морозов тут не бывает. У вас на родине северный ветер дует из покрытых льдом заполярных областей… Здесь же южный ветер преодолевает незамерзающие океанские просторы…

Не одна семья Родс вела с Кау-джером подобные разговоры. С просьбой остаться к нему обращались многие. Во всяком случае, те, кто понимал, насколько необходимо его присутствие в поселке и насколько нелегко будет им без его самоотверженности и доброты. Да к тому же в его распоряжении оказались все медикаменты, спасенные с погибшего корабля, и как хорошо он сумеет ими распорядиться!

Да! Человеколюбие требовало остаться на острове Осте… Кау-джер это понимал, и в душе его, вероятно, шла борьба. Но никто из уговаривавших его остаться людей даже не подозревал, что со дня на день он ждет прибытия полицейских чиновников из Пунта-Аренаса. Ему было прекрасно известно, сколь нежелательно губернатору его присутствие в Магеллании. Если его увидят среди потерпевших крушение, то обязательно допросят, как уже собирались сделать на Исла-Нуэве. А ведь он бежал из Магеллании, утратившей независимость по договору 1881 года, только для того, чтобы сохранить свою тайну.

Но время шло, а он не уезжал, полагая, что всегда успеет это сделать: как только на горизонте появится сторожевик из Пунта-Аренаса или корабль, посланный за пассажирами «Джонатана», они с Карроли поднимут паруса.

Каждое утро Кау-джер поднимался на вершину холма, и никто не догадывался, почему он так внимательно вглядывается в морскую даль.

Но в это время года вряд ли найдется капитан, который отважится пуститься в плавание по проливам архипелага. Снежные бури невиданной силы проносятся над морем, а плавающие льдины практически не позволяют пользоваться проливами.

Заканчивался май, сильные холода так и не наступили. Кау-джер больше не говорил о своем отъезде, и мистер и миссис Родс перестали задавать ему вопросы. Ведь он с ними, и это главное! Шаланда стояла в бухте, а Кау-джер продолжал оказывать помощь тем, кто в ней нуждался. Он стал благодетелем потерпевших кораблекрушение, как раньше был таковым для индейцев.

Он не только оказывал помощь, но и давал советы, и эти рекомендации человека, хорошо знавшего район, его климат и ресурсы, были очень полезны для зимовавших на острове Осте.

Так проходили короткие зимние дни и долгие ночи, и надо признаться, что здоровье обитателей этого маленького мира было вполне хорошим. Заболевания, конечно, случались, но заботы Кау-джера побеждали их. Бывали и смертные случаи, но погибали малолетние дети, организм которых вряд ли сопротивлялся бы лучше в южноафриканском климате.

В целом, можно было считать счастьем, что пассажиры «Джонатана» не были выброшены на остров Осте в разгар зимы! Насколько бы отличались в этом случае их впечатления! Вместо зеленеющих равнин, пышных летних лесов, залитого солнцем неба их бы встретили серые туманы, укрывающие высокие холмы, массивы заиндевевших деревьев, листья которых свешивались бы подобно серебряным языкам, огромный снежный ковер, под которым исчезли бы береговой пригорок, пляж и берега реки Яканы, все палатки, склады и домики. Поселок потерпевших кораблекрушение стал бы похож на деревушку в сибирской глуши.

Люди благодарили судьбу, что стихия не выбросила клипер на западе архипелага — на острова Кларенс, или Десоласьон, или на Землю Вильгельма, открытые тихоокеанским бурям, а тем более на длинный полуостров с горой Сармьенто на западе Огненной Земли, превращающуюся зимой в Ледяную Землю! Горы здесь значительно более высокие, чем на острове Осте, а их вершины не расстаются с туманами, которые в теплую половину года еще и орошают горные склоны влагой. Верхние части гор покрыты ослепительно сверкающими вечными льдами. Неописуемый хаос царит в этих горах: купола, пики, зубцы, причудливо выветренные отроги — это последние поднятия Андийской Кордильеры, умирающей на самой оконечности Нового Света!

Да, обе половины Магелланийского архипелага сильно различаются между собой. Природа явно отдала предпочтение восточной части Магелланийского архипелага, то есть Огненной Земле и прилегающим к ней островам. Стало быть, договор 1881 года справедливо разделил архипелаг между претендовавшими на него государствами. Но почему же этот раздел лишил острова независимости?..

Надо заметить: из того, что архипелаг страдает от зимних холодов, что бури налетают на острова с чрезвычайной яростью, вершины покрыты льдом, а прибрежные равнины исчезают под снегом, вовсе не следует, что животных здесь нет. В лесах постоянно находят себе приют, и в большом количестве, жвачные животные, страусы, гуанако, вигони, лисы. Над лугами летают горные гуси, мелкие куропатки, бекасы и кулики. На побережье в изобилии водятся чайки со съедобным мясом, кулики-сороки с желтыми лапами и красным клювом и крупные морские птицы — альбатросы. Киты заплывают даже в проливы, а песчаные пляжи облюбованы морскими волками. Среди скал, в гуще водорослей, обитает множество трески, миног, крупных ракообразных, и даже в водах Яканы живут мелкие галаксии[161].

Охота и рыбная ловля позволили переселенцам экономно расходовать продовольственные запасы «Джонатана» и питаться свежей и здоровой пищей. Многие путешественники, побывавшие в этих краях, отмечали высокие вкусовые и питательные качества огнеземельской и патагонской дичи. Что до ирландцев и американцев, а их было вместе человек пятьдесят, то они — под руководством Карроли — находили удовольствие в охоте на тюленей. А отсюда следует, что, хотя остров Осте и был необитаем, его можно было заселить и он обеспечил бы пропитание нескольким тысячам жителей.

Самым холодным месяцем выдался июль, но температура в ясную погоду ниже минус семи градусов по Цельсию не опускалась. У побережья образовалась ледяная кромка. Замерзшая Якана позволила переходить по льду из одной части лагеря в другую. Разумеется, Магелланов пролив, отделяющий Патагонию от Огненной Земли, оставался свободным ото льда, как, впрочем, и пролив Бигл, так что в случае необходимости можно было быстро установить сообщение между Пунта-Аренасом и полуостровом Харди.

На остров Осте наведывались туземцы с Огненной Земли (они рыбачили в заливе Нассау). На северном берегу полуострова Харди рыбаки разбили временную стоянку. Между переселенцами и индейцами-рыбниками установились самые добрые отношения. А Кау-джер встретил старых знакомых, в основном тех, кого ему приходилось лечить. Мистер Родс был поражен, с каким благоговением аборигены относятся к Кау-джеру.

— Теперь я понимаю, почему вы хотите вернуться. Вы для них Бог! — сказал он как-то Кау-джеру.

— Разве надо быть Богом, чтобы делать добро? — удивился Кау-джер. — Достаточно оставаться человеком.

Мистер Родс, для которого вера в милосердного и справедливого Бога была стержнем жизни, огорчился, увидев в Кау-джере безбожника, материалиста, но обсуждать это не стал, а лишь добавил;

— Пусть будет так, коль скоро имя Божье режет вам слух. Но, когда Магеллания была свободна, только от вас зависело, быть ли ее повелителем.

— Народы, пусть самые дикие, не нуждаются ни в Боге, ни в господине. К тому же хозяин у них объявился, — сказал Кау-джер и тихо, так, чтобы его не услышал мистер Родс, добавил: — И я вынужден их покинуть. Я не могу здесь остаться.

В начале октября пахнуло весной. Снегопады сменились дождями, насыщая почву влагой. Склоны холмов запестрели полосками зелени; нотофагусы освободили свои ветки из-под белого савана; начали раскрываться почки, а у вечнозеленых деревьев появились молодые побеги. Начался ледоход, и реки быстро освобождались ото льда. Очистилось от ледяного покрова и устье Яканы. Выцветший, прошлогодний вереск шелестел от порывов налетавшего бриза. Стволы деревьев покрылись мхами и лишайниками; на песчаных пляжах засверкали ракушки, в изобилии отложенные волнами; в воде, у подножия скал, ожили оцепеневшие от холода ламинарии, пошли в рост фукусовые и прочие бурые водоросли. Под живительными лучами солнца природа окрасилась в нежные цвета, а воздух наполнился благоуханием.

Правда, еще случались ветреные дни и море обрушивало на берег волны, но чувствовалось, что период жестоких бурь закончился и наступает время летнего покоя.

В один из таких дней семья Родс отмечала приход тепла, надеясь скоро покинуть остров. День выдался тихий, небо было чистое, ярко светило солнце. Температура поднялась до девяти градусов выше нуля. До обеда и после него поселенцы гуляли вдоль пляжа, у подножия холма или по берегам Яканы, подставляя лица солнечным лучам и морскому бризу.

После завтрака Кау-джер присоединился к своим друзьям, которые отправились на прогулку. На ялике, чудом уцелевшем во время кораблекрушения, они пересекли речку. На том берегу заметили нескольких «молотильщиков», охотившихся на ползавших по пляжу, забиравшихся на скалы или спавших у их подножия тюленей.

Кау-джер казался более задумчивым, чем обычно. Почти все время он молчал, думая, видимо, о том времени, когда ему придется расстаться с почтенной семьей, которая пробудила в нем столь естественный для людей инстинкт общения. А потому его не могла не огорчать мысль о разлуке с честным и мужественным человеком, его женой, тонкой и обаятельной женщиной, олицетворяющей добродетель, с милыми детьми — Марком и Кларри, — к которым он успел привязаться. Горечь расставания испытывала и семья Родс. Какое счастье, если бы Кау-джер согласился поехать вместе с ними в Африку, помог организовать там колонию! Все любили бы его, уважали, ценили его способности, как это было здесь, на острове Осте. Но мистер Родс понимал, что без серьезных причин Кау-джер не мог порвать с обществом, и разгадка этого странного и таинственного существования все еще ускользала от него.

— Вот и зиме конец, — сказала как-то миссис Родс. — Природа была к нам милостива.

— И надо признать, — поддержал ее муж, обращаясь к Кау-джеру, — что ваши прогнозы оправдались. Мне кажется, не один из нас испытывает грусть, думая, что скоро придется покинуть Осте.

— Так зачем же покидать его? — воскликнул Марк. — Давайте создадим колонию здесь.

— Ну-ну! — улыбнулся сыну мистер Родс. — А как же наша колония на реке Оранжевой, затраты Общества помощи переселенцам… концессия, данная португальским правительством?

— Раз есть обязательства перед португальским правительством, — заговорил наконец Кау-джер с легкой иронией в голосе, — их надо выполнять. Здесь, кстати, свое, чилийское, правительство, и одно стоит другого.

— Вот если бы на полгода раньше… — начал говорить Гарри Родс, но Кау-джер перебил его.

— Если бы вы приехали сюда на полгода раньше, вы высадились бы на свободной земле. Теперь же дьявольский договор лишил ее независимости.

И Кау-джер, скрестив руки на груди и вскинув голову, устремил взгляд на запад, как будто ожидал, что вот-вот из пролива Дарвина покажется чилийский сторожевик.

Братья Меррит со своими сторонниками — группой переселенцев примерно из тридцати человек, — прогуливавшиеся в это время по острову, держали себя крайне вызывающе. Эти люди никогда не скрывали враждебных чувств по отношению к мистеру Родсу — они не могли понять, почему он пользуется всеобщим уважением. К Кау-джеру братья тоже не испытывали симпатии, но его роли в жизни колонии отрицать не могли. Ни для Родса, ни для Кау-джера это не было секретом.

— Я с удовольствием оставил бы их здесь, — сказал мистер Родс, глядя на них. — Ничего хорошего ждать от этих ребят не приходится. В новой колонии в Африке они еще устроят беспорядки. Они не хотят признавать никакой власти и вечно грезят о бунте, дабы привести в действие свои мерзкие доктрины!.. Будто бы порядок и власть не нужны любому обществу, любой нации, большой или малой, при каком бы режиме она ни жила!

Кау-джер ничего не ответил — то ли был углублен в свои мысли, то ли не расслышал, то ли не счел нужным высказать свое мнение по этому вопросу.

Надо сказать, что в течение всей зимы анархисты, а было их человек сто, держались особняком и никак не нарушали размеренную жизнь поселенцев. Происходило это потому, что они считали свое пребывание на острове Осте временным. Однако у мистера Родса были подозрения, что, если корабль — в силу каких-либо обстоятельств — не придет за ними до конца лета, на острове возможны беспорядки и даже мятеж, которые придется подавлять, как это произошло на борту «Джонатана». Он гнал от себя тревожные мысли, уверенный в том, что пребывание на острове не должно быть длительным. По мнению оптимистов, оно закончится очень скоро, ведь американское Общество помощи переселенцам в курсе происходящих событий. А это значит, что оно зафрахтует корабль, который перевезет переселенцев в Африку. Если этот вариант отпадает, то за ними наверняка будет послан какой-нибудь чилийский или аргентинский пароход, который доставит их в Вальпараисо или Буэнос-Айрес.

Дни шли, и ожидание рождало легкое беспокойство. Растительность между тем возрождалась с чрезвычайной силой. Богатейшими пастбищами могли бы воспользоваться тысячи травоядных. От зимних снегов осталось всего несколько сугробов в затененных местах, но и эти последние сугробы скоро растают. Охотники и рыболовы занялись любимым делом. Одни уходили в луга и леса за гуанако, вигонями, страусами и даже за ягуарами и пумами, другие отправлялись на побережье за рыбой и ластоногими. Карроли, опытный охотник на тюленей, занялся заготовкой меха, который он предполагал продать по возвращении на Исла-Нуэву, если, конечно, Кау-джер пожелает туда вернуться.

Наступила вторая половина октября. Кроме каботажных шхун с Мальвинских островов, не приспособленных для перевозки большого количества людей, ни один корабль не появился на горизонте. Губернатор еще не выслал из Пунта-Аренаса сторожевик, несмотря на обещание, которое он дал мистеру Родсу, когда тот несколько месяцев назад посетил столицу чилийской Магеллании.

Переселенцы начали волноваться. Конечно, на острове Осте они ни в чем не нуждались — запасов продуктов хватило бы еще на несколько месяцев. Но ведь они не добрались до места назначения и не испытывали никакого желания провести на острове еще одну зиму. А потому решили направить делегацию в Пунта-Аренас к губернатору. Гарри Родс попросил Кау-джера предоставить в его распоряжение «Вель-Кьеж».

Разумеется, эта просьба пришлась не по душе Кау-джеру, который намеревался вернуться на Исла-Нуэву. Плавание шаланды заняло бы не меньше трех недель, а значит, настолько же пришлось бы отложить отъезд. А что, если сторожевой корабль придет в отсутствие «Вель-Кьежа»? Тогда не избежать встречи с представителями чилийских властей.

Но, несмотря на все эти соображения, Кау-джер не отказал в просьбе Родсу. Отплытие назначили на следующий день, на 16 октября. И на этот раз мистер Родс собрался в путь, а сопровождать его должен был лейтенант Фарнер, собиравшийся потребовать немедленной репатриации остатков экипажа «Джонатана». Однако вечером того же дня все изменилось коренным образом.

В сумерках, как обычно, Кау-джер поднялся на вершину холма, наблюдая за акваторией к западу от Ложного Горна, в направлении острова Хендерсон. Солнце склонялось к горизонту, по волнистой поверхности моря бежала длинная, сверкающая полоска. Внезапно взгляд Кау-джера приковала едва заметная точка, отдаленная от острова на восемь-девять миль. Лицо его помрачнело. Убедившись, что не ошибся, Кау-джер проговорил:

— Это сторожевик, вне всякого сомнения.

Он остался на вершине холма, дожидаясь захода солнца. Да, это был чилийский сторожевой корабль, искавший удобный подход к острову.

Настала ночь: скорее всего до рассвета судно не подойдет к берегу — в темноте, без лоцмана никто не рискнет искать место стоянки.

Какое-то время он стоял неподвижно, с тяжелым сердцем, с тревогой в душе. Потом медленно спустился с холма.

Известие о прибытии корабля вызвало всеобщий восторг. И даже если это другой корабль и он не сможет забрать пассажиров с потерпевшего крушение «Джонатана», то, по крайней мере, связь с губернатором Пунта-Аренаса будет установлена.

Весь вечер мистер Родс и Кау-джер проговорили о случившемся. Все шло как нельзя лучше — пребывание переселенцев на острове подходило к концу. Лишь одно огорчало Родса: лицо друга показалось ему особенно печальным. В девять часов Кау-джер простился с друзьями: нежно обнял детей и крепко пожал руку мистеру и миссис Родс.

Наутро шаланда исчезла со стоянки в глубине маленькой бухточки; напрасно ее пытались отыскать взглядом и на взморье.

XII

НОВАЯ КОЛОНИЯ

Мистер Родс узнал об уходе «Вель-Кьежа» одним из первых. Вероятно, он огорчился; опечалилась не только его семья — весь этот маленький эмигрантский мирок, успевший за девять месяцев оценить преданность Кау-джера. Эта новость стала для них событием не меньшим, чем появление у острова сторожевого корабля.

Да, Кау-джер расстался с ними. Исчез вместе с Карроли и его сыном. Куда они направились? На Исла-Нуэву? Чтобы снова жить в уединении, прерываемом поездками к индейским племенам, и не думать о возвращении на остров Осте? А зачем ему возвращаться на полуостров Харди?.. Разве поселение на берегах реки Яканы не временное и не будет покинуто?.. Разве поселенцы не будут перевезены чилийским кораблем в Вальпараисо или Буэнос-Айрес или отправлены пароходом Общества помощи переселенцам в Африку?

Такие вопросы рождались у обитателей острова. Им было понятно, если бы Кау-джер уехал в день отплытия переселенцев. Но так?! Ни с кем не попрощавшись, даже с мистером Родсом и его семьей?! Столь внезапно не прерывают дружеские связи, искренние, многократно подтвержденные… Уезжать без прощания — непростительно… Наконец, почему такая спешка, напоминающая бегство?.. И не прибытие ли чилийского сторожевого корабля тому причиной? Можно было поверить в любое из этих предположений, учитывая тайну, окружавшую жизнь этого человека, даже национальность которого осталась неизвестной.

В восемь утра сторожевик бросил якорь на расстоянии трех кабельтовых от мыса Ложный Горн, и командир корабля тут же сошел на берег.

По договору от 17 января 1881 года западная и южная части Магеллании отошли к Чили, и чилийское правительство, воспользовавшись кораблекрушением «Джонатана» и присутствием на острове Осте нескольких сотен переселенцев, решило показать себя рачительным и заботливым хозяином.

В сложившейся обстановке Аргентина ни на что не могла претендовать, кроме как на отошедшие к ней территории Патагонии и Огненной Земли, а также и на остров Эстадос, расположенный по другую сторону пролива Ле-Мер. Чили в своих новых владениях обладало полной свободой действовать в собственных интересах. При этом правительство понимало, что стать хозяином части некогда единого архипелага — это всего полдела. Главное — суметь воспользоваться природными богатствами, как минеральными, так и растительными, развить торговлю и промышленность, обжить и обустроить незаселенные земли. И примером такой политики на западном побережье Магелланова пролива стал Пунта-Аренас. Осознавая ежегодный рост его колониального значения, Чилийская Республика могла бы продолжить эту практику, содействуя иммиграции на перешедшие под ее управление острова Магелланийского архипелага, чтобы использовать природные богатства этого района, до тех пор предоставленного одним только жалким индейским племенам.

И вот у берегов острова Осте, расположенного в самой гуще лабиринта южных проливов, потерпел крушение крупный корабль, который вез около тысячи переселенцев в Африку, где португальское правительство предоставило им концессии на участок земли. В результате катастрофы более ста американских, ирландских, немецких семей — мужчины, женщины, дети — нашли на острове убежище. И если в переполненных городах Соединенных Штатов они были лишними, то почему бы здесь, в далеких заморских краях, им не попытать счастья?

Чилийское правительство с полным правом отнеслось к кораблекрушению как к посланной свыше удаче, не воспользоваться которой было бы просто глупо. А потому людей решили не забирать с острова, а превратить в колонистов. Капитан сторожевика отправился с поручением: предложить переселенцам рассматривать остров Осте как земельную собственность, от которой чилийское правительство отказывается в их пользу.

Более ловкий ход трудно придумать. Отдавая переселенцам остров Осте в их собственность, правительство рассчитывало привлечь эмигрантов и на другие острова — Кларенс, Досон, Наварино, Эрмите, при этом сохраняя над ними свою юрисдикцию. Если новая колония будет процветать (а это казалось вполне вероятным), то все сомнения отпадут и архипелаг начнет активно развиваться.

К тому же надо заметить, что Пунта-Аренасу как свободному порту, избавленному от таможенных процедур и пошлин, уже негласно открытому для судов с двух континентов, предстоит великое будущее. Такая политика обеспечивала чилийскому правительству полное господство в Магеллановом проливе (хотя и признанном по договору нейтральным), поскольку его берега принадлежали Чили. Что же касается острова Осте, то его в Сантьяго решили не только освободить от налогов, но и передать переселенцам в собственность, предоставив полную автономию и исключив из числа своих владений. И тогда остров Осте становился единственным уголком Магеллании, сохранившим независимость.

С подобным аргентинское правительство согласиться, конечно, не могло. Пойти на это — означало потерять часть Огненной Земли. А кроме малоплодородного и заброшенного острова Эстадос, Аргентине по договору 1881 года не принадлежал ни один другой остров. Чили же владело всем Магелланийским архипелагом к югу от пролива Бигл и к западу от Магелланова пролива.

Теперь все зависело от решения переселенцев. Что предпочтут они: быть концессионерами в Африке или владельцами острова в Магеллании? И ответ надо было дать как можно скорее. Чилийское правительство наделило капитана корабля всеми полномочиями. Оно приказало ему оставаться на острове две недели, а затем покинуть его, независимо от того, будет договор подписан или нет. Если ответ будет положительным, переселенцы немедленно обретут статус владельцев острова Осте и смогут поднять над ним любой флаг, какой им только вздумается. В случае отрицательного ответа правительство сообщит, когда и какой корабль будет отправлен на остров, чтобы перевезти потерпевших крушение. Само собой разумеется, что сторожевик водоизмещением всего в двести тонн не справится с этой задачей. Что же касается американского корабля из Сан-Франциско, откуда должна была прийти помощь, то он прибудет не скоро, и переселенцам придется провести на острове еще несколько недель.

Столь неожиданное предложение привело переселенцев в чрезвычайное замешательство. Два дня оно обсуждалось в каждой семье. Но никому даже в голову не пришло обсудить его сообща. Все это казалось настолько невероятным, что многие вообще не приняли предложение всерьез. Наиболее дотошные приходили к капитану корабля за дополнительными разъяснениями. Они хотели еще раз убедиться в достоверности его полномочий, лично услышать от него, что независимость острова гарантируется самим правительством Чилийской Республики.

Капитан всячески убеждал интересовавшихся дать свое согласие. Он объяснял причины, побудившие правительство пойти на такой шаг, говорил, что оно очень заинтересовано создать в Магелланийском архипелаге новые поселения колонистов, наподобие процветающего Пунта-Аренаса.

Официальная дарственная была уже заготовлена, и оставалось только поставить под ней подписи.

— Чьи подписи должны быть на дарственной? — поинтересовался мистер Родс.

— Уполномоченных, которых изберет общее собрание переселенцев, — отвечал капитан.

Он живо рисовал будущее колонии: поселенцы сами организуют свою жизнь, решают, избирать ли им главу острова, сами выбирают подходящий для нее государственный строй. При этом без всякого вмешательства со стороны правительства Чилийской Республики.

Судьба поставила людей перед выбором. Кто они были? В основном американцы, а также немцы, канадцы, ирландцы, и все — бедняки, вынужденные покинуть родину. Общество помощи переселенцам приобрело земельную концессию в африканских владениях Португалии, но всего лишь на оговоренный срок и без права передачи земли в собственность переселенцам. Но, поскольку каждый думал о себе, их не очень волновало, где пустить корни. Главное — обеспечить семью всем необходимым.

Пассажиры «Джонатана» прожили на острове целую зиму и убедились, что морозы здесь вполне сносные, а летние месяцы щедры дарами, которых, пожалуй, не найдешь и на более близкой к экватору широте. В Британской Колумбии, Доминионе[162], северных районах Соединенных Штатов зимы гораздо суровее и продолжительнее, растительность не восхищает ни разнообразием, ни ранним развитием.

Само собой разумеется, эмигранты решили положиться на тех, кто выделялся своим социальным положением, образованием, умом. И вот главы семейств пришли посоветоваться с теми, кому полностью доверяли: с мистером Родсом и дюжиной наиболее влиятельных его товарищей. То и дело проводились собрания; вопрос изучали в различных аспектах. Обсуждали все «за» и «против».

Большое сожаление у всех вызывало отсутствие Кау-джера, покинувшего остров именно в это время! Никто другой не смог бы подсказать лучшего решения. Скорее всего он посоветовал бы принять предложение чилийского правительства, тем более что речь шла об обеспечении независимости одного из одиннадцати крупных островов Магелланийского архипелага. Мистер Родс не сомневался в этом. И к голосу Кау-джера прислушались бы.

В конце концов, после долгих обсуждений, стало ясно, что основная масса поселенцев склонна принять предложения чилийского правительства. В их числе был и мистер Родс. Он и его сторонники привели веские доводы в пользу такого решения. Новая колония будет их собственным владением, тогда как в заливе Лагоа они должны подчиняться португальским властям, не говоря уже о соседстве англичан из Капской колонии, населения Оранжевого Свободного государства и республики в Претории[163], а также риске, которому подвергнет колонию опасное соседство со страной кафров[164]. Конечно, обо всем этом они знали и раньше, до заключения договора с Обществом помощи, но тогда выбирать не приходилось. Сейчас же представилась возможность основать колонию в лучших условиях, на острове Осте, где они уже прожили восемь месяцев. К тому же не надо пускаться в дальнее плавание. Да и сколько пройдет времени, прежде чем придет корабль, который отвезет их в залив Лагоа?.. А может быть, если судно задержится с прибытием, им придется пережидать в каком-либо чилийском или аргентинском порту, чтобы избежать второй зимовки?.. Нельзя также упускать из виду, что колонисты смогут рассчитывать на поддержку чилийского правительства, а между островом Осте и Пунта-Аренасом установится регулярное сообщение. На берегах Магелланова пролива и в других местах архипелага возникнут фактории. С развитием рыболовства расширится торговля с Фолклендскими островами. Несомненно, в скором времени Аргентина обратит внимание на территории Огненной Земли, омываемые проливом Бигл, и там появятся поселения[165], которые будут конкурировать с Пунта-Аренасом, и у Огненной Земли, подобно полуострову Брансуик, будет своя столица.

Доводы были весомы, и все высказались за положительный ответ капитану сторожевика. Впрочем, влияние мистера Родса и нескольких его друзей было решающим.

Надо сказать, что братья Меррит и их сторонники одними из первых приняли предложение чилийского правительства. Вероятно, у них были свои мотивы. Может быть, они хотели остаться на независимом острове, чтобы проводить в жизнь свои идеи: обобществить собственность, привить поселенцам дух коллективизма, а там и анархизма, создать идейный центр, куда устремятся вольнодумцы, отвергающие законы и порядок, люди, которых изгоняют цивилизованные нации? Какое будущее!

Время, отведенное для принятия решения, истекало. Капитан сторожевого корабля поторапливал переселенцев, напоминая, что 29 октября он снимется с якоря и остров останется во владении Чилийской Республики.

Общее собрание было назначено на 26 октября, и было решено, что в голосовании могут принять участие все взрослые мужчины — триста двадцать семь человек.

Подсчет голосов показал, что подавляющее большинство — двести девяносто пять колонистов — высказались за предложение чилийского правительства. За колонию в заливе Лагоа проголосовали всего тридцать два человека, но и они потом присоединились к мнению большинства.

В тот же день под договором поставили свои подписи капитан корабля, представлявший Чилийскую Республику, мистер Родс, а также девять уполномоченных, будущих жителей независимого острова Осте.

На следующий день сторожевой корабль покинул место стоянки у берегов полуострова Харди, взяв на борт лейтенанта Фарнера и команду «Джонатана». Боцман Том Ленд захотел остаться на острове в качестве колониста. Его просьба была удовлетворена, так как он проявил себя энергичным, внушающим доверие человеком и мистер Родс высоко ценил его деловые качества.

Новые хозяева острова, называвшиеся теперь остельцами, тут же приступили к налаживанию жизни колонии. Но, поскольку они принадлежали к людям разных национальностей, очень трудно было слить в одно целое не поддающиеся исправлению темпераменты. Всем известно, что в больших государствах, таких, например, как Соединенные Штаты Америки или Канада, стирание национальных отличий происходит с большим трудом, так что в одном государстве, даже в одном городе, американцы остаются американцами, немцы — немцами, англичане — англичанами, и невозможно предсказать, когда это слияние произойдет… Если оно вообще когда-нибудь произойдет…

Приходилось, стало быть, опасаться, что в этих условиях организация колонии потребует много терпения, многих усилий, а главное — большой смелости и решительности.

И тут возникал вопрос: в чьи же руки передать неоспоримую власть, чтобы не потерпеть неудачи, чтобы не затормозить процесс с самого начала?.. Комитету или одному человеку?..

Мистер Родс пользовался среди колонистов большим уважением. Он обладал всеми качествами лидера, был прекрасно воспитан, гораздо более образован, чем большинство переселенцев, его отличали ум, здравомыслие, безупречная личная жизнь. Все это говорило в его пользу, и он вполне мог бы стать единоличным руководителем. Но он хорошо понимал, что ему придется иметь дело с непримиримым меньшинством, грубым, крикливым, готовым на все, вплоть до мятежа, и что ему одному с ними не справиться, несмотря на всю его энергию.

Не оставалось ничего другого, как избрать комитет, в который вошли бы наиболее достойные, а возглавить его мог мистер Родс. Члены же комитета должны были послужить общему делу, в трудных ситуациях принимая на себя коллективную ответственность.

Обсудив этот вопрос с некоторыми из своих друзей, мистер Родс обратился к поселенцам:

— В концессии близ залива Лагоа у нас не было бы таких трудностей. Колония непосредственно подчинена Португалии, и все проблемы решал бы португальский губернатор.

— Может быть, стоит обратиться к чилийскому правительству с просьбой прислать на остров губернатора, как в Пунта-Аренасе? — предложил кто-то из колонистов.

— В таком случае, — ответил мистер Родс, — остров окажется под властью Чили и мы потеряем независимость. А ведь именно желание жить на своей земле, не принадлежать никому побудило нас принять сделанное нам предложение. И, если у нас хватит здравого смысла наладить жизнь на острове, мы сохраним независимость.

Произнося эти слова, мистер Родс прекрасно оценивал ситуацию. Главное сейчас — организовать жизнь. Спешно было созвано общее собрание, которое утвердило комитет в составе четырех человек — по одному от американцев, немцев, канадцев и ирландцев. Возглавил комитет мистер Родс. Среди эмигрантов преобладали американцы, и казалось естественным, что эта нация будет главной.

Прежде всего предстояло решить вопрос о земле. Площадь острова Осте составляла не менее двухсот квадратных лье[166], пахотной земли, лесов и пастбищ хватило бы на вдвое и даже втрое большее число колонистов. Следовательно, можно было согласиться с тем, что каждая семья возьмет столько земли, сколько ей требуется. И сельскохозяйственного инвентаря, и семян, и саженцев хватало — все это вовремя и в большом количестве перенесли с «Джонатана». У большинства эмигрантов был навык к деревенской работе. Они занимались ею на родине, займутся и в новой стране. Вначале, конечно, домашнего скота на всех не хватит, но мало-помалу, сделав предварительный заказ, его можно будет купить в Патагонии, где домашних животных, особенно лошадей, насчитывалось многие тысячи голов, или привезти из аргентинской пампы, с равнин Огненной Земли и даже с Фолклендских островов, славящихся многочисленными отарами овец.

Надо сказать, что самые плодородные земли находились не возле побережья полуострова Харди и реки Яканы, а в глубине острова, и переселенцам предстояло освоить их, продвигаясь на запад, к мысу Ру, и на северо-восток, где великолепные луга прилегали к глубоко врезавшимся в сушу бухточкам залива Нассау. Разумеется, колонисты охотно сгруппируются в различных местах и станут собственниками тамошних земель, но не будут ли они объединяться по национальностям — американцы с американцами, канадцы с канадцами, немцы с немцами, ирландцы с ирландцами — и достанет ли у комитета сил навязать смешение народов, очень важное для будущего остельской колонии?..

Мистеру Родсу и его коллегам пришлось немало потрудиться над распределением снятого с «Джонатана» груза, не допуская грабежей; все надо было поделить справедливо, с учетом потребностей каждой семьи. Прежде всего нельзя было позволить растащить продукты питания, которых должно хватить еще на несколько месяцев, пока колонисты не получат свой собственный урожай.

Комитет делал все возможное, чтобы не нарушить прав каждого остельца. Однако кое-кто требовал непомерно много — кто муки, кто мясных консервов, а кто алкогольных напитков, а потому не исключались нападения на склады и их разграбление. Наконец приняли решение, одобренное всеми, несмотря на протесты братьев Меррит да их банды (по-другому этих людей назвать нельзя), согласно которому все продукты должны храниться на складах полуострова Харди; они будут выдаваться по мере надобности как тем, кто остался в лагере на реке Якане, ставшем центром колонии, так и тем, кто отважится перебраться в отдаленные места острова.

При разделе земли каждый брал тот участок, который его больше устраивал. Кто-то намеревался заняться земледелием, кто-то хотел стать владельцем лесных угодий, богатых строевым лесом и древесиной для топлива, если только на острове Осте не найдут угольные залежи — так же как на полуострове Брансуик, в окрестностях Пунта-Аренаса. Наконец, значительное число эмигрантов добивались пастбищ, чтобы заняться скотоводством.

Возникали, конечно, спорные вопросы, особенно когда это касалось земель по берегам Яканы, неподалеку от формирующегося поселения. Но больше всего хлопот доставляли братья Меррит, которые саботировали решения комитета, проповедуя коллективное владение всей собственностью. Они выступали против дележа земли, требуя, чтобы земля обрабатывалась сообща, а если кто-то работал вне общины, то члены ее имели право отнять плоды труда индивидуалиста и разделить между собой.

Понятно, что подобные доктрины, поддерживаемые самыми неистовыми, вынудили комитет действовать чрезвычайно энергично. Решено было прибегнуть к силе, чтобы подавить беспорядки в зародыше. Меры эти были направлены против тех немцев и ирландцев, кто был самым ярым сторонником анархии, — двадцати семей, насчитывающих вместе чуть больше полуторы сотен человек, которые полностью подпали под влияние Мерритов.

От исхода этого противостояния зависело будущее острова Осте. Победит тот, кто не испугается крайних мер, будь то партия порядка, наиболее многочисленная, или сторонники вседозволенности. Братья Меррит вовсе не стремились законным образом завладеть той частью груза и материалов, на которую имели право, и переселиться в другую часть острова, чтобы жить там, как им нравится. Нет! Будучи настоящими паразитами, они хотели обосноваться в зарождающемся поселении, заставить остальных признать их главенство и стать в конце концов хозяевами острова, хотя на словах они были против каких-либо повелителей.

Мистер Родс и его друзья решили сопротивляться, отразить силу силой. Отказываясь от этого омерзительного общественного строя, они решили, что лучше уж обратиться к чилийскому правительству с предложением аннулировать независимость Осте или покинуть остров навсегда и больше туда не возвращаться.

Возможно, лишь один человек в столь опасный час, когда от слов переходят к делу, мог бы оказаться полезным. Этого человека все смогли оценить, потому что видели его в деле. Братья Меррит не отрицали, что в вопросах теории они близки с ним; в этом человеке они чувствовали душу, бунтующую против всякой власти…

Этим человеком был Кау-джер. Но что с ним сталось? После исчезновения шаланды никаких вестей от него не приходило. В самом ли деле он направился к Исла-Нуэве, чтобы вместе с Карроли поселиться там на прежнем месте? И кстати, согласился бы он вмешаться? И каким образом?.. Разве Кау-джер не остался верен тем же радикальным идеям, которым посвятил всю свою жизнь?..

Но его здесь нет, и неизвестно, появится ли он снова…

Тем временем конфликт обострялся, и ежечасно можно было ждать, что противоборствующие стороны набросятся друг на друга. Мистеру Родсу и его друзьям из комитета оставалось лишь уповать на появление у острова чилийского корабля. Прошло два месяца со дня ухода сторожевика, и чилийское правительство, по запросу губернатора Пунта-Аренаса, должно было бы побеспокоиться и послать на остров Осте судно с домашним скотом, в котором ощущалась большая нужда…

Наступила самая середина лета — 13 декабря. Никто из колонистов не сомневался, что до конца теплого сезона корабль бросит якорь в устье реки Яканы.

Но в этот день на западе заметили не корабль, а шаланду, пришедшую с востока и обогнувшую Ложный Горн. В ней сразу же признали «Вель-Кьеж». Его вел Карроли, тогда как Альт возился со шкотами…

Но был ли с ними Кау-джер?..

XIII

ГЛАВА ОСТРОВА ОСТЕ

Как мы помним, приблизительно за два месяца до этого дня Кау-джер, заметив на горизонте приближение чилийского сторожевого корабля, не попрощавшись ни с мистером Родсом, ни с его семьей, к которым он был искренне привязан, покинул остров Осте. Куда лежал его путь? Знал ли он это сам? Всю ночь Карроли с сыном стояли у штурвала. Пользуясь легким западным бризом, лавируя между рифов, они вели шаланду на север, в сторону Исла-Нуэвы.

Значит, Кау-джер решил вернуться в покинутое в середине февраля жилище? Значит, он намерен возобновить свои благотворительные поездки по племенам огнеземельцев?..

Нет! Разве мог Кау-джер забыть о договоре между Чили и Аргентиной? И разве сейчас, как бы далеко он ни убежал, хоть до крайних пределов Магеллании, он отыщет остров, островок, да даже скалу, которые бы не принадлежали одной из двух республик?.. В какой бы точке архипелага он ни поставил свою ногу, ему не избежать нежеланных законов. И если, как он полагал, губернатор Пунта-Аренаса заинтересуется его персоной, попытается раскрыть секреты его прошлого, не будут ли агенты разыскивать, преследовать его, гнаться за ним по пятам? Пусть он доберется до крайней точки, до мыса Горн… и что тогда?.. Впрочем, разве положение не изменилось?.. Разве за несколько недель, проведенных на острове Осте после спасения плывших на «Джонатане», его сердце, прежде глухое к любому проявлению человеческих чувств, не раскрылось, разве не почувствовал он снова связь с миром, с человечеством?.. С семьей Родс и с несколькими другими людьми?..

Спустя месяц после отплытия с острова Осте «Вель-Кьеж» бросил якорь в небольшой бухточке на Исла-Нуэве. Кау-джер не очень хотел, чтобы знали о его прибытии. Но, продвигаясь вдоль северного берега пролива Бигл, он не мог отказаться от посещения нескольких поселений на Огненной Земле. Да и как было отклонить приглашения индейцев, челноки которых оказались на пути «Вель-Кьежа»?.. Эти бедные рыбники были так счастливы еще раз увидеть своего благодетеля… И потом, кое-где женщины и дети нуждались в его помощи…

Однако — и это вызывало в душе Кау-джера боль, смешанную с гневом, — на побережье то тут, то там развевались аргентинские флаги. Правительство Буэнос-Айреса уже успело вступить в свои права. А на южных островах Магеллании, соответственно, реяли чилийские флаги.

Но нельзя передать то чувство, которое охватило его при виде красно-белого полотнища, развевающегося над Исла-Нуэвой! Это означало, что чилийские власти уже наведывались сюда, заглянули и в его жилище, он нашел дверь открытой!.. А если бы он был на месте, его бы задержали и подвергли допросу, а поскольку отвечать он не стал бы, отправили в Пунта-Аренас…

Нет! Этому не бывать! Он покинет Исла-Нуэву! И снова мысль о смерти посетила Кау-джера; это ведь всего лишь вечный сон, отдых, которого ему не могла дать жизнь!.. На этот раз он не отправится на мыс Горн — к чему забираться так далеко?.. Море там такое же, как и у Исла-Нуэвы. В один прекрасный день он исчезнет, но прежде бросит в морскую пучину ненавистный флаг. И Карроли будет тщетно искать Кау-джера по всему острову.

Кау-джер принял окончательное решение. Ни Карроли, ни его сын ни о чем не подозревали. Прошло две недели, Кау-джер не спешил осуществить свой замысел. Возможно, что-то держало его на земле.

Но судьба распорядилась по-своему — 3 декабря до него дошла весть, изменившая его намерения.

Из стойбища валла на пироге приплыл за помощью индеец, который и рассказал о событиях на острове Осте, о предложении чилийского правительства, принятом эмигрантами, и о том, что остров, единственный в архипелаге, снова стал независимым.

— А ты не ошибаешься? — спросил Кау-джер.

— Нет, об этом нам рассказал отец Атанас, — ответил индеец.

— Когда?

— Третьего дня.

— А от кого узнал он?

— От аргентинских чиновников, посетивших миссию.

Индеец отвечал так убедительно, что сомневаться в достоверности его рассказа не приходилось.

Эти слова прозвучали для Кау-джера как призыв к жизни. Ему показалось, что его легкие наполняются свежим воздухом, а спина распрямляется.

Он тут же предложил Карроли покинуть жилище на Исла-Нуэве, захватив все имущество, и перебраться на остров Осте, где он может стать лоцманом новой колонии, в великолепном будущем которой Кау-джер не сомневался; его предложение было немедленно принято. К этому времени шкуры диких животных были уже проданы, и шаланда вполне могла вместить весь их скарб. На сборы ушло три дня. Попрощавшись с валла, они направили «Вель-Кьеж» в пролив Бигл, миновали остров Наварино и 13 декабря бросили якорь у острова Осте.

Колонисты, собравшиеся на песчаном берегу, приветствовали Кау-джера громким «ура». Он, конечно, догадывался, что к нему здесь относятся хорошо, но к столь бурному проявлению радости не был готов.

Сойдя на берег, он оказался в объятиях мистера Родса и его семьи.

— Осте независим? — тут же спросил он.

В ответ на его слова раздались радостные крики и возгласы.

Он крепко обнял мистера Родса, расцеловал его детей и через несколько минут уже был в доме друзей.

Ни от кого не ускользнуло, что эта встреча приятна ему — с его лица, обычно печального, не сходила улыбка.

— Наконец-то я могу быть с вами, — сказал он. — Моя жизнь теперь принадлежит вам.

И в его голосе, казалось, звучало удовлетворение уставшего от долгой и мучительной дороги человека, который наконец-то добрался до цели и теперь может отдохнуть…

— Мы очень рады видеть вас, друг мой, — ответил ему мистер Родс. — Мы уж не надеялись на ваше возвращение. Боюсь только, что вы слишком поздно прибыли сюда!

В его словах звучало столько горечи и отчаяния, что Кау-джер услышал в них душевное волнение и почувствовал близость реальной опасности.

В этот момент в доме появились два члена комитета остельской колонии — мистер О’Нарк и мистер Брокс.

— Мой друг, — с дрожью в голосе заговорил мистер Родс, — Бог, в которого вы не верите, послал вас сюда ради нашего спасения! В колонии назревает бунт. Возможно, нам придется обратиться к чилийскому правительству с предложением забрать остров назад…

— Забрать остров! — ужаснулся Кау-джер.

Он гордо выпрямился, в глазах его сверкали молнии, а ноги с такой силой топтали почву, словно Кау-джер пытался укорениться в этой земле.

— Друг мой, после вашего отплытия произошли важные события, — продолжал мистер Родс. — Правительство Чили предложило нам стать собственниками острова при условии, что мы станем колонистами. Почти единодушно мы приняли это предложение и отказались от концессии в Африке…

— Превосходно! — прервал Родса Кау-джер, не в состоянии сдержать кипевших в нем чувств. — В заливе Лагоа вы находились бы в подчинении у португальских властей. Здесь же, на независимой территории, каждый из вас сам себе хозяин…

— Послушайте, Кау-джер, — заговорил один из членов комитета. — Острову как раз нужен хозяин… Человек, который имел бы право, мандат, чтобы заставить других повиноваться…

— Властелин! — повторил Кау-джер слово, которое возмущало все его существо.

— Если хотите — глава острова, — вмешался мистер Родс. — Человек, облеченный достаточной властью, чтобы управлять нашей колонией, чтобы на законном основании воздавать каждому по делам его, чтобы заставить признавать закон тех, кто не хочет этого делать добровольно, иными словами, управлять от имени всех на благо всех.

Кау-джер молча слушал, опустив голову.

— Сейчас же, — продолжал мистер Родс, — на острове царят смятение, волнение, беспорядок. Того и гляди, продовольственные запасы будут разграблены, а анархисты придут к власти. Все это ведет к катастрофе.

— Вы слышите шум? — обратилась к Кау-джеру миссис Родс.

Снаружи раздавались возгласы, отнюдь не напоминавшие те, которые звучали по прибытии «Вель-Кьежа».

Похоже, Кау-джер ничего не слышал. Он был погружен в свои мысли. Рушились его надежды. А его мечты об обобществлении производительных сил[167], о совместном пользовании природными богатствами, жизни, посвященной труду, но без пут, без цепей, без вмешательства какой-либо власти, не смогут осуществиться. Неужели он так и не претворит в жизнь дорогие его сердцу идеи и неужели только силой можно исправить сложившееся на острове положение?

А положение было критическим: комитет, призванный организовать жизнь на острове, оказался бессилен перед анархистами, а меньшинство пыталось навязать свою волю большинству. Кау-джер узнал от мистера Родса, что ситуация день ото дня ухудшается, приближаясь к неминуемой катастрофе. Ему рассказали о поведении братьев Меррит, а также тех ирландцев и немцев, кто следовал за ними. Они хотели, подняв знамя солидарности, установить на острове режим самый тиранический изо всех возможных… Они отказывались подчиняться постановлениям комитета, подстрекали своих сторонников к грабежу складов, присвоению материалов, расселению по острову — возможно, для того, чтобы изгнать колонистов, отважившихся не подчиниться их власти, — к захвату складов; грозили лишить земли и даже изгнать с острова тех, кто оказывал им сопротивление. И в устах мистера Родса беспрестанно звучало как проклятие слово «анархия».

Но нашло ли это слово хоть какой-то отклик в душе Кау-джера, после того как ему разъяснили всю опасность создавшегося положения? Поколебались ли его давнишние убеждения? Появилась ли брешь в его воззрениях, столь непримиримых до сих пор, столь не поддающихся лечению в отношении требований социального государства, столь непоколебимых, вопреки очевидности, к сущности явления, появилась ли брешь, через которую проникли бы более практичные, более мудрые идеи?..

Как бы там ни было, — возможно, именно потому, что в нем происходила борьба высших сил, — Кау-джер оставался неподвижным; он отвернулся, чувствуя, что привлекает внимание, и, несмотря на то, что он угрюмо молчал, в его поведении ощущалось что-то бунтарское…

Мистер Родс взял его за руку, миссис Родс и дети придвинулись почти вплотную. За ними подошли господа О’Нарк и Брокс.

— Нет, мой дорогой друг! — заговорил мистер Родс. — Ничего нельзя добиться в обществе, где каждый действует по своему усмотрению, повинуясь своим фантазиям и капризам. Без высшего руководства невозможно создать что-либо прочное, окончательное. Прежде всего нужны мыслящая голова и твердая рука. Без этого — мы погибли. В ином случае нам останется отдать остров в руки разрушителей, которые выгонят нас отсюда, а кончат тем, что перегрызут друг другу глотки, как это бывает при всех революционных потрясениях.

Мистеру Родсу и его сподвижникам было известно, каких политических взглядов придерживался Кау-джер. Они знали его мечты о новом обществе, где люди не подчинены ни Богу, ни человеку. Знали они, несомненно, и то, что он не из тех сектантов, кто готов захватить власть с помощью насилия, утвердить ее огнем и мечом. Но сможет ли он пойти против своих убеждений?

— Когда человек вынужден работать на всех, — продолжал мистер Родс, — работа становится для него невыносимой. Он тут же попадает в зависимость от лодырей и негодяев. Коммунизм был бы возможен только в том случае, если бы все люди исповедовали одни Я те же идеи, имели одинаковые вкусы и желания, не отличались по уму, физической и духовной силе. Но человечество состоит из не похожих друг на друга личностей. Именно поэтому коммунизм неизбежно ведет к анархии.

Кау-джер сидел в углу комнаты, обхватив голову руками, опустив плечи, как будто на него все еще давил непомерный груз. О чем он думал? Собирался ли отвечать мистеру Родсу и что он мог ответить?.. Осознавал ли он, каким потрясениям уже подвергается остров Осте?.. Предвидел ли он недалекую катастрофу, передачу острова в руки Мерритов и их банды, чилийскую интервенцию в целях изгнания этих отверженных, потерю независимости и восстановление чилийского суверенитета?..

И что же тогда станет с Кау-джером, который верил, что нашел надежное убежище на этом, единственном независимом клочке суши на всем Магелланийском архипелаге? Снова почва ускользает из-под ног, и, когда колонисты сбегут в свою концессию в заливе Лагоа, куда отправится Кау-джер?..

Тем временем крики усилились: с одной стороны — крики исступления, с другой — крики ужаса. Мятежники приближались. Над поселком нависла угроза. Долг требовал от мистера Родса и его коллег выйти из дома, который уже окружили перепуганные и зовущие на помощь переселенцы.

— Пойдемте, — обратился Гарри Родс к членам комитета. — Наше место там.

Он направился к двери, но у порога обернулся и бросил взгляд в сторону Кау-джера.

Как только мистер Родс приоткрыл дверь, а его сын, О’Нарк и Брокс собрались последовать за ним, смертельно испуганные нарастающим шумом, миссис Родс с дочерью бросились на колени перед Кау-джером. Взяв его за руки и умоляюще глядя в лицо, они закричали:

— Вы… только вы можете спасти нас!

А мог ли он спасти их, а вместе с ними — все население острова, которому угрожала банда анархистов?.. Комитет оказался бессильным, так удастся ли что-то сделать ему, Кау-джеру, опиравшемуся единственно на свою популярность? Здесь требовался вождь, смелость которого была бы сравнима с его волей. Обладал ли он такими качествами? И должен ли посвятить себя делу общего спасения, и сможет ли отказаться от этого мандата по завершении своей миссии или когда его вынудят на то обстоятельства?..

— Кау-джер! — раздался крик мистера Родса. — От имени всех честных переселенцев, для которых ни мои коллеги, ни я ничего не смогут сделать, я объявляю вас главой острова Осте.

Толпа, в основном женщины и дети, еще ближе подошла к дому мистера Родса.

Все громче раздавались крики: «К складам, к складам!» Братья Меррит во главе двухсот мятежников ворвались в поселок и теперь двигались к складам. Призывы «К складам!» раздавались из толпы от тех, кто собирался склады атаковать, а не защищать.

Вооружившись ружьями, Гарри Родс, О’Нарк и Брокс решили присоединиться к защитникам складов, чтобы предотвратить их разграбление.

Многие в испуге бежали к подножию холма, другие пытались укрыться в маленькой бухточке, где стояла на якоре шаланда с Карроли и его сыном на борту.

На секунду задержавшись на пороге своего дома, мистер Родс крикнул:

— Кау-джер!

Кау-джер резко встал, высоко вскинул голову, к его щекам прихлынула кровь, глаза заблестели. Он сделал несколько шагов, но, не дойдя до порога, остановился.

Сквозь проем двери он увидел испуганных женщин и детей, бежавших в разные стороны, сгрудившуюся вокруг складов сотню защитников общественного добра, которое надо было отстоять во что бы то ни стало. По левому берегу Яканы на расстоянии менее двухсот шагов двигалась орущая банда во главе с Джоном и Джеком Мерритами. Большинство мятежников потрясало оружием.

— Ура! Да здравствует Джек Меррит! — вопили они.

Не услышав ответа Кау-джера, мистер Родс с О’Нарком и Броксом поспешили к складам, где их ждали товарищи.

Однако мятежники изменили направление своего движения. Они решили захватить эту группу, заставить мистера Родса отказаться от возложенных на него полномочий, а одного из братьев провозгласить единоличным правителем острова. Именно этим обстоятельством были вызваны здравицы в честь Джека Меррита!

Братья Меррит подошли почти вплотную к мистеру Родсу и его коллегам.

— Что вам угодно? — спросил мистер Родс.

— Мы требуем вашей отставки и отставки других членов комитета, — ответил Джон Меррит.

— Мы не согласны.

Эти слова Родса вызвали свист и улюлюканье бандитов. Сторонники Родса и мятежники стали сближаться. Ружья были взведены, револьверы сжаты в руках. Выстрелы могли раздаться в любую минуту.

Анархисты не переставали орать:

— Да здравствует Джек Меррит! Ура!

Джек, более горячий, чем его брат, отличался атлетическим сложением, чрезвычайной силой и способностью на самые отчаянные поступки. Он вполне подходил на роль главаря шайки отпетых негодяев.

Он дал знак, и дюжина его сотоварищей направились к мистеру Родсу и его друзьям. Раз у них нет желания отказаться от полномочий добровольно, найдутся другие способы сделать их сговорчивыми.

Вокруг мистера Родса сомкнулось кольцо колонистов, готовых к решительным действиям. Стычка вот-вот должна была начаться, Стоило прозвучать одному выстрелу, и за ним последуют десятки других.

В этот момент раздался зычный голос, заглушивший рокот толпы:

— Всем опустить оружие!

На пороге дома Родсов стоял Кау-джер. Он двинулся вперед, и все невольно расступились перед ним, освобождая путь. Высокого роста, статного сложения, он вызывал симпатию и уважение.

Только этот человек был способен овладеть ситуацией, обуздать зарвавшихся мятежников, отвергнуть их наглые требования, не допустить кровавого столкновения.

Один его вид остудил пыл самых крикливых, даже братья Меррит отступили на несколько шагов.

— Кау-джер, — прокатилось по рядам, и сотни голосов в едином порыве подхватили:

— Кау-джер! Кау-джер!

Рядом с ним, как из-под земли, выросли Карроли и Альг, оба с карабинами в руках, готовые отдать жизнь за Кау-джера, если ему будет угрожать опасность…

Мистер Родс и его коллеги расступились, и Кау-джер занял место в их рядах.

— Чего вы хотите? — обратился он к мятежникам, ровным, но твердым голосом, не выдававшим никаких эмоций.

— Мы требуем отставки комитета, — ответил Джон Меррит. — У нас есть своя кандидатура!..

— Кто же это?

— Мой брат Джек Меррит! Он сумеет организовать жизнь на острове так, как мы того хотим.

— Да здравствует Джек Меррит! — закричали мятежники сначала не очень уверенно, а затем все громче и яростнее.

Кау-джер сделал шаг вперед, и все притихли.

— Здесь все должны подчиняться комитету, и никому другому!

— Нет! — закричал Джек Меррит, скорее человек действия, чем говорун, и двинулся в сторону мистера Родса.

— Еще один шаг, и… — ровным голосом сказал Кау-джер и, выхватив у стоящего рядом Карроли карабин, приложил дуло к виску Джона.

С обеих сторон щелкнули затворы. Неужели появление Кау-джера лишь отсрочило кровопролитие?

И тут слово взял мистер Родс. Жестом руки он попросил тишины.

— Желание тех, кто требует нашей отставки, комитет удовлетворить не может. Но с согласия всех его членов я объявляю о добровольной передаче своих полномочий человеку, который имеет больше прав быть нашим руководителем и которого вся Магеллания уже давно именует благодетелем.

В воздухе прогремело громкое «ура», поддержанное даже мятежниками.

— Да здравствует Кау-джер! Ура! — в этом крике звучали радость и горячая признательность людей.

Кау-джер поднял руку, и тут же установилась тишина.

— Вы действительно хотите, чтобы я стал во главе острова?

— Да! — хором ответили мистер Родс и его коллеги, протягивая руки к Кау-джеру.

— Да! — повторило огромное большинство колонистов.

— Будь по-вашему, — ответил Кау-джер.

Вот при каких обстоятельствах он стал главой острова Осте, спасая колонию и обеспечивая ее независимость!

XIV

ШЕСТЬ ЛЕТ БЛАГОДЕНСТВИЯ

Со времени только что описанных событий прошло шесть лет. Плавания вокруг острова Осте теперь не представляли трудностей, мореходы избавились от прежних опасностей. Любое судно могло свободно передвигаться от мыса к мысу, будь то в проливе Бигл или в проливе Дарвина, и даже напрямик, через архипелаг мыса Горн достигать оконечности полуострова Харди, на котором пылал теперь огонь, бросая отсветы в морские просторы, — не тот огонь, который разжигают рыбники в своих огнеземельских стойбищах, а настоящий портовый маяк, посылающий сигнал кораблям, лавирующим между рифами темными зимними ночами.

У входа в бухту, куда впадали воды Яканы, были возведены волнорезы, а защищенные от разгула стихии гавани позволяли кораблям, совершавшим дальние рейсы, спокойно разгружаться и загружаться. Здесь постепенно вырос настоящий порт, чему способствовали торговые отношения между островом Осте, Чили и Аргентиной. Посещали остров и корабли из Старого и Нового Света.

За портом раскинулся большой поселок, расположенный по обоим берегам реки, которые соединялись деревянным мостом. Там проложили симметричные улицы, пересекавшиеся, по американской моде, под прямым углом, застроенные деревянными или каменными домами, с двориками перед ними и садами позади построек. На городских площадях, обсаженных красивыми деревьями, в основном нотофагусами и некоторыми вечнозелеными видами, возвышались здания муниципальных служб и резиденция главы острова, предназначенная для общественных церемоний. У подножия холма, над цветущими кронами, вознесся шпиль церкви.

В 1882–1883 годах остров Осте посетила группа французских ученых, прибывшая на корабле «Ля-Романш». Цель экспедиции: наблюдение прохождения Венеры[168]. Она обосновалась в бухте Орендж. Общение с остельцами оставило у путешественников самые лучшие воспоминания.

Если бы какой-нибудь мореплаватель сбился с курса и не смог точно определить свое местоположение, он мог подумать, что находится на траверзе Пунта-Аренаса, у полуострова Брансуик, что западные ветры занесли его в Магелланов пролив. Его взору предстал бы небольшой город под названием Либерия, столица острова Осте, отданного шесть лет назад чилийским правительством в собственность пассажирам «Джонатана», разбившегося во время кораблекрушения.

Всего несколько лет понадобилось для того, чтобы возвести здесь город, обработать землю, наладить жизнь. И все это благодаря энергии, уму, деловитости человека, которого остельцы избрали своим руководителем, то есть Кау-джера. Он спас остров не только от захвата мятежниками, но и от властей Чили.

И по-прежнему никто о нем ничего не знал, но никому не приходило в голову задать вопрос о его прошлом. Известно было лишь, что когда-то, очень давно, Кау-джер избрал для себя отшельническую жизнь в Магелланийском архипелаге, обосновался на Исла-Нуэве, где подружился с лоцманом Карроли, и посвятил всего себя служению бедным аборигенам Магеллании. Мистер Родс склонялся к тому, что Кау-джер в силу цельности своей натуры и беззаветной преданности своим идеалам просто никогда не мог покориться какой-либо власти. Как мы уже знаем, мистер Родс не ошибался.

Но никто из пассажиров «Джонатана» не забыл, что своим спасением они обязаны Кау-джеру. Это он в самый разгар бури зажег огонь на вершине мыса Горн, это он рисковал жизнью, чтобы привести к берегу потерявшее управление судно, которое волны гнали на скалы, это он привез лоцмана, единственного человека, который мог темной ночью провести корабль по опасным проливам под прикрытие острова Осте.

Нет! Из памяти людей не изгладились оказанные Кау-джером услуги, и именно поэтому в день, когда мистер Родс и его коллеги из комитета сложили свои обязанности, значительное большинство колонистов высказались в пользу своего спасителя. Не только приверженцы порядка встретили его имя единодушным одобрением, но и некоторое количество сторонников Мерритов отделились от своего клана.

Таково было влияние этого человека. Казалось, от него исходит какая-то магическая сила. И надо отдать должное мистеру Родсу, его проницательности и здравому смыслу, подсказавшим ему, что единственным человеком, который сможет навести порядок и организовать жизнь колонии, был Кау-джер.

Однако стоило ли верить, что в голове Кау-джера произошел невероятный переворот, обесценивший его прежние идеи, что он вернулся к нормальному пониманию обязанностей, предписанных человечеству природой?..

Как известно, он шел от одного разочарования к другому. Всего несколько месяцев назад он считал, что ему нет места на земле, что он не найдет убежища ни в одном уголке мира. Когда весь архипелаг был отдан государству, готовому установить там жесткий режим, он уже видел себя изгнанным из Магеллании, где надеялся окончить свои дни, он словно почувствовал жало в груди…

Правда, едва услышав, что остров Осте сохранил независимость, Кау-джер поспешил покинуть ставший чилийским островок и присоединиться к маленькому мирку колонистов с намерением поселиться среди них.

Он боялся, что организационные работы сильно продвинулись, а то и вообще завершились и что он прибудет слишком поздно, чтобы повлиять на них и дать колонистам ту абсолютную, не омраченную даже тенью власти свободу, на которую — как он думал — каждое человеческое существо имеет право.

А когда шаланда высадила его на берег, Кау-джер нашел на полуострове Харди полнейший беспорядок: честным людям угрожали преступники, вовсю бушевал мятеж, бунтовщики готовились к грабежам, вот-вот землю острова Осте должна была залить кровь…

И тут его назначили вождем — единоличным хозяином острова, способным установить порядок… и он принял пост главы острова.

В тот же день мистер Родс, поблагодарив Кау-джера, сказал:

— Мой друг, вы уберегли нас от многих несчастий, самое страшное из которых — наше бегство с острова!.. Вы сохранили нашу независимость. Это Бог послал вас к нам!

Разумеется, этот человек, отрицавший всякие божественные силы, не мог согласиться стать проводником воли Всевышнего. Однако он не решился открыто высказать свое мнение и удовлетворился следующим ответом:

— Я дал согласие только наладить жизнь колонии. И я приложу все силы, чтобы довести дело до конца. После этого сложу с себя все полномочия. Надеюсь, я докажу вам, что на земле есть по крайней мере одно место, где человеку не нужен властелин!..

— Руководитель — не властелин, мой друг, — возразил мистер Родс, — и я не сомневаюсь, что вы это докажете. Но общество не может существовать без верховной власти, как бы она ни называлась. И она должна быть сильной.

— Во всяком случае, — ответил Кау-джер, — эта власть должна самоустраниться, как только отношения между людьми будут урегулированы и каждому существу будет дана полная независимость.

— Хорошо, друг мой. Сейчас вся власть принадлежит вам, и я не сомневаюсь, что вы используете ее для общего блага. А теперь пора браться за работу, и постарайтесь с самого начала обеспечить — пусть даже с применением силы — будущее нашей колонии!.. И вашей, поскольку вы уже стали гражданином острова Осте!

Кау-джер с жаром принялся за работу. Он с благодарностью принимал помощь мистера Родса и комитета, хотя комитет и был распущен, а его полномочия переданы одному Кау-джеру.

Прежде всего надо было покончить с беспорядками, обеспечить безопасность людей и сохранность их имущества, не допустить разграбления запасов продовольствия, которые принадлежали всей колонии. Но, пока существовала угроза мятежа, пока братья Меррит пользовались поддержкой целой группы анархистов, пока эти анархисты сильны, рассчитывать на спокойную жизнь не приходилось. Значит, против врагов всего общества надо действовать энергично и беспощадно.

С того дня, когда Кау-джера выбрали главой остельской колонии, Джон и Джек Мерриты видели в нем лишь человека, назначенного одолеть их, противника их антиобщественных доктрин, начальника, которого надо сбросить любой ценой и любыми способами. Возможно, они подозревали, что Кау-джер до каких-то пор разделял их взгляды, по крайней мере чисто теоретически; может быть, надеялись, что новый глава острова воплотит в жизнь идеи анархизма. Но очень скоро они убедились, что просчитались.

После перехода власти к Кау-джеру у братьев осталось не более пятидесяти сторонников, готовых идти за своими предводителями до конца, — в основном немецкие последователи Карла Маркса или готовые на все ирландские фении. Они находились в меньшинстве, и это их сдерживало. В их же интересах анархистам лучше было отделиться от остальных поселенцев, и, возможно, в другой части острова Кау-джер позволил бы им претворять в жизнь свои утопии, которые вскоре ввергли бы раскольников в нищету и привели к краху. Но, ослепленные своими ложными идеями, они предпочли вооруженную борьбу и уже на следующий день с ружьями в руках направились к продовольственным складам.

Кау-джер, собрав вокруг себя всех добропорядочных людей, быстро и практически без кровопролития подавил мятеж. Кое-кто из бунтовщиков был взят под стражу, в том числе и Мерриты.

Видя, как решительно действует Кау-джер, большинство бандитов отказались от дальнейшего участия в бесчинствах, будучи всего лишь рядовыми анархистами, оставшимися теперь без вожака.

Как поступить с Джеком и Джоном Мерритами, у Кау-джера не было ни малейших сомнений. Мысль о том, чтобы организовать какое-то подобие трибунала с выборными судьями, посадить виновных на скамью подсудимых, вынести, а потом и привести приговор в исполнение, он отбросил сразу же. Что будут говорить в свою защиту братья, Кау-джер знал. Они заведут речь о свободе человека, о праве каждого признавать или не признавать власть. Они станут утверждать, что на свободной земле ни один закон не может быть применен к тем, кто его не принимает, что они отказываются признавать диктатуру одного человека, навязанную всей остельской колонии!..

Именно такие идеи исповедовал и сам Кау-джер. И вот теперь, взяв на себя груз ответственности за судьбы людей, он, может быть, осознал всю их несправедливость и суетность.

Когда мистер Родс обратился к нему с предложением созвать суд из колонистов, Кау-джер ответил тоном, не требующим возражений:

— Не думаю, что это надо делать, поскольку у нас нет ни законов, по которым можно бы было организовать суд, ни самих судей, готовых вершить правосудие. Однако эти бунтовщики должны быть наказаны и без судебного разбирательства, что послужит уроком тем, кто захочет пойти по их следам. Надо изгнать их с острова, и пусть никогда больше их нога не ступит на эту землю!..

— Я с вами полностью согласен. Надеюсь, вас поддержит вся колония, — ответил мистер Родс.

— Шаланда доставит их в Пунта-Аренас, а оттуда они вольны отправиться на все четыре стороны.

Это было первое решение, принятое Кау-джером в качестве главы острова. Протесты братьев Меррит и пяти-шести их сообщников, арестованных вместе с ними, не возымели на Кау-джера никакого действия — скорейшее установление порядка на острове требовало самых решительных мер.

Однако для отправки главарей банды в Пунта-Аренас «Вель-Кьеж» не потребовался. Три дня спустя у берегов острова отдал якорь пришедший из Вальпараисо корабль, который привез необходимые строительные материалы и сотни голов скота. Чилийское правительство, заинтересованное в успехе этой попытки колонизации территории, обещало поселенцам помочь, устранив финансовые трудности. Прибывший корабль подтвердил серьезность правительственных намерений. После разгрузки судно отправилось в обратный рейс, взяв на борт изгнанных с острова мятежников.

С этого дня на острове воцарились мир и спокойствие. Жизнь понемногу налаживалась, и во всем чувствовалась твердая рука Кау-джера. Ему всячески помогали мистер Родс и еще несколько колонистов, посвятивших себя новому делу. Ценнейшую помощь оказывал боцман «Джонатана» Том Ленд, решивший в свое время остаться на острове. В том, что касается дисциплины, разницы между кораблем и колонией для него, человека смышленого и энергичного, не было, потому что капитан и глава острова — первые после Бога.

Прежде всего Кау-джер осмотрел остров. Как мы уже знаем, его центральная часть была занята плодородными землями, которые с первого же года могли давать отличные урожаи. С севера полуостров Харди был окаймлен цепью холмов, заросших густым лесом и служивших естественной преградой на пути злых ветров и масс очень холодного воздуха.

Плодородные почвы справедливо распределили между всеми поселенцами и отдали им в личную собственность. Не было и мысли об организации коллективных землевладений. Каждая семья владела своей долей, и продукты труда семьи принадлежали только ей; сообщество не могло на них претендовать.

— Видите ли, Кау-джер, — рассуждал Том Ленд, когда они в очередной раз делали обход побережья от Ложного Горна до мыса Ру, — если я откладываю заработанные деньги, то не для того, чтобы мой сосед, проевший свои, еще бы и выпил за мой счет! То, что я заработал, и то, что я сэкономил, должно принадлежать мне, иначе я брошу работать и пойду побираться. Те, кто со мной не согласны, ничего не понимают в практичности и справедливости; таких, по-моему, надо запирать в трюме!

После раздела территорий между Магелланией и Патагонией республики по-разному подошли к обустройству своих земель. Аргентинские чиновники, плохо знавшие эти края, отдавали в концессию огромные участки, раскинувшиеся на десять-двенадцать лье; когда же речь шла о лесах, где на один гектар приходилось до четырех тысяч стволов, легко вообразить, сколько надо было времени на их разработку, чтобы производить по двести тысяч кубических футов древесины в год. Пахотные земли и пастбища, слишком щедро разбазаренные, требовали привлечения огромного количества рабочей силы и инвентаря. Но и это еще не все. Буэнос-Айрес поставил аргентинских колонистов в невыгодное финансовое положение: сначала товар необходимо было привезти на таможню, которая находилась в полутора тысячах миль от Магеллании, и только после этого составлялась таможенная декларация. Времени на это уходило очень много — корабль возвращался домой лишь спустя полгода. При этом надо было платить пошлины за каждый день хранения груза в порту! Вот и получилось, что — как говорили экономисты — Буэнос-Айресу иметь дело с Огненной Землей было столь же трудно, как с Китаем и Японией.

Совсем по-другому действовало чилийское правительство. Все началось, как мы знаем, с образования города Пунта-Аренас, порт которого был объявлен свободным. Из разных стран потянулись сюда корабли с наилучшими товарами. Даже товары из аргентинской Магеллании стекались в Пунта-Аренас, где английские и чилийские торговые дома открыли свои процветающие филиалы.

Все это Кау-джер хорошо знал. Странствуя по островам Магеллании, он видел, что все ее товары — продукты сельского хозяйства, охоты, рыболовства — отправлялись на продажу не в Буэнос-Айрес, а в Пунта-Аренас. Следуя примеру Чили, остельцы наделили свое поселение статусом открытого порта, что дало ему возможность развиваться, а затем стать городом, который получил название Либерия.

Можно только поражаться, что Аргентинская Республика, выстроившая на Огненной Земле, почти напротив острова Осте, по другую сторону пролива Бигл город Ушуая, не воспользовалась опытом чилийского правительства. По сравнению с Пунта-Аренасом и Либерией Ушуая влачила жалкое существование, чему способствовали ограничения, мешавшие развитию торговли, а также высокие таможенные пошлины, препоны, чинимые золотодобытчикам, безнаказанная контрабанда, пресечь которую на побережье протяженностью в семьсот километров, аргентинские власти были просто не в состоянии.

События, происходившие на Осте, независимость, дарованная острову чилийским правительством, непрерывное процветание колонии под твердым управлением Кау-джера — все это привлекало внимание промышленников и коммерсантов. Сюда стали прибывать новые колонисты, которым весьма либерально, на льготных условиях, предоставляли землю. Очень скоро стало известно, что леса на острове богаты породами, дающими древесину более высокого качества, чем в Европе; промышленники стали получать прибыль в пятнадцать-двадцать процентов, что вызвало строительство лесопилен и заметно активизировало выгодную отрасль. Находились люди, которые покупали землю под сельскохозяйственные угодья по тысяче пиастров за квадратное лье, и вскоре поголовье скота на островных пастбищах достигло нескольких тысяч.

Население быстро увеличивалось. К нескольким сотням переживших кораблекрушение «Джонатана» прибавилось почти столько же эмигрантов с запада Соединенных Штатов, из Чили и Аргентины. Через два года после провозглашения независимости Либерия насчитывала две тысячи душ, а на всем острове проживало уже около трех тысяч жителей.

Естественно, в Либерии часто играли свадьбы. Все гражданские акты регистрировались в мэрии, которая приютила под своей крышей различные административные учреждения, в том числе и службу безопасности, во главе которой Кау-джер поставил боцмана Тома Ленда. И лучшей кандидатуры на этот пост просто не было.

Среди свадеб, отмеченных с относительной пышностью, надо назвать торжества Марка и Кларри Родс. Молодой человек женился на дочери весьма преуспевающего владельца лесопильни, а девушка вышла замуж за молодого врача из Сан-Франциско, который приехал в Либерию по приглашению самого Кау-джера. Другие брачные союзы скрепили связи между главными семействами островитян.

Во время летнего сезона порт Либерии принимал множество кораблей. Каботажные суда не только заходили в Либерию, но и обслуживали возникшие на побережье фактории и конторы, в частности в окрестностях мыса Ру и и на северном побережье, омываемом проливом Бигл. Большинство кораблей приходило с Фолклендских островов, торговля с которыми расширялась из года в год.

Прибывали не только английские корабли, приписанные к атлантическим владениям британской короны. Парусники и пароходы шли из Вальпараисо, Буэнос-Айреса, Монтевидео, Рио-де-Жанейро, и во всех проливчиках, соседствующих с заливом Нассау и проливом Дарвина, полоскались по ветру норвежские, датские и американские флаги.

Мореплаватели были в основном рыбаками; издавна в этих краях им постоянно везло. Само собой разумеется, рыболовство строго регламентировалось запретами Кау-джера. В самом деле, нельзя же было допустить, чтобы чрезмерные уловы привели в короткий срок к уничтожению или исчезновению морских животных, с такой охотой появляющихся у этих берегов. Не только привлеченные на остров Осте туземцы (якана, рыбники или огнеземельцы) рьяно занимались этим ремеслом; в проходах и заливах Магеллании можно было видеть профессиональных зверобоев, людей разного происхождения, авантюристов всех мастей, безродный сброд, с которыми Том Ленд не смог бы справиться, если бы не взялся за дело по-военному решительно. Впрочем, теперь-то охотники оказались в лучших, чем прежде, условиях. Исчезли скудно снаряженные экспедиции, когда люди часто оказывались на каком-либо необитаемом острове или гибли от измождения и невзгод. Теперь они могли сбывать свою добычу, не ожидая долгие месяцы прибытия судна, которое, случалось, и не приходило. Впрочем, способ убийства мирных ластоногих ничуть не изменился. Нет ничего проще, как «наносить удары палкой» — saliradarunapaliza, как говорят испанцы, потому что иного оружия против этих несчастных животных не употребляют.

Помимо охоты на морских волков процветал китобойный промысел, который был исключительно прибыльным делом. За сезон в водах архипелага добывали до тысячи китовых туш. Суда, переоборудованные в китобойцев, бороздили воды по соседству с островом Осте, зная, что в порту Либерии им предоставят те же льготы, что и в Пунта-Аренасе. Развивалась, наконец, еще одна ветвь промысла: миллиарды моллюсков всевозможных видов покрывали песчаные пляжи. В числе других стоит упомянуть съедобных миид[169] превосходного качества; такое огромное количество этих моллюсков просто трудно себе представить. Корабли набивали ими полные трюмы и продавали в южноамериканских городах по пять пиастров за килограмм. Небольшие бухточки острова Осте славились огромными крабами-сентойя, живущими среди морских водорослей. Двух таких крабов вполне хватало, чтобы мужчина с очень хорошим аппетитом мог прокормиться целый день. Помимо крабов в изобилии водились омары, лангусты, мидии. Все это перерабатывалось на заводах, а консервы отправлялись за океан.

Разумеется, остельская колония сразу же привлекла к себе внимание миссионеров. Их немало обосновалось на Огненной Земле, и принадлежали они к миссии Аллена Гордона[170], пользовавшегося большим уважением среди местного населения. К слову сказать, индейцы Магелланийского архипелага жадно впитывали религиозные наставления и весьма прилежно посещали школу и церковь.

Миссии Аллена Гордона, возглавлял которую монсиньор Лоуренс, пришлось немало потрудиться, чтобы привлечь туземцев в лоно своей Церкви; проповеди велись на языке индейцев, а избранные отрывки из Библии, переведенные на ягон, щедро распространялись в виде книжек. И никто бы не стал удивляться, если бы англиканские миссионеры выдумали для огнеземельцев особенный ад — морозильный. Поскольку эти бедные люди считали холод своим самым страшным врагом, огонь традиционного ада не испугал бы их.

Каковы бы ни были взгляды Кау-джера на религию, он надлежащим образом принимал пасторов, которых привозили катера миссии. Разрешил миссионерам устроить церковь на одной из площадей Либерии и школы, куда семьи протестантов могли посылать своих детей.

Но были на острове верующие и других конфессий, в частности ирландские, канадские и даже американские католики. Значит, нужны были и католические миссионеры. Тогда обратились в магелланийские миссии, и они охотно откликнулись на призыв, так же как и многие сестры из общины[171] святой Анны, приехавшие ухаживать за больными. Первыми прибыли в Либерию отцы Атанас и Северин, с которыми Кау-джер последний раз встречался в одном из становищ валла на Огненной Земле. Отношений со святыми отцами он всегда избегал, но считал их честными и мужественными людьми, добросовестными и усердными пастырями, достойными представлять великую религию; они с большим успехом боролись с несколько коммерческим прозелетизмом[172] протестантских миссионеров.

На второй год существования Либерии католики обзавелись школой, ни в чем не уступающей протестантской, а также церковью, которая высилась на правом берегу Яканы. Ее архитектурный стиль, несколько свободный, но тем не менее не нарушающий традиций, не имел ничего общего с тяжеловесной строгостью обычного храма.

Между верующими разных конфессий царили согласие и добрые отношения. Ничто не нарушало спокойной жизни колонии, существованию которой в самом начале угрожали враги какого-либо общественного порядка.

Между островом Осте и чилийским правительством сложились прекрасные отношения. С каждым годом чилийские власти все больше убеждались в правильности своего решения, которое принималось с дальним прицелом: они справедливо надеялись извлечь в будущем всяческие выгоды. Аргентина же, проводившая политику, осужденную лучшими мировыми экономистами, не могла ждать каких-либо ощутимых результатов, о чем свидетельствовало плачевное состояние ее колонии в Ушуае.

Узнав о провозглашении таинственного Кау-джера главой острова Осте, чилийское правительство поначалу забеспокоилось. Его пребывание в Магелланийском архипелаге оно с полным правом расценивало как подозрительное, а потому не скрывало своего недовольства. Однако теперь, когда остров стал независимой территорией, власти не имели права задержать Кау-джера, чтобы выяснить его происхождение и мотивы пребывания на острове. Был ли он человеком, просто-напросто не способным выносить ярмо какой-либо власти, взбунтовался ли он когда-то против всех законов человеческого общежития, был ли изгоняем изо всех стран с любым правящим режимом, подчиненных справедливым и необходимым законам, — его образ жизни позволял принять любую из этих гипотез. Останься он на Исла-Нуэве, ему бы не уйти от чилийской полиции. Но после усмирения мятежников и восстановления спокойствия, по мере успешного развития торговли и роста благосостояния остельцев, чилийские власти на все смотрели сквозь пальцы, а потому между главой острова Осте и губернатором Пунта-Аренаса трений не возникало.

Благодаря удачному местоположению между проливом Дарвина и заливом Нассау капитаны торговых судов стали отдавать предпочтение порту Либерии, где заход и стоянка были удобнее, чем в порту Пунта-Аренаса, перегруженном к тому же паровыми судами.

События и перемены, происшедшие на острове, сыграли большую роль в жизни Карроли. Он стал главным лоцманом острова, и многочисленные корабли, идущие на Пунта-Аренас или направлявшиеся в фактории, расположенные на других островах архипелага, неизменно обращались к его услугам. О том, чтобы расстаться с Кау-джером, не могло быть и речи, и он по-прежнему плавал на верном «Вель-Кьеже». Помогал ему сын, женившийся на канадской девушке. Они были ему так же преданны, как и во времена их бытности на Исла-Нуэве.

Так прошло шесть лет. Успехам остельцев можно было позавидовать. Под управлением Кау-джера остров превратился в образцовую колонию. Либерия щедро делилась опытом, и на острове выросли три поселка: на мысе Ру, в глубине залива Нассау и в самой крайней точке пролива Дарвина, напротив острова Гордон. Они, разумеется, подчинялись столице, и Кау-джер наведывался туда либо морем, либо по дорогам, проложенным сквозь леса и прерии.

Именно в это время, в ноябре 1887 года, Либерию впервые посетил губернатор Пунта-Аренаса, господин Агире. Процветающая колония поразила его. Он удивлялся всему: рациональному использованию природных богатств, единению людей разных национальностей, порядку, счастью и достатку в каждой семье. Понять губернатора можно: наконец-то он встретил человека, который не только не думал о славе, но был удовлетворен малым. Не скрывая восхищения, губернатор Пунта-Аренаса воскликнул:

— Остельская колония — творение ваших рук, господин управляющий, и правительство Чили счастливо, что предоставило вам возможность совершить это чудо!

— Этот остров попал под чилийское господство лишь в силу договора тысяча восемьсот восемьдесят первого года, — соизволил ответить Кау-Джер. — Возвращение острову его независимости — всего лишь акт справедливости.

От господина Агире не ускользнул смысл сказанного: Кау-джер не считал, что восстановление справедливости дает чилийскому правительству право претендовать на какую-либо признательность. Не желая вступать в дискуссию, губернатор изменил тему разговора.

— Во всяком случае, — сказал он, — я не думаю, что пассажиры «Джонатана» сожалеют об африканской концессии в заливе Лагоа.

— В самом деле, господин губернатор. Там бы они подчинялись португальцам, здесь же они не зависят ни от кого.

— Стало быть, все к лучшему?..

— Пожалуй, что так, — ответил Кау-джер.

— Мы надеемся, — продолжал господин Агире, — на дальнейшее развитие добрых отношений между Чили и островом Осте.

— Мы тоже на это надеемся, — сказал Кау-джер и добавил: — Возможно, Чилийская Республика, учтя результаты эксперимента, примененного к Осте, предоставит независимость и другим островам Магелланийского архипелага?..

Господин Агире не мог удержаться от улыбки, но ничего не ответил — вопрос не входил в его компетенцию.

При разговоре присутствовали Гарри Родс, О’Нарк и Брокс. Мистер Родс хорошо понимал, что дальше развивать эту тему не стоит, и заговорил о другом, обратив внимание губернатора на положение, сложившееся в аргентинской колонии Ушуая.

— Как видите, здесь процветание, там упадок. Жесткая политика Аргентины отпугивает переселенцев, корабли обходят стороной порт, в котором не предлагают необходимых для торговли льгот, и, несмотря на усилия губернатора, Ушуая ничуть не прогрессирует…

— Не могу с вами не согласиться, — ответил господин Агире. — Чилийское правительство действовало в отношении Пунта-Аренаса совершенно иначе. Оно, хотя и не предоставило колонии полной независимости, наделило ее многими привилегиями, что обеспечило будущее Пунта-Аренаса.

Разумеется, мистер Родс не мог не признать верности сделанного замечания, но для Кау-джера это были пустые слова. Он заговорил о другом — о проекте, который не мог быть осуществлен без согласия чилийского правительства.

— Господин губернатор, — сказал он, — я хочу обратиться к правительству Чили с просьбой отдать нам в полную собственность один из крошечных островков архипелага. По сути дела, это груда бесплодных камней.

— Что же это за островок? — поинтересовался господин Агире.

— Это островок, на котором возвышается мыс Горн.

— Зачем же он понадобился вам?

— Мы хотим поставить на нем маяк, в котором нуждается южная оконечность континента. Он принесет пользу не только кораблям, идущим к острову Осте или к проливам, разделяющим острова Наварино, Вулластон, Эрмите, Десоласьон, но и судам, огибающим мыс Горн при переходе из Атлантического океана в Тихий.

Господа Родс, О’Нарк и Брокс, знавшие о проекте Кау-джера, поддержали его и подчеркнули необходимость сооружения маяка, ведь, миновав маяк на острове Эстадос, корабли не встречают больше ни одного подобного сооружения на островах вдоль чилийского побережья, что сильно затрудняет навигацию.

Господин Агире, конечно, не мог не признать глубокой обоснованности этого предложения. К тому же он знал, что различные государства неоднократно выражали пожелание, чтобы у мыса Горн был сооружен маяк.

— Как я понимаю, остельская колония готова построить этот маяк?..

— Да, господин губернатор, — ответил Кау-джер.

— За свой счет?..

— За свой счет, но при формальном условии, что чилийское правительство отдаст нам этот островок в полную собственность.

К сожалению, господин Агире не располагал соответствующими полномочиями, но он пообещал передать это предложение президенту Чилийской Республики, который, если сочтет нужным, поставит вопрос перед парламентом.

Поднимаясь на борт сторожевого корабля, готового взять курс на Пунта-Аренас, господин Агире еще раз выразил восхищение всем увиденным и заверил, что его правительство высоко ценит достижения остельской колонии, которая вносит огромный вклад в развитие чилийских владений в Магеллании.

Три недели спустя Кау-джер получил официальное уведомление, что вопрос о передаче острова Горн остельской колонии был рассмотрен чилийским парламентом и после всестороннего обсуждения решен положительно.

Оставалось составить акт передачи острова и скрепить его подписями президента республики и главы острова Осте, при этом, естественно, оговорив обязательства, которые берут на себя остельцы.

Договор между Чили и островом Осте был подписан 15 декабря 1887 года.

Кау-джер решил немедленно приступить к осуществлению проекта, не желая упускать время. Работы намечалось начать еще до конца лета. По его расчетам, на строительство маяка должно было уйти два года.

XV

БЕСПОРЯДКИ

Лето подходило к концу. Погода стояла прекрасная, и никогда еще колония не собирала такого богатого урожая. Во внутренних районах острова вступили в строй новые лесопильни; одни приводились в движение паром, другие работали на электрической энергии, получаемой на водопадах многочисленных притоков реки Якана. Развитие рыбного промысла и строительство консервных фабрик позволили увеличить морские перевозки, и грузооборот либерийского порта вырос до трех тысяч семисот семидесяти пяти тонн.

С наступлением зимы работы по строительству маяка, где уже готовились помещения для электрогенераторов, пришлось приостановить. Островок Горн находился в сорока километрах от полуострова Харди, и доставлять материалы для строительства можно было только морем, через пролив у острова Эрмите, изобиловавший мелкими островками и подводными камнями, сильно затруднявшими плавание.

Больше всего хлопот зима доставила фермерам-скотоводам. К этому времени на острове насчитывалось пять тысяч голов скота. Поскольку вольное содержание животных на покрытых снегом пастбищах невозможно, пришлось позаботиться о кормах и строительстве скотных дворов. Потребовались немалые усилия, чтобы сберечь скот, и, надо сказать, больших потерь фермеры не понесли.

Ветры достигали порой ураганной силы, но сильных морозов не было, и даже в июле столбик термометра никогда не опускался за отметку десять градусов ниже нуля.

В столице и двух других поселках остельцы жили в уюте, всеобщий достаток обеспечил его каждой семье. Ни нищеты, ни преступности остров не знал. Ничто не угрожало ни людям, ни их собственности. Если и возникали какие-то споры, то они без труда и всегда справедливо разрешались Кау-джером и административным комитетом, работавшим под его руководством.

Казалось, ничто не могло изменить спокойную и размеренную жизнь остельцев, как вдруг в конце августа по острову пронеслось известие, которое, учитывая человеческую алчность, таило в себе катастрофические последствия: на северо-западе острова было обнаружено месторождение золота.

На Кау-джера это известие произвело гнетущее впечатление, и, чем больше он думал о нем, тем больше ему становилось не по себе. Он инстинктивно почувствовал приближение беды. В тот же день он пригласил к себе в резиденцию мистера Родса, чтобы обсудить эту весть.

Здравый смысл подсказывал им, что ничего, кроме неприятностей, это открытие колонии не принесет.

— Когда мы завершили начатое дело и пришло время пожинать плоды своего труда, — сказал Кау-джер, — случай, проклятый случай посеял среди наших колонистов семена беспорядков и краха… Да, краха, потому что открытие золота всегда оставляет за собой одни руины!

— Я полностью разделяю вашу тревогу, мой друг, — ответил мистер Родс. — Мне сдается, что наши остельцы не смогут устоять перед этим пагубным соблазном. Кто знает, не оставят ли фермеры свои поля, а рабочие — фабрики и лесопилки и не ринутся ли все на россыпи?

— Золото, золото! Жажда золота![173] — повторял Кау-джер. — Более страшного проклятья для нашей колонии не придумаешь!..

— К несчастью, — ответил мистер Родс, — не в наших силах предотвратить его.

— Нет, мой дорогой Родс. С этой эпидемией можно бороться, остановить ее и истребить!.. Я знаю, что против золотой лихорадки лекарств не придумано, она разрушает любое организованное общество. Разве можно в этом сомневаться после всего того, что случилось в золотоносных районах Старого и Нового Света — в Австралии, Калифорнии, на юге Африки?.. Люди в одночасье перестали заниматься полезным трудом, колонисты бросили на произвол судьбы поля и города, целые семьи покинули насиженные места. Всех потянуло к месторождениям золота. И у большинства старателей золото, добытое в схватке с такой алчностью, рассыпалось — как всегда бывает с легко доставшимся богатством — по мерзким безумствам, и эти горемыки закончили жизнь в нищете!

В словах, которые Кау-джер произносил с такой болью, чувствовалось беспокойство за судьбу колонии.

— Но угроза острову, — продолжал он, — исходит не только от остельцев. Сюда ринутся всевозможные авантюристы, проходимцы, все отбросы общества, которые посеют смуту, не поступятся ничем ради того, чтобы вырвать из чрева земли проклятый металл! Они нахлынут со всего мира и как лавина все сметут на своем пути! Разве заслужили мы такую участь?

— Разве у нас больше нет надежд? — спросил мистер Родс. — Если эту новость не предавать огласке, то мы убережемся от наплыва иностранцев. Не так ли?..

— Нет! — ответил Кау-джер. — Уже слишком поздно, чтобы предотвратить зло! Вы не представляете, с какой скоростью распространяются слухи об открытии месторождений золота! Можно подумать, что ветры разносят эту заразу, слишком часто поражающую даже самых стойких и самых мудрых! Это ужасно! Если бы я мог найти место, чтобы скрыться и не видеть этого величайшего позора, я тотчас покинул бы этот несчастный остров, который был мне так дорог.

— Вы хотите покинуть нас? — Мистер Родс схватил Кау-джера за руку, будто он хотел сейчас же выполнить свое намерение. — Дезертировать со своего поста в момент опасности?

Кау-джер промолчал. Казалось почти невероятным, чтобы этот энергичный и уверенный в себе человек был так потрясен. Опасности он не преувеличивал — остров ждали тяжелые испытания. Но Кау-джер уже овладел собой. Нет, он не уедет! Он сделает все, чтобы по мере возможности противостоять злу. От мимолетной слабости не осталось и следа — он вскинул голову, и впервые как бы сами собой из его уст вырвались слова:

— Бог нам поможет!..

Открытие было сделано 25 августа, и вот при каких обстоятельствах. Около семи утра Марк Родс и еще несколько колонистов отправились на охоту и удалились километров на двадцать от Либерии. Вышли они к подножию холмов в северо-западной части полуострова Харди. Лесистая местность, еще не тронутая человеком, служила убежищем для хищных зверей, обитающих на острове, нескольких пар пум и ягуаров, наносивших большой урон овечьим отарам. Прочесав лес и убив двух пум, охотники оказались на опушке.

Там они увидели крупного ягуара, который, почувствовав опасность, бросился вверх по склону холма. Через лес к Якане здесь сбегал стремительный ручеек. Почва под ногами охотников была влажной, вязкой, сплошь заросшей травой.

Марк Родс, заметив животное, выстрелил. Пуля попала хищнику в левый бок, но рана оказалась несмертельной, и ягуар, рыча не столько от боли, сколько от гнева, сделал прыжок в сторону ручья и исчез из виду.

В этот момент раздался второй выстрел. Пуля задела камень у подножия поднимавшегося над болотом холма, обдав охотников осколками.

Колонисты бросились бы в погоню за раненым зверем, если бы один из осколков не оцарапал Марка. Он поднял его и вгляделся.

На руке юноши лежал кусок кварца с характерными прожилками. Невооруженным глазом можно было различить золотистые вкрапления.

Да, это оно — золото! Земля острова Осте таила в себе драгоценный металл! Кусок камня свидетельствовал об этом. Впрочем, стоило ли удивляться? Разве содержащие драгоценный металл жилы не обнаружены на полуострове Брансуик, около Пунта-Аренаса, и на Огненной Земле, в Патагонии и Магеллании?.. Разве не моют золото по всем этим территориям старатели, присасываясь к земле словно клещи?.. Наконец, разве не протянулась от Аляски до мыса Горн золотая цепь, обогащающая становой хребет обеих Америк, и разве за четыре столетия не добыли оттуда золота на сорок пять миллиардов франков?..

Марк Родс, конечно, понимал всю важность этого открытия; он хотел бы сохранить его в тайне, рассказав о находке лишь своему отцу, который поставил бы в известность Кау-джера. Но не один Марк был посвящен в тайну. Его спутники тоже рассмотрели задевший молодого Родса кусок, подобрали и другие осколки, содержавшие крупинки золота.

Значит, рассчитывать на сохранение тайны было нечего, и в тот же день весь остров узнал, что его жителям не стоит завидовать населению других островов архипелага. Казалось, кто-то просыпал порох, и одной искры достаточно, чтобы воспламененная огненная дорожка протянулась к Либерии и другим поселениям.

Остельцам стоило задуматься. Наверняка золото залегает не только в болотистой местности у подножия холма, омываемого ручьем. Вполне возможно, новые поиски приведут к обнаружению новых месторождений. Колонистов на эти поиски не хватит, и люди, собравшиеся со всех уголков Магеллании, будут рыть и перекапывать земли, которые до того были привлекательны лишь для фермеров. Пришельцы набросятся на колонию — все эти авантюристы, деклассированные элементы, которые забыли свои имена и свое происхождение, а отличают друг друга только по кличкам! Они будут искать новые участки, вступят в борьбу с колонистами и постараются изгнать их с острова, станут бросаться на собственных товарищей, всегда готовые обирать и волтузить друг друга! И сможет ли милиция острова, если предположить, что она не будет дезорганизована, смогут ли люди Тома Ленда обезвредить эти орды злодеев?..

Приток Яканы, около которого обнаружили золото, тут же получил название Золотого ручья, Голден-Крик, и именно сюда хлынули самые алчные из жителей Либерии, которых не смогли остановить усилия Кау-джера и его друзей. Многие сотни колонистов бросили свои дома, оставили заводы, покинули поля, прервали начатые дела и устремились к месторождениям. Там, в кварцевых породах, они открыли богатые жилы.

Кау-джер и его совет оказались бы плохими правителями, если бы не попытались урегулировать добычу и сохранить порядок. Они даже подумывали передать добытое золото в общую собственность, использовать его на благо колонии, равномерно разделив среди всех островитян. Но с первых же дней их перестали слушать. Каждый соглашался работать лишь для себя самого, надеясь напасть на хорошо заполненный «карман»[174], найти дорогостоящий самородок, отрыть состояние ударом кайла, а мудрых советов никто не хотел слушать.

К тому же разработка залежей не представляла особых трудностей. Достаточно было отколоть кайлом кусок породы, раздробить его и тщательно собрать крупицы благородного металла. Не требовала больших усилий добыча драгоценного металла и на болоте, примыкавшем к Золотому ручью. Новоявленные золотоискатели отгораживали участки, а медленно текущая болотная вода вымывала из жижи крупицы золота.

Известно, что золотоносные территории чаще всего сложены глинистым грунтом, оставленным четвертичными[175] ледниками, промытым водой и задержанным, как фильтром, почвой. Потом сильные ливни переотложили этот грунт, смешав его с обломками кварца, обкатанными водными потоками[176]. Достаточно иметь под рукой простой лоток, зачерпнуть им ил и промыть его. Именно с помощью такого примитивного способа колонист намывал в день золота на 150–500 франков.

У Золотого ручья пласт ила уходил на глубину пяти футов, и с поверхности в тридцать-сорок квадратных футов[177] можно было выбрать от девяти до десяти лотков вместимостью кубический фут[178] каждый. Редко случалось, чтобы после промывки такого лотка в нем не оставалось нескольких крупиц золота или крохотных самородков. Они были чуть крупнее песчинок, так что делянки, размер которых указан выше, не могли принести двадцать миллионов франков, что порой случалось в других золотоносных районах.

Не стоит и говорить, что делянки у Золотого ручья давали такую добычу только в начале разработок. Но вскоре, совсем рядом, колонисты обнаружили новые месторождения, более значительные. И дурман в головах колонистов день ото дня сгущался. Ослепляющая страсть выгнала на делянки почти все население Либерии: мужчин, женщин, детей. Некоторые обогащались, открыв в трещинах породы один из тех «карманов», где накапливаются приносимые ливневыми потоками самородки. Надежда не покидала даже тех, кто целыми днями вылезал из кожи, но ничего не мог найти. Однако люди стекались сюда, и не только из столицы, но и из других поселений, оставляя конторы, места рыбалки, береговые заводишки. В Либерии скоро осталось не больше сотни колонистов, верных домашнему очагу, семье, своему делу, сильно страдавшему в создавшейся ситуации. Казалось, золото наделено какой-то магнетической силой, которой не может сопротивляться человеческий разум.

Кау-джер не позволял себе расслабляться даже на мгновение. Он действовал с прежней решимостью и энергией, и тем не менее друзья не могли не заметить, что он испытывает глубокий упадок духа. Иначе и быть не могло. Его питала одна страсть — забота о благе людей. Ради этого он жил, ради этого он пожертвовал всем. И в то время, когда он снова связал себя столькими нитями с людьми, когда он после столь долгого разрыва вернулся в человеческое общество, жизнь снова повернулась к Кау-джеру всеми своими изъянами, пороками и позорными сторонами! Дело, которому он посвятил жизнь, рушилось. Созданная им колония разваливалась, потому что случаю было угодно рассыпать несколько крупиц золота в куске породы!

Наблюдая рост непреодолимого отвращения в душе Кау-джера, мистер Родс попытался его утешить:

— Долго это не продлится. Месторождения истощатся, и люди вернутся к прежней жизни.

— Боюсь, что будет уже поздно, — мрачно ответил Кау-джер.

Все меры, принимаемые им и его друзьями, были бесполезны. Не больше преуспели католические и англиканские миссионеры. Тщетны были усилия отца Атанаса и отца Северина, а также пасторов миссии Аллена Гордона. Напрасно они молились в храмах против золотого безумия, против достойной сожаления алчности, которая приведет к неминуемому разочарованию в будущем! Никто их не слушал, и вскоре ни молитвы, ни проповеди уже никого не привлекали.

И, как ни горько признаться, из всех жителей острова не поддались золотой лихорадке только индейцы. Их одних не охватило неистовство вожделения, за что этим униженным огнеземельцам надо воздать честь и хвалу. Они не оставили свои фермы и рыбные промыслы и, невзирая ни на что, продолжали трудиться. От золотой лихорадки индейцев уберегли их честное естество и проповеди миссионеров. К тому же они не разучились слушать Кау-джера, своего благодетеля; индейцы не забыли, что сделал для них Кау-джер, и большинство аборигенов остались ему верны, так же как Альг и Карроли.

Если бы открытие золота ограничилось месторождениями у Золотого ручья, возможно, делянки и в самом деле истощились бы; тогда колонисты, в большинстве своем разочарованные, вернулись бы к прежним занятиям на полях и в городах. Однако на юго-западе острова в окрестностях мыса Ру, были обнаружены новые золотоносные жилы, не менее богатые, но более удобные для разработки. К мысу Ру хлынули тысячи старателей, почти не позаботившихся о поддержании своего существования. У этого мыса алчные люди, отчаянно боровшиеся за овладение делянкой, жили почти без крыши над головой, подвергались непогодам в богатый бурями теплый сезон, дышали воздухом болот, нездоровые грязи которых они потревожили, и очень скоро на старателей обрушились болезни и нищета. К сожалению, золотоносных участков для всех не хватало. И тут началась борьба за прииски.

Золотоискателей становилось все больше и больше, немалую долю составляли иностранцы. Как только в порт Либерии заходил корабль, экипаж тут же покидал судно и устремлялся на прииски. Капитанов никто не слушал, а офицеры, как правило, были в числе первых, подавая дурной пример матросам. К уже перемешавшемуся населению острова Осте добавились моряки всех национальностей: англичане, датчане, норвежцы, американцы, немцы; многие из этих авантюристов не останавливались перед насилием, и единственным законом для них было физическое превосходство. Только что им теперь было делать в Либерии? Корабли, посланные за строительным лесом, скотом, зерном, шкурами животных, больше не находили грузов. Складские запасы были исчерпаны в первую же неделю золотой лихорадки. Запасы продовольствия подходили к концу, и будущее остельцев не могло не вызывать тревоги у Кау-джера. Чтобы избежать голода, потребовалось его решительное вмешательство — он приостановил вывоз зерна и консервов с острова. Но если ему удалось предотвратить голод, то как остановить растущую нищету, он не представлял.

К концу января беспорядки приняли ужасающие размеры. На приисках копошились в грязи не только колонисты и сбежавшие с кораблей матросы, но и золотоискатели с различных островов Магелланийского архипелага, а также из Патагонии. Нетрудно представить себе масштабы этого нашествия! Разве не образуют самую богатую рудную жилу в мире эти Кордильеры, протянувшиеся от далекой Аляски, через Соединенные Штаты, Мексику, Колумбию, Эквадор, Перу, Боливию, Чили и Аргентину, до последних отрогов мыса Горн?[179] Разве не истощены они усилиями стольких поколений?[180] Слухи разрастались, разжигали воображение в Старом и Новом Свете, и вот уже весь остров Осте стали считать одним огромным «карманом», золотым островом, на котором сосредоточены самые большие богатства американской горной системы. Стоит ли удивляться, если вся чернь, которая в свое время опустошала Калифорнию, Австралию, Южную Африку, а несколько лет спустя будет готовиться к штурму аляскинского Клондайка[181], заполонит небольшой магелланийский остров!

И тогда чилийское правительство, отдавшее остров в собственность пассажирам «Джонатана», может быть, пожалеет о своем поступке! Получая от губернатора Пунта-Аренаса исчерпывающую информацию о положении на острове, оно не питало никаких иллюзий: на остельских месторождениях больше людей разорится, чем обогатится!

По подсчетам Кау-джера, на острове к концу января насчитывалось не менее двадцати тысяч чужестранцев. При таком наплыве разношерстной публики конфликты неизбежны. Дело уже доходило до вооруженных столкновений при дележе участков на приисках. А что будет завтра, когда голод заставит делить последний кусок хлеба?

Том Ленд и Карроли, не считавшиеся ни с усталостью, ни с опасностями, держали Кау-джера в курсе всех последних событий. Да и он сам не щадил себя. Он отправился на мыс Ру, друзья сопровождали его. Вместе с ним были также англиканские пасторы и католические священники. Желая помешать насилию, Кау-джер бросился в самую гущу этого человеческого сброда. Бесполезно! Пришельцы не знали его, да и колонисты уже не хотели признавать. Вмешательство Кау-джера едва не закончилось для него трагически. Его оттолкнули, посыпались угрозы, и глава острова чуть не заплатил жизнью за попытку исполнить свой долг.

Кау-джер вернулся в Либерию в отчаянии. Его мутило от омерзительной сцены, разыгравшейся у него на глазах. И в его окружении стали обсуждать возможность покинуть остров Осте.

Но, дойдя до этой крайности, Гарри Родс, Брокс, О’Нарк и другие предложили обратиться за помощью к чилийскому правительству: милиция Тома Ленда, сильно уменьшившаяся в результате дезертирств, уже не в состоянии была навести порядок, и, возможно, это был последний шанс спасти положение.

— Чилийское правительство не может не пойти нам навстречу, — заметил мистер Родс. — Оно заинтересовано в установлении порядка.

— Вы хотите обратиться за помощью к другой стране? — вскипел Кау-джер.

— Достаточно одному военному кораблю из Пунта-Аренаса пройти вдоль берега, — вставил слово мистер Брокс, — и все эти безумцы разбегутся.

— Пусть Карроли отправится в Пунта-Аренас, — предложил мистер О’Нарк, — и через две недели…

— Нет! — сказал Кау-джер твердым голосом. — Мы сами собственными руками, построили здесь город, наладили жизнь, а значит, спасем себя сами.

Перед железной волей этого человека можно было только преклоняться.

Кау-джер остался на своем посту, хотя и не мог в данных условиях действовать как правитель. Так, может быть, стоило вернуться к благотворительной деятельности, чтобы с помощью молодого врача, зятя мистера Родса, заняться больными, число которых росло с каждым днем?

В самом деле, остров Осте оказался во власти эпидемии, вызванной нищетой и всякого рода злоупотреблениями. Неустанное рвение и наилучший из возможных уход помогли сохранить жизнь очень большому числу больных (а к тому времени золотоискателей на острове было уже больше двадцати тысяч), хотя несколько сотен спасти не удалось.

В конце марта ажиотаж вокруг золота пошел как будто на убыль. Месторождения истощились. Разбогатела, и то случайно, лишь небольшая часть поселенцев. Зато сколько же разорилось, подорвало здоровье и обрекло себя на нищенское существование! А большая часть найденного золота разлетелась, как это роковым образом случается, по игорным домам да низкопробным притонам, в которых крики игроков смешивались с револьверными выстрелами. И если Либерия была избавлена от подобных сцен, то в двух других поселениях они были слишком частыми.

Всего на приисках полуострова Харди и мыса Ру удалось добыть драгоценного металла на сумму в три миллиона франков, тогда как по соседству с заливом Нассау прииски оказались настолько бедными, что их тут же забросили. В сущности, колонисты ничего не получили — практически все золото оказалось в руках европейских, а главным образом американских авантюристов.

Увидев, что золотой поток иссяк, весь этот разношерстный сброд покинул Осте, оставив после себя разорение. Терзаемые голодом, преследуемые нуждой, потерявшие своих близких, остельцы вернулись в Либерию, где они нашли помощь и поддержку и, главное, неутомимую заботу, которую Кау-джер не раз выказывал во время этих страшных испытаний.

Сможет ли колония оправиться от полученного удара? Восстановит ли после глубокого душевного упадка свою былую энергию Кау-джер, будет ли его рука такой могучей, чтобы приступить к новой реорганизации?.. Да и захочет ли он?.. В самом деле, его друзья могли опасаться, что после стольких разочарований, после столкновения лицом к лицу со всеми людскими пороками Кау-джер захочет покинуть остров Осте.

Между тем восстановление колонии было благородной задачей, достойной великого духа. Однажды Кау-джер уже спас остров от крайностей анархии. Не попытается ли он снова взяться за дело и работать на благо бывшей в значительной степени его созданием колонии, которую он привел к процветанию!..

Прошло несколько дней, а намерения Кау-джера все еще оставались неясными. Когда он не запирался дома, не желая ни с кем общаться, то отправлялся блуждать в одиночестве по холмам полуострова Харди, и там, остановившись на краю обрыва, устремлял, как когда-то, взгляд на юг и застывал в неподвижности на несколько часов!..

Кто знает, не уносился ли он мыслью к оконечности континента, к мысу Горн, к той скале, для которой он добился независимости?.. Разве не там находится убежище, куда Карроли отвезет его, чтобы снова начать уединенную жизнь, как на Исла-Нуэве?..

Тем временем Либерия постепенно оживала. Открывались дома. Мистер Родс и его друзья изо всех сил старались поднять дух колонистов, поддержать их материально, наставить на верный путь посреди всеобщего разорения. Можно было подумать, что страшный циклон опустошил остров или на головы жителей обрушился метеорит. Надо сказать, однако, что повторения подобных испытаний не стоило опасаться. Земля была опустошена, хорошенько очищена от всего золота, что она хранила. Ее перерыли до самого чрева. Что от нее требовалось сейчас? Возродить леса, травы, злаки… дать пропитание всем существам, живущим на ней и благодаря ей, а не кускам того металла, открытие которого стало причиной стольких несчастий!..

Наконец после долгих дней молчания, когда Кау-джер был недоступен даже друзьям и соратникам, он пригласил их в свою резиденцию и сказал спокойным, твердым, полным прежней энергии голосом:

— За дело!

XVI

МАЯК НА МЫСЕ ГОРН

Приближалась зима. Как перенесут ее после стольких испытаний жители острова, часть которых еще оставалась во внутренних районах, где им грозил голод? Чужестранные же старатели давно уехали: им на острове больше нечего было брать.

И если они увезли только золото, то, может быть, не стоит об этом сожалеть, потому что страна становится богатой не от золото-рудных месторождений, а от плодородия почв, развития торговли и промышленности, а этого-то и не хватает золотоносным районам. Разве до открытия россыпей у Золотого ручья колония не наслаждалась завидным процветанием и разве ее нынешнее состояние не гарантирует будущего?..

Но на нее обрушилась беда. Были покинуты заводы, места рыболовства, лесные разработки, но не только это; чтобы довершить описание масштабов несчастья, надо упомянуть, что земледельцы забросили свои поля, многие домашние животные, лишенные ухода, погибли на пастбищах, земля осталась невозделанной и следующий сельскохозяйственный сезон был безвозвратно потерян.

Прежде всего надо было избежать голода в то время, когда зима покроет снегом и льдом весь Магелланийский архипелаг. В Либерии, как и в других поселках — у мыса Ру и в заливе Нассау, — не хватало топлива. Значит, надо было защитить их не только от голода, но и от холода.

Третьего апреля Кау-джер собрал в резиденции совещание.

— Спасти колонию, — сказал он присутствующим, — можно только ценой самоотверженных усилий и при том условии, что каждый возьмет на себя часть общей ноши и безропотно ее понесет. Рассчитывать мы можем только на себя, но прежде всего мы должны четко представлять, чем мы располагаем.

— Мы этим займемся, — ответил мистер Родс. — Надеюсь, что между нами и колонистами не возникнет никаких разногласий. Они слишком много страдали и бедствовали, чтобы не понять: необходимо безо всяких препирательств и протестов подчиниться вашей воле. Мы просим вас действовать жестко, ваши приказы не должны обсуждаться. Вы должны всех привести к повиновению. Мы полностью доверяем вам, знаем вашу решительность и практическую сметку. Известно, что вы лишены каких-либо личных амбиций. Вы ни за что не пойдете другим путем, кроме как по дороге долга, и мы последуем по ней за вами…

— И если вам потребуется неограниченная власть, берите ее не колеблясь! — добавил мистер Брокс.

Кау-джер хорошо понимал, что требуется колонии в ее современном состоянии. Обстоятельства, и в самом деле тяжелые, вынуждали действовать по-хозяйски… по-диктаторски (да, это верное слово!), и таким диктатором — Кау-джер это знал — мог быть только он!

И в этот момент внимание друзей привлек мистер О’Нарк:

— Вы помните, когда беспорядки были в самом разгаре, когда ни людей, ни их имущество нельзя было обезопасить, когда мы подвергались насилию со стороны иностранцев, опасных как своей численностью, так и своей наглостью, мы подумывали призвать на помощь Чили…

— И я тому решительно воспротивился, — воскликнул Кау-джер. — На мой взгляд, это грозило независимости острова. Никогда я не соглашусь пожертвовать далее самой малой ее частичкой!..

— В тот момент мы поддержали вас, — ответил мистер Родс. — Мы и сейчас выступаем за свободную колонию, и если над островом взовьется чилийский флаг, мы тут же покинем его.

— Остров должен принадлежать колонистам. Но, — продолжал О’Нарк, — не отказываясь от своих прав на остров…

— К чему вы клоните? — перебил Кау-джер.

— Я клоню к тому, что, если чилийское правительство предложит свои услуги не для наведения порядка, а для оказания помощи, мы, я думаю, должны принять ее, а возможно, и обратиться за ней сами.

— Против этого я возражать не стану, — ответил Кау-джер, — но при том условии, что эти сношения с Чилийской Республикой никоим образом не дадут ей повод предъявить свои права на остров…

— С этим мы вполне согласны. Нельзя допустить установления над островом протектората, — подтвердил мистер Родс.

— Над островом будет развеваться только наш флаг, — провозгласил Кау-джер, — и я не потерплю, чтобы он опустился перед кем-либо! Да здравствует независимый остров Осте!

С этого дня он стал неограниченным правителем острова, и против этого не возразила ни одна живая душа. Кау-джер, и в мыслях не допускавший абсолютную власть одного человека над другим, стал диктатором, призванным возродить разрушенное.

Впрочем, колонисты поняли, что сложившаяся ситуация требовала твердой руки.

Кау-джер начал с того, что узнал, чем располагала каждая семья и каков запас продуктов на острове. Стало очевидно, что придется ввести нормированное распределение продовольствия — без каких-либо привилегий. Эта мера будет действовать до тех пор, пока не привезут достаточно зерна, чтобы его хватило до будущего урожая.

Задача, вставшая перед Кау-джером, была не из легких: прокормить три тысячи человек, тогда как скота практически не осталось, а муки набралось всего несколько сотен центнеров.

Поначалу нормированное распределение, такое необходимое, вызвало несколько попыток взбунтоваться. Необходимость отдать оставшееся в общий фонд не была осознана некоторыми семействами. Но эти меры были необходимы, и к тому же приказы Кау-джера следовало исполнять беспрекословно. Кау-джер реорганизовал остельскую милицию, но во главе оставил верного Тома Ленда, который занялся преследованием отказывавшихся делиться своим добром ради общего блага. Короче, после нескольких случаев применения крутых мер Кау-джер, поддержанный большинством, сломил последнее сопротивление. Он также организовал отряды для обеспечения столицы и двух других селений топливом.

Отсутствие достаточного количества топлива беспокоило администрацию поселка. К концу апреля холода усилились, но температура не опускалась ниже нормальной. Однако остельцы очень страдали от сырости, вызванной обильными дождями и мокрым снегом. Но в лесах хватало необходимых на зиму дров, и работа, после того как деревья были срублены, сводилась к тому, чтобы их распилить и доставить в селения.

Часть жителей по распоряжению Кау-джера искала разбежавшийся по острову скот. И скоро удалось собрать на фермах от пятисот до шестисот животных, большая часть которых должна была пойти на пропитание колонистов.

Как и было решено, Кау-джер обратился к чилийскому и аргентинскому правительствам, а также к властям Фолклендских островов с просьбой о поставках семян для посева, а также племенных животных для восстановления коровьих стад и овечьих отар, для которых в сентябре освободятся из-под снега пастбища. Кау-джер» учел и то, что еще в течение трех-четырех месяцев проливы Магелланийского архипелага будут недоступными для каботажного плавания и колонии в это время придется жить на собственных скудных запасах, а потому надо было прибегнуть к распределению. Частный интерес должен был отступить перед интересом всего общества.

В июле зима все-таки показала свой суровый нрав. Но благодаря тому, что дровами запаслись впрок, с морозами справились без особого труда. Несмотря на стужу, Кау-джер ни на минуту не прерывал своей деятельности — он продолжал восстанавливать нормальную жизнь на острове. Он хотел все видеть своими глазами, а точнее будет сказать: все сделать своими руками. Он постоянно был среди людей: разъезжал по поселкам, отправлялся во внутренние районы острова, посещал на побережье конторы и фактории, консервные заводы и рыбные промыслы. У него было такое ощущение, что он живет той прежней жизнью, когда мотался по Огненной Земле, от одного индейского племени к другому, посещая десятки стойбищ туземцев, когда приобрел свое доброе имя и заслужил почетное прозвище благодетеля. С возрастом он не утратил ни выносливости, ни активности, и популярность, которой он пользовался среди индейских племен, возродилась на острове Осте.

Было бы несправедливо не отметить ту помощь, которую ему бескорыстно оказывали друзья. Они сопровождали его повсюду, не обращая внимания на усталость, справляясь со всеми его поручениями. Впрочем, когда зять мистера Родса исполнял свой профессиональный долг в Либерии, именно Кау-джер пользовал его больных в поселках и хуторах.

Не отступал ни на шаг от Кау-джера и Карроли, который в зимний период был свободен от своих обязанностей лоцмана. Вряд ли можно было найти более верного друга. Альг, занимаясь охотой и рыбной ловлей, все оставшееся время находился при своей молодой жене, только что родившей ребенка.

Наконец пришел октябрь, и зима отступила. Лучи солнца растопили снежный покров архипелага, и тогда с Фолклендов и из Чили к острову потянулись корабли. Склады вновь наполнились продуктами, и угроза голода наконец-то миновала.

— Самое время! — сказал Кау-джер Гарри Родсу. — Еще бы месяц, и наши запасы кончились! Хлеба у нас не осталось бы уже к концу недели! Ну, а теперь бояться нечего…

— Благодаря вам, мой друг, — ответил мистер Родс, — благодаря вашему умелому руководству, предусмотрительному и энергичному, и вы не отвергнете свидетельства нашей признательности…

— Признательности? — перебил его Кау-джер. — Это вам должна быть признательна вся колония за вашу самоотверженную работу. Но лучшая награда — сознание выполненного долга.

— Согласен, — продолжал мистер Родс, который, без сомнения, намеревался высказать до конца свою мысль, считая момент подходящим. — Но еще, мой друг, мы должны возблагодарить Бога за то, что он пересек наши пути, и за спасение «Джонатана», и за спасение нашего острова…

— Бога?.. — тихо проговорил Кау-джер и невольно поднял глаза к небу.

С приходом тепла ожили заводы, наладилась торговля, на полях и фермах появились люди. Либерия вновь обрела облик многолюдного города. Пульс жизни забился с прежней силой. В порт все чаще заходили корабли, и уже не надо было бояться дезертирства экипажей. Благодаря какому-то счастливому обстоятельству охота на китов была особенно успешной в магелланийских водах, в том числе и в соседних с островом Осте проливах. Американские и норвежские китобои наводнили порт Либерии. Теперь сотни колонистов могли неплохо заработать на производстве рыбьего жира. Склады наполнились товарами: одни из них шли на экспорт, другие на нужды самих островитян.

Заводы, лесопильни, консервные фабрики снова работали на полную мощность. Вдвое увеличилась добыча морских волков. Несколько сотен индейцев-рыбников, страдавших от притеснений аргентинских властей, покинули Огненную Землю и навсегда разбили свои шатры на остельском побережье. Кроме того. Общество помощи переселенцам направило на остров новых колонистов, главным образом выходцев из Канады и северных районов Соединенных Штатов, и вскоре население Осте выросло втрое.

Незаметно пролетели два года, и благодаря правлению Кау-джера от потрясений, вызванных открытием золоторудных месторождений, не осталось и следа. Значимость колонии определялась денежным оборотом в несколько миллионов пиастров. У северного входа в залив Нассау вырос второй порт, омываемый водами пролива Бигл, по которому можно было удобно попасть в Магелланов пролив. Торговые отношения с Пунта-Аренасом становились все оживленнее, и этот товарообмен обогащал обе столицы. Негоцианты, возможно, столь же охотно торговали бы и с Ушуаей, если бы эта аргентинская колония ради собственного процветания решилась предоставить существенные льготы.

Многие остельские торговые дома обзавелись каботажными судами, которые ходили и на восток, к Фолклендам, и на запад, до островов у тихоокеанского побережья Чили. Они собирали товары по всему побережью: не только в поселениях возле залива Нассау и у мыса Ру, но также и в тех, что были основаны у входа в пролив Дарвина и в проходе, отделяющем Осте от острова Гордон. Последняя перепись уточнила, что население колонии достигло пяти миллионов человек и шестую часть жителей составляли индейцы.

В конце 1890 года колония приобрела у чилийского правительства пароход водоизмещением в триста тонн, построенный на верфях Вальпараисо. Его назвали «Якана». Пароход обеспечивал связь колонии с факториями Магелланийского архипелага. Кау-джер пользовался им для посещения наиболее удаленных мест побережья острова Осте, но никогда его нога не ступала на землю, отошедшую по договору 1881 года одной из двух южноамериканских республик.

Работы, предпринятые на мысе Горн, были завершены. В самый разгар лета на его крайней точке вознеслась пятидесятифутовая башня маяка с фонарем, расположенным на высоте шестисот метров над уровнем моря. У подножия мыса расположились помещения для динамо-машин, вырабатывающих электроэнергию, а также помещения для строителей и склады всего необходимого для работы первоклассного маяка.

Было решено, что открытие маяка станет торжеством, которое надолго сохранят в памяти колонисты. Разумеется, все присутствовать на нем не смогут, потому что регулярного сообщения между островами Осте и Горн не было. Стало быть, приедут только те, кто занимает видное положение в обществе. Кау-джер разослал соответствующие приглашения. Открытие было назначено на 15 января 1891 года. Пароход «Якана» заберет приглашенных членов правительственного совета, их семьи. Не забудут и Карроли с Альгом, которых по праву относили к выдающимся жителям Осте. Само собой разумеется, что сопровождать пароход смогут портовые катера и остальные суда, которым доступен такой переход.

В назначенный день, около одиннадцати часов, «Якана» с сотней пассажиров и пассажирок на борту покинула порт Либерии и пошла вдоль полуострова Харди, сопровождаемая дюжиной суденышек. Погода благоприятствовала путешествию: дул легкий норд-ост. Путь был недолгий — от полуострова Харди до крайней точки архипелага расстояние не превышало десяти морских лье[182]. Флотилия, защищенная от ветров гористыми берегами, прошла свой путь без приключений и задержек. «Якане» не пришлось даже убавлять ход, и остальные суденышки все время видели остельский флаг, развевавшийся на гафеле. Пароход обогнул полуостров Харди, взял курс на северную оконечность острова Эрмите и, оставив его справа по борту, вошел в пролив, открывавший путь в бескрайние морские просторы. К острову Горн флотилия подошла к трем часам пополудни. «Якана» отдала якорь в той самой бухте, откуда «Вель-Кьеж» когда-то отправился на помощь тонущему «Джонатану». Суденышки, следовавшие за пароходом, закрепили свои якоря на берегу.

Около ста пятидесяти человек во главе с Кау-джером высадились на песчаном пляже, обрамленном черноватыми рифами, усеянном сверкающими ракушками и плавно поднимавшемся к подножию мыса. У маяка, устраняя последние недоделки, суетились рабочие, с которыми Карроли познакомился еще в те времена, когда до покупки «Яканы» привозил сюда Кау-джера на своей шаланде.

Ступив на берег, Кау-джер пошел по тропинке, бежавшей вверх по склону каменистого холма. Его друзья поняли, что ему хочется побыть одному, и остались внизу. Мистер Родс с семейством, господа Брокс и О’Нарк с домочадцами, все прочие приглашенные занялись под руководством служителей маяка осмотром пристроек.

Между тем Кау-джер медленно, не поворачивая головы, поднимался. Он был сосредоточен и погружен в думы, как и десять лет назад, когда, покинув Исла-Нуэву, искал убежища на краю континента.

Дойдя до вершины, он на мгновение остановился, потом сделал еще двадцать шагов, отделявших его от гребня, и замер.

Он вспомнил все: студенческую юность, зрелость, до предела заполненную борьбой за свои идеи, презрение к человечеству, разрыв с обществом себе подобных, жизнь среди индейцев Магелланийского архипелага, отшельничество на Исла-Нуэве, спокойные годы рядом с Карроли, потом — договор, изгнавший его из убежища, прибытие на мыс Горн, кораблекрушение «Джонатана» и, наконец, пребывание на острове Осте.

А сколько изменений произошло в душе Кау-джера, с тех пор как он поступился давнишними теориями и посвятил себя организации новой колонии! Может быть, он все еще остается тем человеком, все мировоззрение которого сводится к одной отвратительной формуле: «Ни Бога, ни властелина!..»

Нет! Здесь, на этой скале, с губ его в каком-то невыразимом порыве, пронзившем всю его душу, сорвалось:

— Боже!

Кау-джер опустил глаза. Он стоял на площадке, у края которой были сложены камни, извлеченные из котлована при возведении фундамента маяка.

Один из камней привлек его пристальное внимание. Он лежал ближе всех к краю, и стоило лишь слегка толкнуть его ногой, чтобы низвергнуть в морскую бездну.

Кау-джер подошел ближе. Глаза его гневно сверкали, лицо исказила гримаса презрения…

В камне, не замеченном рабочими, пересеченном посверкивающими жилками, было золото, возможно, целое состояние. И вот оно лежало здесь, забытое всеми подобно простому валуну. Значит, исполинская горная цепь Нового Света протянула свои золотоносные ответвления до самого мыса Горн, и в чреве этой скалы скрывался драгоценный металл.

Перед мысленным взором Кау-джера пронеслись все несчастья, обрушившиеся на остров Осте после открытия месторождения у Золотого ручья: нашествие авантюристов из всех частей света, голод, нищета, разруха…

Он сделал еще один шаг к самородку и, слегка толкнув его носком сапога, проговорил:

— Будь ты проклят, презренный кусок металла! И как жаль, что вместе с тобой я не могу утопить в морской пучине все пороки человечества!

Камень покатился вниз, подпрыгивая и сверкая под лучами солнца. И вот он исчез в морской пучине у подножия мыса.

Кау-джер повернулся к собравшимся внизу участникам торжества, приветственно помахал им рукой, и они поспешили к нему на вершину скалы.

В этот день на заходе солнца маяк зажегся в первый раз. Башня его представляла собой ажурную железную конструкцию, тем не менее не пропускавшую ветер; решетчатая мачта, в которой находился фонарь, поднялась на пятьдесят футов над вершинным плато, а значит, на тысячу восемьсот футов над уровнем моря.

Кау-джер с друзьями, а также все приглашенные на церемонию открытия расположились вокруг башни. Слово взял мистер Родс и, обращаясь к Кау-джеру, в нескольких переполненных чувством благодарности фразах выразил от имени всех остельцев признательность тому, кто столько сделал для колонии. Он вспомнил о тех, кто десять лет назад оказался в этих краях, когда буря выбросила на берег потерявший управление «Джонатан»; он вспомнил все, что случилось на острове Осте, когда колония, не менее неуправляемая, чем поврежденный корабль, чуть не погибла сначала под ударами анархии, а потом от нашествия чужеземцев.

И тогда красноречивые слова мистера Родса были прерваны послышавшимися со всех сторон криками:

— Да здравствует Кау-джер!.. Да здравствует Кау-джер!..

А он ответил только тем, что поднял руку к небу.

Приветственные крики, в которых чувствовался весь пыл патриотизма, раздались с новой силой, когда остельский флаг, развернувшийся в порывах бриза, поднялся на верхушку маяка.

Часам к пяти все спустились на пляж, и каждый принял участие в банкете, устроенном в пристройке, в большом зале, и там зазвучали пылкие здравицы в честь Кау-джера и тосты за процветание колонии.

Торжественный обед закончился примерно к семи часам, и тогда все снова собрались на вершине скалы, не желая пропустить момент, когда первый пучок световых лучей уйдет в окружающее пространство.

Небо поражало чистотой, и стихающий бриз не шевелил в синеве ни единым облачком. Все находились в состоянии особого подъема, установилось глубокое молчание. Взгляды присутствующих устремились на восток, где огромный сектор небосвода уже потемнел, тогда как запад все еще багровел. Ни одного паруса не было видно в морском просторе, ни одного дымка по периметру — сплошная водяная пустыня.

Вот уже лучистое светило коснулось горизонта. Растянутое рефракцией, оно вскоре превратилось в полусферу; потом осталась только огненная кайма, которая готовилась вот-вот исчезнуть в море. И тогда в небо вырвался ярко светящийся зеленый луч, цвет которого был дополнительным к исчезнувшему красному.

И в этот момент поданный снизу электрический ток разрядился дугой между электродами фонаря, и яркие лучи, пройдя сквозь чечевицеобразные стекла, устремились во все стороны света.

Впервые над водами Магелланийского архипелага засиял маяк. Это знаменательное событие две пушки «Яканы» приветствовали выстрелами, сопровождавшимися многократным «ура» зрителей.

Отныне корабль, прибывающий с востока, простившись с огнями на острове Эстадос[183], перед тем как подойти к сигналам в чилийских водах, увидит свет маяка на мысе Горн, маяка, возведенного колонистами острова Осте в месте встречи Атлантики с Тихим океаном.